Московские каникулы

ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ

Драма в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Е л е н а  С т о г о в а.

В а л ь к а — ее сын.

Д о н н и к о в.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а — его мать.

Г а й д а м а к а.

В л а д и м и р  А р т у р о в и ч  К л е п а н.

М а р и я  П е т р о в н а  Г н е в ы ш е в а.

З о л ь н ы й.

Н и н а  И в а н о в н а  З о л ь н а я — его жена.

Л и д а.

К и м  А н ы г и н.

Действие происходит:

в первой картине — в августе 1958 года в сибирском селе Родники,

во второй картине — 31 декабря 1939 года в Харькове,

в третьей картине — в марте 1940 года в Москве,

в четвертой — седьмой картинах — в августе 1958 года в Родниках.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Двор дома Стоговых в Родниках. Справа — часть рубленого деревянного дома с пристроенной к нему открытой верандой, на которую выходят обитая войлоком дверь и окно со ставнями.

Слева — ворота и калитка на улицу, возле них — невысокий штабель бревен. В глубине — несколько фруктовых деревьев и огород, за ними — сарай. Высокий забор с маленькой калиткой отделяет двор от виднеющегося за ним здания больницы.

Теплый августовский день идет к концу. На веранде вокруг накрытого стола хлопочет Е л е н а  С т о г о в а. Она красива той спокойной красотой, которая не блекнет от времени.

Тихо открывается калитка, во двор входит  М а р и я  П е т р о в н а  Г н е в ы ш е в а, энергичная пятидесятилетняя женщина с охотничьей двустволкой в руках. Она неслышно подходит к веранде и наводит двустволку на Елену.

М а р и я  П е т р о в н а (громко). Руки вверх!

Е л е н а. Ой! (От неожиданности роняет тарелку.)

Мария Петровна хохочет.

(С досадой.) Очень смешно… (Подбирает осколки.)

М а р и я  П е т р о в н а (поднимаясь на веранду). Посуду бить — к счастью. (Протягивает двустволку.) Держи, подарок новорожденному.

Е л е н а. Твое любимое ружье?..

М а р и я  П е т р о в н а. Бери, бери! Хватит Вальке с дробовичком промышлять.

Е л е н а. Скоро ему негде будет охотиться.

М а р и я  П е т р о в н а. Это почему же?

Е л е н а. Взял с меня слово, что вернемся в Харьков. На родину потянуло.

М а р и я  П е т р о в н а. Да сколько ему было-то, когда вы в Родники эвакуировались? Год? Полтора?

Е л е н а (с улыбкой). Один год, два месяца и пять дней…

М а р и я  П е т р о в н а. А ты говоришь — родина!

Е л е н а. А я говорю — родина… Не смейся, пожалуйста. Вот я совсем сибирячкой стала, а вспомню наши холодногорские закаты — сердце и защемит… Хоть и не осталось у меня там никого…

Через калитку со стороны больницы входит  Н и н а  И в а н о в н а  З о л ь н а я. Это полная женщина лет тридцати пяти. В руках — блюдо с пирогом под салфеткой.

Н и н а (торжественно). Дорогая Елена Михайловна, поздравляю с совершеннолетием любимого сына, прошу принять от меня и Степана Игнатьевича этот скромный подарок. (Снимает салфетку.) Может, и не так фигурно, как в городе пекут, зато из хороших продуктов.

Е л е н а. Спасибо, Нина Ивановна. А почему вы одна?

Н и н а. Я вперед пришла, помочь, если надо. (Оживляясь.) Представляете — сейчас к нам Гайдамака ворвался. В дверь не успел протиснуться — сразу ругаться! Почему врачи на полевых станах мало бывают?! Мол, из-за пустяковой зубной боли приходится косовицу бросать, в больницу ехать! Это в мой огород камешек.

М а р и я  П е т р о в н а. Целый булыжник.

Н и н а. Ну, я не растерялась: если боль, говорю, пустяковая, нечего работу бросать. А настоящая зубная боль — такая же почтенная болезнь, как и прочие. Тут Гайдамака наш как взовьется…

Е л е н а (перебивает). Что-то я Алешки не видела сегодня.

Н и н а. Классиков впрок читает. Отец ему к Октябрьским мотоцикл обещал, если в четверти троек не будет. (К Марии Петровне.) Все у наставницы собираюсь спросить — как он, вытянет?

М а р и я  П е т р о в н а. Мотоцикл-то?.. Вытянет…

Н и н а. Жалоб на него нет?

М а р и я  П е т р о в н а. Что вы! Достойный представитель семейства Зольных.

Н и н а (не почувствовав иронии). Мы тоже думаем, что в Алексее довольно много положительных элементов… Но где же сам виновник торжества?

Е л е н а. Они сегодня на ближней делянке косят. Обещал приехать к ужину.

М а р и я  П е т р о в н а. И на том спасибо.

Н и н а (Елене). Да, распустили вы парня, дорогая, это вам любой скажет. Ну, не прошел по конкурсу на литфак — с каждым может случиться… Так займись чем-нибудь стоящим, стаж зарабатывай! А он сколько мест за год переменил?

Е л е н а (сухо). Не знаю, не считала.

Н и н а. В редакции переругался со всеми, — ушел. В библиотеке месяца не проработал. В райисполкоме, поди, комнат не запомнил?

М а р и я  П е т р о в н а. Нечего ему по канцеляриям штаны протирать.

Н и н а. Я это самое и говорю. Лидка Локтева вернулась из Новосибирска — и сразу на курсы трактористов. А теперь Валька ваш у нее прицепщиком работает. У девки в обозе! Смех!

М а р и я  П е т р о в н а. Разве он плохо работает?

Н и н а (Елене). А почему он этим летом экзаменов не держал? Неужели не проскочил бы в институт какой-нибудь?

Е л е н а. «Какой-нибудь» ему не годится.

Н и н а. Ну ладно, чего делать, хозяюшка? (Критическим взором окинув стол.) Салата нет. Овощи не чищены?

Е л е н а. Угадали.

Н и н а. Передники в шкафу? Не беспокойтесь, сама найду. (Уходит в дом.)

В калитке показывается  К л е м а н  и тотчас скрывается.

М а р и я  П е т р о в н а. Ага, и воздыхатель твой явился… Меня испугался. Всем бы он хорош, будь посмелей только.

Е л е н а. В свахи записалась?

М а р и я  П е т р о в н а. А что, возраст подходящий… (Помолчав.) Вот тебя я, признаться, не пойму. Неужто зарок дала вдовой умереть?

Е л е н а. Не нужно об этом, Маша…

М а р и я  П е т р о в н а. Не у одной тебя война мужа отняла. Ведь сколько лет прошло!

Е л е н а. Не войну виню — себя… Я еще прежде войны его потеряла.

М а р и я  П е т р о в н а. Ты — попроще.

Е л е н а. Поссорились мы. Показалось — не по тому он счету живет, в стороне хочет остаться.

М а р и я  П е т р о в н а. Только-то?

Е л е н а. Обидела, трусом назвала… Тогда война с белофиннами шла… Он и ушел добровольцем.

М а р и я  П е т р о в н а. О том, что сын будет, — знал?

Е л е н а. Сама тогда еще не знала… Валька меня спас. Ради него жила.

М а р и я  П е т р о в н а. Трехлетним бросила, на фронт подалась!

Е л е н а. Не бросила — тебе доверила. Он меня и на войне уберег — к нему вернулась.

М а р и я  П е т р о в н а. Ну, вырастила парня. Да не постарела, вот беда!

Е л е н а. Бабий век — сорок лет. Самая малость осталась.

М а р и я  П е т р о в н а. Отшучивайся… Спохватишься, когда поздно будет.

В калитке снова нерешительно показывается  К л е м а н.

Пойду к Нине, а то Клеман до утра за калиткой простоит… (Уходит в дом.)

Во двор входит  В л а д и м и р  А р т у р о в и ч  К л е м а н. Ему за сорок, некрасив и сутул. По когда он снимает очки, то поражают его глаза — доверчивые и лучистые. В руках у Клемана букет осенних цветов и большой альбом.

К л е м а н. Боюсь, я пришел слишком рано…

Е л е н а (сухо). Вам не этого следует бояться.

К л е м а н (робко). А чего же?

Е л е н а. Что рассержусь на вас за букет. Ведь он — мне?

К л е м а н. Нет! То есть да… (Поспешно.) А Валечке вот альбом с репродукциями! Рубенс, Ван-Дейк — его добрые знакомые. Вы не думайте, у меня почти все дубли остались! Вы на меня сердитесь?

Е л е н а (рассмеявшись). Надо бы, а вот не умею… Давайте же букет, вы его совсем истеребите.

К л е м а н (с облегчением). Ну вот, поздравляю и все такое… (Отдает альбом и букет.) А Валя еще в поле? Имейте в виду, у него миндалины до сих пор рыхлые.

Е л е н а. Вам бы дюжину своих ребят… Чтоб домашние пациенты были…

К л е м а н. Вот и выходите за меня замуж, а?

Е л е н а (мягко). Поздно, Владимир Артурович, не успеть нам дюжину народить… Вам нужна жена молодая, веселая… Словом, не такая, как я…

К л е м а н (с трудом). Ну, сморозил глупость… Забудьте.

Е л е н а. Мне очень дорого ваше доброе отношение… Ведь мы с вами друзья, правда?

К л е м а н. Доведется когда-нибудь — докажу. А говорить об этом не умею…

Е л е н а. И доказывать нечего. (Помолчав.) Помните, как нас в сорок первом сюда привезли? Ни совхоза нашего, ни больницы этой… Поле, поле без края и сугробы по пояс. Без вас не вы́ходила бы я тогда Вальку. А сегодня ему — восемнадцать…

Со стороны больничного двора входят  З о л ь н ы й  и  Г а й д а м а к а. В Зольном все дышит благополучием и организованностью — и добротный серый костюм, и свежевыбритое округлое лицо, и слегка напомаженный пробор в поредевших, но отнюдь не седых волосах. Гайдамака же, несмотря на сильную проседь, не по годам вихраст и угловат. Одет он весьма нескладно — гуцульская рубашка, старые галифе, заправленные в брезентовые сапоги, на голове настоящий украинский брыль — широкополая соломенная шляпа. Но с украинским акцептом он говорит лишь тогда, когда сам этого хочет.

Г а й д а м а к а (продолжая ранее начатый спор). Да поймите вы, штатный человек, не можем мы в уборочную своим фельдшерским пунктом обойтись! Ко мне в совхоз одних студентов триста человек приехало!

З о л ь н ы й (спокойно). А ко мне в больницу — увы! — ни одного нового врача!

Г а й д а м а к а. И с теми, что есть, можно обернуться при желании. Привет, Елена Михайловна. Вот рассудите-ка меня с вашим начальством.

Е л е н а. Лучше оставим разногласия на понедельник.

Г а й д а м а к а. Здоровеньки булы, Владимир Артурович. Вы, как всегда, в тени, вас не сразу и заметишь. (Зольному.) Вот, между прочим, товарищ Клеман хоть и детский врач, а находит время бывать на полевых станах.

К л е м а н (извиняющимся тоном). Там старшеклассники работают, я их навещаю изредка…

З о л ь н ы й. И совершенно напрасно. Старшеклассники обслуживаются участковыми врачами, а не районным педиатром.

Г а й д а м а к а. Обслуживаются! Педиатром! Слова-то все какие… Да уразумейте же, Степан Игнатьич, хлеб, хлеб идет! Неужели в этих словах вы никакой музыки не слышите?

Е л е н а. Я вижу, только ужин может унять вашу свирепость.

Г а й д а м а к а. А вашу голубиную кротость что уймет?

З о л ь н ы й. Пришли бы в больницу на пятиминутки наши. Характер у Елены Михайловны не такой уж голубиный…

На веранде появляются  М а р и я  П е т р о в н а  и  Н и н а  с большим блюдом в руках.

Г а й д а м а к а. Там, где речь идет о хирургии? Охотно верю. А вообще (махнув рукой) обыкновенный гнусный женский характер.

К л е м а н. Как вы можете, Дмитрий Андреевич!

Г а й д а м а к а. Могу. Я женщин во как знаю! (Проводит рукой по горлу.)

Е л е н а. Женщин или — женщину?

Г а й д а м а к а. Как ученый по одному позвонку видит все ископаемое, так я по одной представительнице прекрасного пола сужу обо всем вашем сословии.

Н и н а. Сами вы, Гайдамака, ископаемый! И чего вы только так о себе воображаете?

М а р и я  П е т р о в н а (Гайдамаке). Рассказывайте, чем бедные женщины вам не угодили? Словно от комаров отмахиваетесь.

Г а й д а м а к а. Комар — дурак, жалит куда попало… А женщина — она в самое сердце жалит. (Поспешно.) Но к вам это не относится, вы для меня не женщины. Не делайте оскорбленного лица, я комплимент сказал. Врач, учительница — это профессия, и хорошая. А женщина… Только промысел.

З о л ь н ы й (хохочет). Вот это по-казацки!

М а р и я  П е т р о в н а (Гайдамаке). Ругань — еще не доказательство.

Г а й д а м а к а. Вы спросили — я ответил. А сама тема не стоит времени, которое мы на нее тратим.

Доносится треск подъехавшего мотоцикла, во двор входят  В а л ь к а  С т о г о в  и  Л и д а  Л о к т е в а, оба в комбинезонах, запыленные до бровей. Пожалуй, удобнее будет рассмотреть их, когда они переоденутся.

В а л ь к а (смеясь). Товарищ директор, как вы такого тракториста держите — двадцать минут мотоцикл завести не могла!

Е л е н а (холодно). У нас в гостях не только директор.

В а л ь к а. Мамочка, все осознал! (Отвесив общий церемонный поклон.) Здравствуйте, товарищи предки! Благодарю вас, что вы пришли к маме в гости — отметить день рождения такого типа, как я.

Е л е н а. Хватит паясничать. Иди переодевайся.

В а л ь к а. Слушаюсь. (Лиде.) Через пять минут быть при полном параде.

Л и д а. Ладно тебе… (Елене.) Поздравляю вас, Елена Михайловна.

В а л ь к а. С чем? Что ее крошке сыну восемнадцать стукнуло? С этим, товарищ бригадир, женщин не поздравляют… (Схватив кусок хлеба, убегает в дом.)

Л и д а (смущена). Я сейчас… (Уходит через калитку.)

Е л е н а. Ну, давайте рассаживаться.

З о л ь н ы й. Позвольте, так сказать, в порядке ведения… Не перебраться ли нам в дом? Пройдет кто — неудобно: сидим, выпиваем… Потом доказывай, что ты не верблюд… Дома оно спокойней.

Н и н а. Степа прав, зачем вызывать лишние разговоры?

Е л е н а (неохотно). Ну, воля ваша… Тогда берите, кто что может, и несите в комнаты.

После короткой суматохи, нагрузившись тарелками и бутылками, все уходят в дом. Возвращается  Е л е н а, снимает со стола скатерть. Причесываясь после умывания, входит  В а л ь к а. В его по-мальчишески тонкой фигуре угадывается сила, еще не нашедшая себе настоящего применения.

В а л ь к а (обнимая мать). Мамулька, не сердись на меня за мои глупые остроты… Черт их знает, как они из меня выпрыгивают!

Е л е н а. Прежде чем сострить — сосчитай до десяти.

В а л ь к а. До трех, ладно? Дальше я за себя не отвечаю.

Е л е н а. Пора бы уже.

С улицы входит  Л и д а  в белом, сшитом к выпускному вечеру, платье. Она хороша своей молодостью и здоровьем.

В а л ь к а. Локтева! Калитку за собой запри!

Лида набрасывает щеколду и подходит к веранде.

Е л е н а. И чего ты позволяешь так собою командовать?

Л и д а (добродушно). А что мне? Пускай…

В а л ь к а (матери). Зато на работе она знаешь как надо мной измывается? То не так, это не так…

Л и д а. Потому и косим — дай бог каждому.

Е л е н а. Ну, идемте к столу, ваш директор умрет с голоду.

В а л ь к а. Иди, мам, мы сейчас…

Елена уходит в дом.

Л и д а. Ты чего?

Валька молча уходит в дом и возвращается с двустволкой в руках.

В а л ь к а. Видала?

Л и д а (рассматривая ружье). То самое?

В а л ь к а. Ага!

Л и д а. А мне ты не велел подарок покупать…

В а л ь к а. Да разве такое купишь?! Я еще вот этаким был — только дотронуться до него мечтал… А теперь — мое! Везучий я!

Л и д а. Когда на экзаменах резались, ты этого не говорил.

В а л ь к а. Да ну тебя с воспоминаниями!

Л и д а. А я сейчас даже рада, что на физмате не учусь. На будущий год в автотракторный поступлю.

В а л ь к а. Только потому, что трактористкой работаешь?

Л и д а. Нравится. Инженером в мастерских буду. А ты?

В а л ь к а. Теперь и сам не знаю: нужно мне на литфак идти? Может, нет у меня здесь ничего, чтоб писать… А в учителя я не гожусь. Вот если б на факультет журналистики…

Л и д а. В Москву?

В а л ь к а (вздохнув). Ждут меня в Москве, как же… (Помолчав.) Говорят, и в Харькове такой факультет есть.

Л и д а. Харьков!.. Тоже далеко-о… (Заторопилась.) Ну пойдем, а то Елена Михайловна обидится.

В а л ь к а. Где теперь косить будем?

Л и д а. Давай после ужина на центральную забежим. Может, делянки готовые есть. Тогда в ночь пойдем. Федюшка трактор как раз успеет заправить.

Уходят в дом.

З а т е м н е н и е.

Когда свет загорается снова — уже поздний вечер. Из ярко освещенного окна доносятся говор, смех, звон посуды. Из дома на веранду выскальзывает  Л и д а, за нею  В а л ь к а.

Л и д а. Пошли, пока не хватились.

В а л ь к а. Посидим немного. (Сев на перила веранды, смотрит на небо.) Смотри на звезды. Долго-долго…

Л и д а (не вытерпев). Ну?

В а л ь к а. И представь, будто мы летим с тобой на межпланетной ракете…

Л и д а. Вдвоем?.. (Валька не отвечает.) Завтра дождь будет…

В а л ь к а. С чего ты взяла?

Л и д а. Бабка сказала. Она приметы знает.

В а л ь к а. И все-то старики лучше нас знают… А когда мы все знать будем… Это уже не нам нужно будет — другим. Справедливо мир устроен?

Л и д а. Нужно главное знать и идти к нему, не петляя по сторонам.

В а л ь к а. А по сторонам, может, самое интересное?

На веранду выходит  Е л е н а.

Е л е н а. Вы чего из-за стола убежали?

Л и д а. Работать надо, а он звезды считает. (Уходит в дом.)

Е л е н а (проводив ее взглядом). Тебе нравится Лида?

В а л ь к а. Хороший парень.

Е л е н а (ерошит ему волосы). Дурень ты, Валька… Ну, пойдем к гостям.

В а л ь к а. Нет, лучше посидим на бревнах, как прежде, — ты да я, да мы с тобой…

Они спускаются с веранды и садятся на бревнах у ворот.

Помнишь, когда я в детстве спрашивал об отце, ты отвечала — потом, потом, когда вырастешь… Ну, вот я вырос. Восемнадцать лет, дальше некуда. Рассказывай.

Е л е н а. Главное ты знаешь…

В а л ь к а. Хочу не только главное. Хочу все. Какой он был.

Е л е н а (задумчиво). Он был добрый и мягкий. И в то же время твердый, неуступчивый, если очень верил в свою правоту. Мечтал книжку написать… О нашем поколении. И не успел. Началась война с Финляндией, и он уехал туда. Только мне не сказал… Чтоб не волновать.

В а л ь к а. Он учился в Институте журналистики?

Е л е н а. Кончил его и работал разъездным корреспондентом в нашей областной газете.

В а л ь к а. В Харькове теперь факультет журналистики есть…

Е л е н а. Ты твердо решил?

В а л ь к а. Когда решу — скажу…

Е л е н а. А эту зиму у меня поработаешь?

В а л ь к а. Попробую… Эх, мам, если я добьюсь своего… Буду тогда писать под фамилией отца — Донников… Почему у меня не его фамилия?

Е л е н а (устало). Я говорила — мы не успели зарегистрироваться в загсе.

В а л ь к а (порывисто). Прости! Ты устала, а я пристаю с вопросами. Но я хочу, чтоб ты знала — мне с тобой… Ну, вообще… Хорошо… И как бы трудно нам ни приходилось, сиротой я себя никогда не чувствовал.

На веранду выходит  Г а й д а м а к а, садится на перила, закуривает.

Е л е н а. Зажгите свет, Дмитрий Андреич… Выключатель у двери.

Г а й д а м а к а (всматриваясь в темноту). А я-то думаю — куда вы запропастились… (Включает электричество на веранде.)

Е л е н а. С сыном сумерничали… Я вот хочу вам наябедничать — они снова в поле собрались. Велите им отдохнуть.

Г а й д а м а к а. Трудовой энтузиазм — не электричество, которое можно включать и выключать. Пусть горит. (Помолчав.) Но сегодня у нас нет готовых делянок, и вам, Стогов, придется выспаться, как это ни печально.

В а л ь к а. После маминого ужина я готов на такую жертву. Пойду огорчу Локтеву. (Уходит.)

Г а й д а м а к а. Валентин собирается зимой работать в больнице? Что он будет там делать?

Е л е н а. Вы думаете, есть только одна стоящая работа — на лафетной жатке?

Г а й д а м а к а. Но это он уже умеет.

Е л е н а. Валя занимался у меня в сандружине. Хочет поработать санитаром.

Г а й д а м а к а. А вы этого хотите?

Е л е н а. Сын пользуется у меня полной свободой.

Г а й д а м а к а. Родительское невмешательство исповедуете? Или просто не верите в силу своего влияния?

Е л е н а (не сразу). Однажды я попыталась вмешаться в жизнь близкого человека… Ничего хорошего из этого не вышло. Ни для него, ни для меня. Теперь я признаю только один вид вмешательства — хирургическое, на операционном столе. А Валька… Пусть ищет. Жизненный опыт ему всегда пригодится.

Г а й д а м а к а. В этом вы правы, опыт — наш главный капитал.

Е л е н а. У вас есть дети?

Г а й д а м а к а. Начнем с того, что у меня и жены нет.

Е л е н а. Но ведь — была?

Г а й д а м а к а. Была… (Помолчав.) Была любовь — казалась взаимной. Была вера — казалась неколебимой. А в один далеко не прекрасный день, когда я пришел домой с путевкой на целину, выяснилось, что ничего этого и в помине не было… (Помолчав.) Вот вы верны памяти мужа, погибшего много лет назад… И вам не хотелось встретить еще кого-нибудь? Полюбить, обрести дом, новую семью, быть счастливой?

Е л е н а. Если бы счастье зависело от нашего желания, то, поверьте, мир не знал бы несчастливых людей. И потом, у меня есть дом и семья — Валька. Есть любимая работа. Уверяю вас, это не мало…

Из дома выходит  Н и н а.

Н и н а. Так и есть — гости умирают от жажды, а хозяйка любезничает под покровом ночной темноты!

Е л е н а. Вы правы, Нина Ивановна, я никудышная хозяйка. Через пять минут будет чай. (Уходит в дом.)

Н и н а. Ну, гонитель женщин, чем оправдаетесь? Я засекла — вы пробыли с ней наедине больше десяти минут.

Г а й д а м а к а. Меня язвите или Елену Михайловну?

Н и н а. Она тихоня, да вам я не верю… Не морщитесь, я вовсе не осуждаю. О, если вы сумеете ее расшевелить — честь и хвала вам будет! Не говорю уже о прочем… Елена у нас еще вполне… Да и вы… (Оценивающе разглядывает его.) Ведь недаром говорится: седина в голову, бес — в ребро.

Г а й д а м а к а (вздохнув). С вами побеседуешь — и снова начинаешь верить в человечество… (Уходит в дом.)

Н и н а (одна). Смейся, смейся… Зато уж я потом над тобой посмеюсь. (Уходит вслед за Гайдамакой.)

Внезапно раздается громкий стук в ворота. На веранду выходит  Л и д а. Стук повторяется — резкий, тревожный.

Л и д а (подойдя к калитке). Кто там?

К и м (снаружи). Откройте скорей!

Лида открывает калитку, быстро входит  К и м  А н ы г и н, он взволнован и нетерпелив.

Врач-хирург здесь живет?

Л и д а. Здесь.

К и м. Кликни-ка его.

Л и д а. Это зачем?

К и м. Зови, раз говорю. Да побыстрей. У меня больной.

Л и д а. Ошиблись воротами, молодой человек. Вход в больницу с той стороны.

К и м (насмешливо). Спасибо, что объяснила. (Идет к дому.)

Л и д а (становясь на дороге). Тебе сказано — доктор на дому не принимает. Веди в больницу, там дежурный врач.

К и м. Нет дежурного! Вызвали куда-то.

Л и д а. Значит, утром приходи. Воскресенье, ночь уже. Понятно?

К и м. Понятно. Жаль только, что лошадь об этом не подумала…

Л и д а. Какая лошадь?

К и м. Та, что сбросила моего товарища. (Заглянув в окно.) Знай, что у доктора сегодня гости, она, конечно, подождала бы до завтра.

Л и д а. Нечего в чужие окна заглядывать.

К и м. С человеком беда, у него рука сломана, а ты мне дурацкую мораль читаешь!

На веранде появляется  Е л е н а.

Е л е н а. Что случилось?

Л и д а. Один чудак с лошади свалился, а второй — шум на весь мир поднимает…

К и м (с негодованием). Не «один чудак», а известный московский журналист Анатольев! Его очерки о целине в «Прожекторе» печатаются! И вы еще ответите за свое бездушие!

Л и д а. Ладно, не пугай, пуганые мы!

Е л е н а. Спокойней, Лида. (Киму.) Где больной?

К и м. В машине.

Е л е н а. Что с ним?

К и м. Руку сломал.

Е л е н а. Ведите сюда.

К и м. Вот это другой разговор… (Поспешно уходит на улицу.)

Е л е н а. В комнаты не пойдем, чтоб гостей не полошить. Скажи Вальке, пусть приготовит все для перевязки. Шины — на всякий случай. (Уходит в дом.)

Помедлив мгновение, Лида идет за нею. С улицы, бережно придерживаемый Кимом, входит  Д о н н и к о в. Левая рука свисает вдоль тела.

К и м. Осторожней, здесь ступеньки…

Поднимаются на веранду. Ким усаживает Донникова на скамью у перил. Из дома выходит  В а л ь к а  с перевязочными материалами, за ним — Л и д а, Г а й д а м а к а  и  З о л ь н ы й.

Г а й д а м а к а. Привет, товарищ Анатольев! Думал, в наш совхоз и не заглянете. Рад видеть вас в наших краях.

Д о н н и к о в. Не могу сказать этого о себе. Видите — угораздило.

Г а й д а м а к а. Как же так?

Д о н н и к о в. Романтики дураку захотелось — из Ключей верхами добраться.

З о л ь н ы й. Это исключительно удачно получилось! Нет, я в том смысле, что вы именно здесь оказались. Такого хирурга, как у нас, во всей области поискать.

Д о н н и к о в. Может, обойдется без хирургии…

Свет в доме и на веранде меркнет.

З о л ь н ы й (Гайдамаке). Ну вот, опять ваш движок фокусничает.

На веранду выходит  Е л е н а. Она в халате и шапочке, вытирает руки после мытья. За нею появляются  Н и н а, М а р и я  П е т р о в н а и К л е м а н.

Е л е н а. Лида, принеси, пожалуйста, фонарь, он в сарае.

Л и д а  уходит.

Н и н а (Донникову). Скоро вступит в строй линия от Новосибирской ГЭС, тогда и у нас будет море света!

Д о н н и к о в. Боюсь, что я не смогу ждать до того времени…

Елена при звуке его голоса настораживается.

Н и н а. Вы острите? Это мужественно!

Свет становится еще слабее. Теперь на веранде почти темно. Гайдамака включает карманный фонарик. Возвращается  Л и д а  с зажженной «летучей мышью».

Е л е н а (глухо). Станьте возле больного, Лида.

Лида становится рядом с Донниковым, тот пытается встать.

Сидите спокойно, больной. (Подходит к Донникову, осматривает его руку.) Здесь больно?

Стиснув зубы, Донников кивает.

А здесь?

Донников только мычит в ответ.

У вас вывих плеча. Сейчас я вправлю.

Д о н н и к о в. Будет больно?

Е л е н а. Только одно мгновенье. Степан Игнатьевич, помогите, пожалуйста.

Зольный становится позади Донникова.

Д о н н и к о в. Доктор…

Е л е н а (не глядя на него). Что?

Д о н н и к о в. Мне кажется, мы с вами где-то встречались…

Как бы в ответ на эти слова Лида поднимает фонарь и освещает лицо Донникова.

Е л е н а (резко). Опусти фонарь!

Лида с недоумением опускает фонарь.

(С трудом.) Прошу вас, больной… помолчите… Держите крепче, Степан Игнатьевич.

Зольный обхватывает Донникова. Елена сильным и ловким движением вправляет вывихнутый сустав.

Д о н н и к о в. Ой!

Е л е н а (с огромным облегчением). Теперь все… (Делает шаг в сторону и опускается на пол без сознания.)

В а л ь к а (кричит). Мама!

Клеман бросается к Елене и приподнимает ее. Зольный оставляет Донникова, подходит к Елене и, опустившись на колени, слушает ее сердце.

М а р и я  П е т р о в н а (с тревогой). Что с ней, доктор?

З о л ь н ы й. Кажется, просто обморок…

З а н а в е с.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната в домике на Холодной горе — окраине Харькова. Новогодняя ночь. Праздничный стол накрыт на двоих. В углу — украшенная елка с незажженными еще свечами. Из репродуктора громко звучит танцевальная музыка.

Е л е н а — ей двадцать лет — развешивает последние игрушки на елке. Властный стук, дверь тотчас же открывается, и входит  Д о н н и к о в — ему немного за двадцать. Он в запорошенной снегом ушанке и короткой меховой куртке. Елена бросается к нему на шею.

Д о н н и к о в. Погоди, промокнешь…

Е л е н а (помогая ему раздеться). Боялась — ты не успеешь к двенадцати… Есть такая примета: хочешь весь год быть с человеком — встречай с ним Новый год.

Д о н н и к о в (выключая радио). На станцию меня повезли в какой-то допотопной бричке… Саней, видишь ли, у них нет. Украинский климат не соответствует. (На окно.) Вот он тебе, климат.

Е л е н а (радостно). Чудесная метель! Как по заказу для сегодняшней ночи! (Становится на стул у елки.) Дай мне скорей спички!

Донников подает Елене спички, она зажигает свечи на елке.

Ну, рассказывай: материал собрал?

Д о н н и к о в. Мое начальство не один подвальчик настругает.

Е л е н а. Какая разница — напишешь ты статьей больше или меньше? Важно, что ты съездил, людей посмотрел. Это ведь для повести пригодится…

Откуда-то из-за стены доносится перезвон кремлевских курантов.

Ой, опоздаем! (Спрыгнув со стула, бежит к репродуктору, включает его, потом наливает вино в бокалы.) С Новым годом, Валька! С новым счастьем!

Они чокаются и пьют. Куранты бьют двенадцать.

(Задумчиво.) Ну, здравствуй, тысяча девятьсот сороковой…

Д о н н и к о в (выключая радио). Я сегодняшнюю сводку еще не видел. Что там?

Е л е н а (берет газету, читает). «Оперативная сводка штаба Ленинградского военного округа. В течение тридцатого декабря на фронте не произошло ничего существенного».

Д о н н и к о в. М-да… Не густо…

Е л е н а. Морозы там… Сорок градусов…

Д о н н и к о в (передернувшись). Брр… Лучше и не думать. Давай выпьем.

Пьют.

Е л е н а. Ты что хмурый такой?

Д о н н и к о в. Надоело все: работа на дядю, эти бесконечные разъезды по районам, ночевки в холодных клубах, сухомятка…

Е л е н а. Ой, прости! Ведь ты голоден! (Усаживает Донникова за стол и садится рядом.) Ешь, ешь! Мама учила, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок.

Д о н н и к о в (с аппетитом ест). Но к моему сердцу ты, кажется, нашла другой путь…

Е л е н а. Видали нахала?! Уже забыл, как полгода бегал за мной?

Д о н н и к о в (поддразнивая ее). От скуки, матушка, от скуки! Надо же было столичному товарищу как-то развлекаться в вашем захолустье.

Е л е н а. Это Харьков-то захолустье?

Д о н н и к о в. Дыра!

Смеются.

Е л е н а. Ешь! Станешь сытый, добрый, тогда и поговорить можно будет…

Д о н н и к о в (подозрительно). О чем?

Е л е н а. Ну, о твоей повести, например…

Д о н н и к о в. Скоро я начну о ней думать как о  т в о е й  повести.

Е л е н а. Разве мы с тобой — не одно?

Д о н н и к о в. Мы поженимся, и ты будешь ходить за мной по пятам с чернильницей в руках. Мечта!

Е л е н а. Ах, Валька, почему ты не хочешь говорить со мной серьезно о главном?!

Д о н н и к о в. Мы только и делаем, что говорим…

Е л е н а. Ну хорошо, не буду… Я переслала тебе письмо твоей мамы. Ты получил его?

Д о н н и к о в. Да. Не пойму, зачем она послала его на твой адрес…

Е л е н а. Наверно, чтоб я прочла его…

Д о н н и к о в (обеспокоенно). И ты…

Е л е н а. Я не читаю чужих писем. Тем более — Евгении Аркадьевны.

Д о н н и к о в. Значит, из всех людей она тебе самая чужая?

Е л е н а. Чужие хоть не стараются заставить всех жить по-своему.

Д о н н и к о в. Еще неизвестно, что тяжелей — ее материнская заботливость или твой комсомольский максимализм.

Е л е н а. Это очень умное определение, но не будем ссориться хоть сегодня… (Помолчав.) Что она пишет?

Д о н н и к о в (неохотно). Так, всякую всячину… (Решившись.) Мама прислала мне вызов в Москву. Почему ты не спрашиваешь — зачем?

Е л е н а. Зачем?

Д о н н и к о в. Меня приняли на штатную работу в редакцию одного журнала.

Е л е н а. Какого?

Д о н н и к о в (нервно). Журнал — не бог весть… Но это Москва, я смогу по-настоящему заняться повестью.

Е л е н а. Какой это журнал?

Д о н н и к о в. «Экономическая жизнь»… Мне важно быть в Москве, ближе к литературной среде…

Е л е н а. Ты решил ехать?

Д о н н и к о в. Мы расстанемся всего на несколько месяцев! Летом ты приедешь в Москву. А кончишь институт — и переедешь ко мне навсегда. (Горячо.) Пойми же, Ленка, я не могу так больше!

Е л е н а. Я знаю, работа разъездного корреспондента — трудная работа. Но это  т в о я  работа, тебя на нее послали.

Д о н н и к о в (в раздражении). Послали, послали! Вот кончишь ты институт, распределят тебя куда-нибудь к черту на рога, в Сибирь, в районную больницу! Посмотрим, как  т ы  поступишь!

Е л е н а. Значит, ты решил ехать в Москву?

Д о н н и к о в. Оставь этот тон допроса! Ты любишь меня?

Е л е н а. Люблю.

Д о н н и к о в. Почему же ты хочешь для меня самого трудного?

Е л е н а. Потому что люблю.

Д о н н и к о в. Любила бы — принимала таким, какой есть. А ты… Все время примеряешь меня к кому-то. Почему я должен казаться лучше всех?

Е л е н а. Не казаться — быть.

Д о н н и к о в. Не могу я всю жизнь тянуться, ходить на пальцах, чтоб казаться выше!

Е л е н а. Должен.

Д о н н и к о в. Почему?

Е л е н а. Потому что я люблю тебя.

Д о н н и к о в. Это не любовь! Это… Это инквизиция! Начиталась газет и требуешь, чтобы все вокруг были образцово-показательными героями!

Е л е н а. Десять ребят с нашего курса сейчас на том самом Карельском перешейке…

Д о н н и к о в. О других говорить легко…

Е л е н а. Я подала заявление вместе со всеми. Меня не взяли.

Д о н н и к о в (сбит с тона). Правда? Почему ты мне ничего не сказала?

Елена молчит.

И это ты называешь любовью? Для тебя поза, красивый жест дороже всего нашего будущего! Просто у тебя нет души!

Е л е н а. У тебя она есть? Где-то там, в пятках… В Москву убегаешь, под крылышко матери?! Эх ты, Валька Донников…

Д о н н и к о в (зло). Вот как ты заговорила?! Ну, Ленка, смотри! Когда-нибудь ты пожалеешь об этом! Горько пожалеешь! Только поздно будет! (Хватает с вешалки куртку и ушанку.) Прощай! (Выбегает, хлопнув дверью.)

Елена бросается за ним, но тотчас возвращается. Медленно идет вокруг стола, затем включает репродуктор — громко звучит мажорный военный марш. Елена выключает верхний свет, потом становится на стул у елки и медленно, одну за другой гасит свечи.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Комната в московской квартире Донниковых. Старинная мебель, гравюры на стенах. Над пианино — большой портрет Валентина. Зимний день. Мать Донникова, Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а, хорошо сохранившаяся женщина лет пятидесяти, одетая в строгое черное платье, стоит у окна и смотрит вниз, на улицу.

Звонит телефон.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а (быстро взяв трубку). Я слушаю. Да, да. Из парадного? Хорошо… Я жду вас, жду! Пятый этаж. Первая дверь справа. (Медленно кладет трубку.) Только бы нам не помешали… (В напряженном ожидании застывает у двери.)

Звонок в прихожей. Евгения Аркадьевна выходит и вскоре возвращается, пропуская в комнату Елену.

Е л е н а (очень волнуясь, сбивчиво). Почему вы… Когда я первый раз позвонила… Когда я спросила… Вы не ответили, где Валентин?..

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Это не тема для телефонного разговора.

Е л е н а. Но я… После нашей ссоры… Три месяца… Он не ответил ни на одно мое письмо…

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Сядьте. Вы устали.

Е л е н а. Устала? Да… (Опускается на стул.) Я очень волнуюсь… Плохо себя чувствую…

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а (поспешно перебивает). Я ни о чем не спрашиваю!

Е л е н а. Почему он не отвечал на мои письма?

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а (не сразу). Не мог.

Е л е н а. Не мог?

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Он не получил их.

Е л е н а (вскакивает). Что случилось?!

Евгения Аркадьевна молчит.

Что с Валькой? Говорите же, не молчите!

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Когда Валя приехал из Харькова… Он пошел в военкомат. Его приняли добровольцем и отправили на Карельский фронт. Еще в январе…

Е л е н а. И он теперь там? Говорите же!

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Сначала я получала письма. Потом они перестали приходить. Потом — совсем недавно — пришел маленький солдатский треугольник. Из госпиталя.

Е л е н а. От Вали?

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. От его товарища. Вали умер у него на руках.

Е л е н а (кричит). Нет! Нет!! Нет!!!

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а (глухо). Возьмите себя в руки. Я — мать, и я плачу только по ночам…

Е л е н а. Я не буду плакать…

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Я верю — вы не хотели его смерти… Но вы были слишком требовательны к нему. Слишком суровы. Как наше суровое время… А любовь должна хранить, защищать…

Елена медленно идет к двери.

Куда вы? Погодите…

Е л е н а (обернувшись). Вы сказали — защищать. Я так и хотела — сохранить в нем лучшее…

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а (жестко). А потеряли его самого.

Внезапно пошатнувшись, Елена хватается за спинку стула.

Что с вами?

Е л е н а. Голова закружилась… Уже прошло.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а (нерешительно). Я бы предложила вам полежать… Но мне… Мне нужно уходить.

Е л е н а. Не беспокойтесь, я пойду.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Вы долго пробудете в Москве?

Е л е н а. Завтра уеду.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Где вы остановились?

Е л е н а. У тетки. (Машинально.) Большая Полянка, десять, квартира двадцать два…

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Хотите, я провожу вас?

Е л е н а. Нет, я одна… (С надеждой.) Скажите, а вдруг… ошибка?..

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Я получила все документы.

Пауза.

Е л е н а. Мы никогда больше не увидимся. Прощайте.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Вероятно, я бывала несправедлива к вам. Наверно, по-своему вы любили Валентина.

Е л е н а. Да. Любила. По-своему.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Но вы еще молоды… Когда-нибудь вы поймете, что значит страх потерять сына. Отдать его болезни, чужой женщине, войне — это почти все равно. Отдать то, что дороже самой себя, и остаться навеки одной! Я и врагу не пожелаю этого страха!.. (Помолчав.) Простите меня, если сможете…

Елена молча уходит. Евгения Аркадьевна — вслед за ней.

Пауза.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а  возвращается и останавливается в задумчивости у окна.

(Решительно.) И все-таки я должна была так сделать!

Слышится стук входной двери.

(Испуганно.) Так рано? (Поспешно достает халат и надевает его поверх платья.)

Весело насвистывая, входит  Д о н н и к о в. Он в форме рядового красноармейца.

Д о н н и к о в. Я сегодня отпросился у военкома пораньше. Хочу наконец засесть за работу.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Ты поднялся на лифте?

Д о н н и к о в. Да, а что?

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Просто не люблю твою привычку взбегать одним духом на пятый этаж.

Д о н н и к о в (смеясь). Это единственный вид спорта, которым ты разрешала заниматься. Теперь и на него запрет?

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Бегай, пожалуйста, пока сердце не испортишь. (Помолчав.) Обедать будешь?

Д о н н и к о в. С большим воодушевлением.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Ну, не уверена.

Д о н н и к о в (шутливо). Мамочка, ты перестала в меня верить?

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а (решившись). Здесь была твоя Елена…

Д о н н и к о в (испуганно). Что?!

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а (с раздражением). По-моему, я достаточно ясно выражаюсь. Приехала из Харькова справиться, почему ты не отвечаешь на ее письма.

Д о н н и к о в. Следовало ожидать… И что же ты ей сказала?

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Она очень изменилась с лета. Подурнела.

Д о н н и к о в. Что ты ей сказала?

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. А что я должна была сказать этой настырной девчонке?

Д о н н и к о в. Но почему она меня не дождалась?

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Тебя это огорчает?

Д о н н и к о в (пожав плечами). Рано или поздно придется с ней объясниться…

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а (значительно). Слушай меня внимательно, Валентин. Я все взяла на себя.

Д о н н и к о в. Если ты прогнала ее…

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Я поступила так, как мне подсказало мое материнское сердце!

Д о н н и к о в. Ну, говори же, не тяни! И без громких фраз, пожалуйста.

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Я сказала Елене, что ты отправился на Карельский перешеек и погиб геройской смертью.

Д о н н и к о в (поражен). Ты с ума сошла!..

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Разве не этого она хотела?

Д о н н и к о в. Кто дал тебе право вмешиваться в мою жизнь?!

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Не кричи на меня! Я твоя мать, и я имею право думать о твоем будущем. Эта девица с ее тупой настойчивостью испортила бы тебе все — от здоровья до карьеры. Ведь ты не любишь и боишься ее. Ты не ответил ни на одно из ее покаянных писем. Разве я не права?

Д о н н и к о в. Но сказать, что я погиб…

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Только так! Чтоб навсегда лишить ее надежды заполучить тебя!

Д о н н и к о в. Это жестоко!

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Так беги догони ее! Я и адрес узнала. Ты легко найдешь. Расскажи ей правду, во всем обвини меня… Она тебе поверит… Чего же ты стоишь? Беги!

Д о н н и к о в (горько). О, ты прекрасно понимаешь, что я не посмею появиться у нее писарем из райвоенкомата, куда ты меня упрятала, упрятала от войны! (Опускаясь на стул.) Ненавижу! Что ты наделала…

Е в г е н и я  А р к а д ь е в н а. Навсегда избавила тебя от прошлого!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Просторная, оклеенная светлыми обоями комната в доме Стоговых в Родниках. Слева на переднем плане — кушетка, ночью на ней спит  В а л ь к а. В углу, возле печки, входная дверь. Справа на переднем плане — дверь во вторую комнату, возле нее висит телефон. У задней стены — книжный шкаф, письменный столик. Посредине комнаты, под лампой с оранжевым абажуром — обеденный стол, накрытый узорчатой скатертью.

Ненастный день. Слышно, как в окно стучит дождь.

За столом сидит  Н и н а, гадает на картах. Входит  Л и д а  в дождевике с капюшоном и в резиновых сапогах.

Л и д а. Дежурите?

Н и н а (глубокомысленно рассматривая карты). Пришла Елену навестить и застряла. Льет?

Л и д а (со злостью). Хлещет! Все валки прибьет. Валентин где?

Н и н а. Соскучилась?

Л и д а. Дело есть.

Н и н а. В магазин побежал. (Смотрит в окно.) Опять проселки развезет — ни пройти к нам, ни проехать. (Смешав карты.) Вот задача — все-то мне выходит дальняя дорога да трефовая любовь, сколько уж лет… А я из Родников дальше Новосибирска никуда не выезжала.

Л и д а (сняв дождевик). И то девяносто километров. А любовь?

Н и н а (вздохнув). Какая может быть любовь у замужней женщины с пятнадцатилетним стажем? И вообще… Есть она, любовь? Ее поэты выдумали, чтоб писать было о чем.

Л и д а (скинув сапоги, в чулках подходит к двери в комнату Елены). Спит?

Н и н а. Должно, спит, раз тихо.

Л и д а. Степан Игнатьич был?

Н и н а. Зайдет после обеда. Да у нее уже почти прошло. Погадать тебе?

Л и д а. Зачем? Любви нет, сами говорите. А про дорогу свою я и без карт знаю.

Н и н а. Ох, не гордись, Лидка. Жизнь — она покладистых любит.

Л и д а (невинно). Покладистые — это куда их положат, там они и лежат?

Н и н а. Вот стукнет тебе тридцать пять — поглядим, как ты с судьбой-то задираться будешь… И от Вальки ты еще наплачешься. Он тебе покажет любовь с большой буквы…

С улицы входит  К и м. Ему двадцать лет, тонкое смуглое лицо с небольшими усиками. Даже распутица и тысячи километров, отделяющие Родники от Москвы, не заставили Кима изменить моде.

К и м. Доктора Стогову можно?

Л и д а. Она больна.

К и м. У меня письмо к ней. И ответ нужен.

Л и д а. Жди, пока проснется. Макинтош сними — натечет.

Ким послушно снимает макинтош. Через плечо у него висит фотоаппарат с блицем.

(Насмешливо.) Ножки промочил…

К и м (спокойно). Лучше промочить ноги, нежели выглядеть чучелом.

Л и д а (вызывающе). Это еще вопрос, кто из нас чучело!

Голос Елены: «Кто там, Нина Ивановна?»

Давай письмо!

Ким дает ей конверт. Лида уходит в комнату Елены.

Н и н а. Скажите, молодой человек, вы при товарище Анатольеве кем будете?

К и м (холодно). Я не при нем, при себе. Приехал сюда в качестве фотокорреспондента.

Н и н а. Как я вам завидую! Разъезжаете, наверно, без конца.

К и м (небрежно). Время от времени. Когда есть охота. Я студент Института кинематографии.

Н и н а. А я — представитель местной медицины. (Протягивая руку.) Зольная Нина Ивановна.

К и м. Ким Аныгин. (Целует руку.) Если все здешние врачи похожи на вас, то лечиться в Родниках, должно быть, одно удовольствие.

Н и н а. Видна хорошая школа. Влияние товарища Анатольева?

К и м. Его, кстати, зовут Валентин Анатольевич.

Н и н а. Звучит… Он женат?

К и м. Как вам сказать? Есть мужчины, которые никогда не бывают до конца женаты. Но и холостым его, безусловно, назвать трудно…

Н и н а. Да не мнитесь же, я взрослая!

К и м. Это я успел заметить. Ну, в общем, у него есть возлюбленная, мечтающая стать его женой. Но так как она мечтает об этом уже давно… (Смолкает, увидев входящую Лиду.)

Л и д а (сурово). Ответа не будет.

Н и н а (взглянув на часы). Вот досада — мне пора. (Киму.) Нам не в одну сторону?

К и м. К сожалению, нужно поговорить с этим строгим товарищем.

Н и н а (в правую дверь). Елена Михайловна, не прощаюсь — вечерком загляну. (Лиде.) Скажи Вальке, чтоб не позволял ей вставать. (Киму.) Надеюсь, еще увидимся.

К и м. Я тоже надеюсь. (Помогает Нине надеть пальто.)

Н и н а. Благодарю вас. (Уходит.)

Пауза.

Л и д а (грубо). Ну, чего тебе?

К и м. Вы позволите присесть? (Садится.) Дело в том, что наш журнал очень интересует тема: молодежь после десятилетки — на производстве. Вот мне сказали, что вы после школы пошли работать в совхоз…

Л и д а (перебивает). Учиться надоело, вот и пошла. Тупая я, понятно?

К и м (потеряв терпенье). А почему, собственно, ты со мной таким тоном разговариваешь? Я тут не для развлечения, я на работе!

Л и д а. Тогда командировку предъяви.

К и м. Пожалуйста. (Протягивает ей командировку.)

Л и д а (разглядывая ее). Ким — разве это имя? Это был Коммунистический Интернационал Молодежи.

К и м. Увы, был…

Л и д а (возвращает командировку). А меня зовут Лида.

К и м. Завидую тем, у кого простые имена.

С улицы входит  В а л ь к а  в мокром брезентовом дождевике, с клеенчатой сумкой в руках.

В а л ь к а. Эге, у нас гости… Приветик!

Ким молча кланяется. Валька сбрасывает дождевик и сапоги, подходит к правой двери и заглядывает в нее.

Л и д а. Собирайся, Валентин, поехали.

В а л ь к а. Куда?

Л и д а. Гайдамака нашу бригаду в Заречье перебрасывает. Там не управляются.

К и м. Будете в такой дождь косить?

Л и д а. Прогноз хороший. (Вальке.) Чего стоишь?

В а л ь к а (мрачно). Нельзя мне сейчас мать одну оставить… Возьми пока Федора на лафетку… Как смогу — приеду.

К и м (Лиде). Скажите, в вашей бригаде все после десятилетки?

Л и д а. Все не все, а есть.

К и м. Можно, я с вами поеду? Мне нужно сделать несколько снимков с подтекстовками.

В а л ь к а. О героях целины?

К и м. Вот именно.

В а л ь к а. Герои у нас есть, да целины маловато. Вам не говорили, в нашем совхозе чуть не половина земель — старопахотных?

К и м. Тем лучше, и целина есть, и порядка больше. А для читателя главное — положительные примеры. (Лиде.) Так можно с вами?

Л и д а (критически оглядев его). Поехать-то можно… Только вряд ли доедешь…

К и м. Не беспокойтесь, есть у меня и сапоги и дождевик. Заскочу только к шефу — доложу и переоденусь.

Л и д а (одеваясь). Ну что ж, давай. Пока доедем, может, и погода разгуляется. Валь, ты как-нибудь побыстрей, ладно?

В а л ь к а. Не агитируй, не маленький.

Лида и Ким уходят. Валька снова подходит к правой двери и заглядывает в нее. С улицы входит  М а р и я  П е т р о в н а.

М а р и я  П е т р о в н а. Как мать?

В а л ь к а (прикрыв дверь). Спит…

М а р и я  П е т р о в н а. Я говорила с Зольным, у нее ничего серьезного. Куда это Лида помчалась?

В а л ь к а. Бригаду в Заречье перебрасывают. А я вот…

М а р и я  П е т р о в н а. А ты вот — забыл, сколько из-за твоих хвороб мать на работу не выходила.

В а л ь к а (виновато). Так я ж ничего не говорю…

М а р и я  П е т р о в н а. Ты корреспондента этого… Анатольева, кажется… Видел когда-нибудь?

В а л ь к а. В первый раз удостоился.

М а р и я  П е т р о в н а. А мать?

В а л ь к а. Откуда?

В дверях своей комнаты, кутаясь в шерстяной платок, появляется  Е л е н а. Она заметно осунулась и побледнела.

Е л е н а. О чем толкуете?

В а л ь к а (обеспокоенно). Ты зачем встала? Степан Игнатьич велел лежать.

Е л е н а. Належалась, хватит. (Садится на кушетку.)

В а л ь к а. Тогда я тебе поесть соберу.

Е л е н а. Не суетись. Проголодаюсь — поем. (Марии Петровне.) Ты о чем его спрашивала, Маша?

М а р и я  П е т р о в н а. О здоровье твоем, о чем еще…

Е л е н а (Вальке). Лида чего приходила?

В а л ь к а. Просто так… Проведать…

Е л е н а. Носом еще не вышел меня обманывать. На работу звала?

В а л ь к а. Ну, звала…

Е л е н а. Вот и поезжай. Поезжай, поезжай, мне нянька не нужна.

М а р и я  П е т р о в н а. Ты что сына от себя гонишь? Может, ему в радость возле больной-то матери посидеть. Не все же тебе его нянчить.

Е л е н а. Эти радости еще впереди. А сейчас я совершенно здорова. И не спорьте со мной, поссоримся.

М а р и я  П е т р о в н а (внимательно посмотрев на Елену). Поезжай, Валентин, раз велит.

Е л е н а. Сейчас на дорогу самовар поставлю.

М а р и я  П е т р о в н а. Не ходи, сама вздую… (Уходит в сени.)

В а л ь к а. Мам, это ж на несколько дней… Может, не ехать?

Е л е н а. Как друга тебя прошу — уезжай. Мне нужно побыть одной.

В а л ь к а. Тогда я чаю ждать не буду, а то машина уйдет!

Е л е н а. Да, да, торопись.

Валька начинает поспешно собираться в дорогу. Возвращается  М а р и я  П е т р о в н а.

М а р и я  П е т р о в н а. Ты куда? А чай?

Е л е н а. Ему на машину поспеть нужно.

В а л ь к а (одевшись, с чемоданчиком в руке, подходит вплотную к Марии Петровне). Вы мне сразу, если что…

Е л е н а (Вальке). Поезжай спокойно, все будет хорошо.

Валька выходит.

Пауза.

М а р и я  П е т р о в н а. Я не из тех, кто по праву старой дружбы любит залезать в душу и называть это разговором по душам. Но если ты все-таки решишь, что нуждаешься в исповеди, то к твоим услугам довольно внушительных размеров жилетка. А может, я и на что большее сгожусь.

Е л е н а (не сразу). Не обижайся, Маша, но я и сама еще не знаю, в чем нуждаюсь… (Отходит к окну.)

М а р и я  П е т р о в н а (помолчав). Ты ждешь кого-нибудь?

Е л е н а (быстро обернувшись). С чего ты взяла? Кого мне ждать?

М а р и я  П е т р о в н а. Ну хорошо, я пойду… А ты ложись снова. Отдохни, успокойся. (Уходит.)

Пауза.

Внезапно звонит телефон. Елена замирает. Телефон звонит снова и снова. Решившись наконец, Елена подходит к телефону и берет трубку.

Е л е н а (едва слышно). Я слушаю… А-а… Да, да, здравствуйте, товарищ Гайдамака. Это я от неожиданности так официально. (Овладев собой.) Я чувствую себя хорошо, просто отлично, так что не беспокойтесь. Нет, нет, не приезжайте! Я в самом деле чувствую себя хорошо. Это не нужно, Дмитрий Андреевич. Не сердитесь на меня, но я не хочу, чтоб вы приезжали… (Медленно опускает трубку и стоит неподвижно, не сняв с нее руки.)

Неслышно отворяется входная дверь, и на пороге появляется  Д о н н и к о в. Ему сорок лет, но иногда он выглядит моложе, а иногда значительно старше. Это зависит от того, держит он себя в руках или нет. Донников в плащ-палатке, с которой стекает вода.

Пауза.

Внезапно Елена, словно почувствовав его взгляд, резко оборачивается. Мгновение они стоят неподвижно, затем бросаются друг к другу.

Д о н н и к о в. Лена! (Обнимает ее.)

Е л е н а. Ты жив, жив! Боже мой, я боялась, что не дождусь сегодняшнего утра… (Плачет, припав к его груди.)

Д о н н и к о в (мягко отстраняя ее). Погоди, ты промокнешь… (Снимает плащ-палатку.)

Е л е н а. Я как во сне… И боюсь проснуться… Ну, говори же, рассказывай! Значит, все-таки это была ошибка?

Д о н н и к о в (насторожившись). Что — ошибка?

Е л е н а. Извещение, полученное твоей матерью… Ты был ранен, в плену? Может быть, в заключении? Говори же! Почему у тебя другая фамилия?

Д о н н и к о в (ухватившись за последний вопрос). Это мой литературный псевдоним. Когда начинал, фамилия Донников казалась мне недостаточно благозвучной. Глупо, конечно… А потом привык.

Е л е н а. Нет, ты не о том… Где ты был все эти годы?

Д о н н и к о в (медленно). Ты ни о чем не догадалась?

Е л е н а (не сразу). Ночью мне разное в голову лезло… Говори сам.

Д о н н и к о в (не глядя на нее). Когда я узнал, что мать обманула тебя, сказав о моей смерти…

Е л е н а (глухо). Я все поняла. Уйди.

Д о н н и к о в. Но я не могу, не объяснив… Не думай, я не стану оправдываться.

Елена отходит к окну и стоит неподвижно, прижавшись лбом к стеклу.

Я тоже глаз не сомкнул этой ночью… Ведь я мог бы сказать — да, ошибка! Да, считали мертвым, а я воскрес! Тем более что я действительно был в армии, когда ты приезжала. Вот фотография той зимы, посмотри.

Е л е н а (не оборачиваясь). Неужели ты думаешь, я бумажке поверю больше, чем твоим глазам?

Д о н н и к о в. Но я не собираюсь тебя обманывать! Знаешь, ты до сих пор единственный человек, которому я не могу лгать… Зачем мне нужно, чтоб я тогдашний казался лучше, чем был на самом деле?

Елена молчит.

Повторяю: когда через много месяцев я узнал, что мать обманула тебя, сказав о моей смерти, я стал тебя искать. Неужели ты мне не веришь?

Е л е н а (повернувшись к нему). Ты очень хочешь, чтоб я поверила?

Д о н н и к о в. Поверь же, я искал тебя! Но уже шла война, Харьков заняли немцы, и я потерял надежду. А потом…

Е л е н а (перебивает). А потом ты утешился? Так ты хотел сказать?

Д о н н и к о в. Напрасно ты иронизируешь… Понимаю, я не слишком красиво выгляжу во всей этой истории. Но кто когда утешился… Если судить по твоему сыну, ты сама вышла замуж вскоре… после разговора с моей матерью!

Е л е н а (не сразу). Да, ты прав… И можешь считать себя свободным от угрызений совести, если они у тебя были. Ведь ты за этим и пришел? Ну, так мы квиты…

Д о н н и к о в. Я очень рад. Кто твой муж?

Е л е н а (не сразу). Летчик… Погиб в сорок первом.

Д о н н и к о в. Все-таки невезучая ты!

Е л е н а (слабо улыбнувшись). Да, мне иногда тоже это казалось… Хотя… У меня есть работа, Валька…

Д о н н и к о в. Кто?

Е л е н а. Сын.

Д о н н и к о в. А-а… Тезка, значит.

Е л е н а. Да, совпадение. Ну, а ты — женат?

Д о н н и к о в. Нет, все не соберусь. Как говорят в редакции — текучка заедает…

Е л е н а. Где ты работаешь?

Д о н н и к о в. В журнале «Экономическая жизнь». Заместителем редактора. Пишу… Когда могу вырваться в командировку.

Е л е н а. Анатольев… Звучит хорошо.

Д о н н и к о в. В «Прожекторе» недавно несколько моих очерков прошло.

Е л е н а. Просто читаю до безобразия мало. (Пауза.) Мать жива?

Д о н н и к о в. Умерла в прошлом году… Ты давно здесь?

Е л е н а. С эвакуации… Если не считать армейских лет.

Д о н н и к о в. Была на фронте?

Е л е н а. Только два последних года. Когда Валька немного подрос и его можно было оставить на друзей…

Д о н н и к о в (осматривает комнату). Да, все как обещала — Сибирь, глубинка, районная больничка… Преклоняюсь.

Е л е н а. Ты долго пробудешь у нас?

Д о н н и к о в. От работы зависит. Дождь этот надолго?

Е л е н а. Все кончается, кончится и дождь.

Д о н н и к о в. Надеюсь, мы еще увидимся?

Е л е н а. Зачем?

Д о н н и к о в. Ну, по старой дружбе хотя бы…

Е л е н а. Лучшее, что ты для меня можешь сделать по старой дружбе, — это поскорей уехать! (Взяв себя в руки.) Впрочем, заходи, коли охота. Мы здесь, в глубинке, всякому новому человеку рады.

Д о н н и к о в. Если всякому, то непременно приду. Ну, будь здорова.

Е л е н а. И тебе того же.

Донников уходит. Как только за ним закрывается дверь, силы оставляют Елену. Она едва добирается до кушетки, уткнувшись лицом в подушку, долго и беззвучно плачет.

С улицы входит  К л е м а н. Увидев плачущую Елену, он бросается к ней.

К л е м а н. Что вы, Елена Михайловна?!.. Леночка… (Неумело гладит ее волосы.) Я не знаю, что вчера произошло, но чувствую — случилось что-то недоброе…

Елена не отвечает.

Хотите, я набью ему морду?

Е л е н а (подняв голову). Кому?

К л е м а н. Этому… (Жест на дверь.) Он вас чем-нибудь обидел?

Е л е н а. Дракой здесь не поможешь…

К л е м а н. Простите, что я так… Ворвался и прочее.

Е л е н а (встает). Нет, хорошо, что вы пришли. Пойдемте на люди, в больницу! (С лихорадочной быстротой приводит себя в порядок.) Как хорошо, что я хирург и хоть на работе не имею права на обычные женские слабости! (Одевшись.) Пойдемте же! (Неожиданно целует Клемана в щеку и быстро выходит.)

С грустной улыбкой, потерев щеку, Клеман уходит вслед за ней. Некоторое время комната пуста. Затем дверь с шумом открывается, и входит  В а л ь к а.

В а л ь к а (в дверь). Да заходите, товарищ Анатольев!

Входит  Д о н н и к о в.

Мама, ау! (Молчание. Валька подбегает к комнате матери и заглядывает в дверь.) Самовар кипит, а ее нет… И дом не заперла!

Д о н н и к о в (с облегчением). Вот и хорошо. Неловко ведь, второй раз явился.

В а л ь к а (раздеваясь). У нас тут, знаете, без церемоний. Зачем нам под дождем разговаривать? Да вы раздевайтесь, товарищ Анатольев!

Донников снимает плащ-палатку.

(Подходит к телефону и вертит ручку.) Алло! Прошу больницу. Клава? Мамы нет поблизости? Скажи ей, пусть домой позвонит. (Кладет трубку.) О чем вы хотели меня спросить?

Д о н н и к о в. Я не спросить, рассмотреть тебя хотел.

В а л ь к а (с удивлением). Зачем?

Д о н н и к о в (пристально глядя на него). Сам не знаю… На мать ты не похож… А между тем удивительно кого-то напоминаешь.

В а л ь к а. Мать говорит, я на отца смахиваю, каким он в молодости был.

Звонок телефона.

(Берет трубку.) Алло! Ага, мам, это я. На машину опоздал. Скоро вторая пойдет. С товарищем Анатольевым разговариваю. Алло! (Кладет трубку, с удивлением.) Бросила трубку…

Д о н н и к о в (медленно). Может быть, она недовольна, что я здесь?

В а л ь к а. Ну, вот еще… Наверно, помешал кто-нибудь. (С оживлением.) Скажите, это здорово — быть журналистом?

Д о н н и к о в (пожав плечами). Такая же профессия, как и другие…

В а л ь к а. Ну да — как другие… Разъезжать по стране, во все вмешиваться, помогать людям… Что может быть лучше?

Д о н н и к о в. Хотел бы стать газетчиком?

В а л ь к а. Еще бы!

Д о н н и к о в. Я думал, ты в летчики собираешься… А школу ты кончил?

В а л ь к а. В прошлом году еще.

Д о н н и к о в. Почему дальше не учишься?

В а л ь к а. Вроде ученых и без меня хватает. Перепроизводство образованности на душу населения… Послушайте, товарищ Анатольев, знаете, о чем я подумал?

Д о н н и к о в. Ну?

В а л ь к а. Вы журналист… А вдруг вы Донникова знали?

Д о н н и к о в. Кого-кого?!

В а л ь к а. Моего отца, Валентина Донникова. (С гордостью.) Тоже был журналистом! Мама говорит — очень способным. Только он погиб молодым — на Карельском перешейке. Вы его знали?

Д о н н и к о в (медленно). Да, я его знал… Я его очень хорошо знал когда-то…

В а л ь к а (радостно). Правда?!

Д о н н и к о в. Мы с ним на одном курсе учились. Даже в одной группе. За одним столом сидели…

Быстро входит  Е л е н а.

В а л ь к а. Мама! Товарищ Анатольев знал папу! За одним столом с ним сидел!

Е л е н а (прислонясь спиной к косяку двери). Не кричи так, Валентин. Там машина подошла, шофер велит поторопиться.

В а л ь к а. Бегу! (Схватив свой плащ, чмокает мать в щеку.) Мы еще поговорим с вами, товарищ Анатольев! (Выбегает.)

Пауза.

Е л е н а (глухо). Если ты скажешь ему хоть слово о себе…

Д о н н и к о в (мягко). Зачем ты мне угрожаешь, Лена?

Е л е н а. Это не угроза. Лучше уезжай. Я не дам тебе снова отнять у него отца. (Выходит.)

Донников остается в нерешительности.

З а н а в е с.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Ординаторская в родниковской больнице. Шкафы с инструментарием, вешалка с халатами, деревянная кушетка, умывальник с зеркалом, письменный стол. Три двери: слева — с табличкой «Главный врач», справа — в палаты и входная (на переднем плане).

Солнечное утро. Из кабинета главного врача выходят  Г а й д а м а к а  и  З о л ь н ы й, оба в халатах.

З о л ь н ы й. Нет, дорогой Дмитрий Андреевич, в смысле трудности руководства мои кадры на первом месте. Тут я никому не уступлю. Ну, запорол у вас тракторист машину. Печально, конечно, но поправимо. А случись у нас накладка на операционном столе — уясняете, чем это пахнет? Вот хотя бы Елену Михайловну возьмите… Могу я ее к операциям допустить, когда у нее на лице черт знает что написано? А попробуй не допусти — она еще пуще расклеится. Поэтому и дипломатничаю, деликатничаю, чтоб только мой персонал в форме был.

Г а й д а м а к а. Разве доктор Стогова еще не оправилась после болезни?

З о л ь н ы й. У нас с вами обмороков не бывает. А женщина — существо неожиданное, и болезни ее никакой диагностикой не ухватишь…

Входит  Е л е н а, она тоже в халате.

(Поспешно.) Вот кстати, Елена Михайловна! Мы с Дмитрием Андреевичем обо всем договорились. Сегодня вечером к нему в Заречье выезжает первая бригада: Нина Ивановна и вы, если не передумали.

Е л е н а. Я еду.

З о л ь н ы й. Прелестно, попробуем работать по-новому. (Гайдамаке.) Вас в райком вызывали?

Г а й д а м а к а (взглянув на часы). Да, к двенадцати.

З о л ь н ы й. Тогда не прощаюсь, там увидимся. (Уходит направо.)

Пауза.

Г а й д а м а к а. Наблюдаю я за вами в последние дни… Вижу — что-то с вами происходит, да не могу понять — что.

Елена молчит.

Не напрашиваюсь на откровенность, но если вам понадобится моя помощь…

Е л е н а (мягко перебивает). Благодарю вас, Дмитрий Андреевич. Бывают случаи, когда только ты сама и можешь себе помочь. Извините, меня ждет больной… (Остановившись в дверях.) И не нужно наблюдать за мной, прошу вас… (Уходит.)

Помедлив мгновение, Гайдамака вешает халат и идет к выходу. Навстречу ему входит  Д о н н и к о в  в накинутом на плечи халате, с журналами в руках.

Д о н н и к о в (с деланным оживлением). Наконец-то хоть одно знакомое лицо! Я заблудился в этом лабиринте белых коридоров!

Г а й д а м а к а (пожимая его руку). Лечиться?

Д о н н и к о в. Хочу показать плечо доктору Стоговой.

Г а й д а м а к а. Она прошла в палаты.

Д о н н и к о в. Подожду. Вот получил авиапочтой номер журнала с моим очерком о Ключевском совхозе. Хочу попросить вас прочесть и высказать свои замечания.

Г а й д а м а к а. Давайте. (Берет журнал.) К нам в отделения не собираетесь?

Д о н н и к о в. Непременно, сегодня же. В Заречье — ведь там сейчас бригада Локтевой?

Г а й д а м а к а. Да. Могу подбросить.

Д о н н и к о в. Благодарю. Мне Гневышев дал свою машину. Хочу по дороге еще кой-куда заскочить.

Г а й д а м а к а. Скажите, вы раньше были знакомы с Еленой Михайловной?

Д о н н и к о в. В давно прошедшие времена.

Г а й д а м а к а. Я так и думал!

Д о н н и к о в. А почему, простите, вы думаете над этим?

Г а й д а м а к а. Разве нельзя?

Д о н н и к о в (другим тоном). Я пошутил, чудак вы человек! Мне как журналисту приходилось встречаться с таким количеством людей… Но тех, с кем жизнь столкнула в юности, никогда не забываешь…

Г а й д а м а к а. Да, жизнь — она мастер сталкивать… (Увидев входящего Клемана.) А вот и Владимир Артурович. Он вам поможет найти доктора Стогову. (Обменявшись рукопожатьем с Клеманом, уходит направо.)

К л е м а н (надевая халат). Позвать Елену Михайловну?

Д о н н и к о в. Да, если можно. (Пауза.) Мы еще мало с вами знакомы, но мне просто необходимо задать вам один вопрос. Вы разрешите?

Клеман пожал плечами.

Мне говорили, вы дружите с Еленой Михайловной. Если меня не обманывает моя наблюдательность, она вам даже нравится…

К л е м а н (спокойно). Это не то слово. Я люблю ее.

Д о н н и к о в. Вот как? Я, собственно, хотел узнать другое… (Помолчав.) Зачем вы мне это сказали?

К л е м а н. Чтоб иметь право сказать все остальное. Я собирался, но случая не было.

Д о н н и к о в (с интересом). Ну, ну, я слушаю.

К л е м а н (спокойствие ему изменило). Вы не думайте, Елена Михайловна совсем не слабая… Но она такая — ей нужно все или ничего… Поэтому ее очень легко обидеть…

Д о н н и к о в. С чего вы взяли, что я хочу обидеть Елену Михайловну?

К л е м а н (тихо). Вы ее однажды уже обидели…

Д о н н и к о в. Вы и это знаете?

К л е м а н (быстро). Только не от нее! (Помолчав.) Но если вздумаете второй раз…

Д о н н и к о в. Вы мне угрожаете?

К л е м а н. Нет, зачем… Я прошу вас.

Д о н н и к о в (усмехнувшись). Знаете, вы мне нравитесь.

К л е м а н. А вы мне — нет.

Д о н н и к о в (развеселившись). Я не в претензии — это так естественно в вашем положении! Скажу по секрету — я себе самому часто не нравлюсь. Да, да! Но теперь, после того, что вы мне сказали… Положительно, вы настоящий рыцарь, доктор Клеман!

К л е м а н (с досадой). Болтун я…

Д о н н и к о в. Не спорьте, вы рыцарь! Это, должно быть, ужасно забавно — чувствовать себя рыцарем в наш рассудочный и эгоистичный век.

К л е м а н (холодно). Я не хотел бы свести к шутке наш разговор.

Д о н н и к о в. Извольте. Елена Михайловна знала о вашем намерении беседовать со мной?

К л е м а н (испуганно). Что вы! (Заторопившись.) Так я пришлю ее к вам… И надеюсь, вы не станете…

Д о н н и к о в (покровительственно). Будьте спокойны.

Клеман уходит. Донников останавливается у зеркала над умывальником, поправляет прическу. Входит  Е л е н а, с порога наблюдает за ним.

(Обернувшись к ней.) Доброе утро.

Е л е н а. Здравствуй. Ты хотел показать мне руку?

Д о н н и к о в. А если скажу, что душу, — ты поверишь?

Е л е н а (сухо). Душа не по моей части. Я — хирург.

Д о н н и к о в. У меня был сейчас забавный разговор с Клеманом. Он  м н е  объяснялся в любви к  т е б е.

Елена молчит.

Он святой или дурак?

Е л е н а. Разве для тебя это не одно и то же?

Д о н н и к о в. Ну, не все дураки — святые.

Е л е н а. Но все святые — дураки!

Д о н н и к о в (смеется). Сдаюсь!

Е л е н а (помолчав). Зачем ты пришел?

Д о н н и к о в. Неужели нужно называть причину?

Елена молчит.

Хорошо, я назову ее. Валька. Сын.

Е л е н а. Валькин отец погиб на Карельском перешейке.

Д о н н и к о в. Ну нет! Этот номер не пройдет!

Е л е н а. Не кричи, мы не в лесу.

Д о н н и к о в (искренне). Пойми же, Лена, все эти дни я хожу сам не свой! Встреча с тобой, Валька… Это перевернуло мою жизнь…

Е л е н а. Но свою я переворачивать больше не дам. Ты должен уехать.

Д о н н и к о в. Уметь забывать — так же важно, как и уметь помнить. Забудь о плохом… Вспомни, сколько хорошего было у нас в прошлом…

Е л е н а (упрямо). Не помню.

Д о н н и к о в. За что ты ненавидишь меня?

Е л е н а (неожиданно мягко). О нет, я любила тебя все эти годы…

Д о н н и к о в. Мертвого?

Е л е н а. Воскреснув, ты убил того Донникова, которого я любила.

Д о н н и к о в (помолчав). Да, знаю, виноват перед тобой… Что уехал тогда, не отвечал на письма… Отрекся от нашей любви… Но это случилось потому, что не стоил я ее тогда. Да, да, не стоил! Я просто не мог ее оценить по-настоящему. Как всякому мальчишке, мне казалось, что настоящее еще впереди, что все только будет — настоящая работа, настоящая любовь. А теперь, прожив жизнь, я вижу, что настоящее не впереди, оно позади… Это наша любовь, Лена…

Е л е н а. Не нужно гипнотизировать меня прошлым…

Д о н н и к о в. Но мы не старики, чтоб отказываться от будущего! Я встретил тебя и почувствовал — есть вещи, над которыми время не властно.

Е л е н а. Ты слишком красиво говоришь, чтоб говорить искренне.

Д о н н и к о в. Зачем мне притворяться?

Е л е н а. Не знаю. Только догадываюсь.

Д о н н и к о в. Даже ради сына я не стал бы жить с женщиной, которую не люблю!

Е л е н а. А которая тебя не любит?

Д о н н и к о в (не сразу). Это правда?

Е л е н а. Если б жива была любовь… Наверно, я б тебе все простила. Но воскресить ее теперь не в моей власти.

Пауза.

Д о н н и к о в. М-да… Все так просто, а я и не подумал… (С кривой усмешкой.) Наверное, я был изрядно смешон в своей самонадеянности. Ну хорошо, оставим нас и поговорим о Вальке. У нас есть сын, и с этим мы обязаны считаться.

Е л е н а. У тебя нет сына. Ты не имеешь на него никакого права.

Д о н н и к о в. Не будем спорить о правах, мы не на суде! Сын у меня есть, и он мне нужен.

Е л е н а. Зачем?

Д о н н и к о в. Странный вопрос в устах матери… Ведь ты сама немало сделала, чтоб он чувствовал себя сыном Донникова. Благодарю тебя за это. И что вырастила его одна. Но я — жив, я не погиб геройской смертью. Ты можешь сожалеть об этом, конечно, но… Древние говорили — живая собака лучше мертвого льва. Что ж, ради сына я готов быть этой собакой. И заметь, полезной для него собакой.

Е л е н а. Ничего, кроме вреда, ты не можешь ему принести.

Д о н н и к о в. Милая моя, ты идеалистка, застрявшая та лозунгах тридцатых годов. А мы живем в век деловой и практический. Я не знал о существовании сына и, естественно, ничего не мог для него сделать. А теперь могу, и очень многое!

Е л е н а. Ему ничего от тебя не нужно!

Д о н н и к о в. Парню нужен отец — живой, а не выдуманный!

Е л е н а (с холодной яростью). Если ты только посмеешь заговорить с ним об этом… Я расскажу Вальке, как подло вы с матерью отняли у меня мужа, а у него — отца!

Д о н н и к о в (спокойно). Ты первая начала угрожать мне. Я сделал все, чтобы поправить то, что можно поправить. И что бы между нами дальше ни произошло, теперь-то совесть моя будет спокойна. Ты сама оттолкнула мою руку — пеняй на себя. Я не стану отвечать тебе угрозой на угрозу. Но я буду драться, насмерть драться за своего сына! (Решительно выходит.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Полевой стан тракторной бригады. Звездная холодная ночь. Вдали угадываются убранные поля. Изредка по небу чертят круг фары делающего поворот трактора.

Слева на переднем плане — вагончик с лесенкой, торцевое окно его слабо светится. Под окном — скамейка. За вагончиком виднеется часть покосившейся бревенчатой избы с невысоким крыльцом. Справа, под двумя старыми березами, навес с плитой, рукомойник, дощатый стол и скамьи. На переднем плане — погасший костер, вокруг него разбросаны низкие чурбаки — табуретки. Из глубины слева входят  В а л ь к а  с фонарем и  Л и д а, оба в ватниках, разгоряченные после быстрой ходьбы.

В а л ь к а. А я тебе говорю — это райкомовский«козлик»! (Вешает фонарь на столб.) Может, из инструкторов кто… Хоть узнаем, почему до сих пор бензовоза нет. (Направляется к вагончику.)

Л и д а (в сердцах). Сколько раз Гайдамаке говорила — дайте рацию в бригаду. Теперь сиди дожидайся, пока бензин привезут!

К и м (появившись с фонарем в дверях вагончика). Вас и без рации в Родниках слышно. Наградил же господь голосами детишек…

Л и д а. Кто на «козле» приехал?

К и м. Шеф. Журнал с моими фотографиями привез.

В а л ь к а (хмуро). Лучше бочку бензина захватил бы… (Поднимая крышки, заглядывает в бачки, стоящие на плите.)

Л и д а. Разжечь плиту?

В а л ь к а. Каша еще теплая… (Достает из духовки две миски, накладывает в них из бачка кашу, садится и ест.)

Лида моет руки.

К и м (подчеркнуто). Благодарю за приглашение, но я не ужинаю так поздно…

Лида молча достает третью миску, кладет в нее кашу и ставит на стол.

В а л ь к а. Садись, если голоден.

Л и д а (добродушно). Да садись, Ким, не ломайся… Видишь — дождались погоды. Нам сейчас не то что поесть — поспать некогда.

К и м (взглянув на часы). Вы сегодня рановато кончили… (Садится за стол и принимается за кашу.)

Л и д а (снова распаляясь). Да не кончили — бензин кончился! Заправщика еще в обед ждали — как сквозь землю провалился! Ты вот продерни Гайдамаку — до сих пор раций на полевых станах нет!

К и м. Продергивать — не по моей части. Объектив моего аппарата замечает только то, что достойно быть увековеченным. (Разворачивает журнал.) Например, вот это…

Л и д а (с удивлением). Валь, смотри! Зойка! Здорово как получилась! (Передает Вальке журнал.)

К и м (скромно). Подтекстовочку прочтите…

В а л ь к а (читает). «Лучший машинист лафетной жатки Ключевского совхоза Зоя Степанова. Окончив с медалью десятый класс, Зоя решила связать свою судьбу с родным совхозом и героически трудится сейчас на уборке целинного урожая…» (Смеется.) Ну, ты даешь…

К и м. Стиль не нравится?

В а л ь к а. Стиль нормальный, среднегазетный. И что машинист она лучший и что трудится героически — тоже верно. А вот насчет судьбы…

Л и д а. Зойка на той неделе за лейтенанта вышла и после уборки в Новосибирск уезжает. Насовсем.

К и м (с превосходством). Только-то? Какое дело до этого читателю? Миллионы людей увидят — вот еще одна хорошая девушка пошла после школы на производство. Это подкрепляет тот собирательный образ молодежи, который мы пропагандируем? Подкрепляет. А как поступит после уборки реальная Зоя Степанова…

В а л ь к а (перебивает). Зачем тогда фамилию подписываешь?

К и м (пожав плечами). Полагается.

В а л ь к а. Я себе работу корреспондента совсем иначе представлял.

К и м. Могу посочувствовать. Поговори с моим шефом — быстро рассеет розовый туман в твоих мозгах.

В а л ь к а. А мне и с туманом неплохо… (Уходит в вагончик.)

Пауза.

К и м. Давно с ним дружишь?

Л и д а. С первого класса.

К и м. И в институт вместе поступали?

Л и д а. Скажи лучше — вместе срезались. Мне-то и на тракторе работать нравится, а Валька до сих пор переживает.

К и м. Сбежит с жатки — возьмешь меня прицепщиком?

Л и д а. Учиться надоело?

К и м. Вроде этого.

Л и д а. А мне вот не надоело бы… Здорово это — в Москве, в таком институте учиться?

Ким не отвечает.

Я в будущем году на заочный поступлю.

К и м. Работать и учиться — трудно.

Л и д а. Ничего, выдержу.

Из вагончика выходит  В а л ь к а  с гитарой в руках.

В а л ь к а (Киму). Хотел обратиться к твоему шефу насчет розового тумана, да он спать здоров. Может, ты этим займешься? (Берет аккорд на гитаре.)

К и м. Самое время.

В а л ь к а. Нам все одно спать нельзя — вдруг бензин подвезут. А тебе польза — пообщаешься с серой массой. (Снова берет аккорд.)

Л и д а. Ребята, чего вы цапаетесь все время?

В а л ь к а. Могу объяснить научно. Сие есть извечный антагонизм между попавшими в автобус (жест в сторону Кима) и теми (на себя), кому в нем места не хватило.

К и м. Откровенность, похвальная в таком невинном возрасте.

В а л ь к а. Пойди, Лид, поспи… Я разбужу, когда заправщик придет.

Лида переводит глаза с одного на другого, хочет что-то сказать, но затем молча уходит в избу.

Ты вот что, студент… Лиду оставь в покое, понял? А то я, несмотря на свой невинный возраст, кой в чем виноватым окажусь.

К и м. Ты, знаешь, не пугай…

В а л ь к а. Не пугаю — информирую. Возьму вот так за грудки да вмажу с правой — до самого своего института лететь будешь… (Сопровождает слова соответствующими жестами.)

К и м (пытаясь вырваться). Пусти, ненормальный…

Справа из глубины быстро входит  Г а й д а м а к а.

Г а й д а м а к а. Эй, орлы, что за олимпийские игры среди ночи?

В а л ь к а (отпуская Кима). Греемся… Заправщик где?

Г а й д а м а к а. В Барсучьем логу сидит. Газиком своим пробовал вытащить — ничего не выходит. Где Лида?

Л и д а (тотчас появившись на крыльце). Здесь я.

Г а й д а м а к а. Давай свой трактор, надо заправщик выручать.

Л и д а. Да у меня бензин на донышке!

Г а й д а м а к а. В машине две канистры. Заправляйтесь поскорее и поедем.

В а л ь к а. Есть заправляться поскорей!

Валька и Лида убегают налево. Справа входят  Е л е н а  и  Н и н а. Они тепло одеты, в руках чемоданчики.

Е л е н а. Куда это Валька убежал?

Г а й д а м а к а. Скоро вернется.

Н и н а. Какое счастье, Дмитрий Андреич, что мы в вашу машину пересели! А то бы всю ночь трястись на подводе по темной степи… (Заметив Кима.) Здравствуйте, молодой человек!

Ким молча кланяется.

Куда прикажете идти? Мечтаю принять горизонтальное положение.

Г а й д а м а к а. Переночуете в избе. Завтра там и прием развернете.

К и м. Разрешите? (Берет у женщин их вещи и вслед за Ниной уходит в избу.)

Г а й д а м а к а. Не озябли?

Е л е н а. На мне Валин свитер… (Помолчав.) А вам идет быть заботливым… Даже если это только служебная заботливость.

Г а й д а м а к а. Не без яду сказано…

Е л е н а. Скажите Вальке, что я приехала. Мне нужно поскорей увидеть его. Спокойной ночи.

Г а й д а м а к а. Увы, это самое неисполнимое из всего, что вы могли бы пожелать. Сейчас потащимся в Барсучий лог выручать наш бензовоз.

Е л е н а. К утру вернетесь?

Г а й д а м а к а. Непременно.

Е л е н а. Пожелайте мне мужества. Предстоит трудный разговор с сыном…

Г а й д а м а к а. О прошлом?

Е л е н а. О будущем тоже — его и моем.

Г а й д а м а к а. Что б ни случилось… Только не уезжайте. Мне будет очень не хватать вас…

На крыльце появляется  К и м. Елена молча уходит в избу.

(Садится на чурбак у костра.) А вы что же, корреспондент?

К и м (подходя). Какой я, к лешему, корреспондент? Самозванец…

Г а й д а м а к а. Это в каком же смысле?

К и м. А в том, что выхлопотал мне Анатольев командировочку. Так сказать, на бедность подкинул.

Г а й д а м а к а. Разве вы в своем киноинституте стипендию не получаете?

К и м. Он во сне только — мой. Два года подряд сдавал — проваливался. Вот и болтаюсь, как цветок в проруби.

Г а й д а м а к а. Почему работать не идете?

К и м. Фотокорреспондентов в Москве и без меня хватает.

Г а й д а м а к а (раздувая костер). На Москве белый свет не кончается.

К и м. Знаю. Мой шеф об этом здорово пишет. (Помолчав.) Вот вы бросили все, сюда приехали. Не жалеете?

Г а й д а м а к а. Как тебе сказать? Бывают, конечно, минуты слабости. Но ведь я нашел больше, чем оставил.

К и м. Что именно?

Г а й д а м а к а. Многое. Главное — уверенность, что нужен людям…

К и м. А там, дома?

Г а й д а м а к а. Там меня легко заменили, здесь это будет потрудней. Но дело не только в этом. Ты автомобиль знаешь?

К и м. Баранку вертеть умею.

Г а й д а м а к а. Так вот, здесь я себя чувствую двигателем, с которого сняли ограничитель. Сколько оборотов ни дам — все будет мало. Это чувство, брат, многого стоит…

К и м. Не знаю, не испытывал.

Г а й д а м а к а. А что ты вообще испытывал? Столько дела кругом, так люди нужны, а ты из себя безработного корчишь? У тебя отец есть?

К и м. Есть…

Г а й д а м а к а. И у меня мог быть такой сын, как ты…

К и м. Что из этого?

Г а й д а м а к а (усмехнувшись). Ничего. Сообщаю голый факт, без обобщений и поучений.

К и м (помолчав). Спать пойду… (Останавливается на лесенке вагончика.) Если к вам на работу попрошусь — возьмете?

Г а й д а м а к а. Просись — поглядим.

Ким уходит в вагончик, Гайдамака подбрасывает щепки в разгоревшийся костер. Берет оставленную Валькой гитару, настраивает ее, начинает тихо подбирать мелодию. Негромко поет, почти проговаривает.

Птицей перелетного юность промелькнула,

И осталась, звонкая, в старой песне жить.

Что ж тебе, товарищ, нынче так взгрустнулось?

Может, захотелось новую сложить?

Песни не допеты,

Тропы не исхожены…

А о раннем инее

Стоит ли тужить?

Пусть же она будет

На тебя похожею,

Моя песня поздняя…

Только бы сложить!

При первых звуках песни в двери вагончика появляется  Д о н н и к о в, слушает.

Д о н н и к о в (после паузы). А вы, оказывается, лирик… (Подходит к костру и садится на один из чурбаков.)

Г а й д а м а к а (отложив гитару). Считаете это своей привилегией?

Д о н н и к о в. Что вы! Чувствительность — наказание господне, а не привилегия. Особливо в наше время.

Г а й д а м а к а. Чем же вам наше время не угодило?

Д о н н и к о в. У него, знаете, есть одно милое свойство — оно слишком быстро идет. И уходит. Помните, у Блока? «Пробудился: тридцать лет. Хвать-похвать, — а сердца нет». Это, правда, несколько расходится с идеей вашей симпатичной песни, но я надеюсь, вы не будете за это в претензии на Блока. (Достает из кармана пальто фляжку.) Хотите хлебнуть? Ереванский коньячок, взят в расчете на сибирский климат.

Г а й д а м а к а. Давайте.

Донников отвинчивает крышку фляжки, наливает в нее коньяк, протягивает Гайдамаке. Тот пьет и возвращает крышку.

Д о н н и к о в. Честно говоря, думал — откажетесь. (Наливает снова, пьет.) Еще?

Г а й д а м а к а. Нет. Мне работать.

Д о н н и к о в. Вот, вот — работать. А жить когда? Знаю ваш ответ: работать — это и значит жить. Сам пишу так. Но — зачем?

Г а й д а м а к а. Пишете зачем?

Д о н н и к о в. Нет, живу. В чем смысл — задумывались?

Г а й д а м а к а. Не очень.

Д о н н и к о в. Счастливчик!

Г а й д а м а к а. Уверены?

Д о н н и к о в. Первый признак! Ибо только когда мы счастливы, мы не задаемся вопросом — в чем смысл жизни. Оптимисты, друг мой, не философствуют, они живут.

Г а й д а м а к а. А вы с чего в пессимизм ударились?

Д о н н и к о в. Недавно сорок стукнуло. Оглянулся и впал в уныние. Знаете, в чем счастье сорокалетних? В отсутствии сожалений по неверно прожитой молодости. А у меня этих сожалений!.. Видимо-невидимо!

Г а й д а м а к а. В сорок лет еще настоящим живут. Да и будущим — тоже.

Д о н н и к о в. Будущее? Мираж в пустыне, ничего больше. В наш быстротекущий век имеют значение только сиюминутные ценности. Будете спорить?

Г а й д а м а к а. Не охотник я до споров на морально-диетические темы. Да и обстановка малоподходящая.

Д о н н и к о в. Напротив! Ночь, костер, искры, летящие к холодным звездам… Я вот попытался было уснуть, да все время мешали. Коньяк, против обыкновения, не помог, и я невольно кинулся в отвлеченности. Впрочем, если у вас нет охоты к беседе, то я могу и один. Так сказать, со звездами…

Г а й д а м а к а. Нет, почему же, давайте, но о земных делах. Я прочел ваш очерк о Ключевском совхозе.

Д о н н и к о в. Ну и как?

Г а й д а м а к а. Если по существу — сплошное очковтирательство.

Д о н н и к о в. Резолюция не слишком ли определенная?

Г а й д а м а к а. Вы там описываете начало уборочной и сообщаете, что Ключевской совхоз первым в районе приступил к раздельной уборке и скосил на свал триста гектаров хлеба.

Д о н н и к о в. Именно.

Г а й д а м а к а. Так вот, из этих трехсот гектаров добрая половина тогда еще не созрела для раздельной уборки, и ее скосили на сено — лишь бы отрапортовать. Пшеницу скосили на сено, понимаете?

Д о н н и к о в. Допустим, что меня ввели в заблуждение, обманули. Но какое значение это имеет?

Г а й д а м а к а. Шутите?

Д о н н и к о в. Ничуть. Вы же не станете оспаривать, что раздельная уборка — прогрессивный метод?

Г а й д а м а к а. Прогрессивных методов много. А хлеб — один. Его беречь надо.

Д о н н и к о в. Если в Ключевском совхозе сидят очковтиратели — пусть в этом ваш райком разбирается.

Г а й д а м а к а. Уж будьте спокойны, разберется. Вы опровержение напечатаете?

Д о н н и к о в. Теперь вы шутите? Чтоб скомпрометировать прогрессивный метод?

Г а й д а м а к а. Чтоб истину восстановить.

Д о н н и к о в. Большая правда, за которую мы боремся, дороже вашей никому не нужной районной истины. Учитесь обобщать, Гайдамака, видеть и понимать больше единичного факта.

Г а й д а м а к а. Учусь. Хочу понять, что стоит за такой вот философией. Думаю — ничего, кроме вашего собственного неумения или нежелания отойти от шаблона. За коньячок — благодарю. (Уходит направо.)

Донников наливает в крышку коньяк, мгновение колеблется, затем решительно выпивает. Это видит вышедшая на крыльцо избы  Н и н а.

Н и н а (подходя). Очень мило! Пьянствуете в одиночку?

Д о н н и к о в (обрадован). Нина Ивановна, душечка! Вас-то мне и недоставало!

Н и н а. Духота в избе, не могу уснуть… И голоса какие-то кругом, шаги… Сумасшедшая ночь.

Д о н н и к о в. Да, да, вы правы, ночь действительно с придурью… (Усаживает ее у костра.)

Н и н а. Что вы пьете?

Д о н н и к о в. Коньяк. Хотите?

Н и н а. Разумеется.

Донников наливает ей коньяк. Нина пьет и закашливается.

Д о н н и к о в. Нате, заешьте конфетой!

Н и н а. Не в то горло попало…

Д о н н и к о в. Знаете, давно хочу расспросить вас кой о чем…

Н и н а (лукаво). Может, кой о ком? Неужели и вы на Елену глаз кинули?

Д о н н и к о в. Разве заметно?

Н и н а. Кому, может, и не заметно… (Смеется.) Ох, тихоня, третьего привадила!

Д о н н и к о в. Неужто третьего?

Н и н а. Сама удивляюсь! Ну, Клеман — там дальше самокритики дело не пойдет. А вот Гайдамака…

Д о н н и к о в. Что между ними было?

Н и н а. И не было — так будет. Он мужик настырный, холостой… (С хитрецой.) Да и вы себя законным браком не скомпрометировали. (Внезапно пригорюнившись.) Не то что я, сирота, пятнадцать лет в кабале…

Д о н н и к о в (думая о своем). Никогда бы этого не сказал…

Н и н а (грозит пальцем). На комплименты вы мастер, по Киму знаю. (Помолчав.) Еще в войну взял меня Зольный в окружение… Я тогда в военном санатории официанткой работала. Молоденькая была, хорошенькая. Представляете — учиться заставил, до себя поднял. Чтоб всегда рядом была.

Д о н н и к о в. И правильно сделал.

Н и н а (вздохнув). Он у меня весь правильный… Только официанткой я весело работала, в охотку, а зубным врачом…

Д о н н и к о в. Тошно?

Н и н а. Всю жизнь чужими зубами дышать? Меня поначалу в дурноту кидало, поверите? Сейчас привыкла, да и характеру прибавилось, а все не в радость. На работу, как на принудиловку, хожу.

Д о н н и к о в. Да, это грустно.

Н и н а. Сама знаю, что не весело. Вы лучше присоветуйте чего, газетный человек.

Д о н н и к о в. А что вам посоветовать — мужа бросить, профессию переменить?

Н и н а (со вздохом). Сын у нас… Да и живем ладно, в достатке.

Д о н н и к о в. То-то и оно…

Справа вбегает  В а л ь к а, идет к избе.

Н и н а. Куда ты? Там женщины спят.

В а л ь к а. Мама велела… Разбудите ее!

Д о н н и к о в (Нине). И я прошу — разбудите. (Подойдя вплотную, тихо.) Если не спит — задержите ее там. Вы меня поняли?

Н и н а (удивленно). Хорошо, попробую… (Уходит в избу.)

Д о н н и к о в. Ну, Валентин Донников, садись, поговорим.

В а л ь к а (хмуро). Стогов я. Из-за формальностей разных…

Садятся у костра.

Вы обещали об отце рассказать.

Д о н н и к о в. Трудно тебе без него?

В а л ь к а. А как с отцом бывает — не знаю…

Д о н н и к о в. Да, ты его не видел даже… (Наливает в крышку фляжки коньяк.) На, выпей.

В а л ь к а. Зачем?

Д о н н и к о в. Для храбрости. В жизни, брат, много храбрости нужно. Если не хочешь на задворках остаться.

В а л ь к а (выпив). Гадость какая…

Д о н н и к о в. Привыкнешь… (Наливает себе, пьет.) Вот и у меня, знаешь, жизнь не так сверсталась, как мечталось. (Помолчав.) С сыном разлучили добрые люди.

В а л ь к а. Какие?

Д о н н и к о в. Долгая история… А впрочем, послушай, если хочешь… (Помолчав.) Было это девятнадцать лет назад. Я тогда кончил институт, поехал на работу в большой город на Украине. И там встретил девушку. Чудесную, замечательную… Лучшую из всех, кого знал… Мы с ней полюбили друг друга. По-настоящему, понимаешь?

Валька кивает.

Но мы были молоды тогда и глупы, не дорожили своей любовью, не берегли ее. Спорили из-за пустяков, ссорились… После одной из таких ссор я сбежал в Москву, к матери. А мать против этой девушки была. Соперницу в ней видела, которая хочет сына отнять. Бывают такие матери — до самой смерти мечтают сына при себе держать… Вот мать и воспользовалась нашей ссорой… Словом, я перевелся на работу в Москву и даже на письма девушки не отвечал. А она беспокоилась, искала меня… Приехала в Москву и встретилась с матерью. (Заметно нервничая.) Понимаешь, я об этом позже узнал… Через много месяцев… И тут… Не знаю, поймешь ли ты это… Мать решила навсегда избавить меня… или, скорей, себя… От этой девушки. Она сказала ей, что я умер… Убит на войне. Тогда как раз война с белофиннами шла…

В а л ь к а (медленно поднимаясь). Где… убит?

Д о н н и к о в (не глядя на него). На Карельском перешейке. Я потом искал девушку! Искал! Но уже шла война, следы ее затерялись… Только совсем недавно я ее встретил… Случайно. И узнал, что у нее сын… Мой сын, о котором я даже не подозревал…

В а л ь к а (стоявший ни жив ни мертв). Так это… это вы?

Д о н н и к о в (просто). Да, Валя, я — твой отец. (Долгая пауза.) Ты не рад?

В а л ь к а. Что-то у меня голова кружится… От коньяка, видно… Не соображу никак…

Д о н н и к о в. Анатольев — псевдоним, моя фамилия Донников. Вот паспорт, посмотри.

В а л ь к а (берет паспорт, машинально читает). «Донников Валентин Анатольевич… Год рождения…»

Д о н н и к о в (улыбаясь). Убедился?

Валька отдает паспорт и неожиданно срывается с места.

Стой! Куда ты?

В а л ь к а (остановившись). К маме!

Д о н н и к о в. Не торопись… Она все еще не может простить мне моей вины. Вернее, вины моей матери.

В а л ь к а. Так она знает?

Д о н н и к о в. Теперь — знает.

В а л ь к а. Вот здорово! Как же вы нас нашли?

Д о н н и к о в (только теперь поверив, что сын принял его рассказ так, как ему хотелось). Счастливая случайность — оказался в вашем районе! Ведь ты веришь, что я был счастлив, найдя тебя и маму?

В а л ь к а. Конечно, верю!

Д о н н и к о в. Ну вот… (Смеется.) Подумать только, еще неделю назад я не подозревал даже, что у меня есть сын… И какой сын!

В а л ь к а. Но почему мама мне сама не сказала?

Д о н н и к о в. Она обижена… Ей трудно жилось эти годы… (Помолчав.) А мне, думаешь, легко? Ты молод и не знаешь, что такое одиночество… А я… После Лены не смог больше никого полюбить. Не сложилась жизнь… Мечтал вот книги писать — тоже не вышло. Да и журналист я, в общем, не блестящий.

В а л ь к а. Что вы, у вас такие большие статьи!

Д о н н и к о в. Я с тобой сейчас как на духу говорю — не получается по-настоящему, уж поверь мне… По службе я преуспел. А вот умру завтра — что останется? Вакантная должность — ничего больше.

В а л ь к а (растерян). Зачем вы так…

Д о н н и к о в. Когда-нибудь ты поймешь: человек своей жизни оправдание должен иметь. Оставить после себя такое, что не умрет вместе с ним, продлится. Если книг нет, то хоть детей, понимаешь? Сына! Горько в сорок лет сознавать себя пустоцветом… Но теперь у меня есть ты, сын, Донников! (С искренней страстью.) Я научу тебя всему, что знаю и умею! Я не дам тебе повторить моих ошибок! Ты начнешь там, где я остановился, и пойдешь вперед, далеко вперед! (Внезапно жалобно.) Ведь ты не оставишь меня только потому, что я виноват перед твоей матерью?

В а л ь к а. Она помирится с вами!

Д о н н и к о в. Только ты можешь помочь мне в этом!

В а л ь к а. Конечно, я скажу…

Д о н н и к о в. Нет, она не прощает слабости. Словами тут ничего не добьешься… (Прислушивается к голосам в избе.) Пойдем, я тебе всё объясню… (Быстро уводит Вальку направо.)

На крыльце появляются  Е л е н а  и  Н и н а.

Н и н а (с облегчением). Видите, никого нет…

Е л е н а. Значит, послышалось… Ложитесь, а я посижу, Вальку подожду.

Н и н а. Да он, может, до утра не появится!

Е л е н а. Гайдамака обещал прислать его.

Нина уходит в избу. Елена садится у костра, в глубокой задумчивости трогает одну и ту же струну гитары. Небо на горизонте слегка светлеет. Справа медленно входит  В а л ь к а.

В а л ь к а. Мама…

Е л е н а (обернувшись). Где ты был так долго?

В а л ь к а. Я? Разговаривал…

Е л е н а. С кем?

В а л ь к а. С этим… С Анатольевым.

Пауза.

Е л е н а. Знаю, должна была сама рассказать тебе о нем… Но теплилась какая-то глупая надежда — вдруг обойдется без этого… Он тебе все сказал?

Валька молча кивает головой.

И о том, как обманул, предал меня?

В а л ь к а. Он ни в чем не оправдывается… Но я знаю — это все она, старуха… Ведь он узнал правду слишком поздно…

Е л е н а. И ты веришь?

В а л ь к а. Зачем ты хочешь сделать меня вашим судьей?

Елена не отвечает.

Я люблю тебя, мама… Но почему ты не хочешь помириться с ним?

Е л е н а. Донников не имеет права на сына…

В а л ь к а. Но я имею право на отца! Ты не знала о том, что он жив… И он не знал, что я есть на свете… Но теперь… (Страстно.) Почему прошлое, в котором я не виноват, должно мешать мне жить? Вы намучились из-за него, зачем же и меня мучить?

Е л е н а. Мы с ним разные люди. Совсем чужие.

В а л ь к а. Ему без нас тоже плохо… Мне его жалко, мама…

Е л е н а. А меня?

В а л ь к а. Ты сильная… А он… Он плакал, когда говорил, что одинок… (Смолкает.)

Е л е н а. Чего он хочет от тебя?

В а л ь к а (быстро). Ничего! Но я сам… (Сбивчиво.) Мне хочется хоть чем-то помочь ему… Побыть с ним немного… Ты не думай, я тебя никогда не брошу… Но вот если б я поступил в Новосибирске учиться… Мы ведь жили бы отдельно… А теперь… (Решившись.) Когда ты поверишь, что он ни в чем не виноват, ты сама приедешь к нам… Вот увидишь!

Е л е н а. Ты решил уехать с ним?

В а л ь к а (запинаясь). Я. Я обещал, мама… И потом… Мне ведь нужно учиться… А он… Донников устроит меня на вечернее отделение. В МГУ, на факультет журналистики.

Е л е н а. Вот теперь я понимаю… Тысячи ребят мечтают туда попасть, и только десяткам это удается. И вдруг — шмыг! — ты тоже будешь среди этих счастливчиков.

В а л ь к а. А что плохого, если я поеду с отцом? Стану, как он, журналистом?

Е л е н а. Ты хочешь в жизнь бесчестно, с черного хода войти и спрашиваешь, что тут плохого?

Валька молчит.

У меня нет связей, и я не обещаю тебе чудес. Поработаешь еще год и потом поедешь в Харьков.

В а л ь к а. А отец?

Е л е н а (не отвечая). Будешь держать экзамены — как все. У тебя будет только одно преимущество — твоя двухлетняя честная работа.

В а л ь к а. А отец?

Е л е н а. У тебя не было отца, когда ты в нем больше всего нуждался. Теперь ты взрослый…

В а л ь к а. Ты меня любишь, я знаю… Но ведь жить, жить за меня ты не можешь! Дай же мне самому прожить свою жизнь, самому, по-своему!

Справа входит  Д о н н и к о в.

Е л е н а (Донникову). Ты быстро успел сбить парня с толку… Но ты уверен, что твоя уже взяла?

Д о н н и к о в (Вальке). Вот видишь, мать рассматривает тебя как приз, который достанется сильнейшему. А я слаб и не стыжусь этого. Может, таким меня сделало счастье, что я нашел тебя, Валька.

Е л е н а (насмешливо). О, это уже новая песня…

В а л ь к а (затыкая уши). Я не могу слушать, как вы ссоритесь… (Хочет уйти.)

Д о н н и к о в. Погоди, Валентин…

Валька останавливается.

Вот мама считает, что я все притворяюсь… Она даже сказала — зачем тебе сын? И верно, ведь жил я восемнадцать лет без тебя… Но теперь… Хочу, чтоб ты знал, теперь без тебя мне худо будет… Если это и новая песня, то нет в ней ни одной фальшивой ноты…

Елена поворачивается и молча идет в избу.

В а л ь к а (вслед). Не уходи от нас, мама…

Елена ушла.

Д о н н и к о в. Если ты будешь тверд, она вернется…

З а н а в е с.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

На берегу Оби.

Слева на переднем плане — опрокинутая лодка. Справа — крутая деревянная лестница, ведущая на прибрежный холм, за которым виднеется крыша и флагшток пристани. Перед лестницей скамья, от нее вправо уходит тропинка. Налево, вдоль берега, идет вторая. Вдали, за рекой, желтеют убранные поля.

Яркий солнечный день. Справа входят  Л и д а  и  К и м — он с чемоданом и плащом, перекинутым через руку.

Л и д а. Теперь только по лестнице подняться — и пристань.

К и м (ставит чемодан). Жарко… Совсем не сибирский денек…

Л и д а. У нас знаешь какое бабье лето бывает… Почему ты на машине не поехал?

К и м. Хотел с тобой поговорить… (Сбивчиво.) Я знаю, ты сейчас о Вальке думаешь… У самого такое было… Ну, не такое, похожее… Я ее любил, а она меня — нет…

Л и д а (высокомерно). Слушай, Аныгин, уж не пожалеть ли меня собрался?

К и м (искренне). Что ты! Я только хотел сказать… Знаешь, все проходит… Ну, не все, а вот такое… Я тогда думал — ни на кого больше не посмотрю… А вот встретил тебя… (Смолкает.)

Л и д а (смотрит на часы). Не опоздаешь?

К и м (тоже смотрит). Нет, успею… Я, знаешь, уже решил… Через месяц к вам вернусь. С Гайдамакой договорился — на курсы механизаторов.

На верхней площадке лестницы появляется  В а л ь к а.

В а л ь к а (медленно спускаясь вниз). Лида, ты маму не видела?

Л и д а. Вы ж с ней дома простились…

К и м. Ну, я пошел.

Л и д а (протягивая ему руку). Счастливо домой добраться.

К и м (не отпуская ее руки). Я в одной книге читал — дом не там, где родился, а где свое сердце оставил.

В а л ь к а (насмешливо). Это не дом — камера хранения…

К и м (не обращая на него внимания). И помни, Лида, все проходит…

В а л ь к а. Наша каюта — по левому борту.

К и м. Найду. (Берет чемодан и поднимается по лестнице.)

С верхней площадки Ким машет плащом, Лида в ответ — рукой. Ким скрывается.

В а л ь к а (с подозрением). О чем это он — все проходит?

Л и д а. О болезнях… Нога у меня болит.

В а л ь к а. Ушибла?

Л и д а (слабо улыбнувшись). Наступил кто-то…

Пауза.

В а л ь к а. Я знаю, ты презираешь меня…

Л и д а (небрежно). Каждый ищет, где лучше…

В а л ь к а. Я не искал… Только иначе мать с ним не помирится.

Л и д а. А может, ей и не нужно мириться?

В а л ь к а. Рассуждать легко… Тебя не дразнили безотцовщиной.

Л и д а. Мало ты за это носов разбил? На, расквась еще один…

Валька молчит.

Не думай, не собираюсь против твоего отца говорить… Но честно — я б не хотела иметь такого!

В а л ь к а (усмехнувшись). Ты как в одном смешном рассказе: «Дети, будьте осторожны в выборе своих родителей…»

Л и д а. Выбрать родителей нельзя. А  м е ж д у  родителями — можно. Да ты и выбрал. Скажешь — нет?

В а л ь к а (хмуро). Ничего я не выбрал… Маму я ни на кого не променяю… Только так получилось, что не могу я сейчас с ним не поехать. Нашел он во мне струнку какую-то… Дребезжит она, самому противно, а сойти с тона не могу.

Л и д а (с надеждой). Жалеешь, что едешь? Правда?

В а л ь к а (грубо). Ничего я не жалею… Терпеть не могу таких — сегодня одно решают, завтра — другое.

Л и д а. Да на меня-то чего злишься?

В а л ь к а. Не злюсь. На душе паршиво. Я за эти дни знаешь сколько о жизни передумал… Такого, что раньше и в голову не приходило.

Л и д а (тихо). Расскажи…

В а л ь к а. Раньше считал, главное в жизни — настоящую профессию выбрать. Помнишь, я и летчиком хотел быть, и капитаном, потом — стихи писать. Теперь вот — журналистом… А главное — совсем другое. Каким быть, понимаешь?

Л и д а. Понимаю…

На лестнице появляется  Д о н н и к о в.

(Ненавидящим шепотом.) Явился уже… Не дремлет… Возьми и скажи, что не поедешь.

В а л ь к а (упрямо). Поеду.

Л и д а. Зачем тогда трепался — о жизни думал?! Ты о себе думал! (Фальшиво-сладким голосом, для подошедшего Донникова.) Ну, Валя, желаю тебе всего-всего, что сам себе желаешь… Удачи и тому подобного… (Не пожав протянутую Валькой руку, убегает налево.)

Д о н н и к о в (вслед ей). Завидует.

В а л ь к а. Вы что за мной ходите? Боитесь — сбегу?

Д о н н и к о в. От счастья не убегают… (Помолчав.) А когда будешь мне «ты» говорить?

В а л ь к а. Когда привыкну. (Садится на лодку, Донников — рядом с ним.)

Д о н н и к о в. Да, с каждым поворотом в судьбе свыкнуться надо… Мы не опоздаем?

В а л ь к а. Гудок будет.

Д о н н и к о в. Вот и мама… Привыкнет к мысли, что ты в Москве, со мной, — и все образуется. Я уверен, зимой, когда приедем с тобой на каникулы, она с нами помирится.

В а л ь к а. Мама со мной не ссорилась.

Д о н н и к о в (вздохнув). Да, чудесной она души человек… Но слишком строга к людям. Главное в жизни — не иметь слабостей.

В а л ь к а. А что главное?

Д о н н и к о в. Как тебе сказать?.. Дело не в слабостях, а в силе. Нужно иметь силу, чтобы к своей цели идти. И цель, стоящую твоих сил.

Справа входит  М а р и я  П е т р о в н а.

(С подчеркнутой почтительностью.) Приветствую вас, Мария Петровна.

М а р и я  П е т р о в н а. А я — нет, не приветствую. (Вальке.) Ну-ка, неси сюда ружьишко.

В а л ь к а (с удивлением). Какое ружьишко?

М а р и я  П е т р о в н а. Что на рожденье подарила.

Д о н н и к о в. Не по обычаю — дареное забирать.

М а р и я  П е т р о в н а. Мы, гражданин, про ваши обычаи молчим, так и вы про наши — воздержитесь.

В а л ь к а (выдавив усмешку). Выходит, мне сейчас и двустволки доверить нельзя?

М а р и я  П е т р о в н а. Вот именно.

В а л ь к а. Пожалуйста… Плакать не стану. (Уходит по лестнице.)

Д о н н и к о в. Не слишком ли на мальчишку насели? Вы ж меня считаете во всем виноватым — с меня и спрашивайте.

М а р и я  П е т р о в н а. С каждого свой спрос. Вальке — жить, о нем думать нужно.

Д о н н и к о в. А меня в покойники записываете?

М а р и я  П е т р о в н а. Да уж порхайте себе. Только — мимо.

Д о н н и к о в (начинает злиться). Послушайте, товарищ Гневышева, кто дал вам право выступать в роли судьи?

М а р и я  П е т р о в н а. Есть такое старомодное словечко, о котором вы и думать забыли, — совесть. Да вы не трепыхайтесь, приговор мой окончательный и обжалованию не подлежит.

Д о н н и к о в. Насколько я понимаю, кляузничать на меня собираетесь?

М а р и я  П е т р о в н а. Это дело Елены. Мне приходилось бить по морде за других, но в данном случае — не считаю полезным. (Уходит налево.)

Донников направляется к лестнице, но в это время справа быстро входит  Г а й д а м а к а.

Г а й д а м а к а. Вижу — успел…

Д о н н и к о в. Неужто ради меня торопились?

Г а й д а м а к а (достает пачку писем). Почту на пароход передать. (Поднимается по лестнице.)

Д о н н и к о в. Директор совхоза в роли курьера? Это забавно… Вынужден вас огорчить — Елены Михайловны там нет.

Г а й д а м а к а (повернувшись). Вам-то какое дело?

Д о н н и к о в (поднявшись к нему вплотную). Что верно, то верно. Какое мне дело до того, что вы хотите поднять брошенное мною еще двадцать лет назад?!

Г а й д а м а к а (сквозь зубы). Слушайте, вы! Я сброшу вас с лестницы!

Д о н н и к о в. Не поверю. Кулакам вы предпочитаете доносы. Ведь это вам я обязан, что меня отсюда отзывают?

Г а й д а м а к а (обрадованно). Отзывают?

Д о н н и к о в. Я спрашиваю — к этому  в ы  руку приложили?

Г а й д а м а к а. К стыду своему — нет. Времени не хватило.

Д о н н и к о в. Чему же тогда радуетесь?

Г а й д а м а к а. Не зря, значит, был я лучшего мнения о нашей печати, нежели могло показаться после знакомства с вами.

Д о н н и к о в. Не торжествуйте раньше времени, Гайдамака. На будущую уборочную снова приеду. Принципиально.

Г а й д а м а к а (смеется). Небогатые же у вас принципы, Донников. И не спасут они вас, нет, не спасут… (Уходит.)

Справа появляется  Н и н а.

Н и н а (окликает). Валентин Анатольевич…

Д о н н и к о в (обернувшись к ней). Я уже думал, вы позабыли обо мне.

Н и н а. Еле отпросилась… (Поднимается к нему.) Хоть вы и обманули меня насчет Елены — я не сержусь. Ваше пребывание здесь было таким волнующим!.. Они все вас осуждают, а я — нет. Сильный человек всегда одинок, это даже красиво. А теперь с вами будет сын, продолжатель…

Д о н н и к о в (задумчиво). Если бы так…

Н и н а. Там Елена… Вы не хотите с ней поговорить? Жалко ее…

Д о н н и к о в. Голубушка, жалеть побежденных — готовить свое завтрашнее поражение. Ничего, ей на пользу, мягче станет. (Взглянув на часы.) Пора. Я, знаете, не из тех, кто ради сантиментов опаздывает на свой пароход. (Остановившись.) А впрочем… Вы идите, я сейчас.

Нина уходит на пристань. Справа медленно входит  Е л е н а, в нерешительности останавливается у лестницы.

(Медленно спускаясь вниз.) Ты не хотела со мной проститься — и все-таки пришла?

Е л е н а (только теперь увидев его). Нет, с тобой мне говорить не о чем…

Д о н н и к о в. Вот ты всю жизнь гордилась своей праведностью, просто из кожи вон лезла, чтоб правильной быть. Кому это оказалось нужным? А я — человек как все, со слабостями и ошибками. И что же? Валька ушел ко мне, к обыкновенному смертному, у которого в жизни всяко бывало, которому и подличать приходилось и собою жертвовать, ибо такова жизнь.

Е л е н а. Слушай, сам ты хоть различаешь, когда говоришь искренне, а когда актерствуешь? Ведь во что-то ты должен верить?

Д о н н и к о в. Верю в то, что живем один раз. Все остальное выдумано, дабы прикрыть эту страшноватую истину. (Взглянув на часы.) А для развернутой исповеди у меня просто нет времени. Прощай.

Е л е н а. Прощай, Донников…

Донников уходит на пристань. Елена стоит в глубокой задумчивости. Слева появляется  М а р и я  П е т р о в н а, незаметно наблюдает за нею.

М а р и я  П е т р о в н а. Не утерпела, однако?

Е л е н а (вздрогнув от неожиданности, становится к лестнице спиной). Нет, я туда не пойду…

М а р и я  П е т р о в н а. Сядь-ко здесь. Валька бежит.

Елена послушно садится на скамейку под лестницей. Сверху спускается  В а л ь к а  с ружьем в чехле.

В а л ь к а. Нате. (Отдает Марии Петровне ружье и хочет уйти, но останавливается.) За что вы все на меня?

М а р и я  П е т р о в н а. Про всех не знаю. А мне… Стыдно. Плохой я тебе учительницей была. В башку, может, что и вложила, да сердце твое пустым, холодным осталось… (Уходит направо.)

Валька стоит мгновение, понурив голову, затем хочет подняться по лестнице и замечает мать.

В а л ь к а (растерянно). Мама… (С надеждой.) Ты пришла?

Елена не отвечает.

Ну что ж… Только я хочу, чтоб ты знала правду, почему уезжаю.

Е л е н а. Я знаю.

В а л ь к а. Я очень хотел, чтоб вы помирились, правда… И еще хочу — учиться в Москве, в университете! Пойми, вся моя жизнь зависит от того, добьюсь ли сейчас удачи.

Е л е н а. Да. Вся жизнь. Выбирай.

В а л ь к а. Но если отец… Если Донников устроит меня в МГУ… Клянусь тебе, я никогда больше… Я потом искуплю это, всей своей жизнью искуплю!

Е л е н а. Нет.

В а л ь к а. Увидишь!

Е л е н а. Нет. Не увижу.

В а л ь к а. И ты не простишь меня?

Е л е н а. Не прощу.

В а л ь к а. Никогда?

Е л е н а. Никогда.

С реки слышится гудок парохода.

Беги… «Механик Акимов» отчаливает…

Валька срывается с места и убегает вверх по лестнице. Елена поднимается на несколько ступеней, затем останавливается и садится на лестнице. С пристани доносятся голоса прощающихся, слова команды. Слева появляется  Л и д а.

Л и д а (сквозь слезы). Что же это, тетя Лена?

Е л е н а. Ну, ну, девочка… Если он такой, то не стоит по нем и плакать…

По лестнице спускается  Г а й д а м а к а.

(Стараясь унять дрожь в голосе.) Уже… отчалил?

Г а й д а м а к а. Сейчас уберут сходни.

Лида уходит направо.

Елена Михайловна… Как вы отпустили Вальку?! На нем лица нет.

Е л е н а. Помните, вы говорили, что я исповедую родительское невмешательство? А я просто верила и верю в один-единственный способ воспитания — собственным примером. И если способ этот не подействовал на Вальку, то совсем не способ виноват… Значит, пример оказался недостаточно увлекательным. И тут ничего не поделаешь…

Г а й д а м а к а. Но вы должны были сказать ему.

Е л е н а (с болью). Да что слова, если вся моя жизнь ничего ему не сказала?!

Г а й д а м а к а. Я знаю, что моя любовь не заменит вам сына…

Е л е н а (перебивает). Не нужно ничего говорить… Спасибо за то, что вы сейчас рядом… (Идет с Гайдамакой направо.)

Наверху появляется  В а л ь к а  с чемоданом в руке.

В а л ь к а (увидев уходящую Елену, отчаянно). Мама!!! (Бросив чемодан, свергается с лестницы.)

Е л е н а (боясь поверить себе). Валька?!

В а л ь к а (остановившись возле нее). Я не смог… Я б всю жизнь чувствовал себя предателем…

Е л е н а (осыпая поцелуями его лицо). Сынок мой, сынок…

В а л ь к а. Прости меня, мама… И спасибо тебе!

Е л е н а (счастливо смеется). За что, глупый?

В а л ь к а. Что помогла мне домой вернуться. Ведь дом человека там, где его сердце. (Идет к лестнице.)

Е л е н а. Куда ж ты?

В а л ь к а. За чемоданом. (Остановившись на нижней ступеньке.) Помнишь, я говорил, что не хочу быть вашим судьей? А теперь понял — не имею права удирать от этого. И я здесь, с тобой, не только потому, что люблю тебя. Я постараюсь стать таким, как ты, понимаешь? (Взбегает по лестнице.)

Е л е н а (Гайдамаке). Видите, Дмитрий? Он вернулся!

Г а й д а м а к а (на мгновенье взяв ее руку). Я все вижу…

В а л ь к а (наверху, составив руки рупором, кричит в сторону пристани). Эй, на «Акимове»! Передайте пассажиру Донникову… Я еще приеду в Москву учиться! И все равно стану журналистом! Только не Донниковым, а Стоговым! Слышите?

Гудок парохода.

Е л е н а (счастливо). Слышим, Валька, слышим…

З а н а в е с.

1959

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

Драма в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

С е р г е й  Г о р я ч е в }

К и р и л л  К а р ц е в }

В а с и л и й  К о в т у н }

Ю л и й  М я т л и к (Юлька) } — солдаты.

Х р у с т а л е в  Б о р и с  Ф е д о р о в и ч — врач.

Е м ш а н о в а  Т а м а р а  В и к т о р о в н а  — врач.

Ж е н я  Г о р я ч е в а — диспетчер.

С и з о в а  М а р и я  В а с и л ь е в н а — санитарка.

П р ы г у н о в а  Р а и с а  Ф и л и п п о в н а — буфетчица.

Прилепившись к склону могучей горы, стоит маленький двухэтажный домик автостанции «Орлиный перевал». Здесь конечная остановка автобусной линии, связывающей этот отдаленный горный район с большим городом, лежащим внизу. Но шоссе идет дальше в горы — на перевал, скрытый сейчас снегом и облаками.

В нижнем этаже домика — нечто вроде зала ожидания для пассажиров. Здесь, у окна, стоят две массивные вокзальные скамьи, между скамьями — стол под синим сукном, стопка старых журналов на нем. Подле бачок с водой и кружка на цепи. На стенах рекламы Аэрофлота. Слева на переднем плане выгорожена клетушка кассира-диспетчера с застекленным окошечком, обращенным в зал. Снаружи, на стене клетушки, висит летнее расписание рейсовых автобусов, стоимость проезда, тариф на бензин. Внутри клетушки стол с телефоном, кассовый сейфик, два стула, скамья.

Справа на переднем плане буфетная стойка, холодильник, полки, уставленные бутылками и консервными банками. Перед стойкой два легких столика со стульями вокруг них.

За стойкой изразцовая печь, дверь на кухню, дальше в глубине лестница на второй этаж. Под нею входная дверь.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Зимний день. Ж е н я  одна. Распахивается входная дверь, появляется  Р а и с а  с охапкой дров и сваливает их у печки.

Р а и с а. Автобусу еще не время?

Ж е н я (взглянув на часы). Скоро должен быть.

Р а и с а (подкладывая дрова в печку). Как бы не опоздал из-за погоды… А то в аккурат сегодня из санатория пассажиры намечаются. Представляешь, санитарка ихняя, Сизова Марья Васильевна, к сыну в Харьков летит. В войну потеряла его махоньким и только недавно нашла. Еще рентгенолог, доктор Емшанова, в отпуск отправляется. В Москву!

Ж е н я. Как вы все про всех знаете…

Р а и с а. Единственное ж развлечение! Без этого у нас с тоски удавишься.

Ж е н я (сочувственно). И вы здесь целых два года живете?

Р а и с а. Безвыездно. (Усмехнувшись.) План выколачиваю. Смех один, а не план… Я, Женечка, в городе Караганде таким магазином вертела, здесь только присниться может. (Принимается протирать стойку.) Что и говорить, зимой здесь местечко не пыльное… Зато летом досыта набегаешься, когда турист косяком пойдет. Тогда уж наше горючее не залежится — ни твое, ни мое. (Помолчав.) Нет, летом здесь ничего. И солдатики чаще захаживают. Да вот снегу нынче навалило, теперь через перевал небось и на лыжах не продерешься…

Ж е н я (испуганно). Как не продерешься? А если кому нужно будет?

Р а и с а. Ты чего это встрепенулась? Иль тоже ждешь кого?

Ж е н я. Кого мне ждать? Разве что автобус…

Р а и с а. Ну-ка, давай звони в Рудничный! Он там давно должен был проследовать.

Ж е н я (вертит ручку телефона). Алло, станция… Алло, станция! (С удивлением.) Молчит…

Р а и с а (сама принимается вертеть ручку). Аллё, аллё… (С досадой бросает трубку на рычаг.) Будь ты неладен… Опять где-нибудь линию повредило. Ежели автобус придет — хоть узнаем, где и что.

Ж е н я. Думаете, он может не прийти?

Р а и с а. Горы — что море, всяко бывает. Хочешь здесь работать — запасайся терпением… Ну, автобус автобусом… На-ка, молочка попей тепленького.

Ж е н я. Спасибо вам, Раиса Филипповна… (Пьет.) Я уже и маме написала, как вы тут обо мне заботитесь…

Р а и с а. Да, маме… (Помолчав.) Вот гляжу я и думаю — чего это тебя в такую даль от дома занесло?

Ж е н я (терпеливо). Я ведь говорила… Школу кончила — надо работать, правда?

Р а и с а. В Москве, что ль, работы мало?

Ж е н я. Романтики захотелось. В горы.

Р а и с а. Ты, Евгения, со мной не финти. Не хочешь говорить — не надо. Но думаешь, я не знаю, как ты сюда на работу добивалась? Только, мол, на «Орлиный перевал» и никуда кроме?

Ж е н я. Ну, добивалась…

Р а и с а. Какая же тебе причина, скажем, нашим перевалом интересоваться?

Ж е н я. Ну, личная…

Р а и с а (веско). Причины — они всегда личные, а не общественные.

Ж е н я (неохотно). Брат у меня в батальоне за перевалом служит.

Р а и с а. Брат? Постой… Неужто — Горячев Сергей?

Ж е н я. Знаете его?

Р а и с а. Вот дура-то! И как только я сразу не сообразила?! Отличник боевой и политической подготовки! Недавно ему сержанта присвоили, еще лычку привесили, он теперь замкомвзвода!

Ж е н я (с удивлением). Правильно…

Р а и с а (довольна). Сама ж ты сказала — я все про всех знаю… Чего ж это братишка тебя за месяц ни разу не навестил?

Ж е н я. Он и не знает, что я здесь.

Р а и с а. Опять темнишь?

Ж е н я. Нет, правда… (Окончательно убедившись, что от Раисы ей не отделаться.) Ну, в общем, у нас такая история вышла… Наш отец ушел от нас, когда мы были еще довольно маленькие. На другой женился.

Р а и с а (горя интересом). Ну-ну, рассказывай!

Ж е н я. Сережа, как только можно было, школу бросил, пошел в ремесленное, стал зарабатывать, маме помогать. А потом так случилось, что отец к нам вернулся, мама его простила…

Р а и с а. Ясное дело! Я и сама сколько раз прощала!

Ж е н я. А Сережа — нет, не простил. Он принципиальный очень. Из дому ушел, нам никому даже писем не пишет. И Светлане, девушке, с которой дружил, только через год написал. Уже из армии.

Р а и с а. Скажи какой характерный!

Ж е н я. Она мне адрес Сережин и сказала.

Р а и с а. Ты ноги в руки — да сюда?

Ж е н я. Нет, я сначала ему письма писала… А он не отвечал. Потом я от одного солдата получила письмо, от Сережиного товарища. Его Юлий Мятлик зовут.

Р а и с а. Не знаю такого. Первогодок, должно быть.

Ж е н я. Ага…

Р а и с а (любовно поддразнивает). Ага! Ах ты моя дорогая…

Ж е н я (смутившись). Что вы! Он мне про Сережу все писал. И про здоровье, и про учебу… И что звание ему присвоили. А теперь вот… (Смолкает.)

Р а и с а. Что — теперь?

Ж е н я. Мы думали, он свое отслужит — хоть тогда домой вернется. А Сережа в училище военное поступать надумал.

Р а и с а. Ты что же, отговаривать его приехала?

Ж е н я (с отчаянием). Так ведь на письма он не отвечает! Хоть расшибись — молчит! Мама просто с ума сходит!

Р а и с а. Что ж ты сюда забралась? Тебе надо бы в городе укорениться. Оттуда к ним на поезде аккурат за воскресенье обернуться можно.

Ж е н я. Вы Сережку, видно, не знаете… Он меня оттуда так шуганет, я и костей не соберу. А вот если здесь случайно встретимся… Чтоб не я к нему, а он ко мне, понимаете? А я что? Работать сюда приехала — и все.

Р а и с а. Задумано-то хитро… Только вот теперь сиди дожидайся, пока появится.

Ж е н я. Появится! Мне Юлий обещал.

Р а и с а. Невелика птица твой солдат. Особливо против сержанта.

Ж е н я. Нет, Сережа с ним очень считается. За культуру уважает.

Р а и с а. И про это он тебе в письмах доложил?

Ж е н я. Нет, не в письмах… Мы с ним виделись. Правда, один раз всего…

Р а и с а. Неужто здесь успели?

Ж е н я. Юлия под Новый год в Москву посылали. Сопровождающим. Он отпросился, и мы с ним часа три по городу бродили. Он мне про все рассказывал, рассказывал…

Снаружи слышится шум автомобильного мотора.

(Обрадованно.) Автобус!

Р а и с а (выглянув в окно). Нет, это санаторные в грузовичке своем. Батюшки, сколько их! Видать, Марью Васильевну провожают. И Хрусталев, главный врач, с ними.

Накинув пальто, поспешно выходит. Женя лихорадочно вертит ручку телефона.

Ж е н я (с мольбой). Алло, станция… Станция! Ну, станция же!

Снаружи входят  Х р у с т а л е в  с чемоданом и  Т а м а р а.

Х р у с т а л е в. Мир дому сему!

Ж е н я (почтительно). Здравствуйте, товарищ Хрусталев.

Х р у с т а л е в (Тамаре). Вы не знакомы, Тамара Викторовна? Это наш министр автомобильного транспорта!

Т а м а р а (Жене). Емшанова.

Ж е н я. Горячева. То есть Женя…

Х р у с т а л е в. Ну как, Женечка, скоро сможете нас отправить?

Ж е н я (виновато). Вы знаете, до сих пор нет автобуса из города… И связи нет, не могу до базы дозвониться.

Т а м а р а. Чего доброго, я на поезд опоздаю?

Х р у с т а л е в. В крайнем случае отправим вас с Марьей Васильевной на грузовике.

Т а м а р а. А провожающие назад пешком поплетутся?

Х р у с т а л е в. Действительно… Не сообразил.

Ж е н я (одеваясь). Я на кордон к лесникам добегу. Может, от них дозвониться удастся.

Т а м а р а. Далеко это?

Ж е н я. Нет, километра полтора по шоссе. (Убегает.)

Х р у с т а л е в (весело). Как видите, Тамара Викторовна, не только я, но и обстоятельства против того, чтоб вы от нас уезжали. Даже в отпуск.

Т а м а р а (медленно). А ведь я не в отпуск, Борис Федорович…

Х р у с т а л е в. То есть как не в отпуск?

Т а м а р а. Сейчас-то в отпуск… А вот после отпуска я в санаторий не вернусь.

Х р у с т а л е в (растерянно). Ничего не понимаю… Почему не вернетесь?

Т а м а р а. Решила переменить место работы. Имею я на это право?

Х р у с т а л е в. Но как же так, сразу?..

Т а м а р а (насмешливо). Не подав заявления об уходе? За две недели, как положено?

Входят  С и з о в а  и  Р а и с а, вносят чемодан и узлы.

С и з о в а. Ну, Борис Федорыч, раз уж автобус заблудился где-то, порешили мы с Раисой второе провожанье устроить. По всей, стало быть, форме. Давай, Раиса, накрывай! Распечатывай, значит, сколько требуется.

Т а м а р а. Нет, нет, Марья Васильевна.

С и з о в а. Не отказывайся, и слушать не стану!

Т а м а р а. Надо поскорей машину в санаторий отправить.

С и з о в а. Это еще зачем?

Т а м а р а. Если автобус задержится, придется нам на грузовике до города добираться. Правильно я вас поняла, Борис Федорович?

Х р у с т а л е в (стряхнув оцепенение). Да-да, я пойду распоряжусь. (Выходит.)

С и з о в а. Экая досада… А я уж посулила… (Раисе.) Ну, делать нечего, давай бутылки, на ходу разопьем… Стаканы неси. (Берет у Раисы откупоренные бутылки и выходит.)

Р а и с а (перетирая стаканы). Да вы раздевайтесь пока, Тамара Викторовна, у нас тепло.

Т а м а р а. Благодарю. (Снимает шубку.)

Р а и с а. Вот счастливая вы!

Т а м а р а. Думаете?

Р а и с а. Это ж представить надо — вдруг да очутиться в Москве! Нет, не представляю…

Т а м а р а. Ну, а что б вы делали, окажись сейчас в Москве?

Р а и с а (с изумлением). Я-то?! (Помолчав, другим тоном.) Мне-то, конечно, в столице делать нечего. А вот ежели кто с деньгами…

Т а м а р а. Ну так одолжите мне рублей триста!

Р а и с а (испуганно). Господь с вами, да откуда у меня такие деньги?!

Т а м а р а (насмешливо). Да я пошутила. А вы уж и всполошились.

Р а и с а (недовольно). С чего бы это мне полошиться? Только шутки такие довольно странно слышать. (Выходит.)

Тамара у окна прислушивается к доносящимся голосам. Возвращается  Х р у с т а л е в.

Х р у с т а л е в. Ступайте хоть ручкой на прощанье махните бывшим сослуживцам.

Т а м а р а (холодно). Я уже попрощалась.

Х р у с т а л е в. Если б они узнали, что вы уезжаете насовсем…

Т а м а р а. Что ж, воспользуйтесь моей откровенностью и проработайте напоследок. На коллективе, разумеется.

Х р у с т а л е в. Хороша откровенность — перед третьим звонком!

Т а м а р а. Но ведь я могла уехать, даже вам ничего не сказав! Прислала бы столь любезное вашему сердцу заявление — и баста!

Х р у с т а л е в. Прикажете благодарить вас за то, что вы не сделали подлости?

Т а м а р а. Но ведь я — не сделала! Почему же вы злитесь?

Х р у с т а л е в. Прикажете радоваться? Санаторий теряет двух дельных работников…

Т а м а р а. Вы меня похвалили? Я сражена!

Х р у с т а л е в. Впрочем, Марья Васильевна — другое дело. Но вы…

Т а м а р а. Что — я?

Х р у с т а л е в. Почему вы мне, черт возьми, вообще ничего не говорили? Что собираетесь уходить?!

Т а м а р а. Я говорила. Вы просто забыли.

Х р у с т а л е в. Я забыл?! Ну знаете! Впрочем, да, вспоминаю… Вы как-то сказали, что вам трудно, что вы не можете у нас работать. Но мне показалось, что я тогда убедил вас, и вы поэтому остались.

Т а м а р а. В чем убедили?

Х р у с т а л е в. Да в том, что вы нужны санаторию, в конце концов! И что вам, молодому рентгенологу, в а м  тоже полезно у нас поработать!

Т а м а р а (смеется). Простите… Но когда речь заходит о работе, вы становитесь необычайно красноречивы…

Х р у с т а л е в. Можете смеяться, если угодно. Мне, дурню, взаправду казалось, что наша совместная работа приносит и вам творческое удовлетворение!

Т а м а р а (задумчиво). Да, в них что-то было, в этих долгих зимних вечерах над историями болезней и рентгеновскими снимками…

Х р у с т а л е в. Вот видите!

Т а м а р а. Но я не только молодой рентгенолог, Борис Федорович… Я еще и молодая женщина. Хотя уже и не самая молодая, но все-таки…

Х р у с т а л е в (хмуро). Не люблю хвалить людей за то, в чем они сами неповинны. За их молодость, например, или за красоту.

Т а м а р а. Ч т о  вы любите или не любите — я уже успела заметить за эти два года.

Х р у с т а л е в (внезапно с отчаянной решимостью). А что я вас люблю — это вы успели заметить?

Т а м а р а (спокойно). Представьте — да. Хотя вы это довольно долго и довольно успешно скрывали.

Х р у с т а л е в. Потому вы и уезжаете? Что заметили?

Т а м а р а. Нет, не поэтому.

Х р у с т а л е в. Тогда почему же?

Т а м а р а. Потому что я так решила.

Х р у с т а л е в. Ну знаете! Это не ответ!

Т а м а р а. То, что, возможно, вы сочтете ответом… Это я скажу вам даже не перед третьим звонком, а когда буду уже одной ногой в автобусе.

Х р у с т а л е в (мрачно). Я еду с вами в город.

Т а м а р а. Тогда — в поезде. Ведь поехать за мной в Москву у вас духу не хватит?

Х р у с т а л е в. А если хватит?

Т а м а р а. Ну, полноте! Разве вы оставите вверенный вам санаторий ради такого пустяка, как объяснение с женщиной?

Х р у с т а л е в. Объяснился уже…

Т а м а р а. Поверьте, я это оценила. До сих пор вы, как главврач, предпочитали объяснять, а не объясняться.

Х р у с т а л е в. Тамара Викторовна, я вовсе не обольщаюсь насчет вашего отношения ко мне…

Т а м а р а. Вот как?

Х р у с т а л е в. И если сгоряча у меня вырвалось такое… Ну, чего я никогда не должен был говорить… Это потому, что вы меня просто ошарашили, честное слово. И разозлили. Я, кажется, был резок с вами? Простите. И забудьте то, что я здесь наговорил.

Т а м а р а. Просто взять и забыть?

Х р у с т а л е в. Я ведь так сболтнул, ни на что не рассчитывая… Но на товарищескую откровенность, мне кажется, я имею право.

Т а м а р а. Допустим.

Х р у с т а л е в. Тогда скажите, почему вы уезжаете?

Т а м а р а. Вы твердо решили это узнать? Думаете, кому-нибудь от этого станет легче?

Х р у с т а л е в. Если вы мне не доверяете…

Т а м а р а (решившись). Ну что ж, откровенность за откровенность и признание за признание. (Помолчав.) Дело в том, милый Борис Федорович, что я начала к вам привыкать, что мне стало приятным и даже необходимым ваше общество. Я поняла, что если так будет продолжаться, то, чего доброго, я тоже полюблю вас, а это никак не входит в мои планы.

Х р у с т а л е в. Планы?!

Т а м а р а. Вас, бедненького, коробит такое прозаическое словечко? Да, у меня есть свой план жизни, и наша любовь там, простите, не значится.

Х р у с т а л е в. Если уж вы решили так откровенно… Может быть, скажете почему?

Т а м а р а. Да потому, что вы слишком хороший человек.

Х р у с т а л е в (с изумлением). Чего-чего?

Т а м а р а. Слишком хороший человек.

Х р у с т а л е в. Благодарю… Хоть и не уверен, что это правда, но…

Т а м а р а. Вы добрый, порядочный, умный… Даже талантливый. А можете просидеть здесь, на «Орлином перевале», еще двадцать лет и, что самое ужасное, будете этим довольны.

Х р у с т а л е в. Ах, вот оно что… Карьерой не вышел?

Т а м а р а. Не ловите меня на словах, которые считаются ругательными. Вообще-то, должность главврача такого санатория, как наш, — не из последних. Но я-то знаю, как вы здесь оказались. Выперли, извините за грубость, вас из клиники ваши конкуренты, а вы даже и не заметили!

Х р у с т а л е в. Тамара!

Т а м а р а. Простите, но я в своей жизни из-за этого уже досыта хлебнула…

Х р у с т а л е в. Ах, Тамара, Тамара… Вот я смотрю на вас, слушаю — и ни одному вашему слову не верю. Вы просто ищете оправдания, что не любите меня. А зачем? Не любите — и это все объясняет и все оправдывает.

Т а м а р а. Вы меня не понимаете и никогда не поймете. И это только подтверждает правильность моего решения.

Слышится шум мотора, прощальные возгласы. Входят  С и з о в а  и  Р а и с а  с пустыми бутылками и стаканами в руках.

С и з о в а (вытирая глаза). Ну, все, укатили восвояси…

Т а м а р а. Не на шутку прощались.

С и з о в а. Ничего, Егорушка обещал за полчаса обернуться. И тогда прости-прощай, «Орлиный перевал»… Много было здесь моего поту пролито, много слез выплакано, только и радости великой я здесь дождалась. Приютили меня, сироту горемычную, не оставили в беде да одиночестве, спасибо вам за это великое и низкий поклон!

Х р у с т а л е в. Вы садитесь, Марья Васильевна, отдохните немного.

С и з о в а. Ты не думай, Борис Федорович, я не пьяная. Выпила с подружками на прощанье — это да. Только я с того дня, как письмо от моего Коленьки получила, все будто хмельная хожу. Так бы и полетела к нему через горы и моря… Ты, Раиса, небось той карточки и не видела, что мне сыночек прислал? Своим-то я всем показывала… (Достает фотографию.) Вот он, сокол мой ясный!

Р а и с а. А что, молодец хоть куда.

С и з о в а (радостно). Мыслимое дело, на каких самолетах летает! И еще улыбается, разбойник этакий! (Другим тоном.) Скоро ль я тебя увижу, буйная ты моя головушка? Скоро ль обниму да расцелую, кровинушка ты моя единственная?

Р а и с а. Будет тебе причитать, Васильевна. Не горе — радость, а ты в слезы. Пойдем ко мне — умоешься да отдохнешь перед дорогой. Пойдем, пойдем… (Уводит Сизову наверх.)

Пауза.

Т а м а р а. Да, любим мы, бабы русские, слезу пустить. Вот и я… Наплела вам с три короба, а зачем? Ведь не хотела. Теперь подумаете обо мне невесть что.

Х р у с т а л е в. А вам не все равно, что я о вас подумаю? Прогудит прощально паровоз… Вы-то обо мне и не вспомните больше!

Т а м а р а. Может быть… И все-таки мне хочется, чтобы я осталась в вашей памяти не такой, как сейчас…

Х р у с т а л е в. А какой?

Т а м а р а. Ну, хотя бы той Тамарой, которую вы называли хорошим парнем… Помните, после одной лыжной прогулки?

Х р у с т а л е в. Я-то все помню…

С шумом распахивается дверь, и на пороге появляется  К и р и л л  К а р ц е в. Он в лыжном костюме, за спиной вещевой мешок и шинель в скатке, вместо сапог на ногах лыжные ботинки.

К и р и л л. Разрешите присутствовать?

Вслед за ним появляются запорошенные снегом  С е р г е й  Г о р я ч е в, В а с и л и й  К о в т у н  и  Ю л и й  М я т л и к. Все они одеты и снаряжены так же, как и Кирилл, лишь у Ковтуна за плечами еще аккордеон в футляре.

С е р г е й. Автобус еще не ушел?

Т а м а р а (иронически). В город торопитесь?

С е р г е й (с беспокойством). Неужели опоздали? (Смотрит на часы.) Но по расписанию он должен отправиться только через пять минут!

Х р у с т а л е в. Не вы опоздали — автобус.

Т а м а р а. И хорошо, если он вообще здесь появится…

Кирилл свистит.

С е р г е й. Но мы действительно очень торопимся! У нас через три часа концерт!

Х р у с т а л е в. Какой там еще концерт?

С е р г е й (растерянно). Шефский…

К и р и л л. Разрешите напомнить, товарищи штатские, завтра двадцать третье февраля — День Советской Армии.

Х р у с т а л е в. Да-да, конечно…

Т а м а р а (Кириллу). Вы что же, в честь праздника героический переход совершили? Прямо через перевал?

К и р и л л. Представьте. (Искоса взглянув на Юльку.) У нас один товарищ несколько поотстал в лыжной подготовке, вот мы и надумали потренировать его малость… (Не сдержав досады.) А теперь прозагораем здесь все увольнение.

С е р г е й (Хрусталеву). Вы тоже последний автобус ждете?

Т а м а р а. Но мы не на концерт опаздываем — на поезд.

К и р и л л. Примите наши соболезнования. (Юльке.) Ну что, доигрался?

Ю л ь к а (виновато). Может, дальше махнем?

К и р и л л. Сиди уж… Дальше…

Х р у с т а л е в. Ребята, минут через двадцать придет наш санаторный грузовик, сможем подвезти вас до города.

Ю л ь к а (с облегчением, Кириллу). Вот видишь!

К и р и л л. Скажи дяде спасибо.

Ю л ь к а (Хрусталеву). Спасибо вам большое! Это я уговорил их идти через перевал. Они хотели поездом.

Х р у с т а л е в. И начальство разрешило?

К и р и л л. Тяжело в учении — легко в бою… (Сергею.) Товарищ сержант, разрешите рассупониться?

С е р г е й. Снять мешки и скатки.

К и р и л л. Есть!

Солдаты снимают снаряжение.

(Юльке, в стороне.) А твоего диспетчера что-то не видно…

Ю л ь к а (покосившись на Сергея). Молчи…

Х р у с т а л е в. Ну что ж, раз мы попутчики, давайте знакомиться. Хрусталев, главный врач санатория «Орлиный перевал».

К и р и л л. Польщен таким знакомством. Ефрейтор Карцев.

Т а м а р а. Емшанова.

К и р и л л (представляет). А это — сержант Сергей Горячев, наш командир и лучший исполнитель стихов Маяковского. Юлий Мятлик, солдат первого года службы, по совместительству играет на всех музыкальных инструментах, какие только успело изобрести человечество. Юлик, дай тете ручку.

Ю л ь к а. Ладно тебе…

На лестнице появляется  Р а и с а, слушает.

К и р и л л. И наконец, Василий Ковтун. Мастер всех видов спорта и поклонник всех жанров искусства.

К о в т у н. Лыжи протру. (Выходит.)

К и р и л л. Вот, особенно разговорного жанра.

Т а м а р а. Имея такого товарища, как вы, не грех и помолчать. Вы, конечно, конферансье предстоящего концерта?

К и р и л л. Конечно. Но не только. Акробатический этюд в исполнении ефрейтора Карцева и рядового Ковтуна — раз. Лирические песни под аккордеон — два. Пляска с частушками — три. В антракте танцы с самыми красивыми девушками — это вам уже четыре…

Т а м а р а. Я вижу, вы многогранная личность.

К и р и л л. На том стоим. Но предупреждаю честно — и это еще не все мои таланты.

Р а и с а. Кто-кто, а Кира Карцев у нас от скромности не помрет…

К и р и л л (повернувшись к ней, с едва заметным недовольством). А, Раиса-джан…

Р а и с а (спускаясь вниз). Неужто еще имя мое помнишь?

К и р и л л. Я думал, ты уже поднимаешь на недосягаемую высоту торговлю в одном из столичных центров…

Р а и с а. Да разве я могла уехать, не простившись с тобой? (Переводя разговор.) Привет, Сережа! И тебя у нас давненько не было.

С е р г е й. Все служба, Раиса Филипповна.

Р а и с а. В начальство вышел — нос задрал?

К и р и л л. А что, чем возить, так лучше погонять.

Р а и с а (игнорируя его, Сергею). Да ты чего хмурый такой? Небось и не угадаешь, какой тебя здесь сюрприз ждет? (Увидев предостерегающие знаки Юльки.) А ты, значит, и есть Юрий?

Ю л ь к а. Юлий…

К и р и л л (Раисе). Был такой великий полководец — Юлий Цезарь. Так это его ближайший родственник.

Р а и с а (пренебрежительно). Не всем быть такими вояками, как ты.

К и р и л л. Вот это в точку! (Сергею.) Товарищ сержант, раз в дальнейшем предполагается цивилизованный способ передвижения, то можно и переобуться?

С е р г е й. Всем переобуться и привести себя в надлежащий вид.

Р а и с а. Пойдемте, мальчики, я вам местечко укажу. (Пропускает мимо себя на кухню Сергея и Юльку.)

Входит  К о в т у н.

Привет, Василий Степаныч! Рада тебя видеть!

К о в т у н. Взаимно. (Уходит на кухню.)

Р а и с а (Кириллу, поглядывающему на Тамару). Иди, иди, дорогой… (Слегка подталкивая Кирилла в спину, уходит вслед за ним.)

Томительная пауза.

Т а м а р а. Что же, так и будете казнить меня молчанием?

Х р у с т а л е в (невесело). Теперь недолго осталось… (Внезапно переходя в наступление.) А чего, собственно, вы бы хотели? Чтоб я начал разуверять вас — дескать, я не такой уж и хороший, как вы обо мне думаете? Да оно так и есть. Но я работаю там, куда меня послали, и не думаю о том, выперли меня сюда конкуренты или не выперли. И главное — не собираюсь бежать отсюда под более или менее благовидным предлогом!

Т а м а р а. Вон вы как обо мне говорить стали… (Решительно.) Ну так вот что, Борис Федорович. Вы меня давеча просили забыть о том, что здесь наговорили. Я согласна, но при одном условии — если и вы мне пообещаете то же самое.

Х р у с т а л е в. Хорошо, постараюсь не вспоминать нашего разговора…

Т а м а р а. Не вспоминать? Не помнить! Не было его.

Х р у с т а л е в (усмехнувшись). Может, и вас самой не было?

Т а м а р а. Правильно! Ни меня, ни вас… Ничего не было! Так нам обоим будет легче.

Х р у с т а л е в. Главное — лишь бы легче?

Т а м а р а. Но неужели вы, толстокожий человек, не видите, как мне сейчас трудно?! Если вы меня… Если вы мне друг — помогите мне уехать!

Х р у с т а л е в. Останьтесь!

Т а м а р а. Нет! Я никогда не прощу себе этой слабости!

Х р у с т а л е в. Придумали себе позу сильного человека и любуетесь ею? А до других вам и дела нет?

Т а м а р а. Да я, может, и уезжаю, чтоб не мучить вас всю жизнь!

Х р у с т а л е в. Я не пущу вас!

Т а м а р а. Поздно, Борис Федорович…

Открывается дверь, и входит  Ж е н я. Она вся в снегу, пальто расстегнуто, шарф развязан, шапочка сбилась набок.

Ж е н я (от двери). Ой, товарищи… (Валится на скамью.)

Т а м а р а (встревоженно). Что с вами?

Ж е н я (поднимаясь). Там, за первым поворотом… С горы столько снега сползло… Я хотела пройти… Куда там! Чуть с головой не провалилась… (Снимает валенки и остается в мокрых чулках.)

Х р у с т а л е в. Вы не обратили внимания — снег еще продолжает ползти?

Ж е н я (виновато). Не заметила… Пойти посмотреть?

Т а м а р а. Что вы! Вам нужно поскорей переодеться.

Ж е н я. Да-да, я сейчас… Что ж мы теперь будем делать, товарищ Хрусталев?

Х р у с т а л е в. Переодевайтесь, тогда и обсудим.

Женя убегает наверх.

Т а м а р а. Думаете — лавина?

Х р у с т а л е в. Вероятно. (Решительно застегивает пальто.)

Т а м а р а. Куда вы?

Х р у с т а л е в. Надо самому посмотреть.

Т а м а р а. Одного я вас не пущу. (Кричит в дверь.) Эгей! Солдаты! Тревога! Тревога!

Вбегает  С е р г е й, за ним — К и р и л л, К о в т у н  и  Ю л ь к а. Все в парадном обмундировании.

С е р г е й. Что случилось?

Т а м а р а. Лавина на шоссе!

К и р и л л. Шутите?

Х р у с т а л е в. Внизу за первым поворотом снежный оползень. Нужно уточнить размеры и подвижность.

С е р г е й. Карцев и Ковтун, за мной! Мятлик, остаетесь здесь.

Сергей, Кирилл, Ковтун и Хрусталев быстро выходят. Сверху сбегает  Ж е н я, она в нарядном летнем платье.

Ж е н я. Я готова! (Оглядываясь.) А где же… (Заметив Юльку, смолкает, пораженная.)

Ю л ь к а (с радостным испугом). Женя?..

Ж е н я. Это вы? А Сережа где?

Ю л ь к а. Здесь он, здесь! Пошел на шоссе посмотреть.

Входит  Р а и с а.

Ж е н я (бросаясь к ней). Ой, Раиса Филипповна!

Р а и с а. Встренулись, значит?

Ж е н я. Это тот самый, Юлий Мятлик…

Р а и с а. Сообразила.

Ж е н я (испуганно). И Сережа здесь!

Р а и с а. Ничего, держись. (Тамаре.) Это верно — про лавину? Может, мне послышалось?

Т а м а р а. Борис Федорович пошел проверить. Дойдем и мы до поворота, посмотрим.

Р а и с а (Жене). Марье Васильевне пока ничего не говори.

Тамара и Раиса одеваются и выходят.

Ж е н я (порываясь бежать за ними). А Сережа не знает, что я здесь?

Ю л ь к а. Нет, я ему ничего не говорил.

Ж е н я. А вдруг он рассердится, что я приехала?

Ю л ь к а. Что вы! Вы с ним будто случайно встретитесь!

Ж е н я. Спасибо вам!

Ю л ь к а (смутившись). За что? Это вам спасибо, что приехали! Нет, правда! Мы ведь все, всё наше отделение, в этом кровно заинтересованы.

Ж е н я. Почему?

Ю л ь к а. Когда у командира плохое настроение — и солдатам плохо. А вот подобреет Сережа — и нам веселей будет. Так что благодарить нас не за что, мы все это совершенно эгоистически затеяли.

Ж е н я. Все равно спасибо. (Выходит.)

Стемнело. Юлька стоит у окна. На лестнице появляется  С и з о в а. Увидев Юльку, она на мгновение замирает от неожиданности.

С и з о в а (радостно). Коленька! (Сбегает по лестнице и бросается к Юльке на шею.) Сыночек мой!

Ю л ь к а (оторопев). Что вы, что вы… Вы меня с кем-то спутали… (Осторожно высвобождается.)

С и з о в а. Спутала? (Оглядывает Юльку.) И верно… Похож, да не он… (После паузы, сконфуженно.) Прости меня, дуру старую… Видать, вздремнула я, и помстилось в сумерках… Ты кто, солдат?

Ю л ь к а. Солдат…

С и з о в а. Значит, все одно — сыночек. Мой-то, правда, капитан уже… (Достает фотографию.) Вот, погляди-ка.

Ю л ь к а (уважительно). Он у вас летчик?

С и з о в а (гордо). А то кто?!

Ю л ь к а. Да, летная форма — замечательная. Всем девушкам нравится…

С и з о в а (любовно). Летная верно самая лучшая.

Вбегает  Ж е н я.

Ж е н я. Идут!

Появляются  К и р и л л, К о в т у н, Т а м а р а  и  Р а и с а. Последними входят  Х р у с т а л е в  и  С е р г е й. Женя стоит в дверях клетушки, и Сергей ее не видит. Раиса включает электричество.

Ю л ь к а. Ну, что?

К и р и л л. Полная труба…

Х р у с т а л е в. Шоссе так завалено, что только снегоочистители смогут пробиться.

С е р г е й. И если нового снежку не подвалит.

Женя, услышав его голос, замирает в двери.

Ю л ь к а. Что же делать?

К и р и л л (пожав плечами). Ждать и надеяться. Это основное занятие человечества, разделим же и мы его судьбу.

Т а м а р а. Вам легко шутить… А у нас с Марьей Васильевной — поезд.

К и р и л л. Увы, в жизни часто наши поезда уходят без нас…

С и з о в а (вскинулась). Как так — без нас?! Меня Коленька встречать будет! Да я к нему пешком побегу!

К и р и л л. Далековато.

Х р у с т а л е в. Ничего не поделаешь, Марья Васильевна… Вернемся в санаторий — дадите сыну телеграмму, что задерживаетесь. Пока дорогу расчистят. Происшествие, что и говорить, малоприятное.

С е р г е й. Спасибо еще, лавина стороной прошла. А то от избушки этой одни бы щепки остались.

Р а и с а. Ну тебя, на ночь глядя — такие страсти…

С е р г е й (Хрусталеву). Да и грузовик ваш что-то не торопится.

Т а м а р а (с досадой). Вы и впрямь мастер веселых предсказаний…

С е р г е й. Нет, я к тому — может, пойти встретить его? (Направляется к двери.)

Ж е н я (выбегая вперед). Сережа!

С е р г е й (остолбенев). Женька?! (Бросается было к ней, но затем, словно наткнувшись на стену, останавливается. Оглядевшись вокруг, хмуро.) Чего тебе?

Р а и с а (в сердцах). Тьфу, идол бесчувственный! К нему сестра приехала, а он — чего тебе… Глаза б мои не глядели! (Идет наверх, затем останавливается.) Тамара Викторовна, может, вам умыться или переодеться — так милости прошу! (Скрывается.)

С и з о в а (торопливо). И то верно… Пошли, Тамарушка!

Тамара берется за чемодан, но к ней бросается Кирилл.

К и р и л л. Разрешите, я помогу!

Тамара, Сизова и Кирилл с чемоданом уходят наверх.

Пауза.

Ж е н я (растерянно). Здравствуй же, Сережа…

С е р г е й. Я спрашиваю — ты чего приехала?

Ю л ь к а (с возмущением). Сергей! Как тебе не стыдно!

С е р г е й (сухо). Товарищ Мятлик, ступайте протрите лыжи.

Юлька стоит на месте.

Выполняйте приказание!

Ю л ь к а (с усилием). Есть протереть лыжи… (Выбегает наружу.)

За ним, мгновение помедлив, выходит  К о в т у н.

Х р у с т а л е в. Н-да… Грузовик наш, между прочим, действительно не торопится… (Выходит.)

Пауза.

С е р г е й (смущенно). Ну ладно… Здравствуй…

Женя бросается к нему на грудь и разражается громким плачем.

Вот еще, расхлюпалась… (С неумелой нежностью гладит ее волосы.) Кончай, говорю…

Женя смолкает.

Как там, дома? Мать здорова?

Ж е н я (поспешно вытирая слезы). Все здоровы, все хорошо… Только мама по тебе скучает очень. Все учебники твои перетирает. Говорит: «Вот Сергун вернется — будет в институт поступать». Скучает. И папа тоже…

С е р г е й (снова замкнувшись, отстраняет Женю). А вот это меня не интересует, понятно?

Ж е н я (торопливо). Тебе Света привет передает! И письмо прислала. Принесу?

С е р г е й. Ладно, потом… Скажи лучше, как ты здесь-то очутилась?

Ж е н я (независимо). А я здесь работаю! Сразу три должности отхватила: диспетчер, кассир и завбензоколонкой!

С е р г е й. И зарплату получаешь?

Ж е н я (гордо). А ты думал!

Смеются.

С е р г е й. Вот так Женька-Женюрка! Знай наших! (Серьезно.) И правильно сделала. Нужно самой жизни попробовать, где почем фунт лиха.

Ж е н я. Да, правильно… А мама осталась одна…

С е р г е й (сухо). Ничего не одна.

Ж е н я (помолчав). Ты это твердо решил?

С е р г е й. Что — решил?

Ж е н я. В училище поступать?

С е р г е й. Ты откуда знаешь?

Ж е н я. Слышала.

С е р г е й. Выходит, не одобряешь?

Ж е н я. Просто не понимаю… Ты готов навсегда в армии остаться, чтоб только домой не возвращаться?

С е р г е й (с изумлением). Лихо повернула! Думаешь, у меня только и забот, что с вами воевать? Есть на белом свете враги посерьезней родителей. Для них порох поберегу. (Помолчав.) А матери я напишу, это ты права. (Небрежно.) Ну, как там Светка? Замуж еще не выскочила?

Ж е н я. Что ты! Она и не смотрит ни на кого! И вообще… Лучше тебя ей все равно не найти. Вон ты какой стал…

С е р г е й (усмехаясь). Какой?

Ж е н я. Не знаю… Большой… Взрослый.

С е р г е й (смеется). А ты так и осталась маленькой дурочкой… (Теперь уже сам привлекает к себе Женю и целует ее.)

На лестнице появляется  К и р и л л.

К и р и л л (после паузы). Видали зверя? Всех распугал, разогнал, думали, здесь смертоубийство будет… А он обнимается с хорошенькой девушкой!

С е р г е й (добродушно). По темечку схлопотать хочешь?

К и р и л л. А за рукоприкладство в армии что бывает? Ну ладно, закругляйте свои родственные объятия, дело есть. (Спускается.)

С е р г е й. Знакомься, это Женя.

К и р и л л. Представь, догадался. (Задержав руку Жени в своей.) Не понимаю, как у такого крокодила — и вдруг совершенно человеческая сестра.

С е р г е й. Берегись, Женька, Кирилл у нас покоритель-рекордсмен.

К и р и л л. Напрасно пугаешь ребенка… И главное, я ведь за версту чую, когда сердечко уже занято другим.

Ж е н я (высвобождая руку). Вот еще… С чего вы взяли?

К и р и л л. Смотри, да она краснеть не разучилась! Чудеса! Нет, Женечка, будем друзьями, на большее я не претендую.

С е р г е й. Ладно, хватит. Какое у тебя дело?

К и р и л л. Есть идея выпить!

С е р г е й. С какой радости?

К и р и л л. Не с радости, так с горя. Ведь до города мы добраться не смогли? Вина не наша, но это факт? Факт.

С е р г е й. Значит, обязаны назад в батальон вернуться.

К и р и л л. Кто спорит? Но не ночью же через перевал переться? Этого, надеюсь, даже ты не потребуешь?

С е р г е й. Допустим. Дальше что?

К и р и л л. А дальше то, что завтра все-таки праздник, — это во-первых. Во-вторых, тут обстановка больно располагает. На двадцать километров вокруг никакого начальства, ты самый главный. Патрулей тоже бояться не приходится. Так что можно принять внутрь без всякого нарушения устава.

С е р г е й. Нет, я пить не буду.

К и р и л л. Сережка, не ханжи! Ведь не обязательно водку. У Раиски и винцо найдется.

С е р г е й. У тебя что, денег много?

К и р и л л (вздохнув). Много их никогда не бывает… Трешка есть.

С е р г е й. У меня и того меньше.

К и р и л л. Ничего, собьемся. Юльке недавно перевод прислали.

Ж е н я. И я зарплату получила! (Умильно.) Сереженька, я тебя очень прошу — давайте повеселимся! И нашу встречу отметим! Ну, пожалуйста! У меня так давно не было никаких праздников…

К и р и л л. Видишь, и сестра просит!

С е р г е й. Ладно, черти, уговорили… На мою голову. А как остальные, гражданские? Без них неудобно…

К и р и л л. Их я беру на себя. Внимание! (Снимает крышку бачка и что есть силы колотит в нее. Кричит.) Воздушная тревога! Воздушная тревога!

На лестнице появляются испуганные  Р а и с а, Т а м а р а  и  С и з о в а, снаружи вбегают  Ю л ь к а, К о в т у н  и  Х р у с т а л е в.

Р а и с а (пытаясь перекричать Кирилла). Эй! Ты чего трезвонишь, полоумный?!

С е р г е й (хватая Кирилла за руку). Кончай, тебе говорят!

К и р и л л. Все в сборе? Так вот, беру слово для внеочередного заявления. Поскольку волею стихии мы обречены здесь ночевать… (Хрусталеву.) Ваш грузовик, насколько я понимаю, тоже из области грез и фантазий?

Х р у с т а л е в. Да, видимо, его что-то задержало…

К и р и л л. Словом, есть предложение скрасить нашу вынужденную посадку небольшим товарищеским ужином в честь завтрашнего праздника. Кто за это предложение — прошу поднять руки! (Без паузы.) Принято единогласно. Так как наши скромные финансовые возможности с лихвой перекрываются организаторским талантом дорогой Раисы Филипповны, то за материальную сторону ужина я спокоен. Остается вложить душу в его художественное, так сказать, оформление. Итак, у кого есть душа — ко мне!

Т а м а р а. Надеюсь, мы можем принять участие в расходах?

К и р и л л. Не смею отказать… Навались, у кого деньги завелись! (В крышку бачка собирает деньги и передает их Раисе.) Раиса-джан, действуй по-суворовски: глазомер, быстрота и натиск! Мобилизуй на подмогу женщин, а мы займемся столом.

Поднимается общая веселая суматоха, каждый в ней участвует сообразно возрасту и характеру. Больше всех шумят и суетятся Кирилл и Женя, сумрачен только обиженный на Сергея Юлька да иронически поглядывает на все со стороны Хрусталев.

С и з о в а. Эх, пропадай моя телега! В третий раз сегодня гулять буду!

Р а и с а. Столы сюда сдвигайте!

К о в т у н. Эти столы хлипкие очень. Нужно вон тот.

К и р и л л. Вот парень! Что ни слово — то золото… Давай тащи тот!

Ребята отодвигают в сторону легкие столики и выносят на передний план большой стол, освободив его от журналов и газет.

С е р г е й (Юльке). А ты чего? Веселиться так веселиться!

Ю л ь к а (подчеркнуто). Есть веселиться, товарищ сержант! Любое ваше приказание будет беспрекословно выполнено! (Поворачивается кругом и отходит в сторону.)

Ж е н я (Сергею). Обиделся на тебя…

С е р г е й. Нежный очень…

Ж е н я (догнав Юльку). Прошу вас, не сердитесь на Сережу. Он только с виду такой грубый…

Ю л ь к а (негодующе). И вы еще за него заступаетесь?!

Ж е н я. Это он нарочно напускает на себя… Правда! Я ведь его лучше знаю. Он добрый, мягкий…

Ю л ь к а (усмехнувшись). Мягкий… И вообще, напускает или не напускает… Только я его ненавижу, когда он такой… Бурбон! Или унтер Пришибеев! Так вам понятней?

Ж е н я. Понятней. Что вы только притворяетесь его другом… Ну и нечего было мне письма писать такие… (Отбегает.)

Ю л ь к а. Постойте, Женя…

К и р и л л. Раиса-джан, главное, напитки сбалансируй, чтобы на все вкусы было — от и до!

Т а м а р а (подходя к нему). Теперь я вижу, что вы не хвастали, говоря о своих талантах.

К и р и л л. Погодите, то ли еще будет… (Помолчав.) Если хотите знать, я весь этот сабантуй ради вас затеял. Чтоб поближе познакомиться.

Т а м а р а (с легкой иронией). Значит, здесь тоже — глазомер, быстрота и натиск?

К и р и л л. А в наш век космических скоростей нельзя иначе! И если уж наши орбиты пересеклись… (Помолчав.) Учтите, под этой защитной гимнастеркой бьется беззащитное сердце!

Т а м а р а. Против чего — беззащитное?

К и р и л л. Против красоты, разумеется. Вы ведь и сами знаете, что красивы…

Р а и с а (заметив их уединение). Эй, ефрейтор Карцев! Давай сюда, на консультацию!

К и р и л л (недовольно). Лечу, Раиса-джан! (Переходит к ней.)

Х р у с т а л е в (Тамаре). Вы зря стараетесь, так напоказ флиртуя с этим ефрейтором. На меня подобные демонстрации не действуют.

Т а м а р а. Ну, еще бы! Разве вы способны на такое низменное чувство, как ревность? (Внезапно.) А что, если он мне и вправду понравится? Ведь у него есть все, чего недостает вам, — вкус к жизни, умение идти напрямик к своей цели и даже, кажется, удачливость!

Х р у с т а л е в. Вы забыли главное — молодость.

Т а м а р а (с внезапной грустью). Не завидуйте, Борис Федорович… Молодость — это такой недостаток, от которого мы легче всего избавляемся. Даже когда не хотим этого. А вот ошибки, сделанные в молодости, остаются с нами всегда… (Пауза.) Ну что вы на меня смотрите с таким изумлением?

Х р у с т а л е в. Иногда я просто готов убить вас…

Т а м а р а. А иногда?

Х р у с т а л е в. Готов схватить на руки и унести. От вас самой, понимаете?

Т а м а р а. Лучше накормите меня. Я страшно проголодалась.

Х р у с т а л е в (Раисе). Хозяюшка, долго вы нас еще голодом морить будете?

Р а и с а. Все готово, Борис Федорович. Можно садиться.

К и р и л л (ко всем). Ну, товарищи, по коням!

С и з о в а (Юльке). Сыночек, я с тобой! С молодыми посидеть — и самой помолодеть!

Все рассаживаются. Тамара между Хрусталевым и Сергеем, Женя рядом с братом, подальше от Юльки. Кирилл между Раисой и Сизовой.

К и р и л л. Есть предложение — избрать тамаду.

Т а м а р а. Не скромничайте, Кирилл, правьте стол.

К и р и л л (встает и кланяется). Благодарю за доверие. Сколько нас? Девять человек? Итак, торжественное заседание «Приюта девяти» объявляю открытым. Хотя безжалостная стихия и отрезала нас от остального прогрессивного человечества, мы сегодня вместе с ним отмечаем наступающий праздник — День Советской Армии. Вам, граждане, крупно повезло, что сегодня среди вас находимся мы, четыре молодых орла…

С и з о в а (встает). Дай я скажу!

К и р и л л. Мамаша, прошу!

С и з о в а. Я так понимаю… У нас в армии кто служит? У меня вот сын, Коленька. У нее (на Женю) — братишка. И вся она, армия наша, родная нам до невозможности. Одно слово — не подводила и не подведет. Верно я понимаю?

С е р г е й. Очень верно!

С и з о в а. Так выпьем же за нее, за родную, Советскую, Красную!

Женя восторженно аплодирует. Все пьют.

К и р и л л. Товарищи…

К о в т у н. Молчи, Кирилл, лучше не скажешь.

К и р и л л. Именно это, Васенька, я и хотел сказать. Поэтому торжественную часть объявляю закрытой, быстренько переходим к художественной. (Раисе.) Первым номером грибочки, если не ошибаюсь?

Р а и с а (ко всем). Кушайте, гости дорогие! Извините, конечно, за консервы, такое уж снабжение…

Х р у с т а л е в. Все хорошо, Раиса Филипповна.

С и з о в а. Каковы гости, таков и пир.

К и р и л л. Золотые слова! (Наливает себе стопку и пьет один.)

Р а и с а (обеспокоенно). Кира, ты что же не закусываешь?

К и р и л л. Ничего… В армии тот всегда сыт бывает, кто ест… глазами начальство. Ответное слово — сержанту Горячеву!

С е р г е й (встает и откашливается). Что ж, это можно… Марья Васильевна тут хорошо сказала — армия не подводила и не подведет. Это точно. Проверено. Только я хочу выпить за то, чтоб в этом никогда больше не приходилось убеждаться.

Т а м а р а (демонстративно аплодирует). Браво, сержант! Очень выдержанное выступление! Правда, оно, как бы это сказать… Не отдает особой храбростью…

Ж е н я (укоризненно). Тамара Викторовна!

С е р г е й (хмуро). А я на особую и не претендую…

Т а м а р а. Простите, я не хотела вас обидеть. Да и чего от вас требовать? Ведь вы все не профессиональные военные…

К и р и л л. Ошибаетесь. Мы решили навсегда связать свою судьбу с армией.

Т а м а р а (Юльке). И даже вы?

Ю л ь к а (растерявшись от неожиданности). Нет, я собирался… Я хочу быть музыкантом…

К и р и л л. А его человеком делают! (Хохочет.) Нет, Тамара Викторовна, это мы вот с сержантом. Осенью поступаем в военное училище.

Р а и с а (поражена). В училище?

Т а м а р а (Ковтуну). А вы?

К о в т у н. Я тоже. Только я на сверхсрочную. Старшиной.

Т а м а р а. Странно… Все вы такие разные… Общего у вас разве что одна форма…

С е р г е й (серьезно). И содержание — тоже. Так будет правильней.

Т а м а р а (поморщившись). А вам не скучно быть таким правильным, сержант?

С е р г е й. У нас служба такая, что скучать некогда.

Т а м а р а. Ответ, достойный отличника боевой и политической подготовки. (После короткой паузы.) Хотите, я вам предскажу ваше будущее?

С е р г е й. Попробуйте.

Т а м а р а. Служакой вы будете примерным, но звезды с неба, а также на погоны будут хватать другие.

Р а и с а. Он только третью лычку получил!

С е р г е й. Пока на продвижение по службе не жалуюсь.

К и р и л л. Наш комбат говорит: счастье не в том, чтоб быть при звании, а в призвании!

Т а м а р а. Вот и я о том же — о призвании… Признайтесь — ведь вы не от хорошей жизни в училище решили идти? Если б вы были уверены, что после срочной службы попадете в стоящий институт…

К и р и л л (перебивает). Между прочим, после училища выпускник получает диплом о высшем образовании. Как в других вузах. С правом преподавать и прочими прелестями.

Т а м а р а. Но вы ведь не на день и не на год себе профессию выбираете? Ну, наделают столько атомных и прочих бомб, что от нажатия одной кнопки весь мир сможет взлететь верх тормашками… Вы и тогда будете «ать-два, левой»?

С е р г е й (иронически). Откуда вы так великолепно знаете, чем сейчас в армии занимаются?

Т а м а р а. Имела честь и удовольствие вращаться. (Юльке.) Вот вы музыкальную школу кончили?

Ю л ь к а. Ну, кончил…

Т а м а р а. И вам не обидно, что ваши более удачливые товарищи уже в консерватории, ушли далеко вперед, а вы здесь вкалываете, у черта на куличках? Вместо того чтобы там быть, где велит вам ваше призвание?

С е р г е й. А вы про такое призвание не слыхали — защищать родину?

Т а м а р а. Нужно будет — мы все пойдем ее защищать.

С е р г е й. Но кто-то сделает это первым. Да так, чтоб всем идти не пришлось. Я за это свой тост и поднял. А вы — про звезды на погонах перевели.

Т а м а р а. Не выставляйте меня дурой, сержант. Я прекрасно понимаю, зачем и в мирное время нужна армия. Не понимаю я другое — как можно избрать себе военный жребий добровольно, когда вокруг столько замечательных профессий!

К о в т у н. Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела…

С е р г е й (Тамаре). Вы что, радио не слушаете? Газет не читаете?

Т а м а р а (упрямо). Слушаю и читаю. А вы не хотите или не способны меня понять! Если будет война — я первая пойду! Но сейчас…

Х р у с т а л е в (перебивает). Вы напрасно горячитесь, Тамара Викторовна. Я хоть и в запасе числюсь, но бывал на сборах и прекрасно ребят понимаю. Есть такой термин — готовность номер один. Вот о ней и речь идет. Чтоб никто и никогда не мог застать нас врасплох! Никогда!

К о в т у н. И не застанут. Это точно.

К и р и л л (Тамаре). А если уж говорить, чье призвание труднее…

Р а и с а (перебивает). Товарищи, товарищи! Что вы тут устроили лекцию по распространению?

Х р у с т а л е в. Да, действительно…

Р а и с а. Навалились все разом на одну слабую женщину! Может, она и недопонимает чего — потом поймет. Давайте лучше выпьем для ясности!

К и р и л л. Правильно! (Тамаре.) Признаете свои ошибки? (Не дав ей ответить.) Все, признает. Я предлагаю выпить за прекрасных женщин, которых мы будем защищать, хотят они этого или не хотят!

Ж е н я. Хотят, хотят!

С и з о в а. А которые не прекрасные — погибай, значит?

К и р и л л. Мамаша, все женщины прекрасны! В общем и целом. Но и мужчины, по-моему, тоже ничего, верно?

Р а и с а. Если они мужчины.

К и р и л л (не отвечая на ее выпад). И что бы там ни говорили некоторые, две вещи на свете есть стоящие — мужская дружба и солдатская служба. Юлька даже об этом песню сочинил.

Р а и с а (Юльке). Не врет? Будь другом — исполни!

Т а м а р а. Правда, сыграйте, пожалуйста. А то я навела здесь на всех зеленую тоску…

Ковтун молча достает из футляра аккордеон и подает его Юльке. Под его аккомпанемент солдаты поют песню «Дай руку, брат солдат».

Собрал нас здесь, ребята, приказ военкомата,

Но мы совсем не хнычем, нам по сердцу приказ.

Вчера были «ребята», сегодня мы солдаты,

И стала домом армия для каждого из нас.

Дай руку, брат солдат!

Нелегок путь и далеко привал.

И чтоб никто в походе не отстал,

Дай руку, брат солдат!

Вчерашние ребята, сегодня мы солдаты,

И если вновь сиреной взорвется тишина,

Нас в строй поставят свято суровые комбаты

И выдаст нам скупой НЗ бывалый старшина.

Дай руку, брат солдат!

Нелегок путь и далеко привал.

И чтоб никто в походе не отстал,

Дай руку, брат солдат!

Отслужим мы, ребята, но каждый пусть солдатом

Останется душою, где бы ни трудились мы.

Сегодня ж мы с тобою себя готовим к бою.

Мы всё с тобою сделаем, чтоб не было войны!

Дай руку, брат солдат!

Нелегок путь и далеко привал.

И чтоб никто в походе не отстал,

Дай руку, брат солдат!

Т а м а р а (по окончании песни). Просто молодцы! (Кириллу.) Что там у вас дальше в программе концерта?

К и р и л л. Раиса, помнится, у тебя проигрыватель был?

Р а и с а. Что ж, если помнится, значит, был… (Достает проигрыватель.)

К и р и л л. Тогда танцы с самыми красивыми девушками!

С и з о в а (негодующе). Опять с красивыми? А некрасивым куда деваться?

К и р и л л. Мамаша, даю поправку: дамы приглашают кавалеров!

С и з о в а. Вот это другое дело.

К и р и л л. Внимание! Вальс!

Звучит вальс. Раиса видит, что Кирилл ждет приглашения Тамары, и подходит к нему.

Р а и с а. Станцуем?

К и р и л л (без воодушевления). Можно…

Р а и с а (усмехнувшись). Осчастливил…

Танцуют.

С и з о в а. Эхма, хоть раз в жизни с главным врачом сплясать! (Хрусталеву.) Не побрезгуешь?

Х р у с т а л е в (укоризненно). И вам не стыдно, Марья Васильевна? За честь сочту!

С и з о в а. Только я не так, как нынешние, я как при царе Горохе…

Х р у с т а л е в. Так ведь и я не нынешний.

С и з о в а. Тогда пошли.

Танцуют.

Ты не прибедняйся, Борис Федорович, девки этого не любят… Мне бы твои сорок лет…

Х р у с т а л е в. С хвостиком, Марья Васильевна!

С и з о в а. Я и на хвостик согласная…

Женя направляется в ту сторону, где стоят Юлька и Ковтун. Увидев это, Юлька с готовностью отставляет аккордеон, но Женя подходит к Ковтуну.

Ж е н я. Пойдемте?

К о в т у н (испуганно). Что вы! Я плохо…

Ж е н я. Надо же когда-нибудь учиться… (Уводит Ковтуна.) И вовсе вы не плохо… Просто смелей нужно, понимаете?

Т а м а р а (Сергею). Увы, сержант, вам не повезло. Осталась одна я… Объявим мирное сосуществование на время вальса?

С е р г е й. А я ведь сказал, доктор, я за мир на вечные времена.

Т а м а р а (улыбаясь). Дай руку, брат солдат…

Танцуют.

Р а и с а (Кириллу). Думаешь, не вижу — к докторше подсыпаешься? Только не по себе, солдатик, сук рубишь. Там начальство ближе.

К и р и л л. Ну, это не твоя забота. И вообще, Раиса, что было — то было. А дальше — все.

Р а и с а. Можешь не разъяснять, я понятливая. Значит, в училище подал, в офицеры метишь?

К и р и л л. А этот вопрос — к чему?

Р а и с а. Все к тому же. Негоже, мол, будущему офицеру с простым завмагом крутить? Только учти, Кирюша, иной завмаг десяток таких докториц купить и продать может. С потрохами!

К и р и л л. Ну, это уж совсем какой-то ненужный, магазинный разговор пошел… Мы с тобой, Раиса, были люди свободные, свободными и остались. Что ты, что я. И давай не портить вечера лишними словами. Так оно лучше будет.

Р а и с а. Что было — помним. Что будет — поглядим.

К и р и л л. Вот и прелестно.

Т а м а р а (Сергею). А вы хорошо танцуете, сержант…

С е р г е й (с нарочитой галантностью). Как и полагается будущему офицеру.

Т а м а р а. Лучше бы вы сказали, что просто любите танцевать.

С е р г е й (улыбнувшись). И это есть немножко…

Т а м а р а. Я счастлива, что и у вас нашлась хоть одна человеческая слабость…

С е р г е й. Эх, Тамара Викторовна, слабостей у нас у обоих с вами хватает. Только мы такие — умеем себя в струне держать. Верно я понимаю?

Т а м а р а. Вы не лишены наблюдательности.

Музыка смолкает.

С и з о в а. Фу, слава те господи… Отшаркались…

К и р и л л. Устали?

С и з о в а (негодующе). Это я-то? Да я с десяток таких, как вы, перепляшу! Было бы только чего плясать!

К и р и л л. Ах, так?! Сережка, рванем?

С е р г е й. Рванем…

К и р и л л. Ну-ка, Юлька, дай нашу концертную!

Юлька играет.

(С выходкой.)

Шел деревней — девки спали.

Заиграл в гармошку — встали.

Увидал милу́ю вдруг —

Гармошка выпала из рук.

С е р г е й (в платочке, наступает на Кирилла).

За мою за красоту

Вышла мне прибавка.

Полюбила старшину —

Ефрейтору отставка!

К и р и л л (увиваясь вокруг Сергея).

Неужели ты повянешь,

На горе зеленый сад?

Неужели, милка, бросишь,

Не дождешься из солдат?

С е р г е й (сдаваясь).

Мы с миленком дисциплиной

Очень увлекаемся.

Милый скажет: поцелуй! —

Сразу подчиняюся.

Солдатская пляска.

С и з о в а (не утерпев, делает выходку).

Не хотела я плясать,

Не хотела выходить…

Внезапно гаснет электричество.

Ж е н я (испуганно). Ой! Что это?

С е р г е й. Фонари!

Солдаты включают карманные фонари.

Карцев, за мной! Ковтун, пробки!

Сергей и Кирилл выбегают. Раиса зажигает керосиновую лампу над стойкой. Ковтун подходит к щитку и осматривает пробки.

Т а м а р а (Хрусталеву). Еще лавина?

Х р у с т а л е в. Сейчас узнаем…

Напряженное ожидание. Возвращаются  С е р г е й  и  К и р и л л.

С е р г е й. Здесь, в округе, все в порядке.

К о в т у н. Пробки в порядке.

С е р г е й (Раисе). Откуда получаете электроэнергию?

Р а и с а. От них, из санатория.

С е р г е й. Ясно. (Хрусталеву.) Где-то по дороге провода порвало.

Х р у с т а л е в. Мне надо идти в санаторий.

С е р г е й. Карцев, Мятлик, Ковтун, — ко мне! (Отходит с солдатами в сторону.) Где-то выше еще один снежный обвал. Чего доброго, в районе санатория…

К и р и л л (беспечно). Ну что ж… Будет команда — поможем курортничкам.

С е р г е й. Команды ждать некогда, да и неоткуда. Обстановка сложная, может еще меняться и усложняться. Эх, если бы я мог связаться с батальоном…

Х р у с т а л е в. В санатории есть рация.

С е р г е й (решительно). Я иду с вами! (К солдатам.) Комбат должен знать, где мы и что мы.

К и р и л л. Да ты что? Ночью под лавину идти?

С е р г е й. Иду я и Хрусталев.

К и р и л л (внезапно). Тогда и я с тобой!

С е р г е й. Нет, вы трое остаетесь здесь, обеспечиваете безопасность станции и гражданского населения. Старший — ефрейтор Карцев!

К и р и л л. Есть остаться за старшего!

С е р г е й. Действовать по обстановке. Утром постараюсь вернуться или связаться с вами.

К и р и л л. Ясно.

С е р г е й (Хрусталеву). Подберите себе ботинки. (Одевается.)

Ж е н я (бросаясь к нему). Сережа, не ходи!

С е р г е й (улыбаясь). Чу́дик, да что тут особенного? Лучше письмо принеси.

Женя убегает наверх. Сергей и Хрусталев уходят на кухню.

К и р и л л (нарочито бодрым тоном). Товарищи женщины, поступило руководящее указание — носов не вешать! Нашей станции опасность не угрожает.

С и з о в а. Господи! А что ж там, в санатории?!

К и р и л л. Бабуля, только без паники. Сержант с Хрусталевым выяснят обстановку и примут необходимые меры. Все будет в полном порядочке!

Возвращаются  С е р г е й  и  Х р у с т а л е в.

Т а м а р а (Хрусталеву). Вы с ума сошли — в такую ночь идти в санаторий!

Х р у с т а л е в. Я главный врач санатория и должен быть сейчас там. (Одевается.)

Т а м а р а (со злостью). «Должен»!!! Слава богу, хоть я никому ничего не должна! (Сергею.) Ну, а вы давно в должниках ходите?

С е р г е й. С тех пор как солдат.

Т а м а р а. Это в казарме вы солдаты. А здесь вы люди. Понимаете — люди, такие же, как все!

С е р г е й. Мы и в казарме — люди. И здесь — солдаты. (Хрусталеву.) Готовы?

Х р у с т а л е в. Готов.

С е р г е й. Пошли.

Вбегает  Ж е н я  с письмом.

Ж е н я (бросаясь к Сергею на шею). Сережка!

С е р г е й. Ну ладно… Вернусь — тогда целоваться будем… (Легонько отстраняет ее.) Держи хвост морковкой! (К солдатам.) Чтоб порядок полный был!

К и р и л л. Будь спокоен.

Рукопожатие.

С е р г е й (Ковтуну). За сестренкой присмотри.

К о в т у н. Добре.

С е р г е й (Юльке). Еще злишься?

Ю л ь к а. Ни пуха ни пера!

Ж е н я (поспешно). К черту, к черту!

Р а и с а (Сергею). Захвати, в дороге пригодится… (Дает ему сверток.)

С и з о в а. Ну, господь с вами, сыночки…

С е р г е й. До завтра, товарищи!

Сергей и Хрусталев выходят. Все, кроме Тамары и Кирилла, идут их провожать.

Пауза.

К и р и л л (с усмешкой). Ну вот… Герои ушли. Остались мы, обыкновенные.

Т а м а р а (внимательно посмотрев на него). А разве вы не герой? Смотрите, я в вас разочаруюсь…

К и р и л л (поспешно). Герой, герой! По мере необходимости. А они из чувства умиления перед собственными добродетелями.

Т а м а р а. Однако… Вы умеете быть довольно разным.

К и р и л л. Наша жизнь тоже весьма разнообразна… Например, сегодняшний вечер. Разве думали вы еще утром, что будете пить с таким забулдыгой, как я? И что вокруг будут горы, снег, темнота… И только мы вдвоем!..

Т а м а р а. Вдвоем — это еще не всегда значит вместе. Вряд ли мы с вами станем союзниками, Кирилл.

К и р и л л (многозначительно). Кто знает, Тамара Викторовна… Жизнь не только многообразна, но и полна неожиданностей.

Т а м а р а (с улыбкой). Какие уж тут неожиданности, о которых предупреждают…

Возвращаются  Р а и с а, С и з о в а, Ж е н я, Ю л ь к а  и  К о в т у н.

Видите, вы ошиблись. Мы не вдвоем, нас гораздо больше…

Ж е н я (подавленно). Ветер какой сырой…

К о в т у н (ободряюще). Они быстро побегут… Не замерзнут!

К и р и л л (с нарочитой шутливостью). Ну, что приуныли, козаченьки? Может, завидуете ушедшим?

С и з о в а. Да уж, позавидуешь…

К и р и л л. Правильно, завидовать нечего. Мы с вами тоже, как говорится, еще увидим небо с овчинку.

Р а и с а. Чего это ты вдруг раскаркался? Подумаешь, невидаль — лавина. Нас на «Орлином» этим не запугаешь! Верно, Женечка?

Ж е н я (стараясь улыбнуться). Где гнезда вьют орлы — там робким места нет…

Р а и с а. Вот это другой разговор! Ну, вот что… Завтра, видать, хлопотный день будет. Так что давайте за стол, ребята. Доедим, допьем, как положено, — и спать!

Ю л ь к а. Ибо, как говорит наш старшина-философ, солдат себе спит, а служба идет…

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Раннее хмурое утро. У окна застыла в неподвижности закутавшаяся в платок  Ж е н я. Откуда-то сверху доносятся тихие звуки аккордеона. На лестнице появляется  К о в т у н. Несколько мгновений он молча смотрит на Женю, затем, стараясь не шуметь, спускается вниз. Однако это ему плохо удается, и Женя, вздрогнув, оборачивается при грохоте его каблуков.

К о в т у н (сконфуженно). Доброе утро, Евгения Павловна…

Ж е н я. Доброе утро.

К о в т у н. Вы, я вижу, раньше всех встали…

Ж е н я. Не спится что-то.

К о в т у н. А вы не беспокойтесь! Сергей уже давно, значит, с батальоном связался… Если что — комбат решение принял, и все будет в полном порядке.

Ж е н я. А если не связался? Если до санатория не дошел?

К о в т у н. Что вы! Быть того не может!

Ж е н я. Почему?

К о в т у н. Так нужно ж было дойти! Значит, Сергей дошел!

Ж е н я. Да, если б всегда получалось так, как нужно… (Прислушиваясь.) Это Юлька играет?

К о в т у н. Он. (Гордо.) Песню новую сочиняет!

Ж е н я. Спозаранок?

К о в т у н. Не может без музыки, значит… (Помолчав.) Он вообще знаете какой? Я вот за полтора года только «Выпрягайте, хлопцы, коней» подобрал… И то с фальшью… А Юлька за две недели так на аккордеоне играть наловчился, будто всю жизнь на нем играл… Талант у него к музыке — необыкновенный!

Ж е н я. Вы, я вижу, прямо влюблены в него.

К о в т у н. Нет, я по-честному… Ему знаете как трудно бывает? А он зубы сцепит — аж скрипят — и тянется из последних. Хочу, говорит, как все. Зато после армии в самую консерваторию поступит!

Ж е н я. В самую-самую!

К о в т у н. А вы думали? (Увидев, что Женя зябко кутается в платок.) Сейчас мы печку протопим! Пойду дров наколю.

Ковтун выходит. На лестнице появляется  К и р и л л, он в лыжном костюме поверх формы.

К и р и л л (весело). Доброе утро, Женечка!

Ж е н я. Вы думаете, оно доброе?

К и р и л л. Ну конечно! Ничего с вашим Сережкой до самой смерти не случится! Ему какая-то сероглазая ворожит.

Ж е н я. Ну вас… Все шутите.

К и р и л л. Вот что значит сестринская любовь! Эх, если б у меня был в мире хоть один человечек, который вот так рано утром думал обо мне, беспокоился…

Ж е н я (лукаво). Я знаю такого… Раиса Филипповна уже и чайник вскипятила. Говорит, вы любите свежезаваренный чай.

К и р и л л. Я, если хотите знать, люблю все свежее.

Ж е н я. А вот эта острота — уже с душком.

К и р и л л. Но где же остальные дамы?

Ж е н я. Киснут без вашего общества.

К и р и л л. Киснут?! Не допустим! (Снова снимает крышку с бачка и стучит в нее.)

Появляются  Ю л ь к а  с аккордеоном, Р а и с а, С и з о в а  и  Т а м а р а. Она в брюках и свитере.

Р а и с а. Опять шумишь? Теперь чего?

К и р и л л (командует). Гарнизон «Орлиного перевала», выходи строиться на утреннюю зарядку!

Т а м а р а. Ну знаете! На лыжах прогуляться перед завтраком — это куда ни шло. Но размахивать руками…

К и р и л л. Да будет вам известно, Тамара…

Т а м а р а (вставляет). Викторовна.

К и р и л л. Да будет вам известно, Викторовна, что я делю людей на две категории — на тех, кто делает зарядку, и на тех, кто ее не делает.

Т а м а р а. Есть еще и третья — кто всю жизнь только собирается. С будущего года.

С и з о в а. Ох-хо-хо… Я вот вчерась так зарядилась — разогнуться не могу. Тамарушка, ты у нас ученая, скажи — за что человеку старость?

К и р и л л. За грехи молодости, мамаша, больше не за что.

Р а и с а. Кто хочет до завтрака чайку хлебнуть — прошу. А то ждите, пока картошка сварится.

К и р и л л (покосившись на Женю). Мы люди негордые, подождем.

С и з о в а. А я пойду выпью. Оно, глядишь, и полегчает.

Раиса и Сизова уходят на кухню. Женя проходит к себе в клетушку, снимает телефонную трубку и молча слушает, затем с досадой кладет ее обратно на рычаг.

Ю л ь к а (Кириллу, вполголоса). От Сергея ничего?

К и р и л л. Связного ждешь?

Ю л ь к а. Сам обещал вернуться.

К и р и л л. Ему и в санатории неплохо. (Громко.) Ну-ка, Юлий, сыграй, чего ты там сочинил новенького!

Ю л ь к а (тихо). Зачем ты?

К и р и л л (так же). Для поднятия духа гарнизона.

Т а м а р а (подойдя к ним). Да-да, я краем уха слышала мелодию… Очень миленькая. (Юльке.) Вы новую песню написали?

Ю л ь к а (неохотно). Только пробую… (Садится и тихо наигрывает.)

С охапкой дров входит  К о в т у н. Кирилл на него шикает.

К и р и л л (Юльке). Нет уж, ты со словами давай!

Ю л ь к а (поет вполголоса).

Если я заболею —

Я к врачам обращаться не стану.

Попрошу я друзей

(Не сочтите, что это в бреду) —

Постелите мне степь,

Занавесьте мне окна туманом,

В изголовье поставьте

Упавшую с неба звезду.

Напролом я шагаю,

Никогда я не слыл недотрогой.

Если ранят меня

В справедливых тяжелых боях,

Забинтуйте мне голову

Горной дорогой, дорогой

И укройте меня

Одеялом в осенних цветах.

От вершин и от моря

Веет вечностью, веет простором.

Поглядишь и поверишь:

Мы вечно на свете живем!

Я от вас ухожу

Не больничным пустым коридором,

Ухожу я, товарищи,

Сказочным Млечным Путем…[1]

Увидев появившуюся в дверях клетушки  Ж е н ю, Юлька резко обрывает песню.

К о в т у н. Ну, что же ты? Давай дальше.

Ю л ь к а. Дальше не придумал еще.

К и р и л л. Н-да… Поднял дух гарнизона. А вообще, явный талант у тебя.

Ю л ь к а. А у тебя — характер.

К и р и л л. Сравнил!

Ю л ь к а. Талант без характера — скрипка без смычка.

К и р и л л (не без самодовольства). Да, характер в сберкассе с книжки не возьмешь.

Т а м а р а (Юльке). Если я вас правильно понимаю, вы в армию за характером пожаловали?

Ю л ь к а. Вы необыкновенно проницательны.

Т а м а р а (улыбаясь). Профессия такая. Я рентгенолог.

К и р и л л. Тогда пристальней вглядитесь в его сердце… Чей светлый образ там, на самом донышке?

Ю л ь к а (поспешно). Смотри, Вася, клапан отклеился!

К о в т у н. Ну да?

Подбегает к Юльке, вдвоем они рассматривают аккордеон.

От беда! И, как на грех, клею нету…

Ж е н я (с величайшей готовностью). У меня есть! Дать вам?

К о в т у н. Сделайте божескую милость!

Ж е н я (спеша увести их от опасного разговора). Тогда пойдемте, он у меня там!

Женя, Ковтун и Юлька с аккордеоном уходят наверх.

К и р и л л (проводив их насмешливым взглядом). Вы заметили, как эта курочка на петушка нашего поглядывает? И Юлька тоже хорош… Сразу перышки распустил…

Т а м а р а (серьезно). Послушайте, Кирилл, почему вы такой злой?

К и р и л л (пытаясь отшутиться). Я не злой, я хищный! Ибо родился я в джунглях коммунальной квартиры. Сейчас и вас съем!

Т а м а р а (отстраняясь). Ну, это вы небось врете… Насчет коммунальной квартиры.

К и р и л л. Нет, было. В детстве мы туговато жили. Потом уж мой батя малость продвинулся. Правда, всего только по хозяйственной части, но квартиру получил хорошую.

Т а м а р а. Вы рассказывайте, мне про вас интересно.

К и р и л л. Тронут. Сдвинут. Опрокинут. (Помолчав.) Батя мой, к сожалению, рано хворать начал. Да так, что вынужден был на пенсию раньше срока уйти. Вот и пришлось мне, рабу божию, самому о своем будущем заботиться. Сказал я «гуд бай» университету да пошел в люди. Случались за это время разные эпизоды… Романтические и не очень романтические… Когда призвали в армию — брыкался со страшной силой. Но поверите, только здесь, в батальоне, нашел я плацдарм, откуда мне мое будущее видится, как в хорошую стереотрубу.

Т а м а р а. Вы нарочно о себе… Так без прикрас рассказываете? Это  в а ш  способ распускать перышки?

К и р и л л. Это мой стиль — принимать жизнь такою, как она есть. Ведь не зря говорится — жизнь не переделаешь. Куда легче найти свое место в ней. Если, конечно, искать там, где нужно.

Т а м а р а. И вы решили, что ваше место в армии?

К и р и л л. Вы же сами вчера сказали, что скоро все будет решаться нажатием кнопки… Вот и хочется быть тем, кто нажимает, а не тем, кто «ать-два, левой»… (Поспешно.) Нет, я понимаю, что высоко хватил, но помечтать об этом все-таки лестно. (Подходит к стойке и рассматривает бутылки.) О, да здесь еще осталось немного! Давайте выпьем!

Т а м а р а. За вашу мечту?

К и р и л л. За мечту! И за наше знакомство. Более близкое.

Т а м а р а. Нет, я по утрам не пью.

К и р и л л. Это меня и пугает. Вы слишком трезвая женщина. (Наливает рюмку.) Эх, жизнь солдатская, темная ночь — ни одной звездочки на погоне! Как сказал поэт:

Не буду я ни Фетом и ни Кантом,

Закончу жизнь свою я старшим лейтенантом…

(Пьет.) Но вчера, однако, вы тоже позволили себе увлечься. Не пугайтесь, я имею в виду ваши тирады по поводу армии.

Т а м а р а. Да, глупо я вела себя…

К и р и л л. И если не ошибаюсь, для вашей горячности были личные причины?

Т а м а р а. Да, были…

К и р и л л. Муж?

Т а м а р а. Угадали. (Помолчав.) Бойтесь жалости, Кирилл, это единственная награда, которая ждет…

К и р и л л. Неудачников? Ну, я в неудачники записываться не собираюсь. У меня походка другая. (Пауза.) Не верите?

Т а м а р а. Нет, почему же… Просто вдруг вспомнила Хрусталева и сержанта. Пора бы им уже дать весточку о себе.

К и р и л л. Прикажете отправиться на поиски?

Т а м а р а. Кто я такая, чтоб вам приказывать? Ведь сержант вас оставил за старшего. Кстати, почему это вы — только ефрейтор?

К и р и л л (неохотно). По первому году глуп был. Дисциплинка хромала. Но потом осознал и тоже вышел в передовики. Так у Сережки получилась фора. Временная. (Помолчав.) Ну, поскольку вы приказывать мне ничего не хотите, я все же пойду разомнусь немного.

Т а м а р а. Не переусердствуйте только. Горный воздух обманчив, в нем мало кислорода.

К и р и л л. Это совет врача… или женщины?

Т а м а р а. Поразмыслите на досуге.

К и р и л л. Попробую. (Выходит.)

На лестницу выбегает  Ж е н я.

Ж е н я (радостно). Сережа! (По инерции сбегает вниз, затем разочарованно останавливается.)

Т а м а р а. Это Кирилл вышел. (Помолчав.) Скажите, Женя, он вам нравится?

Ж е н я. Не думала об этом.

Т а м а р а. Разве об этом думают? Это приходит само… Или не приходит.

Ж е н я (быстро.) Пусть уж не приходит!

Т а м а р а (смеется). Вот вы и выдали себя! (Помолчав.) Юлька хороший… Только не ждите, что он объяснится первый… И вообще… Хотите совета старой, мудрой женщины? Не торопитесь замуж! Все юноши кажутся нам многообещающими… Вроде деревьев, покрытых цветами и завязью, из которой непременно вырастут необыкновенные плоды… Но ведь встречаются и пустоцветы, понимаете?

Ж е н я. Я другое не пойму — злая вы или только притворяетесь?

Т а м а р а. А еж — он добрый или злой?

Ж е н я (с недоумением). При чем тут еж?

Т а м а р а (улыбнувшись). При колючках… Попробуйте возьмите его голыми руками. Между прочим, советую и вам поскорей колючками обзавестись. Целей будете.

Ж е н я (вскинув голову). Я и без колючек никого не боюсь!

Т а м а р а. Храбрость бывает разная. Ваша — это храбрость неведения. Она — до первого щелчка по носу.

Ж е н я. А ваша — уже после щелчка?

Т а м а р а. Именно. Когда знаешь, что к чему. (Помолчав.) А впрочем, без колючек, наверно, уютнее. Больше шансов понравиться окружающим. Так что считайте мои советы старческим брюзжанием и наплюйте на них. Живите, как вам подсказывает сердце. Наверно, ваш Юлька…

Ж е н я (услышав шаги, испуганно). Тише!

На лестнице появляется  Ю л ь к а.

Ю л ь к а. Нет сержанта?

Т а м а р а. Ждем, как видите. Починили аккордеон?

Ю л ь к а. Сохнет.

Женя направляется к двери на кухню.

Т а м а р а (Жене). Куда вы?

Ж е н я. Помогу Раисе Филипповне хозяйничать…

Т а м а р а. Нет уж, доверьте это мне. А ваша позиция здесь.

Ж е н я. Какая позиция?

Т а м а р а (пряча улыбку). Боевая. Вдруг телефон заговорит или еще что…

Женя уходит в свою клетушку, поднимает трубку и молча держит ее в руках. Юлька порывается идти вслед за Тамарой.

(С подчеркнутым удивлением.) Вы тоже — по хозяйству?

Ю л ь к а (смешавшись). Нет… Я вообще…

Т а м а р а (невозмутимо). Я так и думала. (Уходит.)

Пауза. Женя и Юлька замерли, разделенные перегородкой. Внезапно Юлька на что-то решается и стучит в окошечко кассы.

Ж е н я (вздрогнув). Да? (Быстро поднимает дверцу окошечка.)

Ю л ь к а. Можно мне один билет на самолет? До Сочи?

Ж е н я (принимая его игру). К сожалению, все билеты проданы.

Ю л ь к а. Какая досада… А там, говорят, уже весна… Мимозы цветут, соловьи чирикают…

Женя смеется.

(Быстро.) Вы больше на меня не сердитесь?

Ж е н я. А вы на меня?

Ю л ь к а. Нет, это я виноват! До сих пор обидчив как мальчишка…

Ж е н я (великодушно). И я тоже!

Ю л ь к а. Но вы обиделись за брата. Это благородно.

Ж е н я (выбегая к нему). Скажите… Вас не пугает, что его до сих пор нет?

Ю л ь к а (бодро). Что вы! (Другим тоном.) Честно — предпочел бы с ним вместе быть…

Ж е н я (убито). Вот видите…

Ю л ь к а. Женечка! (Испуганно поправляется.) То есть Женя… Вы меня просто не поняли! Не потому, что я за него боюсь! Совсем наоборот… Понимаете, когда я с Сергеем, то мне как-то спокойней. Ни о чем думать не приходится… А это все-таки приятно, когда командир за тебя все обдумает и все решит.

Ж е н я. Но ведь Кирилл тоже ваш командир?

Ю л ь к а. Как же, отделенный… Но Кирилл — это совсем другое. Как бы вам объяснить… Мы с ним одного поля ягоды, что ли… На занятиях он меня учит, но… В общем, вы, конечно, ничего не поняли?

Ж е н я. Нет, почему, я поняла… Но Кирилл, по-моему, все-таки похож на военного…

Ю л ь к а (огорченно). А я — даже и не похож?

Ж е н я. Вы ведь только первый год служите!

Ю л ь к а. Знаете, наш старшина говорит: «И кто на мою голову эти консерватории выдумал?»

Ж е н я. Так и говорит — «на мою голову»?

Ю л ь к а. Ага! Автомат, говорит, не флейта, слюни пускать в него нечего…

Ж е н я. Ой! Он у вас с юмором…

Ю л ь к а. Ого! Особенно когда наряд вне очереди дает… Но вы не думайте, я на эти шуточки не обижаюсь! И вообще, хотите верьте, хотите нет, только я все равно добьюсь… Буду не хуже Кирилла солдатом… Или даже Сережи вашего.

Ж е н я (сочувственно). А сами небось, дни считаете, когда домой вернетесь…

Ю л ь к а. Мне еще служить и служить…

Ж е н я. А потом — в самую консерваторию?

Ю л ь к а. В самую консерваторию. Или с обрыва в Волгу.

Ж е н я (вздохнув). Счастливый… А я вот так еще и не знаю, кем буду…

Ю л ь к а. Вы уже есть… Вы — Женя…

Ж е н я (смутившись). Небогато…

Ю л ь к а. Как для кого…

Вбегает запыхавшийся  К и р и л л.

К и р и л л (хрипло). Где Ковтун?

Ю л ь к а. Наверху.

К и р и л л. Зови его…

Ю л ь к а. Что случилось?

К и р и л л (бешено). Зови, говорю!

Юлька убегает наверх. Кирилл нервно шагает по залу, зябко потирая руки. Женя испуганно следит за ним. По лестнице сбегают  К о в т у н  и  Ю л ь к а.

К о в т у н. Стряслось что?

К и р и л л. Беда, ребята…

Ж е н я (задушенно). Сережа!

В двери появились  Т а м а р а  и  Р а и с а, слушают.

К и р и л л (злобно). Твой Сережа? В санатории сидит, кофе попивает! А тут…

Ю л ь к а. Говори же — что?

К и р и л л. За ночь с горы, со стороны перевала, сползла еще лавина. Теперь все дороги — и вниз и вверх — перекрыты намертво. Мы отрезаны на этом пятачке… В ловушке мы!

Ю л ь к а (с облегчением). Ну, это еще полбеды… Когда-нибудь дороги же расчистят!

К и р и л л. Ты прав, это полбеды… Беда в том, что сползла только маленькая часть лавины… Вся она — еще там, над нами!

Р а и с а (испуганно). Где — над нами?

К и р и л л. Лавину задержал Орлиный камень. Если б не он — она бы спокойно ушла в ущелье. Но сейчас ей туда хода нет, она уперлась в эту проклятую скалу. И с минуты на минуту лавина может двинуться на нас! В ней тысячи кубометров снега! От нас мокрого места не останется!

Ж е н я. Что же делать?

Р а и с а. Внизу, под нами, поселок горняков!

Т а м а р а. Надо поскорей уйти отсюда!

К и р и л л. Куда? Вокруг двухметровая толща рыхлого снега…

К о в т у н. Пещера! (К Раисе.) Я летом видел — в скале пещера есть, вы в ней еще продукты держали… Сколько до нее?

Р а и с а. Метров триста.

К о в т у н. Надо всем туда, в пещеру! Там если и завалит — не беда, откопают.

К и р и л л. Говорю тебе — снег вот такой… И рыхлый… Не пробраться.

Р а и с а. Пещера вся старым снегом завалена. Ведь всю зиму валил…

К о в т у н. Что ж нам — ручки в брючки и лавины дожидаться? Траншею к пещере в снегу рыть будем!

Ж е н я. Правильно!

К и р и л л (Ковтуну). Ну да, а лавина потерпит… Пока ты траншею пророешь!

К о в т у н. Ничего, ночь терпела — еще потерпит. (Вполголоса.) И вообще, товарищ ефрейтор… Поспокойней надо бы.

К и р и л л. Учи меня!

Ю л ь к а. Тише! (Прислушивается.) Мотор! Вертолет!

Ковтун, Юлька, Тамара и Женя выбегают.

Р а и с а (лихорадочно). Кирюша… Лыжи!

К и р и л л. Две пары… (Задумывается.)

Все возвращаются.

К о в т у н. Мимо прошел… Над облаками. (Раисе.) Лопаты есть?

Р а и с а. Одна. На кухне.

К о в т у н. Одной мало… Ну ничего… Будем копать по очереди. (Хочет идти.)

К и р и л л. Постой! Раиса права — мы не имеем права думать только о себе. Внизу — поселок горняков. Там дети, женщины, старики… Мы должны предупредить их о лавине.

Ю л ь к а. Но как? Ты придумал?

К и р и л л. У нас есть лыжи. Две пары. Кто-то должен рискнуть и попытаться пробиться вниз, к поселку… Я повторяю — рискнуть… Может случиться всякое…

Ю л ь к а. Ты командир… Приказывай.

К и р и л л. Нет, тут нужно добровольно. Обрушится лавина или нет — еще вопрос… А там один неосторожный шаг — и ты в ущелье. (Пауза.) Лучший лыжник у нас Василий…

К о в т у н. Прикажешь — пойду. Но лучше останусь. Сергей велел присмотреть. И вообще… Тут вроде мое место…

К и р и л л (выжидающе). Юлька?

Ю л ь к а. Что ж… Я готов.

К о в т у н. Нет, не дойдет…

К и р и л л. Думаешь?

К о в т у н. Нет.

К и р и л л. Выходит, ребята, кроме меня, некому… (Не дожидаясь возражений, начинает собираться, сначала медленно, потом все быстрей и быстрей.)

Т а м а р а. В горах нужно идти связкой. Для страховки.

Ю л ь к а. Кирилл, если нужно, меня возьми…

Кирилл только отмахивается.

Т а м а р а (медленно). У меня второй разряд по лыжам…

Появляется  С и з о в а.

С и з о в а (увидев одевающегося Кирилла). Сыночки, не бросайте! Не оставляйте нас одних погибать!

К о в т у н. Да что вы, мама? С чего взяли? Он по делу идет. Сообщить, значит. А мы останемся с вами. Так что будьте спокойны.

С и з о в а. Нет, я потому… Мне сейчас помирать никак невозможно… Пока я Коленьку не увижу…

К о в т у н. Увидите, непременно увидите!

Ковтун, Юлька, Тамара и Женя уводят плачущую Сизову.

Р а и с а. Уходишь?

К и р и л л. Больше некому.

Р а и с а. Возьми меня с собой!

К и р и л л. Ты ж на лыжах еле стоишь!

Р а и с а. Ничего… Я как-нибудь… За тобой…

К и р и л л. Шутишь? Тут минуты судьбу поселка решить могут, а ты — как-нибудь?!

Р а и с а. Судьбу поселка? О ней думаешь? Врешь — о себе!

К и р и л л (сквозь зубы). Чепухи не болтай… Дура!

Р а и с а (лихорадочно). Возьми, слышишь? Чую — погибать нам, кто останется! Хрусталев удрал, Горячев… Теперь ты… А нам не судьба, так?

Вбегает  Ж е н я, наливает воду в стакан и уходит.

К и р и л л (громко). Бывают минуты, когда некогда думать о своей судьбе. Не время, понимаешь?

Р а и с а (жарким шепотом). Я все понимаю! Возьми — не пожалеешь! У меня на воле большие тысячи спрятаны. Выведи — поделюсь. Будем жить — горя не знать. Только спаси, слышишь? (Повисает у него на шее.)

Медленно возвращаются  Ю л ь к а, К о в т у н, Ж е н я  и  Т а м а р а.

К и р и л л. И обниматься будем, когда вернусь. Если живым вернусь. (Расцепляет ее руки.)

Раиса бессильно опускается на скамью и остается там лежать.

Товарищ Емшанова!

Т а м а р а. Да?

К и р и л л. Вы о разряде по лыжам — серьезно?

Т а м а р а. Вполне.

К и р и л л. И о связке — тоже?

Тамара кивает.

Тогда собирайтесь, будем пробиваться вместе.

Ю л ь к а (Тамаре). Ботинки мои возьмите. На два носка…

Ж е н я. Я сейчас веревку принесу! (Убегает наверх.)

К и р и л л (Тамаре). Сначала мы пойдем вдоль склона горы, под его защитой. Пока не достигнем русла старого ручья. И по нему попробуем спуститься вниз.

Т а м а р а (внезапно). Скажите… Этот наш риск не похож на бегство?

К и р и л л. Вы с ума сошли! Мы действительно рискуем… В сто раз больше, чем они! И потом, если лавина сойдет… Она и нас настигнет… Так что если вы колеблетесь… Еще не поздно отказаться.

Т а м а р а. Нет, пойдем.

Возвращается  Ж е н я  с мотком веревки. За ней входит С и з о в а.

Ж е н я. Вот, возьмите! Крепкая…

Т а м а р а. Спасибо. (Ко всем.) Не забывайте, если что…

С и з о в а. Господь с тобой, Тамарушка… (Целует ее.)

Все идут к выходу.

К и р и л л (к женщинам). Вы не ходите. Тут хоть под крышей.

С и з о в а. Мы до порога только.

Все, кроме Раисы, выходят.

Р а и с а (поднимаясь на скамье). Ушли… Все ушли… Боже мой, боже мой… (Снова опускается на скамью и рыдает.)

З а т е м н е н и е.

Когда свет загорается вновь, Р а и с а  лежит на скамье все в той же позе. Лишь за окном посветлело. Пауза. По лестнице спускается  С и з о в а, подходит к Раисе, осторожно садится рядом.

С и з о в а (трогает ее за плечо). Эй, Филипповна… Ты чего третий час лежнем лежишь?

Р а и с а (не поднимаясь). А что мне — плясать идти? Снег ковырять во спасение?

С и з о в а. Ребята знаешь как стараются? Уже больше половины прорыли.

Р а и с а. Стараются, да зря… Сказано было — мышеловка. Тут нас всех и прихлопнет.

С и з о в а (в сердцах). Типун тебе на язык!

Р а и с а. На тот свет и с типуном принимают.

С и з о в а. Да ты чего убиваешься больше-то всех? Неужто смерти так боишься?

Р а и с а (садится). А ты ее не боишься?

С и з о в а. Тьфу! Вот я ее боюсь! Терпеть я ее не могу — верно.

Р а и с а. Расхрабрилась… С молодыми и старому умирать веселей, так, что ли?

С и з о в а (разозлилась). Что ты меня все старостью попрекаешь? Да ты меня старей, ежели знать хочешь! Ты об себе одной только думаешь!

Р а и с а (усмехнувшись). Попала пальцем в небо… Не о себе — о нем…

С и з о в а. Это об ком же? Об Кирилле?

Р а и с а (с горестным недоумением). Ведь я его любила… Веришь — я для него ну ничего не жалела… А он? Бросил здесь погибать как собаку…

С и з о в а. Ты вслед за мной глупостев-то не болтай! Я ведь давеча из-за Коленьки все… Иначе разве я бы себя потеряла?

Р а и с а. Себя потеряла — найдешь, а он ко мне не вернется… (С горечью.) И верно, кто я ему? Полюбовница, службу коротать… А она — врач, культурная! (Яростно.) Ох, ненавижу таких — чистых да культурных! Своими руками бы удавила! К чертовой матери!

С и з о в а. Гляди, Раиса, сердцу воли не давай. Добра не будет. (Помолчав.) А что твой с Тамарушкой пошел — значит, она ему дело исполнить поможет, только и всего.

Р а и с а (грубо). Знаю я такие дела, не маленькая. Удрал и слушать не стал… А ведь я ему большие деньги посулила!

С и з о в а. Какие уж тут деньги…

Р а и с а. Нет, не думала я, что Кирилл от моих денег откажется… Выходит, деньги мои вовсе и цены не имеют?

С и з о в а. Деньгам цену люди придают… Вот у меня их отродясь не было. А счастлива бывала. И несчастлива тоже, само собой. Да все не от них.

Р а и с а (с отчаяньем). Зачем же я вокруг них колотилась всю жизнь? Молодость свою им отдала? Радости, спокойствия не знала? Разве я жила? Ведь я минуту каждую вздрагивала — вот в дверь мою постучат! Вот войдут! Я и сюда уехала, чтоб душою от страха отдохнуть в тишине да спокойствии!

С и з о в а (успокаивая ее). Раисушка, Раисушка…

Р а и с а (отталкивая ее). Пусть я раньше в страхе жила, пусть! Да зато в надежде — будет еще и счастье и радость впереди! А теперь? (С глубоким отчаянием.) Чем жить, скажи? Во что верить? Не могу! Сил моих больше нету! Нету! Нету! (Бежит наверх.)

С и з о в а. Да постой! Куда же ты?! Раиса! (Спешит за нею.)

Снаружи входят  К о в т у н  и  Ю л ь к а — разгоряченные работой, в снегу. Они подходят к бачку и поочередно жадно пьют.

К о в т у н (любовно). Что, устал?

Ю л ь к а. Нет, ничего… (С оживлением.) А Женя молодец, правда? Не хуже нас копает.

К о в т у н. Девчушка складная… (Пауза.) Я тебе вот что сказать хотел… До ночи — кровь из носу — в пещеру перебраться надо. А то ночью ветер поднимется — тогда беда…

Ю л ь к а. Думаешь, до ночи нас никто не выручит? Вон и небо очищается…

К о в т у н. Эх, Юлька ты, Юлька… Ведь они (в сторону лестницы) на тебя да на меня надеются. А ты — все на других?

Ю л ь к а. Нет, я просто так… Уточнить обстановку. (С внезапным озарением.) Послушай, Вася… (Снимает крышку с бачка.) А что, если нам эту штуку вместо лопаты приспособить? Работа вдвое быстрей пойдет!

К о в т у н (восхищен). Здорово! Голова у тебя!

Ковтун и Юлька выходят. По лестнице сбегает одетая  Р а и с а, следом торопится встревоженная  С и з о в а.

Р а и с а (яростно). Пусти, говорю!

С и з о в а (вслед). Опомнись, Раиса! Охолонь!

Раиса выбегает наружу, едва не сбив с ног  Ж е н ю. В руках у той — совок для золы.

Ж е н я (входя). Куда это она?

С и з о в а (махнув рукой). Совсем скопытилась бабенка… Вниз пошла, за Кириллом следом.

Ж е н я. Что вы! Разве можно! (Хочет броситься за Раисой.)

С и з о в а (удерживая ее). Не ходи. Все одно не удержишь, раз тормоза, значит, отказали… Пусть остынет немного. Авось без лыж далеко не уйдет. У нее все враз перемешалось — и любовь, значит, и ревность, и страх…

Ж е н я (вздохнув). А я, наверно, дурочка… Мне почему-то сегодня совсем не страшно… Даже весело! Только иногда за Сережу вдруг сердце защемит…

С и з о в а. А за себя не щемит нисколько? Вон над нами какая махина нависла…

Ж е н я. Я знаю… (Пьет воду.) Вот вы скажите, Марья Васильевна, мы боимся за тех, кого любим, или любим тех, за кого боимся?

С и з о в а. Куда мне, дочка, на такие закавыки отвечать… Однако, я вижу, и ты про любовь заговорила?

Ж е н я (поспешно). Что вы! И вообще, не обращайте внимания, что я болтаю… За один день столько разного произошло… У меня, наверно, тоже все в голове перемешалось…

Сизова направилась к двери.

Куда вы?

С и з о в а. Пойду сменю кого.

Ж е н я (решительно). Знаете, вы Юльку смените! Вы не думайте, он не слабый… Просто мне с ним поговорить надо.

С и з о в а. Юльку так Юльку… (Выходит.)

Женя замерла в ожидании. Входит  Ю л ь к а.

Ю л ь к а (бросается к ней). Что случилось?!

Ж е н я. Нам надо поговорить…

Ю л ь к а. Может, потом, когда в пещеру доберемся?

Ж е н я. Какой ты… Сейчас! Сию минуту!

Ю л ь к а (выжидающе). Ну?

Ж е н я (с досадой). Погоди, не нукай… И вообще… Ты обещай, что не будешь смеяться…

Ю л ь к а. Что вы, Женя!

Ж е н я. Не говори мне «вы»!

Ю л ь к а (покорно). Хорошо, Женя…

Ж е н я. Знаешь, а вдруг нам жить всего ничего осталось?

Ю л ь к а. Что вы, Женя! Что ты…

Ж е н я. Вдруг на нас эта дурацкая лавина упадет? Неужели тогда в жизни так главного и не будет — ни подвига, ни любви настоящей? Подвиг от нас не зависит — это когда война или еще что… А вот любовь… Мы, знаешь, по книжкам привыкли, там все по ступенькам — от встречи до признания… Ну, а если некогда — со ступеньки на ступеньку? Вот не скажешь сейчас, что любишь, и потом уж никогда этого нельзя будет сказать!

Ю л ь к а (все еще не веря). Женя…

Ж е н я (твердо). Да!

Они обнимаются. Поцелуй.

(Оторвавшись.) Ну вот… Теперь пускай падает?

Ю л ь к а. Что ты?! Сейчас это и вовсе ни к чему!

Внезапно снаружи слышится голос Раисы: «Эй! Есть кто живой?»

(Прислушиваясь.) Кто там?

Голос Раисы: «Помогите…»

Женя и Юлька выбегают. Пауза. Возвращается  Ю л ь к а  с бесчувственной Тамарой на руках, за ним — Р а и с а  и  Ж е н я.

Ж е н я. Ой! Что с ней?

Р а и с а. Скамью пододвинь! (Юльке.) Клади, только аккуратней!

Юлька осторожно укладывает Тамару на скамью.

Васильевна где?

Ж е н я. Сейчас! (Выбегает.)

Р а и с а. Ботинки расшнуруй… (Подходит к бачку и жадно пьет воду.)

Юлька расшнуровывает ботинки. Тамара стонет.

Осторожней! У нее, видать, нога сломана…

Вбегают  С и з о в а, К о в т у н  и  Ж е н я.

С и з о в а. Тамарушка! (Бросается к Тамаре и слушает сердце. С облегчением.) Живая…

Р а и с а. Я только от поворота вниз спускаться стала, гляжу — лежит… И след в снегу… Она не шла — ползла, пока сил хватило.

С и з о в а. Спирт есть?

Р а и с а. Коньяк.

С и з о в а. Давай!

Раиса наливает в стакан коньяк и дает Сизовой. Та, подняв голову Тамары, вливает ей в рот коньяку. Тамара стонет.

Сейчас очнется.

Т а м а р а (садится). Где я?..

С и з о в а. Здесь, Тамарушка, с нами! Все хорошо!

Т а м а р а. Я сама дошла?

Р а и с а. Доползла.

С и з о в а (Тамаре). От поворота тебя вот Раиса доставила.

Т а м а р а. Спасибо… (Пытается встать, но со стоном опускается на скамейку.)

С и з о в а. С ногой что? Сломала?

Т а м а р а. Нет, кажется, вывих…

Р а и с а. А Кирилл где?

Тамара не отвечает.

К о в т у н. Верно, где ефрейтор Карцев?

Т а м а р а (не сразу). Мне вот, видите, не повезло… Ногу подвернула, пришлось возвратиться…

К о в т у н. А ефрейтор?

Р а и с а (Тамаре). Можете толком сказать или нет?!

С и з о в а. Погодь, Раиса, не наседай. Видишь — человек еще не в себе. И вообще, давайте отсюда!

Ю л ь к а (прислушиваясь). Тише!

С и з о в а. Еще чего?

Ю л ь к а. Вертолет! (Выбегает.)

Ковтун и Женя — за ним. Напряженная пауза.

Ж е н я (появившись в двери). Опускается! Опускается! (Исчезает снова.)

С и з о в а (торжествующе). Что, не говорила я?! Это Коленька за мной прилетел!

Р а и с а. Как же, прямо на спутнике.

С и з о в а (сожалеюще). Эх ты, неверующая… Ну, не он сам — так из товарищей кто! Знала — не бросят! Знала — выручат! (Выбегает.)

Пауза.

Р а и с а. Почему про Кирилла сказать не хотите? Что у вас с ним случилось? Как он вас одну оставил?

Т а м а р а (не отвечая). Вы любили его? Или еще любите?

Р а и с а. Не тяните, лучше сразу… Где он?

Т а м а р а. Не знаю… Думаю, что с ним все в порядке…

С шумом распахивается дверь, и на пороге появляется  Х р у с т а л е в с врачебной сумкой через плечо.

Х р у с т а л е в. Тамара!

Т а м а р а (встает). Наконец-то… (Делает шаг к нему, но едва не падает.)

Хрусталев успевает подхватить ее на руки.

Х р у с т а л е в. Что с вами?

Т а м а р а (пытаясь улыбаться). Пустяки… Ногу ушибла… Или вывихнула…

Х р у с т а л е в. Ложитесь, я посмотрю.

Тамара послушно ложится на скамью, и Хрусталев осматривает ее ногу.

Такс… Голеностопный подкачал… Сейчас мы его! (Вправляет вывих.)

Т а м а р а. Ой!

Х р у с т а л е в. Все! Уже все в порядке! (К Раисе.) Какая-нибудь дощечка найдется?

Р а и с а. От ящика.

Х р у с т а л е в. Годится. (Делает из дощечки шину и бинтует Тамаре ногу.)

Входят  С е р г е й (у него за спиной рация), Ж е н я, Ю л ь к а, С и з о в а  и  К о в т у н.

Ж е н я. Сережа, я тебе серьезно говорю — никуда отсюда не поеду!

С е р г е й (улыбаясь). Сначала целовала, потом слезы лила, а теперь пререкаться вздумала? (Ставит рацию на стол.)

Ж е н я (запальчиво). Но ты не имеешь права!

С е р г е й. Имею. (Ко всем.) Товарищи женщины, приказано эвакуировать вас отсюда на вертолете. Даю пять минут на сборы.

С и з о в а. Есть! Я мигом! (Поспешно уходит наверх.)

С е р г е й (Ковтуну). Ящики со взрывчаткой где сложили?

К о в т у н. Пока у вертолета.

С е р г е й. Ладно. Раиса Филипповна, собирайтесь.

Р а и с а (тусклым голосом). Я готова…

С е р г е й (Тамаре). А ваши вещи?

Т а м а р а. Наверху.

С е р г е й (Юльке). Принеси.

Юлька убегает наверх.

(Жене.) Ты что, особого приглашения ждешь?

Ж е н я (умоляюще). Сережа, ну разреши…

С е р г е й (рассердившись). Да ты что, ребенок, в самом деле?! Мы Орлиный камень взорвать должны, а ты — под ногами путаться? Кино это тебе? Собирай вещи сию минуту!

Ж е н я (упрямо). Не буду!

С е р г е й. Приказ не выполнишь?

Ж е н я (чуть не плача). Приказ твой противный выполню, а вещи собирать не буду! Вы здесь останетесь, а я вещи повезу?

С е р г е й. Ладно. Ничего твоим вещам не сделается.

Ж е н я. Вот еще… Утешил…

На лестнице появляется  Ю л ь к а, нагруженный чемоданами, и  С и з о в а  с узлом.

С е р г е й. Ну, все? Пошли на посадку. (Идет к двери.)

Т а м а р а. Постойте, товарищ сержант…

Сергей останавливается.

Ефрейтор Карцев, которого вы вместо себя оставили…

С е р г е й (перебивает). Знаю, мне доложили.

Т а м а р а. Нет, вы не знаете…

С е р г е й. Да вы не волнуйтесь, Тамара Викторовна, все будет в порядке. Мы уже с пилотом договорились: вертолет пойдет по вашему маршруту и в случае чего окажет Карцеву помощь. А если он уже пришел в поселок…

Т а м а р а (с силой). Не пришел он в поселок! И не придет!

Х р у с т а л е в (берет ее за руку). Постарайтесь только спокойней.

Т а м а р а. Мы не в поселок пошли, а на старые выработки свернули… Туда, где лавина нас не достанет! К несчастью, я это слишком поздно поняла… Так что летите скорей в поселок, предупредите людей.

С е р г е й (сурово). В поселке знают.

Ю л ь к а (растерянно). Как же так… Прямо не верится… (Тамаре.) Он вас оставил… Одну, с больной ногой?

Т а м а р а. Нет, ногу я потом… Когда сюда спешила вернуться…

Пауза.

С и з о в а (решительно). Ну, сержант, чего растерялся? В этом деле вы и без нас разберетесь. А нас вертолет ждет.

С е р г е й (выходя из оцепенения). Да-да, верно… Товарищи женщины, прошу на посадку! (Быстро выходит.)

Р а и с а. Ну, прощайте, не поминайте лихом. Хоть и стою я того. А Кириллу скажите… Уж я хороша, а он и того лучше… Нет, ничего не говорите! Кончено… Будто его и на свете не было… (Выходит.)

С и з о в а (к солдатам). Спасибо вам, сыночки. За все спасибо! Коленьке про вас расскажу… Только вы смотрите, поосторожней с горой этой, ладно?

К о в т у н. Уж мы постараемся, Марья Васильевна.

С и з о в а (сквозь слезы). И чтоб все живы-здоровы были, черти вы этакие… Иначе на глаза лучше не попадайтесь… (Махнув рукой, уходит.)

Женя, Ковтун и Юлька выходят вслед за ней.

Х р у с т а л е в (Тамаре). Ну, как нога?

Т а м а р а. Почти прошла. (Пытается встать, но вскрикивает от боли.)

Х р у с т а л е в. Вот видите! Лучше обнимите-ка меня покрепче. (Поспешно.) Братьев милосердия разрешается!

Т а м а р а. Ну, если братьев… (Обнимает его за шею.)

Хрусталев берет Тамару на руки и идет к выходу.

Постойте, Борис Федорович.

Х р у с т а л е в (останавливается). Да?

Т а м а р а. Посадите меня здесь.

Хрусталев сажает ее на стойку.

Я должна вам сказать… Вот вы держали меня на руках как маленькую, и от этого я почувствовала себя прощенной… Ну, словом, амнистированной по всем статьям. А ведь я этого не заслужила…

Х р у с т а л е в. Хорошо, я вас сейчас брошу на пол.

Т а м а р а. Не смешите, я серьезно. (Помолчав.) Если б я могла взять назад все, что вчера вам наговорила…

Х р у с т а л е в. Не надо ничего брать назад! Мне кажется, что только теперь я вас знаю по-настоящему. И сумею защитить вас… Если понадобится — от себя самой. Никогда больше не стыдитесь быть доброй, понимаете?

Т а м а р а. Постараюсь. Мне было очень плохо без вас.

Х р у с т а л е в. Мне тоже.

Пауза.

Можно нести?

Т а м а р а. Ладно, в вертолете договорим…

Х р у с т а л е в. Дело в том, что я не полечу этим рейсом.

Т а м а р а (испуганно). Почему?

Хрусталев молчит.

Разве вы умеете… подрывать скалы?

Х р у с т а л е в. Но я ведь врач… Я должен здесь остаться… На всякий случай.

Т а м а р а. Опять должен? И так будет всегда?

Хрусталев молчит.

Я знаю — будет… Что же вы молчите?

Х р у с т а л е в (вздохнув). Жду, когда смогу снова взять вас на руки…

Т а м а р а. Я сама! (Встает и медленно идет к выходу. Затем вскрикивает и едва не падает.)

Хрусталев снова успевает подхватить ее на руки.

Х р у с т а л е в. Рано вам еще самой!

Т а м а р а (сдаваясь). Тогда — несите…

Ю л ь к а (появляясь в двери). Вам помочь?

Х р у с т а л е в. С этой ношей я и сам справлюсь… (Уходит с Тамарой на руках.)

Вбегает  Ж е н я, будто за своими бумагами, но, как только Хрусталев скрывается, она бросается к Юльке.

Ж е н я. Только ты не думай, что я тогда от страха все это сказала… Другому такое — я бы никогда!

Ю л ь к а. И я! Я тоже!

Они тянутся друг к другу, но в это время в двери появляется  С е р г е й.

С е р г е й (нетерпеливо). Женька! Скорей!

Ж е н я (в сердцах). Иду же! Иду!

Сергей, Женя и Юлька скрываются. Пауза. Слышится шум мотора вертолета, он становится все тише. Быстро входит  С е р г е й, за ним  К о в т у н  и  Ю л ь к а, последним растерянно улыбающийся  Х р у с т а л е в.

С е р г е й (решительно). Ну, теперь — за дело! Шурфы закладывать некогда, да и инструмента нет. Будем подрывать скалу через пещеру, мне из штаба сказали — есть там такая. Только нужно к этой пещере еще ход в снегу прокопать.

К о в т у н. Уже.

С е р г е й. Что — уже?

К о в т у н. Ход прокопали. Аккурат к твоему прилету кончили.

С е р г е й (обрадованно). Вот молодцы! Просто здорово. Тогда сделаем так. Перетаскивайте в пещеру ящики с тротилом, а я пока трубку приготовлю и связь с батальоном установлю.

К о в т у н. Есть перетаскивать! Мятлик, за мной!

Ковтун и Юлька выбегают.

Х р у с т а л е в. Я, если разрешите, тоже помогу… (Хочет идти.)

С е р г е й. Минуточку, товарищ Хрусталев…

Хрусталев останавливается.

(Подбирая слова.) Видите, какая штука… В штабе все, конечно, рассчитали, и лавина после взрыва вроде бы должна уйти в ущелье… Но сами понимаете — стихия…

Х р у с т а л е в (улыбаясь). Что именно вы хотите свалить на стихию?

С е р г е й. Потом — осколки! Автостанция, по расчетам, вне зоны поражения, но поручиться ни за что нельзя…

Х р у с т а л е в. Короче, сержант, что вы мне предлагаете?

С е р г е й. Спуститься до поворота и там переждать взрыв. (Поспешно.) Нет, вы не думайте! Просто вы врач, и если что случится — вы должны быть в порядке, чтоб помощь оказать!

Х р у с т а л е в (серьезно). Знаете, сержант… Тут некто Карцев правильные слова говорил — о солдатской службе и мужской дружбе. Не свои, но правильные. Так вот, если живы будем… Я тоже хочу иметь право считать себя солдатом! И мужчиной, черт меня побери! (Помолчав.) Так я пошел взрывчатку переносить… (Выходит.)

Улыбаясь, Сергей смотрит ему вслед. Затем принимается разворачивать рацию — достает и устанавливает антенну, вынимает микротелефонную аппаратуру и надевает наушники.

С е р г е й (повернув тумблер). «Фиалка», я «Подснежник»… «Фиалка», я «Подснежник»… (Продолжает попытки установить связь.)

В это время распахивается дверь, и вбегает растерзанный  К и р и л л.

К и р и л л (задыхаясь). Где вертолет?! Я видел — здесь сел вертолет…

С е р г е й (выключив рацию). Вертолет принял на борт женщин и ушел своим курсом.

К и р и л л (поражен). Как — ушел? А ты?

С е р г е й. А мы остались. Приказано взорвать Орлиный камень. Так что ты пришел вовремя.

К и р и л л. При чем здесь я? И вообще… Ты что, в своем уме — взрывать Орлиный камень? Все это на нас посыплется, на нас — понимаешь? Горы шуток не любят!

С е р г е й (сухо). Я тоже. Особенно когда дело касается приказа. (На движение Кирилла.) Все. Потом поговорим, сейчас не до этого. Сядь вон там, не путайся под ногами.

Кирилл уходит за перегородку, садится там, обхватив голову руками. Сергей настраивает рацию. Входят  К о в т у н, Ю л ь к а  и  Х р у с т а л е в. Они не видят Кирилла.

К о в т у н. Товарищ сержант, ваше приказание выполнено — взрывчатка заложена, входное отверстие замуровано. (Другим тоном.) Давай зажигательную трубку.

С е р г е й. Сколько до пещеры?

К о в т у н. Триста метров.

С е р г е й. Кинем, добежать сюда — две минуты…

К о в т у н. Много.

С е р г е й. Ничего, с запасом… Словом, двух метров шнура вот так хватит! (Достает огнепроводный шнур, отрезает два метра и присоединяет к нему капсюль-детонатор.) Так. Трубка готова. Значит я пошел…

Ю л ь к а (бросаясь вперед). Сережа! Товарищ сержант! Разрешите — я произведу взрыв! Нет, ты пойми! На лыжах я не мог… И с вертолетом все без меня сделалось… А это я смогу! У меня пятерка по саперному делу!

Сергей молчит.

Сергей, если ты мне друг… Я себе никогда не прощу, если не я это сделаю!

С е р г е й (решившись). Что ж, у тебя и верно пятерка…

Ю л ь к а (просияв). Спасибо!

С е р г е й. Держи трубку. Спички. Действуй!

Ю л ь к а. Есть действовать!

С е р г е й. Главное — спокойствие. И смотри не упади, когда назад бежать будешь.

Ю л ь к а. Не бойся, не упаду! (Выбегает.)

К о в т у н (порываясь вслед за Юлькой). Может, и мне…

С е р г е й. Точно. Давай за ним. Для страховки.

К о в т у н. Есть для страховки! (Выбегает.)

Х р у с т а л е в. Я наверх. Оттуда лучше видно. (Уходит.)

Сергей молча стоит у окна. Из-за перегородки выходит  К и р и л л.

К и р и л л. Сергей…

С е р г е й (не оборачиваясь). Да?

К и р и л л. Я должен тебе сказать…

С е р г е й. Говори.

К и р и л л (с трудом). Ну, в общем… Я не дошел по поселка…

С е р г е й. Знаю. Емшанова рассказала. Как ты ее одну оставил?

К и р и л л. Не оставлял я! Велел ей со мной в выработках ждать. А она не послушалась, назад пошла. (Пауза.) Не молчи… Скажи что-нибудь…

С е р г е й. А что говорить? Сам не понимаешь?

К и р и л л (хрипло). Понимаю… Трус я, оказывается… Когда увидел эту махину над нами — одна мысль в башке застучала: уйти, убежать подальше…

С е р г е й. И убежал.

К и р и л л. Убежал… Но когда очутился в безопасном месте… Понимаешь, мне еще страшней стало… Чем здесь, под лавиной. Подумал — неужели это я, тот самый Кирилл Карцев? Струсил, удрал от опасности еще до первого боя? И я не смог, вернулся…

Сергей молчит.

(С надеждой.) Ведь я вернулся, Сережа…

С е р г е й. Мало этого.

К и р и л л. Знаю. Я искуплю! Не веришь?

С е р г е й. Я-то что… Ты сам должен поверить. И все другие.

К и р и л л. Я все сделаю! Вот увидишь. (Помолчав.) Презрение к себе страшней любой лавины…

С е р г е й. Побереги слова, пока в батальон вернемся… (Прислушиваясь.) Уйди.

Кирилл снова уходит за перегородку. Вбегают запыхавшиеся  Ю л ь к а  и  К о в т у н.

Ю л ь к а (торжествующе). Товарищ сержант, ваше приказание выполнено! Докладывает рядовой Мятлик!

К о в т у н (с часами в руках). До взрыва одна минута. Полминуты. Четверть. Огонь!

Напряженная пауза. Взрыва нет.

С е р г е й (Юльке, сурово). В чем дело?

Ю л ь к а (растерянно). Я не знаю… Я сейчас… (Бросается к двери.)

С е р г е й (удерживает его). Куда?!

Ю л ь к а (вырываясь). Пусти! Я исправлю…

С е р г е й. Наставлений не помнишь? Пятерка… Теперь пятнадцать минут ждать.

К о в т у н. Все было сделано правильно… Просто бывают… Случаются задержки…

Внезапно раздается оглушительный взрыв, потом слышен стук падающих обломков и удаляющийся гул лавины.

Х р у с т а л е в (кричит, появляясь на лестнице). Пошла! Лавина пошла в ущелье, товарищи!

Сергей убегает наверх.

Ю л ь к а (шепотом). Пошла… Все было сделано правильно…

Х р у с т а л е в. Поздравляю вас, товарищ Мятлик!

Ю л ь к а. Ой, спасибо! Большое спасибо!

Смеясь, они трясут друг другу руки. Сверху сбегает  С е р г е й.

Х р у с т а л е в (обняв Юльку за плечи). Сержант, вам говорил кто-нибудь, какие вы чудесные ребята? Будь я девушкой, я бы сразу во всех троих влюбился!

С е р г е й (настраивая рацию). Так бы уж и влюбились?

Х р у с т а л е в. Да-да, считайте мои слова признанием в любви. Не только к вам, ко всей армии нашей, к ее замечательному делу!

С е р г е й. Спасибо на добром слове. (Настроив рацию.) «Фиалка», я «Подснежник». (Торжественно.) Товарищ подполковник, ваше приказание выполнено! Орлиный камень взорван, лавина спущена в ущелье!

Слушает с сияющим лицом, рядом стоят счастливые  К о в т у н  и  Ю л ь к а.

(Взволнованно.) Служим Советскому Союзу!

Мощно звучит мелодия песни «Дай руку, брат солдат».

З а н а в е с.

1962

ОДНОЙ ЛЮБОВЬЮ МЕНЬШЕ

Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Б о р и с  Г л е б о в }

К о с т я  Б е р е ж н о й }

Т и м у р  К а л и т и н }

Ж е н я  Р у м я н ц е в а }

Т о н я  П е р е с в е т о в а } — выпускники.

В е р а  И г н а т ь е в н а — мать Бориса.

Г а л и н а  П е т р о в н а — мать Жени.

С т е п н а я.

Л ю т и к о в.

Действие происходит в Москве, в Химках, в течение одних суток.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Входят  Т и м у р, Т о н я  и  К о с т я.

Т и м у р. Мы приглашаем вас в Химки, друзья! Москвичам не нужно долго рассказывать, что это и где это… Ну, а тем, кто никогда не был в Москве, не мчался на белокрылой «Ракете» по нашему знаменитому каналу, не нырял с крутого откоса в его холодную воду, тем мы настоятельно советуем: бросьте все свои дела и поскорей приезжайте к нам. Не пожалеете! Мы все — и Борис, и Костя…

К о с т я. И Тимур, и Женя, и Тоня, иногда именуемая Тонна, — все мы живем здесь, неподалеку от Северного речного порта. Борис и Тоня даже родились тут, в Химках. А остальные переехали сюда позже, когда выросли эти вот девятиэтажные небоскребы, и старенькая наша, довоенной постройки, школа стала тесноватой для такой оравы новоселов. Вот она, родимая, скромно просвечивает сквозь деревья. Мы еще побываем в ней сегодня…

Т о н я. А рядом со школой — новый дом, в котором живут почти все ребята из нашего класса, из прославленного десятого «Б»! Чем он знаменит и прославлен? Вы что, серьезно не знаете? Ну, об этом долго рассказывать… Но если вы правда не знаете… Разве не слыхали вы о Борисе Глебове, чемпионе Москвы по борьбе среди юношей? Неужели вам ничего не говорит имя Тимура Калитина, победителя всех физических олимпиад в районе? Вам не знакома и Женя Румянцева, наша школьная заводила, наш знаменитый комсомольский секретарь? Ну зато уж Костю Бережного вы наверняка знаете, если даже и не запомнили его имя. Лет пять назад он снимался в картине «Весна над лугами», химкинские мальчишки до сих пор ему прохода не дают.

Т и м у р. Даже самая скромная из нас, Тоня Пересветова, и та — центровая в баскетбольной команде, а уж команда наша как-нибудь чемпион района!

К о с т я. Вот мы какие, простые советские школьники, ясно?

Т о н я. Впрочем, школьники мы сегодня последний день! Да-да, мы приглашаем вас к себе именно сегодня, когда у нас в школе выпускной вечер!

К о с т я. Тысяч сорок таких же гавриков, как мы, проснулись нынче ни свет ни заря, лихорадочно наглаживают свои черные костюмы и примеряют в который уже раз свои прелестные новые платья, сшитые специально к выпускному балу. Готовятся!

Т и м у р. Да и как не готовиться? Каждый из нас уже завтра пойдет своим путем. Некоторым удастся, быть может, окончить не один, а несколько институтов. Но ведь школу кончаешь раз в жизни, верно?

К о с т я. Раз и навсегда!

Т и м у р. Вот почему сегодняшний день так необычен и неповторим!

Т о н я. Вот почему мы к нему готовимся, готовимся, готовимся…

К о с т я. Стоп! А ведь Борька Глебов еще дрыхнет… Позволяет себе спать без задних ног в такое знаменательное утро! В чем дело?

Т о н я. Давайте зайдем к нему, узнаем? Видите, вон он, их домик-крошечка. Один, наверно, такой и остался в округе.

Т и м у р. Его из чистого уважения к Федору Васильевичу Глебову до сих пор не сносят, ведь отец Борьки — лучший капитан во всем пароходстве.

Тоня, Костя и Тимур проходят во двор Глебовых.

Т о н я. Не двор, а настоящая дача, правда? А вот это — знаменитая глебовская липа! Чего только не навесили на нее в свое время старшие братья Бориса! Тут и гимнастические кольца, и канат для лазанья, и боксерская «груша», и даже качели…

К о с т я. Братьев сейчас нет, разъехались кто куда, а все богатство Борису осталось. Недаром он спортом с пеленок занимается.

Т и м у р. А вид отсюда какой, верно? Все Тушино как на ладони. И воздух — лучший во всей Москве.

Т о н я. Тшш, идет Вера Игнатьевна, мать Бориса. Она медсестрой в нашей детской поликлинике работает…

Тоня, Костя и Тимур на цыпочках удаляются. Из дома выходит  В е р а  И г н а т ь е в н а, развешивает в глубине двора белье. С улицы во двор входит  Ж е н я. Она не просто красива — она вся светится светом юности и ожидания.

Ж е н я. Доброе утро, Вера Игнатьевна!

В е р а  И г н а т ь е в н а. Женечка?! Доброе, самое доброе! Поздравляю тебя, деточка!

Ж е н я. И я вас тоже поздравляю. А Бори что, нет дома?

В е р а  И г н а т ь е в н а. Спит. Приказал не будить. Даже телефон выключил.

Ж е н я. А я ему названиваю… Не знала, что и думать.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Разбудить?

Ж е н я. Нет уж, раз приказал… Я пойду.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Что ты! Посидим. От голосов сам проснется.

Садятся на скамью под липой.

Не жалко со школой расставаться?

Ж е н я. Хорошая у нас была школа, правда?

В е р а  И г н а т ь е в н а. Лучше не бывает. Троих мне выучила. Сергей и Славка обещались к Борису на выпуск приехать, да разве им вырваться?

Ж е н я. А Федор Васильевич в рейсе?

В е р а  И г н а т ь е в н а. Завтра к обеду жду. (Пауза.) Вот поступит Боря в институт… Могу и на пенсию выходить.

Ж е н я. Так вы и усидите на пенсии!

В е р а  И г н а т ь е в н а. Не знаю, не пробовала… (Осторожно.) А вы с ним не передумали… В этот самый… В Институт международных отношений подавать?

Ж е н я. Что вы, Вера Игнатьевна! Он же такой, как вы сказали, — лучше не бывает!

В е р а  И г н а т ь е в н а. Будто бы?

Ж е н я. Ну конечно! Ездить по всему миру, участвовать в самых важных событиях… Что может быть интересней?

В е р а  И г н а т ь е в н а. А маленький Боря врачом хотел быть. Детским. Очень он детишек любит.

Ж е н я. А я — цирковой наездницей… Смешные они бывают, эти детские мечты…

В е р а  И г н а т ь е в н а. Почему смешные? Врачом Боря хорошим был бы… А вот какой из него дипломат?

Ж е н я. Отличнейший получится! С его-то фигурой! Нет, вы только представьте себе Борьку во фраке?! Блеск!

В е р а  И г н а т ь е в н а. Бесхитростный он. И не говорун.

Ж е н я. Так ведь для дипломата самое главное — уметь молчать. А уж это-то он умеет.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Смеешься надо мной?

Ж е н я. Как вы можете такое думать? Просто весело мне сегодня… День-то какой!

Из дома выбегает  Б о р и с, на ходу натягивая майку. Торс атлета и лицо мальчика.

Б о р и с. Женька?! А я еще сплю и вдруг слышу твой голос… Думал — снится.

Ж е н я. Столько спать — и не такие кошмары приснятся.

Б о р и с. Ты ж сказала — будешь утром с Костей репетировать. Вот я и решил прихватить… Про запас. Ну, здравствуй! Доброе утро, мама!

В е р а  И г н а т ь е в н а (улыбаясь). Да, утро как по заказу… Женечка, позавтракаешь с нами?

Ж е н я. Спасибо, Вера Игнатьевна, я уже завтракала.

В е р а  И г н а т ь е в н а (Борису). Тогда жди, позову. (Уходит в дом.)

Пауза.

Б о р и с (с радостным удивлением). Жека… Ну-у… Какая ты сегодня…

Ж е н я. Какая?

Б о р и с. Не знаю… Еще лучше, чем вчера…

Ж е н я. Обещаю не останавливаться на достигнутом!

Б о р и с. Не смейся… Я все не могу привыкнуть, что ты со мной дружишь… За что?

Ж е н я (скороговоркой). За то, что ты самый красивый, самый сильный, самый добрый в классе! Чемпион Москвы по борьбе! Если будешь над собой работать — станешь мастером спорта. Учишься ты так себе, но для института сойдет. Ты из хорошей трудовой семьи, умеешь все делать по хозяйству. Честный, чуткий, отзывчивый. Да, еще детишек очень любишь, мне Вера Игнатьевна сказала. Как же с таким пай-мальчиком не дружить?

Б о р и с. Перестань насмехаться.

Ж е н я. А ты перестань задавать этот дурацкий вопрос — за что! Разве я знаю, за что мне такое счастье — жить в это июньское утро, видеть это небо, эти деревья?! Наш милый канал… Знать, что впереди суматошный и радостный день и вечер в школе, на котором мы будем с тобой танцевать все танцы без остановки!

Б о р и с (тихо). Только с тобой…

Ж е н я (другим тоном). М-да… Вечер, на котором я должна буду представлять сцену из «Ромео и Джульетты» в паре со знаменитым вундеркиндом Костей Бережным.

Б о р и с. Вы уже кончили репетицию?

Ж е н я (с досадой). Даже не начинали. Твой милый Костя еще вчера после обеда укатил в Загорск и до сих пор не вернулся.

Б о р и с. В Загорск? Чего он там не видел?

Ж е н я. Ты что, Бережного не знаешь? Еще какой-нибудь трюк решил выкинуть на прощанье… Вроде своих полетов на планере. Захотел поехать — и поехал. А репетицию сорвал.

Б о р и с. Ну и обойдемся без этого номера. Другие есть.

Ж е н я. Он мне, что ли, нужен? Ангелочек просила изобразить. Пусть, говорит, наши выпускники со своего последнего школьного вечера унесут светлые образы Ромео и Джульетты!

Б о р и с. Больше выпускникам делать нечего.

Ж е н я (внезапно). Слушай, Боб, а зачем им уносить образ этого хвальбушки Бережного? Пусть они лучше твой унесут! Я уверена, с тобой у нас куда лучше получится!

Б о р и с (испуганно). Ты что?! Я в драмкружке только на занавесе стоял!

Ж е н я. Ничего, талант, бывает, внезапно открывается. Давай попробуем. (Пылко.) О мой Ромео!

Б о р и с. О моя Женька…

Ж е н я (вздохнув). Господи, какие вы, мальчишки, все обыденные, заземленные… Без поэзии, без полета, без мечты…

Б о р и с. Это ты брось! В последнее время я только и делаю, что мечтаю.

Ж е н я. О чем?

Б о р и с. О том, чтоб мы скорей свои аттестаты получили!

Ж е н я. А я уверена — мы еще не раз будем вспоминать с умилением школьные годы… Как лучшие годы жизни!

Б о р и с. Вспоминать — согласен. Только до умиления нам еще ой-ой! Забыла, что ли, про вступительные? А в твой МИМО конкурс — будь здоров!

Ж е н я. Почему в мой? В наш!

Б о р и с. Точно. В наш. Ничего себе экзамены придумали — сочинение, язык да история с географией! Закачаешься. Я уже и забыл, с чем ее едят, географию…

Ж е н я. Вспомнишь. И чего ты раскаркался? Пусть завтра бой, зато сегодня — праздник! Улыбнись сейчас же, мой Ромео!

Б о р и с. На сколько зубиков? Вот я ему сейчас выдам, этому Ромео! (Через открытое окно достает из комнаты телефон, ставит на перила веранды, набирает номер. В трубку.) Алло! Инна Сергеевна! Здравствуйте. Ага, Борис… Спасибо. Я вас тоже поздравляю. И не говорите, отмучились. Мы с Женей в МИМО. Ну эти самые, международные отношения… Куда мне в дипломаты… Если еще поступлю… Дипкурьером буду, почту развозить, и на том спасибо. Костя, конечно, в театральный? В ГИК? Ясно, ему сам бог велел… Между прочим, он уже вернулся? Ах, завтракает? Так вот, как наестся досыта, пулей пусть ко мне! Если не хочет погибнуть насильственной, притом мучительной смертью. Он знает зачем — репетировать. Спать? Поступит в институт — тогда отоспится. До свиданья. (Кладет трубку.) Сейчас явится как миленький.

Ж е н я. Должна вам заметить, товарищ Глебов, что высказывались вы о вашем будущем институте без должного уважения.

Б о р и с. Путаете, товарищ Румянцева. Это я о себе так — самокритично.

Ж е н я. Самокритика без причины — признак дурачины.

Б о р и с. Кончай воспитывать. Пошли лучше искупаемся.

Ж е н я. Так ведь Бережной придет.

Б о р и с. Тоже верно.

С улицы входит  Т и м у р. Худой, лобастый, в очках.

Т и м у р. Привет, ребята!

Б о р и с. Здоров, ученый муж.

Т и м у р. Уже ученый, но еще не муж. Времени не было. А Костя где? Его мать сказала — сюда направился.

Ж е н я. Сами ждем.

Б о р и с (Тимуру). А тебе он зачем?

Т и м у р. Есть идея выпить.

Б о р и с. С утра-то?

Ж е н я (Тимуру). У тебя бывали идеи получше. Дождись вечера — поднесут.

Т и м у р. Выпить на выпускном вечере — это нормально. А мне надоела нормальная, размеренная жизнь! Хватит! Должны же мы отметить окончание школы чем-нибудь этаким, а-ля черт побери!

Ж е н я. Странно слышать подобные речи от золотого медалиста Тимура Калитина.

Т и м у р. И что я золотой медалист — мне тоже надоело!

Б о р и с. Уже? Тогда махнулись аттестатами не глядя?

Т и м у р. Ну, был я отличником все эти годы… Виноват я, что ли, что у меня в голове запоминающее устройство хорошее? Так у кибера какого-нибудь оно еще лучше. А его люди создали, которые сами теперь по многим параметрам ему в подметки не годятся. Так что по нынешним временам память — еще не самое большое достоинство.

Ж е н я. Не прибедняйся. Твое запоминающее устройство тебе еще в университете пригодится.

Б о р и с. Точно. А вот мне без него — хана. (Внезапно, с легким испугом.) Женька, мама идет!

Поспешно входит  Г а л и н а  П е т р о в н а.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Здравствуйте, мальчики!

Ребята кланяются.

Женя, твой утопленник явился!

Ж е н я. Опять? Где он?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Вон, с букетом. Я вперед вырвалась, чтоб предупредить.

Ж е н я. Что ж ты не позвонила?

Г а л и н а  П е т р о в н а (Борису). У вас телефон не отвечает.

Б о р и с. Черт! Я молоточек не освободил… (Достает из днища телефона кусочек картона.)

Ж е н я (матери). Зачем ты его сюда?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Скорей отделаемся. А то он и в школу на вечер собирается!

В калитке появляется  Л ю т и к о в. Он в костюме и шляпе, с букетом в руках.

Входите, входите, товарищ, Лютиков!

Л ю т и к о в. Благодарю. (К ребятам.) Лютиков Валерий Савельевич.

Б о р и с. Очень приятно.

Т и м у р. В высшей степени.

Л ю т и к о в. Вы, наверно, в газетах читали… Был поглощен безжалостной водной стихией, проще говоря — утонул. И возвращен к жизни исключительно героическими руками Евгении Андреевны.

Ж е н я. Называйте меня, пожалуйста, Женей.

Л ю т и к о в. Не могу. Чувства, которые я с тех пор испытываю, не позволяют.

Б о р и с. Да вы садитесь.

Л ю т и к о в. Благодарю. (Ждет, пока сядут Галина Петровна и Женя, затем тоже садится. Жене.) В знаменательный день окончания вами школы счел своим приятным долгом преподнести скромный букет. (Отдает цветы Жене.) Собирался в школе выступить с прочувственной речью, да вот Галина Петровна отговаривают.

Ж е н я. Что вы, этого совсем не нужно!

Т и м у р. А почему? Я считаю, Валерий Савельевич, это со стороны Евгении Андреевны излишняя скромность.

Женя ударяет его локтем в бок.

Ой… Руки у нее действительно героические, и общественность должна о них узнать побольше. А то одна маленькая заметка о награждении Е. А. Румянцевой медалью за спасение утопающих — и только.

Л ю т и к о в. Вот и я так думаю…

Ж е н я (Тимуру). Ну, подожди, я тебе припомню…

С улицы входит  К о с т я. Красив. Одет и причесан изысканно, по последней моде.

К о с т я (небрежно). Общий привет.

Т и м у р. Добро пожаловать, товарищ Бережной. (Лютикову.) Вы не знакомы?

Л ю т и к о в. Не имел удовольствия.

Ж е н я (злорадно). Неужели?! Но если вы смотрели известную кинокартину «Весна над лугами», то не могли не запомнить главного героя, пастушонка Ваню, которого с незабываемой трогательностью изображал стоящий перед вами Константин Иванович Бережной, наш любимый и многообещающий вундеркинд!

Л ю т и к о в (неуверенно). Как же, как же, вспоминаю…

К о с т я (Тимуру). Что здесь за цирк?

Т и м у р (не отвечая, Лютикову). С тех пор наше юное дарование еще больше выросло… Сантиметров на восемьдесят… И для пастушонка, увы, больше не подходит. Оно перешло на амплуа героев-любовников, ибо ни на что другое героическое пока не способно. В частности, на извлечение утопших из пучины речной.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ну, ребята, хватит. Пойдемте, товарищ Лютиков, не будем мешать им готовиться к выпускному вечеру.

Л ю т и к о в. Нет, вы не думайте, я не обижаюсь! Некоторая игривость свойственна молодежи в силу ее возраста. Если позволите… Я еще не высказал тех мыслей, которые были выношены мною после печального происшествия.

Г а л и н а  П е т р о в н а (вздохнув). Ну что ж, высказывайте.

Л ю т и к о в (откашлялся). Вообще-то я счетовод-бухгалтер по профессии, специальность не очень пьющая, однако слабость имею, к чему скрывать? И если изредка Удавалось избегнуть бдительного надзора супруги, или, проще сказать, жены, то случалось, конечно, сколотить компанию. Себе на погибель, это я отчетливо сознаю!

Ж е н я. Слышите, товарищ Калитин?

Л ю т и к о в. А я когда выпью, во мне исключительно много смелости проявляется… Фигурально говоря — нахальства. Известное дело, пьяному море по колено, не то что Москва-река. Ну а насчет плаванья я не чересчур большой мастак. Кролем там или брассом не обучен, больше, извините, по-собачьи… Стал, естественно, тонуть, а голосовые данные не соответствуют моменту, отсырели со всех сторон. (Галине Петровне.) Так что, ежели б не ваша дочка, кормил бы я рыбок в канале… А кто моих деток кормил бы — вопрос остается открытым… (Сморкается.)

Ж е н я. Ладно вам, товарищ Лютиков… У меня ведь первый разряд по плаванью. Меня этому специально обучали, понимаете? Можно сказать, на народные, на ваши деньги. Так что мы квиты.

Л ю т и к о в. Мало их там было, обученных? А вот, кроме вас, никто за мной нырять не стал. В том числе и прохиндеи собутыльники.

К о с т я. А вы, никак, и сегодня на троих сообразили?

Л ю т и к о в. Что вы, товарищ вундеркинд! После того как я речной водички досыта нахлебался, видеть ее не могу, проклятую!

К о с т я. Водичку?

Л ю т и к о в. Водку, сгори она синим пламенем! Теперь ничего, кроме кукурузного ситро, в рот не беру.

К о с т я. Вкусно?

Л ю т и к о в (доверительно). Вроде касторки. Но польза большая. Экономия. Супруга не нарадуется. (Жене.) Можете считать, вся моя семья вас единогласно благодетельницей называет.

К о с т я. Евгения Румянцева, благодетельница… Звучит.

Л ю т и к о в. Ну а теперь действительно не буду больше вам мешать. Счастливо повеселиться сегодня.

Б о р и с. Спасибо, Валерий Савельич.

К о с т я (Лютикову). Если еще кого откачать нужно будет — забегайте.

Л ю т и к о в (Галине Петровне). В их годы и я веселый был… (Ребятам.) Прощайте, молодые люди. Ни пуха вам, ни пера!

Т и м у р (вежливо). Извините, но мы вынуждены послать вас к черту…

Л ю т и к о в. К черту так к черту… (Прощально помахав рукой, уходит.)

Г а л и н а  П е т р о в н а (Жене). Ты скоро? Нина Семеновна вот-вот платье принесет.

Ж е н я. Позвони — прибегу.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Подождите, товарищ Лютиков! (Ко всем.) Не прощаюсь — вечером увидимся. (Уходит.)

Ж е н я. Ну-с, товарищ Калитин, вы все еще настаиваете на своей идее — выпить?

К о с т я. Была такая безумная идея?

Т и м у р. Не хотите — комар с вами. Я и без того пьян!

К о с т я. В одиночку принял?

Т и м у р. От свободы пьян! От предчувствия будущего! Это вы понять можете?

К о с т я. О какой свободе речь, когда впереди самое худшее, что придумало человечество на погибель молодежи, — вступительные экзамены! Хотя тебе что, ты с медалькой уже почти дома, физику свою как-нибудь толкнешь на пятерку. А вот нам еще предстоит хлебнуть горячего.

Ж е н я. Ну, тебе в театральном тоже местечко забронировано. Инна Сергеевна сама намекала.

К о с т я. Неужто намекала?

Ж е н я (с легким смущением). Только ты меня не выдавай…

К о с т я. Не выдам. Тем более что я решил поступать не в театральный и не в ГИК, а в духовную семинарию.

Б о р и с. Куда-куда?

Т и м у р (Косте). Ты что, трюхнулся?

К о с т я (невозмутимо). Ничуть. Вчера специально в Загорск ездил, разведал правила приема и прочие подробности. С ребятами беседовал.

Б о р и с. С какими ребятами?

К о с т я. Ну, с семинаристами. Узнавал, какая стипендия, как с общежитием, питанием…

Б о р и с. Так ты что, серьезно?

К о с т я. Вполне. Такой же вуз, как и другие. Со своей спецификой, разумеется. Но дает солидную гуманитарную подготовку. И перспективы не хуже, чем после факультета международных отношений. Материальные — во всяком случае.

Ж е н я. Ребята, да он нас разыгрывает! Собирался в театральный и вдруг…

К о с т я. Это вы меня туда собирали. Житья не давали — артист, артист! Впрочем, духовная карьера тоже актерских способностей требует. Как и твоя, дипломатическая. Так что, говорю, покряхтеть придется.

Ж е н я. Но ты же комсомолец!

К о с т я. Вот и буду обеспечивать там комсомольское влияние на внесоюзную молодежь.

Т и м у р. Борька, врежь ему с правой! (Косте.) Ты что, на солнце перегрелся? Я-то знаю, куда ты подавать собираешься! (Ко всем.) Думаете, он зря на планере летал?

К о с т я (быстро). Не зря! Чтоб к богу быть поближе!

Т и м у р. Ну а нас на бога не бери! Не на таких напал.

Б о р и с (шумно выдохнув). Фу-у, дьявол… А я чуть было и правда не поверил.

К о с т я. Ты, деточка, вообще отличаешься ба-альшим легковерием. Учти на будущее.

Б о р и с. Пошел ты! Хоть бы на нас свои перевоплощения не пробовал.

К о с т я. Насколько я понимаю, сейчас мне предстоит перевоплотиться в самого Ромео Монтекки?

Б о р и с. Вот это занятие как раз по тебе. А я что-то с перепугу зверски есть захотел… (Кричит.) Мама, можно завтракать?

На веранду выходит  В е р а  И г н а т ь е в н а.

Т и м у р. Здравствуйте, Вера Игнатьевна!

В е р а  И г н а т ь е в н а. А, Тима, Костик! Молодцы, к яичнице поспели. Идемте за компанию.

К о с т я. Сыт по горло, Вера Игнатьевна.

Т и м у р. Я тоже.

Б о р и с. Мать, не уговаривай, мне больше останется.

Т и м у р. Братцы, мне еще в школу забежать нужно. Совсем забыл, Ангелина Арсентьевна просила.

Ж е н я. Зачем?

Т и м у р. Не знаю. (Борису.) Купаться пойдем?

Б о р и с. Приходи — обсудим.

Т и м у р. Без меня не ходите! (Убегает.)

Б о р и с. Пока я завтракать буду, вы свою репетицию в темпе проверните.

К о с т я. Глотай не спеша.

Вера Игнатьевна и Борис уходят в дома. Пауза.

Начнем, пожалуй?

Ж е н я (деловито). Значит, так. Сцена в саду. Объяснение в любви. Давай.

Костя молчит.

Ну?

К о с т я. Я тебе объясняться должен?

Ж е н я. Не ты, а Ромео. И не мне, а Джульетте.

К о с т я. Все равно язык не повернется. Не упроси меня Ангелочек — фиг бы ты меня сейчас видела.

Ж е н я (с раздражением). Слушай, Бережной, хватит дурака валять! Наш номер — первый, имей это в виду. Сорвешь концерт — будет гром на всю школу!

К о с т я. Слушай, Румянцева, а не пора ли тебе забыть про металл в голосе? Про гром и про молнии? Ну хотя бы до поступления в свой МИМО и до избрания там на очередную руководящую должность? Сейчас ты такая же рядовая выпускница, как все мы, даже не медаленосец, подобно Тимуру. Хотя сие и странно, однако же факт.

Ж е н я. Что ж тут странного?

К о с т я. Как же. Прославленный комсорг образцовой школы и те де и те пе — и вдруг обыкновенная выпускница, без привычного и заслуженного приоритета.

Ж е н я. Именно потому, что и те де и те пе. Все это, между прочим, прекрасно понимают. Даже для меня в сутках было только двадцать четыре часа.

К о с т я (иронически). Даже для тебя?

Ж е н я. И сейчас у меня нет времени на бессмысленные пререкания. Будешь репетировать?

К о с т я. Два таких юных дарования, как мы с тобой, могут оторвать объяснение в любви и без репетиции.

Ж е н я. Что ты юное дарование — всему миру известно. А мне нужно пройти сцену еще хотя б разок.

К о с т я (внезапно). Слушай, а ведь как актриса ты гораздо способнее меня! Ибо играешь в жизни, а не на сцене.

Ж е н я. И какие же роли я играю?

К о с т я. Перед каждым человеком ты играешь ту роль, в которой надеешься ему больше всего понравиться.

Ж е н я. Перед тобой, например?

К о с т я. Вот со мной ты иногда бываешь самой собою. Так как не питаешь иллюзий по поводу моего к тебе отношения.

Ж е н я. Могу я это считать объяснением в ненависти?

К о с т я. Слишком много чести. Просто вижу тебя насквозь и даже глубже.

Ж е н я. Тогда не перейдем ли все-таки к объяснению в любви? В последний раз спрашиваю.

К о с т я. Зачем? Все равно никто эту муру в выпускной вечер слушать не станет.

Ж е н я. Шекспир — мура?!

К о с т я. А то нет? Подумаешь, проблема — родители враждуют, возражают против брака! Кто сейчас на это внимание обращает? И вообще вся эта их пламенная любовь — мимо жизни.

Ж е н я (насмешливо). Ну, ясно. А жизнь — это загадка… Кто в хоккей выиграет — «Спартак» или ЦСКА.

К о с т я. Почему? Есть и другие, не менее трепетные.

Ж е н я. К примеру?

К о с т я. Да хоть такая — как к своему месту в жизни протолкаться!

Ж е н я. В институт?

К о с т я. А если не в институт? Если понять себя сначала?

Ж е н я. Чем же ты такой непонятный?

К о с т я. Я, ты, Борька — каждый. Вот Борька — ты его в МИМО тащишь, а он врачом быть мечтал!

Ж е н я (переводя разговор). Ну ладно, ты не веришь в человеческую цельность, не любишь ее…

К о с т я. Цельнометалличность не люблю! Ты ведь тоже учила по биологии, сколько в человеке молекул ДНК запихнуто. И у каждой — свой код. А вот думаешь, что любой человек одним и тем же ключиком открывается!

Ж е н я. Совсем я так не думаю. Но и не собираюсь судить о людях на молекулярном уровне. У меня будет совсем другая специальность. Я буду иметь дело не с молекулами, а с характерами людей, с их душами.

К о с т я. Тогда это не мне, а тебе в Загорск поехать надо было. Хотя женщин там в духовные пастыри не принимают… И все-таки съезди, увидишь много любопытного.

Ж е н я. Слушай, а ведь ты не только из любопытства туда ездил!

К о с т я. Угадала.

Ж е н я. А зачем?

К о с т я. Хотел узнать, верят ли они в бога.

Ж е н я. Тебе это зачем?

К о с т я. Считаю — каждый должен верить в бога, которому молится.

Ж е н я. Ну и как там — верят?

К о с т я. Тоже разные людишки есть. Которые верят, а которые как ты.

Ж е н я. Это какие же там как я?

К о с т я. Которые только в одного бога веруют — в свое личное светлое будущее. И готовы за него бороться с исключительной, со всепобеждающей энергией.

Ж е н я. А тебе светлое будущее ни к чему?

К о с т я. Личное?

Ж е н я. И ты уверен, что правильно меня классифицировал?

К о с т я. Боюсь, что да.

Ж е н я. Боишься? Чего тебе-то бояться?

К о с т я. Ладно, мимо. Ты девица деловая, я вполне признаю твои выдающиеся достоинства…

Ж е н я. Вот спасибо!

К о с т я. Признаю, хоть и не одобряю. Однако — живи. Сосуществовали мы с тобой в одном классе, пусть и не всегда мирно… А уж в масштабе страны как-нибудь уместимся.

Ж е н я. Не знаю. Я от тебя никогда не скрывала, что мне не очень симпатичны люди, озабоченные только одним — как бы перед другими покрасоваться. Неважно чем, но лишь бы выделиться поэффектней — участием в фильме или полетами на планере, модными нарядами или стычками с учителями, просто злоязычием… Таких я активно не приемлю, ты это знаешь. Так что советую тебе впредь мне по дороге не попадаться.

К о с т я. А ведь ты грозишь — всерьез…

Ж е н я. По-моему, и ты не очень шутил. Ладно, замнем пока. Все-таки хорошо, что мы с тобой сегодня в последний раз любезностями обмениваемся. Надоел ты мне, братец. Гуляй.

С улицы входит  Т о н я. Высокая, крепкая, загорелая.

Т о н я. Жека, мама зовет. Портниха прибыла.

Ж е н я. Бегу. (Идет, затем останавливается.) Ты веришь в бога?

Т о н я (с недоумением). В какого еще бога?

Ж е н я. Каждый должен верить в бога, которому молится. (Уходит.)

Т о н я. Чего это с ней?

К о с т я. Увы… Не одобряет мое решение поступить в духовную семинарию.

Т о н я. Приветик! Экзамены выдержал нормально, а после них чокнулся?

К о с т я. Да, с тобой о высоких материях не очень-то поразговариваешь…

Т о н я. Где уж нам уж…

К о с т я. Тонька, а почему ты в Инфизкульт не идешь?

Т о н я. Считаешь, у меня, кроме мускулов, вакуум? Математику, между прочим, у меня сдувал.

К о с т я. Не у Тимура же одолжаться.

Т о н я. Мог и сам тянуть. Голова не хуже, чем у других.

К о с т я. Похвалила?

Т о н я. Дело прошлое, Бережок… Хочешь выскажусь?

К о с т я. Формулируй.

Т о н я. Разболтанный ты парень, вот в чем твоя беда. Разбрасываешься почем зря: и кино, и театр, и планеризм тебе подавай… То за бионику хватался, то за астрономию… Целый месяц испанский долбил — тоже бросил. А наш век, между прочим, век узкой специализации. Усек?

К о с т я. За век я лучше тебя понимаю. Давай за себя скажи.

Т о н я. А что мне за себя? Я вся на виду.

К о с т я. Ой ли? Зачем сюда притопала?

Т о н я. Галина Петровна просила Женьку позвать.

К о с т я. Позвала. Чего ждешь?

Т о н я. С тобой философствую.

К о с т я. На окна зачем глазом косишь?

Тоня молчит.

Борька дожует — выйдет. Только он думает, что его несравненная Женечка еще здесь. (Пауза.) Учти, Тонна, от меня в сердечных делах ничего не скроешь.

Т о н я (придравшись). Сколько я просила не называть меня Тонной?

К о с т я. Так не граммом же?

Т о н я. Не можешь без дурацких каламбуров — зови Антониной.

К о с т я. Может, Антониной Павловной?

Т о н я. Язык не отвалится. Ну, я пошла.

К о с т я. Стой! Сейчас выйдет твое сытое и доброе божество, сдам ему тебя с рук на руки.

Т о н я. Циник ты, Бережной…

К о с т я. Думаешь, это легко — быть присяжным циником и говорить людям правду?

Т о н я. Да, наверно, нелегко ни во что не верить…

К о с т я. Вот и мы с тобой о вере заговорили!

Т о н я. Но, по-моему, еще трудней верить и бороться за то, во что веришь!

К о с т я. Между нами только та разница, что ты веришь в силу слов и заклинаний, а я — нет.

Т о н я. В силу чего ты веришь?

К о с т я. В силу любви.

Т о н я. Ты-то?

К о с т я. Я-то. Не ожидала?

Т о н я. Ты сам не ожидал, что такое ляпнешь.

К о с т я. Меньше апломба, Тонночка. Ты же ничегошеньки про меня не знаешь. Как и про многих других. Для тебя в классе всегда существовал только великий Боб Глебов, а остальные — комашня, мешающая лицезреть его лик лучезарный. Кроме Женьки, конечно, перед которой ты преклоняешься за то, что ее выбрал Борис. А между прочим, это она его выбрала, а не он ее. Борис, может, тебя предпочел бы, будь его воля.

Т о н я. Совсем какую-то чушь понес…

К о с т я. И юная дева зарделась, зарей запылали ланиты…

Т о н я. Тоже сказал — предпочел бы… Да второй такой девчонки, как Жека, во всей Москве нет!

К о с т я. Валяй-валяй, уничижайся.

Т о н я. Да ты у нас любую спроси!

К о с т я. Я у тебя другое спрошу. Знаешь ли ты, скромная дева, сколько неразделенных любовей произрастает на тучно унавоженной образованием почве нашего класса?

Т о н я. К чему это ты?

К о с т я. Знаешь или не знаешь?

Т о н я. Ну сколько?

К о с т я. Во-первых, твоя тщательно скрываемая ото всех любовь к уже упомянутому Борису Великому…

Т о н я. Заткнись! Я это слово и подумать про себя боюсь — любовь. А ты вслух, без всякого чувства. Трепло!

К о с т я. Продолжить?

Т о н я. О присутствующих не будем.

К о с т я. Жаль. Может, я и о своей безответной страсти рвусь поведать?

Т о н я. У таких, как ты, может быть только одна любовь. И совсем не безответная. К самому себе.

К о с т я. У таких, как я… Думаешь, таких много?

Т о н я. Навалом. К сожалению.

К о с т я. Не пойму, за что ты на меня психанула — за то, что разгадал твою тайну или что хочу тебе помочь?

Т о н я. Ты — мне? Не нуждаюсь.

К о с т я. А знаешь, какой твой самый большой недостаток?

Т о н я. У меня их много.

К о с т я. Нет, один. Тот, что у тебя нет недостатков. Ты слишком трезва и добродетельна, и это отвратительней всего.

Т о н я. А ты?

К о с т я. А я весь соткан из недостатков, и это мое единственное достоинство. Ладно, вернемся к тебе и Борьке.

Т о н я. Зачем?

К о с т я. Ты знаешь, почему он тебя не замечает как женщину?

Тоня фыркнула.

Не смейся, в этом вся соль. Потому что тебя не замечают другие! Да-да, такую заметную, хотя бы из-за роста, а не замечают. Вот если б ты хоть раз закадрилась со стоящим парнем — и Борька на тебя глаз бы кинул!

Т о н я. Жаргончик у тебя…

К о с т я. Плюнь на слова, задумайся о сути! Ты с ним с какого класса учишься?

Т о н я (вздохнув). С первого…

К о с т я. Убиться можно! Ты для Борьки кто? Свой парень! А для любви это гроб с музыкой!

Т о н я. Что ж поделаешь…

К о с т я. Как что? Ты должна предстать перед ним в новом, неожиданном качестве, понимаешь? Он должен сделать открытие, которое поразит его… Как удар в челюсть во время самбо!

Т о н я. Какое открытие?

К о с т я. Что ты не только счетно-вычислительная машина для решения трудных математических задач и не катапульта для забрасывания мячей в корзину, но что у тебя имеется еще и тонкая, поэтическая душа!

Т о н я. Брось, никто не поверит, что у девушки с толстыми ногами может быть тонкая душа.

К о с т я. Во-первых, они у тебя вовсе не толстые…

Т о н я. Правда?

К о с т я. Факт. Нормальные здоровые ноги. Во-вторых, если обращают внимание не на ноги… Какие б они ни были, а на душу… Тогда ноги из категории эстетической превращаются в обычное средство передвижения, как троллейбус или метро. А все восторги сосредоточиваются на душе.

Т о н я. Да ты откуда знаешь?

К о с т я. Кто много наблюдал, а страдал — еще больше, тот все знает.

Т о н я. Цитата?

К о с т я. Крик души. Пойми — в основе всякого чувства лежит ревность! Она возникает гораздо раньше любви.

Т о н я. Я вижу, ты крупный теоретик.

К о с т я. И практик — тоже. Хочешь, поставим строго научный эксперимент?

Т о н я. Какой?

К о с т я. Закрутим сегодня на глазах у Боба бурный роман — и увидишь, что из этого получится.

Т о н я. Ничего не получится. Ему, кроме Жеки, никто не нужен. (Помолчав.) А вот тебе этот эксперимент зачем? Человеколюбие одолевает?

К о с т я. Не совсем. Если реакция при эксперименте будет, как я ожидаю, бурной, то возможен выход побочного продукта. Он-то меня и занимает.

Т о н я. Химичишь ты не пойму чего… Нет, Бережок, такие опыты — не моя стихия. И вообще это бред. Все ты выдумал про меня и про Бориса…

К о с т я. А вот я сейчас у него самого спрошу.

Т о н я (испуганно). Попробуй только!

К о с т я (усмехнувшись). Тогда, ясно, выдумал…

Из дома выходит принарядившийся  Б о р и с.

Б о р и с. Здоров, Тоня.

Т о н я. Привет.

Б о р и с (поворачиваясь). Ну, как костюмчик?

К о с т я (иронически). От Кардена?

Б о р и с. Чего? Нет, Славкин старый. Не узок?

Т о н я. Сидит нормально.

К о с т я. Твой самый лучший костюм — борцовское трико. В нем ты как молодой бог. Правда, Тонна?

Тоня не отвечает.

Б о р и с. А где Женька?

К о с т я. Тоже побежала наряжаться. Вы сегодня будете прелестной парочкой — самый красивый парень и не менее самая красивая девица. А какие дети у вас пойдут впоследствии! Правда, Антуанетта?

Б о р и с (добродушно). Чего подначиваешь?

Т о н я. Завидует. У него дети будут такие же моральные уроды, как и он сам.

К о с т я. Вот это в яблочко! Кто знает, какая вечером предстоит выдача алкогольных напитков?

Т о н я. Не надейся, водки не будет.

К о с т я. Кто летом пьет водку, когда существует коньяк?

Т о н я. Обойдешься шампанским. И не вздумай приносить!

К о с т я. Тихо! Вон бежит главный алкоголик!

Вбегает запыхавшийся  Т и м у р.

Т и м у р. Братцы! Потрясающая новость!

К о с т я. Школа сгорела? (Посмотрев.) Стоит.

Т и м у р. Румянцева сегодня медаль получит!

К о с т я. Привет. Во всех газетах писали.

Т и м у р. Да не ту, что за спасение утопающих. Школьную! Серебряную!

Б о р и с. Врешь?

Т и м у р. Когда я врал? Захожу в канцелярию… С меня фотографии потребовали… Приношу, а там Маргоша Женьке новый аттестат выписывает. Серебряный! Здорово, верно?

К о с т я. Чему ты радуешься?

Т и м у р. Как — чему? То был я один медалист на весь класс, вроде белой вороны. А теперь — и Жека. Веселей.

К о с т я. Вот именно. Веселей некуда.

Б о р и с. Как же так? У нее ведь четыре четверки…

Т и м у р. Две! Сам видел — по биологии и географии!

Б о р и с. А были еще по русскому и алгебре…

К о с т я. Были, да сплыли. Восстановлена историческая справедливость, только и всего.

Б о р и с. Какая справедливость?

К о с т я. У нее спроси.

Т и м у р (Борису). Ты что, вроде бы недоволен? Не рад за Жеку?

Б о р и с. Нет, я рад… Только не понимаю…

К о с т я. Сообразительность никогда не была твоей сильной стороной. Зато у Женечки ее на двоих.

Т о н я. Ну, дадут Жене медаль… Жалко тебе? Не заслужила?

К о с т я. Заслужила. Только — чем?

Т и м у р. Наверно, она пересдала…

К о с т я. Письменную по алгебре? Не слыхать было.

Т и м у р. Ты что хочешь сказать — Румянцевой медаль нечестно дадут?

К о с т я. Ничего я не хочу сказать. Восхищаюсь молча.

Т и м у р. Да и какая от медали выгода? Если б как раньше, без экзаменов…

К о с т я. Ну, насчет выгоды не скажи… (Борису.) Какие в этом вашем МИМО экзамены?

Б о р и с. Сочинение. Английский. История. География.

К о с т я. А профилирующие? Для медалистов?

Б о р и с (с трудом). История и английский.

К о с т я (Тимуру). Видал? Английский да историю Женька как зверь знает. А на сочинении или на географии проще простого гробануться. Нет, наша Румянцева ведает, что творит.

Б о р и с. Что она творит? Знаешь — говори.

К о с т я. Знаю, что и ты, — про медальку. А как и почему… Пусть каждый понимает в меру своей испорченности.

Т о н я. Бросьте вы, ребята. Дали ей медаль — радоваться надо. Пусть хоть еще одной полегче будет. Я, например, тоже бы не отказалась…

К о с т я. Вот! Но тебе почему-то не догадались предложить.

Т и м у р. Думаешь, она ходила, выпрашивала?

К о с т я. В технику не посвящен. Да это и не суть важно. Главное — результат.

Т о н я. Мелкий ты человек, Бережной.

К о с т я. Возможно. А Румянцева — крупный. Нет, это поистине восхитительно! Сколько она у нас фанфарных речей произнесла — о принципиальности, верности идеалам, о романтике трудовых дорог! А цена им всем одна — медалька!

Б о р и с. Плохо ты говоришь, Костя… Пока сама не расскажет — ничему плохому не поверю. И все, хватит ее за глаза обсуждать.

Т о н я. Правильно, Боря!

К о с т я. А ну вас! (Быстро уходит.)

Пауза.

Т и м у р. Черт, и у меня от его слов какая-то муть в душе поднялась… Даже стыдно, что я мог про Жеку плохо подумать…

Т о н я (Борису). Да не хмурься ты! Ничего нечестного Женя сделать не могла. Ну просто не могла — это я точно знаю!

Б о р и с. Спасибо. Ты добрая.

Т о н я. Ничего не добрая. Просто знаю. (Тимуру.) Ты идешь?

Т и м у р. Ага. Надо и мне своей внешностью заняться. Хотя моей красоте вряд ли кто-нибудь поможет.

Т о н я. Ничего, на выпускном вечере некрасивых не бывает. Пока, Глебушка!

Б о р и с. До вечера…

Тоня и Тимур уходят. Борис молча смотрит им вслед. Затем резко срывает с себя галстук, снимает пиджак и забрасывает его на дерево. Подходит к висящей на ветке «груше» и начинает яростно с ней боксировать. Входит  Ж е н я, она в плаще «болонья». Молча смотрит, как Борис колотит «грушу».

Ж е н я. Не хотела б я твоим врагом быть…

Б о р и с (обернувшись). Женька…

Ж е н я. Закрой глаза!

Борис молча смотрит на нее.

Ты слышишь? Рукой!

Борис закрывает ладонью глаза.

(Снимает плащ — на ней очаровательное бальное платье.) Можно!

Борис отнимает руку.

Пауза.

Нравится?

Б о р и с (с трудом). Женя, Тимур сказал, ты получаешь серебряную медаль…

Ж е н я (радостно). Правда?! Ой как здорово! Ура! Ура! Ура! (Кружится по двору.)

Б о р и с (останавливает ее). Ты что, не знала?

Ж е н я. Нет, Ангелочек говорила, что возможен такой вариант… Но я решила не верить, пока не получу. Потому и тебе ничего не сказала.

Б о р и с. А четверки? У тебя их было четыре штуки…

Ж е н я. Было четыре, осталось две. Русский мне разрешили пересдать…

Б о р и с. Когда ты к нему готовилась?

Ж е н я. По ночам. Чтоб не смеялись, если не выйдет. (Пауза.) Что ты так смотришь? Не веришь? Спроси у Петра Тихоновича, он меня два часа гонял.

Б о р и с. А с алгеброй как получилось?

Ж е н я (холодно). Дружочек, ты меня что, допрашиваешь?

Б о р и с. Но мне надо знать… Тут про тебя Костя такое говорил…

Ж е н я. Представляю. Он меня давеча все шпынял, что я без медали кончила. (В пространство.) Теперь съел? Как бы не подавился! (Пауза.) А с алгеброй получилось как в сказке. Ангелина Арсентьевна по секрету рассказала. Комиссия пересмотрела мою контрольную и нашла, что тройка была выставлена ошибочно. Помнишь, мы за скобки боялись — поставила я их или нет. Так вот, они у меня были поставлены! Словом, вывели четверку. Ну, а раз на экзамене четыре, то на круг железные пять получились. Здорово, верно?

Б о р и с. Что ж ты мне сразу не рассказала?

Ж е н я. Чтоб не сглазить, пока медаль не получу. (Пауза.) Ты что, не рад?

Б о р и с. Все так неожиданно вышло… Конечно, рад… Поздравляю…

Ж е н я. Постой… Может, ты Бережному поверил?

Б о р и с. В чем — поверил?

Ж е н я. Не знаю. Сам сказал — он про меня такое говорил… И ты не дал ему за это в морду?

Б о р и с. Ох, Женька, это мне надо дать! (Изо всех сил бьет по «груше», она отскакивает и наносит удары Борису.) Так меня! Так меня! Так! Так!

Ж е н я (оттаскивает его от «груши»). Ненормальный! В синяках будешь!

Б о р и с. Пусть буду! Чтоб все видели — вот идет подонок, на секунду, на одну малюсенькую секунду усомнившийся в Женьке! В самой лучшей, в самой необыкновенной Женьке на свете! (Подбегает к качелям.) Садись! Сейчас раскачаю тебя до неба!

Ж е н я (смеясь). Нет, Боренька, предпочитаю ходить по земле, по нашей самой необыкновенной земле!

Б о р и с. Эх, жаль, музыки нет… Подпевай! По нашей, по нашей, по нашей земле…

Ж е н я. По нашей, по нашей, по нашей земле…

Они кружатся по двору.

З а н а в е с.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Входят  К о с т я, Т о н я  и  Т и м у р.

К о с т я. А теперь мы с вами у Румянцевых. Обычно здесь царит этакий холодный модерн, по которому не угадаешь ни о вкусах хозяев, ни даже об их материальных возможностях…

Т о н я. Но сегодня Женя внесла в образцовый порядок квартиры ту милую беспорядочную суматоху, которую очень не любит ее мать, но которая так красит любой дом. Еще бы, идут последние приготовления к выпускному вечеру!

Т и м у р. А через раскрытую дверь балкона — слышите? — временами приглушенно доносится духовой оркестр. Он играет что-то давным-давно знакомое… Интересно, говорит ли эта музыка об одном и том же сердцам наших родителей и нашим сердцам? Вон идет Галина Петровна, Женина мать, спросим у нее об этом?

Тоня, Костя и Тимур удаляются. В комнату входит принаряженная  Г а л и н а  П е т р о в н а, потом вбегает запыхавшаяся  Ж е н я.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Женька, перестань в конце концов носиться по квартире! У меня уж головокружение от твоей беготни…

Ж е н я. Не сбивай! Так… Еще утюг подогреть нужно. Платье подгладить. Складка получилась не на месте.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Давай выглажу.

Ж е н я. Сама, сама! Ты вырастила работящую дочь, не тунеядку какую-нибудь.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Знаю. И тем не менее ты мне не нравишься сегодня.

Ж е н я. Плохо причесана?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Слишком суетишься. Нервничаешь?

Ж е н я. А ты не нервничала в день выпускного бала?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Нервничала. Вернее, волновалась. Но по-другому.

Ж е н я (помолчав). Ты слишком проницательна, моя милая родительница…

Г а л и н а  П е т р о в н а. С людьми работаю. (Пауза.) Уж не поссорились ли вы с Борисом?

Ж е н я. Что ты! (Взглянув на часы.) Сейчас явится как штык! (Прислушиваясь.) Это ты оркестр раздобыла?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Я.

Ж е н я. Старье играет…

Г а л и н а  П е т р о в н а (улыбаясь). Ничего не попишешь, голубчик, оркестр-то министерский…

Ж е н я. И что б они без тебя там делали, в родительском комитете?..

Г а л и н а  П е т р о в н а. Увы, незаменимых людей нет. Ведь трудно было даже представить комитет комсомола — и без тебя. А вот выбрали Стекольникову — и ничего, действует. Справляется?

Ж е н я. По каждому вопросу ко мне бегает, В будущем году хлебнет горюшка.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Освоится — потянет. (Пауза.) Как отнеслись ребята к твоей медали?

Ж е н я (настороженно). А как они должны были отнестись?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ну, в некотором роде сюрприз все-таки…

Ж е н я. К сюрпризу отнеслись по-разному. Хотя «по-разному» — это только Костя Бережной.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Да, он тебя не любит…

Ж е н я. Нежно сказано. Ненавидит меня лютой ненавистью. Аж заходится. Наговорил мне сегодня кучу гадостей. Показалось мало — еще ребятам чего-то наплел…

Г а л и н а  П е т р о в н а. А ребята что?

Ж е н я. Косте на остальных наплевать, он для Борьки старался. Ну а Боренька у нас мальчик впечатлительный, легко поддается чужому красноречию. Расстроился. Потом, конечно, каялся.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Да, этот Бережной… Вот уж кто действительно нигилист. Его мать снова на гастролях?

Ж е н я. Родительница, ты преувеличиваешь влияние предков на наше мировоззрение и на наш характер. Если Костя такой противный, то вовсе не из-за матери. И я так необыкновенно хороша не только в силу твоих выдающихся качеств и достоинств.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Язвишь? Но я-то ведь ничем еще перед тобой не провинилась?

Ж е н я. Кто знает…

Г а л и н а  П е т р о в н а (сухо). Потрудись объяснить эту многозначительную интонацию.

Ж е н я. Могу. Ты вот председатель родительского комитета. И вообще деятель.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Что же из этого следует?

Ж е н я. Моя медаль — не твоих рук дело?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Как прикажешь тебя понимать?

Ж е н я. Не говорила ты Петру Тихоновичу — это, мол, их упущение, что я без медали осталась? Что если б меня не загружали так общественной работой, то я училась бы не хуже Тимура Калитина.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ах, вот оно что… Ты считаешь меня способной на вымогательство?

Ж е н я. Ну, может, не впрямую говорила, намеком… Ты умеешь.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Не знаю, что умею я, а вот ты оскорбить и обидеть уже вполне умеешь!

Ж е н я. Значит, не говорила?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Не только не говорила сама, но даже всячески уклонялась от разговора, когда Ангелина Арсентьевна начинала или пыталась его начать.

Ж е н я. Она пыталась?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Несколько раз. Причем в очень похожих формулировках. Каялась — чувствует-де себя виноватой, что не могла ни в чем без тебя обойтись, перегружала тебя по общественной линии. И что только из-за этого ты осталась без медали. (Помолчав.) Чуть не осталась.

Ж е н я. Вот именно. Чуть.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ты русский пересдала без поблажек?

Ж е н я. Попробуй словчи у Петра Тихоновича!

Г а л и н а  П е т р о в н а. А контрольная по алгебре?..

Ж е н я (холодно). Мне ее не показывали.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ты думаешь, Ангелина…

Ж е н я. Ничего я не думаю! Не Ангелина, комиссия контрольную пересмотрела!

Г а л и н а  П е т р о в н а. Тогда выкинь все это из головы! В школе я никому ничего не говорила, а тебе могу сказать. Уж кто из вашего выпуска и заслуживает медали, так это ты! Если б не твоя загрузка школьными делами, ты всегда училась бы на одни пятерки! В конце концов, я могла б тебе репетитора по алгебре взять. Деньги были.

Ж е н я. А время?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Я об этом и толкую. Так что не предавайся сомнениям или угрызениям совести, если они у тебя появятся! А на клеветнические домыслы Кости Бережного плюнь! И запомни, дочка: хочешь, чтоб тебе верили люди, — верь себе сама. Безоговорочно!

Ж е н я. Я-то себе верю…

Г а л и н а  П е т р о в н а. Имеешь для этого все основания! У тебя всегда была репутация без пятнышка и впредь такой будет. Учти, это очень важно для твоего будущего. Я первая не допустила бы никаких махинаций, они потом себе дороже обходятся.

Пауза.

(С улыбкой.) Как это у вас говорят — усекла?

Ж е н я. Вполне. Умеешь убеждать.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Не я, правда убеждает.

Звонок в прихожей.

Ж е н я. Борька! (Выбегает.)

Пауза. Возвращается Женя, пропуская в комнату  В е р у  И г н а т ь е в н у.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Вечер добрый.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Заходи, Вера Игнатьевна.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Говорят, ты была у нас сегодня?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Забегала.

В е р а  И г н а т ь е в н а. А я даже из кухни не выглянула. Пироги затеяла.

Ж е н я. Вы извините, Вера Игнатьевна, мне еще надо платье выгладить…

В е р а  И г н а т ь е в н а. Ты иди, иди… Борис тоже все что-то наглаживает, мне не доверяет.

Женя выходит. Пауза.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Сядем?

В е р а  И г н а т ь е в н а. Я ненадолго…

Садятся.

Твой-то дома?

Г а л и н а  П е т р о в н а (махнув рукой). Авралит… Полугодовая программа как-никак. Домой только ночевать является.

В е р а  И г н а т ь е в н а. А я моего завтра к обеду жду… Только завтра, может, уже поздно будет…

Г а л и н а  П е т р о в н а. Что — поздно?

В е р а  И г н а т ь е в н а. Я с тобой о Борисе посоветоваться пришла. Ведь сегодня они свои аттестаты получат, а завтра уж подавать их побегут!

Г а л и н а  П е т р о в н а (улыбаясь). Побегут. Я сама, помнится, утром чуть свет побежала. Думала — чем раньше подать, тем скорей примут.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Ну не лежит у меня душа к институту этому! Что хочешь со мной делай — не лежит!

Г а л и н а  П е т р о в н а. Лишь бы у Бори лежала.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Думаешь, он до него своим умом дошел? Да он бы сам и не посягнул никогда, все Женечка! Ей туда и верно дорога прямая. Как говорится, большому кораблю — большое плаванье. А Борька мой…

Г а л и н а  П е т р о в н а. Чего ты его унижать вздумала?

В е р а  И г н а т ь е в н а. Ты моих старших знаешь. Крепко на ногах стоят и дело свое делают не хуже других. А Борька… Одно слово — младший. И баловала его больше других…

Г а л и н а  П е т р о в н а. Однако не избаловала же.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Бог миловал. Я не к тому. Хоть и любимец он мой, а переоценки я к нему не допускаю. Ну посуди сама, куда ему в этот, в дипломатический?

Г а л и н а  П е т р о в н а. А ты знаешь, Игнатьевна, недооценка — она хуже переоценки, особенно в их возрасте. И, честно говоря, я не вижу оснований для тревоги за Бориса. У него же отличные данные — от внешних и до анкетных!

В е р а  И г н а т ь е в н а. Данные эти самые характера не заменят. А характером он телок, извини ты меня за такое выражение! Хоть и вымахал уже до предела.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ничего, характера у Жеки на двоих хватит.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Э, нет, чужим характером не проживешь… Даже в одной упряжке ежели.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Боюсь, ты не так меня поняла. Просто они товарищи, и Женя Боре всегда поможет, в трудную минуту. Я имею в виду учебу в институте. (Помолчав.) Иль, может, тебе вообще их дружба не по вкусу?

В е р а  И г н а т ь е в н а. Я в это не мешаюсь.

Г а л и н а  П е т р о в н а. И правильно делаешь. Первое юношеское чувство… Как бы это поточней сказать… Оно никогда не бывает окончательным. А пройти через него нужно. Ну вроде корью переболеть, понимаешь? Впрочем, если их отношения окажутся серьезней, чем мы предполагаем… Что ж, и тогда я возражать не стану. Ведь не только Женя влияет на Борю, и он на нее. Честно тебе признаюсь — благотворно влияет. У Женьки характер со всячинкой… А Борис — добрый, ровный такой… Одним словом — надежный.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Это ты правильно. В случае чего — не выдаст. Это ты точно.

Г а л и н а  П е т р о в н а. В общем, верю я в наших ребят. Они сами разберутся — и в какой институт им поступать, и во всем прочем.

В е р а  И г н а т ь е в н а. А и не разберутся — все одно по-своему сделают. Думаешь, скажи я сейчас Борису — идти в медицинский или еще куда, — послушает?

Г а л и н а  П е т р о в н а. А мы своих родителей много слушали? Каждый свою тропинку в жизни должен сам проторить. Закон природы. Убедила?

В е р а  И г н а т ь е в н а (улыбаясь). Облегчила. Когда выговоришься перед понимающим человеком — оно всегда помогает.

Г а л и н а  П е т р о в н а. На вечер придешь?

В е р а  И г н а т ь е в н а. А как же! Пироги-то я не для себя пекла, для вечера. Ну, побегу… Борису не говори, зачем приходила.

Г а л и н а  П е т р о в н а (улыбаясь). Замётано. (Провожает Веру Игнатьевну до двери и останавливается в задумчивости.)

Входит  Ж е н я.

Ж е н я. О чем это вы?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Вера Игнатьевна считает, что Борису не следует в МИМО идти.

Ж е н я. А о нас… О нас обоих что говорила?

Пауза.

Г а л и н а  П е т р о в н а (осторожно). Вообще-то она боится, что он тебе не пара…

Ж е н я. А ты как думаешь?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Важней бы знать, что думает об этом сам Борис.

Ж е н я. У него я спрашивать не собираюсь. Ты отвечай. Пара или не пара?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Жизнь покажет.

Ж е н я. Хитра ты, матушка. А могла бы для успокоения на свой опыт сослаться.

Г а л и н а  П е т р о в н а. На какой опыт?

Ж е н я. Ну как же… Папа твоих степеней не достиг, всего только начальник цеха… А я вижу, как ты злишься, когда на улице на него девчонки оглядываются.

Г а л и н а  П е т р о в н а (смеется). Женька, это бессовестно — говорить такое матери!

Ж е н я. Ничего, у нас о жизни разговор, тут мы на равных. Значит, ты тоже считаешь, что Борис мне не пара?

Г а л и н а  П е т р о в н а. А может, ты ему? Он ведь лучше тебя, добрей.

Ж е н я. Знаю.

Г а л и н а  П е т р о в н а. А коли знаешь, тогда все в порядке.

Ж е н я. Говорю — хитрющая ты… Боишься, если что, тебя обвинять стану?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ох, боюсь. Но другого.

Ж е н я. Чего?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Что ты перемудришь. Переумствуешь.

Ж е н я. Такого слова нет.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Вот-вот! Ты педант, матушка! А в любви это большая помеха.

Ж е н я. В любви? И такого слова не знаю. Во всяком случае, никому еще в любви не объяснялась. И мне — тоже.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Подозреваю, что мы просто не договорились о терминах. Или же что сие великое событие произойдет не далее как сегодня. Выпускные вечера — они очень подходят для этого дела. Вспоминается нечто подобное.

Ж е н я. Вы же с папой в разных школах учились? И вообще он старше…

Г а л и н а  П е т р о в н а. На глупые вопросы не отвечаю.

Ж е н я (задумавшись). Понимаю… Ты хочешь сказать, что первое объяснение в любви — не всегда главное, последнее? И что относиться к нему нужно соответственно?

Г а л и н а  П е т р о в н а (серьезно). А ты умней, чем я думала.

Ж е н я. Твоя дочка. Но боюсь, что даже ты меня плохо понимаешь.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Тогда объясни себя. Только попроще.

Ж е н я. Пожалуйста. Понимаешь, я к жизни так отношусь: мне чужого не нужно, но что мое — то мое!

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ух, как грозно! Никто ведь у тебя ничего не отнимает.

Ж е н я. Пусть попробуют! Усекла?

Г а л и н а  П е т р о в н а (с улыбкой). Вполне. Умеешь убеждать.

Ж е н я. Не я, правда убеждает.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Дружочек, а не слишком ли мы серьезный разговор затеяли в такое неподходящее время? В школу пора.

Ж е н я. Без Бориса не пойду. Он должен за мной зайти.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Какие пустяки ты возводишь в принцип! Забеги за ним сама.

Ж е н я. Нет, я загадала. Должен!

Г а л и н а  П е т р о в н а. Так ты еще и суеверна?

Ж е н я. А ты думала? (Взглянув с балкона, радостно.) Идет! Займи его, пока переоденусь! (Убегает в свою комнату.)

Входит  Б о р и с. Наряден, причесан, в руках букет цветов.

Б о р и с. Добрый вечер, Галина Петровна… (Не знает, что делать с букетом.)

Г а л и н а  П е т р о в н а. Добрый вечер. Цветы, надеюсь, мне?

Б о р и с. Вообще-то Ангелине Арсентьевне…

Г а л и н а  П е т р о в н а (смеясь). Не красней, я пошутила! Женя переодевается, сейчас выйдет. Присядем?

Б о р и с. Не усижу.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Так танцевать хочется?

Б о р и с. Что вы! Вообще… Нервное возбуждение.

Г а л и н а  П е т р о в н а. По тебе не заметно.

Б о р и с. Я такой… Малоэмоциональный. Снаружи.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Сам диагноз поставил или кто-нибудь подсказал?

Входит  Ж е н я, она в бальном платье.

Ж е н я. Мама, перестань его допекать насмешками!

Г а л и н а  П е т р о в н а. Это тебе в отместку, чтоб не копалась столько.

Ж е н я. Я готова.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ну-ка, повернись.

Женя крутится на каблуках.

Очень мило. Платье, правда, могло быть на несколько сантиметров и подлинней…

Ж е н я. Ты опять?!

Г а л и н а  П е т р о в н а. Больше не буду! Пошли?

Ж е н я. Ты иди, мы догоним. Я только причешусь.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Утюг выключила?

Ж е н я. Выключила, выключила! (Выпроваживает Галину Петровну.)

Пауза.

Ну?

Б о р и с. Что — ну?

Ж е н я. Какая сейчас я? Лучше, чем утром?

Б о р и с (торжественно). Ты не лучше, чем утром! Ты — лучше всех на свете!

Ж е н я. То-то же! Службы не знаешь.

Б о р и с (немного обижен). Для этого, чтоб спросить, ты и мать выпихнула?

Ж е н я. Не только для этого.

Б о р и с. А для чего?

Ж е н я. Для того, чтобы разъяснить популярно, зачем и почему я с тобой дружу.

Б о р и с. Смеешься?

Женя молчит.

Почему?

Ж е н я. Ох и дурак же ты, Борька! Да вовсе не дружу я с тобой, понимаешь? Люблю!

Б о р и с. Правда?..

Ж е н я. Будто сам не знаешь? (Пауза.) Ну?!

Б о р и с. Что?..

Женя не отвечает. Борис медленно идет к ней.

Ж е н я. Все-таки догадался…

Обнимаются. Поцелуй.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Входит  К о с т я.

К о с т я. Увы, друзья, вы немного опоздали. Аттестаты уже вручены, все хорошие напутственные слова при этом сказаны. Позади уже маленький концерт, окончен и торжественный ужин. Теперь в нашей школе в разгаре выпускной бал! Мы с вами слушаем сложную симфонию этого бала из глубины школьного двора, есть у нас такой уголок рядом со спортивной площадкой. Из ярко освещенных и распахнутых настежь окон актового зала сюда достаточно отчетливо доносится танцевальная музыка. То это духовой оркестр — и тогда мы слышим милые сердцу наших педагогов вальсы, танго и фокстроты. То гремит радиола — и тогда преобладают модные шлягеры, а силуэты, видные в окнах, движутся совсем в ином ритме. Иногда вдруг звучат взрывы смеха, изредка — песни, громко и нестройно. А тут, в этом укромном уголке, пока тихо. Надо вам сказать, что здесь излюбленное и освященное традицией прибежище наших парочек. Вот и сейчас сюда направляется одна из них. Странно, это Тимур и Тоня… Вот уж кого никогда не считали парочкой…

Костя удаляется. Медленно входят  Т и м у р  и  Т о н я. Она — в бальном платье, он, как и все ребята, в черных брюках и белой рубашке.

Т и м у р. А ты здорово придумала — выйти подышать…

Т о н я. Давно у нас столько народу не собиралось. В зале просто не протолкаться.

Т и м у р. Пришли нас проводить. В последний путь. А здесь ничего… Ты знаешь, я тут ночью, оказывается, никогда не был… Ни разу!

Т о н я. Я тоже.

Т и м у р. Боюсь, что эти дружные признания нас не украшают. По достоверным сведениям, именно здесь находится главный плацдарм лирики и свиданий. (Пауза.) Ты хотела мне что-то сказать?

Т о н я. Ага. Посоветоваться.

Т и м у р. Давай. Для этого я вполне гожусь. Сохранил, к прискорбию, трезвость ума и ясность мысли. Выяснилось, что шампанское на меня абсолютно не действует. Горжусь и сожалею одновременно. Итак, вам нужен мой совет? Извольте. К услугам вашим.

Т о н я. Предупреждаю — вопрос чисто теоретический.

Т и м у р. Естественно. Я будущий физик-теоретик. А ты — будущий практик-самолетостроитель. Соединим же теорию с практикой, как нас к тому призывают старшие товарищи и периодическая печать.

Т о н я (подозрительно). А ты все-таки не того?

Т и м у р (сбившись с тона). Не того… Просто с самого начала почему-то избрал этот витиеватый стиль и никак не могу сменить пластинку. От смущения, должно быть. Вдруг нас тут застукают и заподозрят?

Т о н я. Нас с тобой заподозрят?

Т и м у р. Действительно, нелепое опасение. Излагай свой теоретический вопрос.

Т о н я (сбивчиво). Понимаешь, есть такая точка зрения… Допустим, девчонке нравится парень… А парень этот… Ну, не замечает ее… Относится как к товарищу… Просто ему в голову не приходит…

Т и м у р. Бывает. И не только с парнями.

Т о н я. Так вот… Говорят, если девушка хочет привлечь внимание такого парня, то ей лучше всего с каким-нибудь другим закадриться… Верно это?

Т и м у р. Гм… Видишь ли, закадриться — термин явно не научный…

Т о н я. Да ладно! Не в терминах дело.

Т и м у р. Подожди. Давай изложим этот теоретический случай построже. Значит, так. Девушке А нравится парень Б. Тот на нее в этом аспекте не обращает внимания. То ли по недогадливости, то ли потому, что сам находится в состоянии некоего лирического контакта с девушкой Ж…

Т о н я (немного растерявшись). Почему с Ж?

Т и м у р (невозмутимо). Буквенные обозначения могут быть любые. Скажем, икс, игрек, зет. Важна одноязычность. Продолжаем. Тогда девушка А, для привлечения внимания юноши Б, решает вступить в некоторый контакт с другим парнем. Ее выбор, естественно, падает на товарища, которого мы обозначим здесь буквой К…

Т о н я (справившись со смущением). Обозначение не строгое. К — это может означать и Костя, и Калитин.

Т и м у р. До сих пор для обозначения принимались имена, а не фамилии. И вообще Калитин для данного гипотетического случая не подходит.

Т о н я. Почему?

Т и м у р (помолчав). В самом деле, почему? Случай-то чисто гипотетический… (Прислушивается к музыке, доносящейся из школы.) Вот дают… Вернемся?

Т о н я. Ты мне не ответил на вопрос. Стоит произвести этот опыт? С привлечением внимания?

Т и м у р. Решающее значение имеют цели, которые преследует в данном опыте субъект, недостаточно точно обозначенный буквой К.

Т о н я. Допустим, что никаких личных целей он не преследует. Движим состраданием и человеколюбием.

Т и м у р. Гм… Это точно?

Т о н я. Точно.

Т и м у р. Тогда… Тогда я тебе отвечу немного позже. Ладно?

Т о н я. Ладно. Только сегодня. (Внезапно.) Покажи медаль!

Т и м у р. Зачем?

Т о н я. Просто посмотреть хочется.

Тимур достает из кармана коробочку с медалью и дает Тоне.

(Вынув медаль.) Красивая…

Т и м у р. Могла быть получше. Подумать только, из-за нее я вкалывал целых десять годиков!

Т о н я. Разве ты только из-за медали вкалывал?

Т и м у р. У нас раньше жила собака, доберман-пинчер, так у нее целых семь медалей было — четыре золотых и три серебряных!

Т о н я (улыбаясь). А твои знания у нее были?

Т и м у р. Все правильно, Тоннушка. И вместе с тем… Знаешь, я вот сейчас подумал… Наверно, эта медаль — мое самое высокое достижение в жизни. А дальше… Буду рядовым физиком, такие ведь тоже нужны, верно?

Т о н я (горячо). Нет! Ты будешь замечательным физиком! Ты сделаешь великое открытие, которое прославит тебя, нашу школу и всех твоих друзей! Не смей думать, что ты больше ничего не добьешься в жизни!

Т и м у р. А что особенного? Ты ведь сама сколько раз говорила, что будешь самым обыкновенным, рядовым инженером. Вполне законное желание.

Т о н я. Я — другое дело.

Т и м у р. Почему?

Т о н я. Я — женщина. И некрасивая.

Т и м у р. Тю! Какое это имеет значение?

Т о н я. Вырастешь — поймешь.

Т и м у р. Долго ждать. Объясни.

Т о н я. Ну, красивые — они смелые, уверенные в себе… Как Женя.

Т и м у р. Не вижу логики. Красивой и красоты хватит. А некрасивая должна умом брать, талантом… Это я вообще! А ты… Совсем ты не некрасивая!

Т о н я. А какая?

Т и м у р. Нормальная.

Т о н я. Вот именно. А Жека — ненормальная?

Т и м у р (не сразу). Тебе понравилась ее речь?

Т о н я. Конечно. Она все здорово делает. А танцует как!

Т и м у р. Да, танцует лихо. Борька тоже мастер этого жанра. У вас бы с ним не хуже получилось.

Держась за руки, вбегают  Ж е н я  и  Б о р и с.

Ж е н я (многозначительно). Так-так-так… Наше место, Боб, оказывается, уже занято. (На движение Тимура.) Сидите, мы великодушно удаляемся.

Т и м у р (сухо). Подачек не принимаем.

Т о н я. Что вы, ребята… Мы просто разговаривали…

Т и м у р. Неправда! Не просто! Я собирался объясниться Тоне в любви, а вы помешали! Но я это еще сделаю сегодня! Слышишь, Тоня?! (Быстро уходит.)

Б о р и с. Что это с ним?

Т о н я. Почему — «что это»? Вы же слышали — собирался нормально в любви объясниться… Тут место такое, специализированное… Ах да, ведь это ваше место!

Ж е н я. Брось заводиться без причины. И вообще, если Тимур правду сказал… Тогда поздравляю.

Т о н я. Не поздравляй, он пошутил.

Ж е н я. Жаль. Тимка хороший парень.

Т о н я. Разве шутят только плохие?

Входит  К о с т я, ведя за руку упирающегося  Т и м у р а.

К о с т я (грозно). Кто здесь обидел моего лучшего друга Тимура Калитина?!

Т о н я. А что будет обидчику?

К о с т я. Обидчик не получит коньяку! (Достает из кармана плоскую бутылку.)

Ж е н я. Тебе обязательно нужно сегодня напиться?

Т и м у р. Мне нужно!

К о с т я. Слыхали? Дитя вынашивало эту идею с первого класса и наконец дождалось подходящего момента. На, жертва тщеславия! (Протягивает бутылку Тимуру.)

Тот отвинчивает крышку, наливает, пьет. Наливает и снова собирается выпить.

Т о н я (отнимает крышку). Э, нет, угощаться — так всем! (Пьет.)

К о с т я (Тимуру). Видел? Принимает огонь на себя, чтоб тебе меньше досталось.

Т о н я. Фу-у… Вот это да! Крепкий какой…

К о с т я. Другого не держим. (Жене.) Тяпнешь?

Ж е н я. Просто так пить не интересно. Пусть каждый, кто выпьет, скажет при этом…

Т о н я. Заветное желание!

К о с т я (насмешливо). Любимый стишок.

Ж е н я. Нет, пусть выдаст свой прогноз на ближайшие двадцать лет. О том, кто будет пить следующий.

Б о р и с. Двадцать лет… Хватанула.

К о с т я. Принимается.

Т о н я (Жене). Чур, ты первая!

Ж е н я. Нет, по алфавиту. Чтоб не было свободы выбора. Первая — Антонина.

Т о н я. Я уже пила!

К о с т я. Ничего, тебе это что слону дробина. (Дает Тоне бутылку.)

Т о н я (нерешительно). Значит, по алфавиту?..

Т и м у р. Именно. Девушка А предсказывает судьбу юноше Б. Давай.

Т о н я. Двадцать лет… Боря прав, я и представить себе не могу такого срока…

Т и м у р. Ты не о себе представляй, о нем…

Т о н я. Попробую… (Помолчав.) Сначала Боря поступит в Институт международных отношений…

Борис кланяется, прижав руку к груди.

Проучится там два года и сбежит… Поступит в медицинский…

Т и м у р. Так, может, ему лучше сразу — в доктора?

Ж е н я. Не мешай!

Т о н я. Кончит медицинский, станет замечательным хирургом…

Б о р и с. Детским?

Т о н я. И детским тоже… Потом бросит все — Москву, положение, уедет далеко-далеко на север…

Ж е н я (ужасаясь). С женой?

Т и м у р. Вопрос нечестный! Прогнозируется только один человек. Словом, с Борисом все ясно: через двадцать лет он главный хирург Якутской АССР.

Т о н я. Твое здоровье, самый главный хирург! (Пьет и передает бутылку Борису.)

Б о р и с. Ну, а мне и гадать нечего, прогноз автоматический: через двадцать лет Женька будет знаменитым дипломатом.

К о с т я (иронически). Коллонтай номер два.

Ж е н я (с вызовом). Румянцева номер один! Не верите?

Б о р и с. Верим и знаем. Будь здорова, номер один! (Пьет. Отдает бутылку Жене.)

Ж е н я. Детки, а вам не кажется, что мы засушили мероприятие?

Т и м у р. Есть отчасти. Давай отмочи хохму. В Костин адрес.

Ж е н я (подумав). Так и быть, скажу всерьез и чистую правду. Через двадцать лет Константин Бережной будет митрополитом всея Руси…

К о с т я (басом, нараспев). Благословляю тебя, дщерь моя, за твою неизреченную щедрость!

Ж е н я (продолжает). Митрополитом всея Руси Дионисием в пьесе Алексея Толстого «Царь Федор Иоаннович». Премьера состоится в театре города Кимры Калининской области. В этом театре Костя будет не только ведущим актером, комиком в жизни и злодеем на сцене, но и председателем месткома! У него будет две жены и три любовницы…

К о с т я. Четыре!

Ж е н я. И четыре любовницы. Заглядывая далее чем на двадцать лет, добавлю, что в день шестидесятилетнего юбилея товарищу Бережному присвоят звание заслуженного артиста Якутской АССР, и они обмоют это долгожданное событие с главным хирургом республики товарищем Глебовым в теплой и дружеской обстановке. Дерзай, Бережной! (Пьет и передает бутылку Косте.)

К о с т я. Ну что ж, считаю, мне предсказан не худший вариант. Благодарю. (Помолчав.) Что касается будущего нашего друга Тимура Калитина, то оно мне тоже видится в исключительно розовом свете. Правда, у него не будет такого количества жен и любовниц, как у меня…

Т и м у р. Протестую! Это зажим!

К о с т я. Но зато грудь его будут украшать многочисленные лауреатские медали, а понятие «эффект Калитина» войдет во все учебники физики. Причем произойдет это еще раньше, чем через двадцать лет. Впрочем, если он до этого не сопьется. Поэтому, друг мой Калитин, я пью и призываю тебя не следовать моему дурному примеру! (Пьет, отдает бутылку Тимуру.)

Т и м у р (поболтав бутылку). Боюсь, что от такого количества и муха не сопьется… (Помолчав.) Мне осталось запрограммировать светлое будущее Антонины Пересветовой… Прошу прощения за нечаянный каламбур. Что ж, это легче легкого, ибо я сам надеюсь принять активное участие в ее судьбе.

Т о н я. Интересно. Как это?

Т и м у р. Ты будешь, Тоннушка, строить великолепные самолеты, такие же сильные и красивые, как ты сама.

Ж е н я. Вот это комплимент!

Т и м у р (трясет головой). Нет! Это не комплимент! Это обещанное признание в любви! Все эти годы ты мне здорово нравилась, Тонька, но я молчал, потому что… Ну, в общем, молчал. А сейчас больше не хочу молчать… Какого черта я буду все молчать, молчать, молчать? Вот люблю тебя и хочу, чтоб ты это знала! И вы все тоже, ясно?! (Пьет из горлышка, бросает бутылку в кусты и убегает.)

К о с т я. Готов. Окосел.

Т о н я (Борису). Ты тоже так думаешь?

Б о р и с. Я?.. Нет… Совсем не думаю!

К о с т я. Совсем не думать — еще хуже, чем думать плохо. (Внезапно.) Атас! Опять эта корреспондентка!

Входит  С т е п н а я. Через плечо у нее висит портативный магнитофон, в руках — гитара.

(Сладко.) Милости просим, дорогая наша товарищ Степная!

С т е п н а я (не реагируя). Румянцева, куда ты скрылась? Я ищу тебя по всей школе!

Ж е н я. Зачем? Ведь вы записали мою речь?

С т е п н а я. У нас запланирована часовая передача, понятно? Если в ней будут только речи, ее слушать никто не станет.

К о с т я. А вам это не все равно?

С т е п н а я. Отнюдь. Я привыкла, что мои передачи имеют успех, их неоднократно повторяют по многочисленным письмам радиослушателей.

К о с т я. Пожалуйста! Сколько вам нужно писем?

С т е п н а я. Поменьше цинизма, побольше энтузиазма, Бережной. Вот единственное, чего мы хотим от молодежи. Работа над передачей продолжается. (Вынимает микрофон на длинном шнуре, включает магнитофон. В микрофон.) А вечер между тем идет своим чередом. Давайте выйдем из душного зала, где не смолкая гремит оркестр, и последуем за небольшой группой выпускников. Вот они остановились в тихом уголке школьного двора и о чем-то горячо беседуют…

К о с т я (в микрофон, «детским» голосом). Мы горячо беседуем о прекрасном светлом будущем, которое всех нас ждет!

С т е п н а я (выключая магнитофон). Мальчики, я на работе, вы это можете усвоить? Давайте без самодеятельности. Вернее, самодеятельность тоже будет, только чуть позже. (Включает магнитофон.) Я подхожу к одному из них. Это Борис Глебов, лучший спортсмен школы. Боря, о чем ты думаешь в этот теплый июньский вечер?

К о с т я (в микрофон). Он думает о том, как бы выпить!

С т е п н а я (снова выключив магнитофон). Еще раз влезешь — стукну гитарой!

К о с т я. Своя или казенная?

С т е п н а я. Казенная.

К о с т я (отступая). Казенной — стукнете…

С т е п н а я (Борису). А ты не волнуйся. Продумай, сосредоточься…

Б о р и с. Зачем?

С т е п н а я. Фу ты господи! Еще раз повторяю — я на работе, для дискуссий у меня просто нет времени! Завтра передача пойдет в эфир.

Нерешительно входит  Т и м у р.

(Борису.) Давай в темпе! (Включает магнитофон.)

Борис молчит. Слышно, как вращаются катушки магнитофона.

К о с т я (в микрофон). Как все настоящие спортсмены, Борис Глебов немногословен. Но я знаю, о чем он сейчас думает, мой старый школьный товарищ. Он наверняка думает — какое счастье, что все это уже кончилось!

Б о р и с. Точно.

С т е п н а я. Разве вам так плохо было в школе?

Б о р и с. Нет. Не школа надоела, а это… школярство! Не маленькие, пора настоящим делом заняться.

С т е п н а я. Вы думаете, в институте уже сможете обойтись без наставников и руководителей?

Б о р и с. Я не про то. В школе мы учили все понемножку, про запас. А там будем только то, что для дела понадобится.

Т и м у р. Ну, это еще вопрос — будешь ли ты от этого счастливей…

С т е п н а я. А теперь спросим у Жени Румянцевой, как она представляет себе счастье. (Подносит микрофон Жене.)

Ж е н я (с улыбкой). Знаете, мы сегодня выпили по бокалу шампанского…

К о с т я. По полбокала!

Ж е н я. Поэтому нас немного раздражает ваше стремление втянуть нас вместо танцев в серьезный разговор. Но если уж разговор зашел… Каждый из нас, наверно, мог бы ответить одинаково: счастье — это понимать, что ты нужен, что ты можешь пригодиться людям!

К о с т я. Или что люди могут пригодиться тебе!

Ж е н я (Степной). Вот видите, не получается серьезный разговор.

К о с т я. А я — серьезно. О тебе.

Б о р и с. Кончай, Костя.

К о с т я. Я еще не начал.

Ж е н я (Степной). Давайте мы лучше вам споем. Нашу, о двух ежах.

С т е п н а я. Не возражаю.

Т и м у р. Правда, лучше споем. (Жене.) Запевай, мы подтянем.

Под аккомпанемент гитары ребята поют «Песенку о двух ежах».

Наукой озадачены,

Мы оба с ним сердитые.

Шагаем разлохмаченно,

Не в моде нынче бритые.

Пускай я вся исколота

Его острот иголками.

Все угловаты смолоду,

В безуглых мало толку.

Да, оба мы сердитые,

Согласны водовозить,

Но только пред маститыми

Не станем мы елозить.

И пусть хлебнем в достатке мы

Различнейшей напасти,

Пусть будем полосатыми,

Но лишь не серой масти!

Пускай же он, колючий мой,

Себя насмешкой губит…

Ведь и ежа, как лучшего,

Его ежиха любит!

С т е п н а я (по окончании). М-да… (Выключает магнитофон.)

К о с т я. Вырежут?

С т е п н а я. Ладно, поглядим.

Б о р и с. Товарищ Степная…

С т е п н а я. Зовите меня просто Маргарита Сергеевна.

К о с т я. Лучше — Рита. Или Марго?

С т е п н а я. Бережной, без фамильярности. Я на работе.

К о с т я. А после работы — можно?

С т е п н а я (Борису). Что ты хотел спросить?

Б о р и с. Про вашу работу. Нравится она вам? Считаете хорошей?

С т е п н а я. Всякая работа хороша, если она приносит моральное удовлетворение…

К о с т я (с ужасом). А микрофон-то выключен! Такая мысль растворилась в воздухе!

С т е п н а я. Могу включить. (Включает магнитофон.) Язви дальше.

К о с т я. А поможет? Все равно вы бодренькую передачку соорудите. Знаем, слушали. Да я вас не осуждаю. Пить-есть каждому надо.

Входит  Г а л и н а  П е т р о в н а, останавливается в стороне, слушает. Ее не замечают.

С т е п н а я. А какую бы ты передачу на моем месте сделал?

К о с т я. Я?!

С т е п н а я. На микрофон, действуй. (Отдает Косте микрофон.)

К о с т я (волнуясь). Братцы… Сколько нас сегодня по всей стране не спит? Сколько невесело отплясывает с аттестатами в карманах? Тысячи? Сотни тысяч?

С т е п н а я. Почему — невесело? Разве это не ваши слова — какое счастье, что все это кончилось?! Ну, кончилось, кончилось же, и вы теперь — вольные птицы!

К о с т я. Разве у птиц бывают вступительные экзамены? А экзамены перед собственной совестью? У ваших вольных птиц только одна дорога: осенью — туда, весной — обратно… А перед нами тысячи дорог…

С т е п н а я. Так ведь это прекрасно!

К о с т я. А вдруг не ту выберешь и она заведет тебя в тупик? Ведь не зря, наверно, говорят: выбрать дело — выбрать жизнь. А вдруг не ту жизнь выберешь? Можете вы это понять? Вот почему нам сегодня страшновато и не очень весело. Правильно я говорю, братцы?

Ж е н я (в микрофон). Не слушайте его, ребята! Ему потому невесело, что он ничего хорошего в школе не сделал и в будущем делать не собирается! Не для себя — для людей ничего не сделает! И когда вдруг о себе поймешь такое…

К о с т я. Это правда — я еще ничего в жизни не сделал… И не знаю, что сделаю в будущем… Что мне удастся сделать… Но одно я знаю — ловчить в жизни не собираюсь, понятно? Дескать, мне все можно, все позволено, потому как я хороший!

Б о р и с (с угрозой). Кончай, говорю! (Отбирает у Кости магнитофон и отдает его Степной.)

С т е п н а я. Я не совсем понимаю причину вашего возбуждения…

Г а л и н а  П е т р о в н а (выходя вперед). Маргарита Сергеевна, можно вас на минуту?

С т е п н а я (Косте). Извини… (Выключает магнитофон и подходит к Галине Петровне.) Слушаю вас.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Вы что, не понимаете — они ведь дурака валяют.

С т е п н а я. Ну, зачем же так резко. Перехлестывают, конечно, это факт. Перед микрофоном редко кто остается самим собой. А вообще ребята попались острые, это хорошо.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ничего хорошего не вижу! Такого вам наговорят… Потом не расхлебаете!

С т е п н а я. Вы что же думаете, все, что говорят, — пойдет в эфир? Вы не беспокойтесь, мы лишнее вырежем, озвучим, перепишем — конфетка получится. А что они так эмоционально высказываются — это дороже всего, естественные интонации всегда подкупают слушателей.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ну, смотрите сами, мой долг — предупредить. (Ко всем.) Ребятки, Петр Тихонович просит в зал. Пора расходиться, он хочет сказать прощальную речь.

Т и м у р. Ну что же, речь так речь… Прошу вас, товарищ Степная.

С т е п н а я. Да-да, обязательно надо записать!

Степная, Тоня и Тимур уходят.

Г а л и н а  П е т р о в н а (идя с Женей). Мне все больше не нравится поведение Бережного. Эта манера говорить гадости в микрофон…

Ж е н я. Пожалуйста, не вмешивайся. В своих делах мы сами разберемся…

Женя и Галина Петровна уходят. Костя намеревается последовать за ними.

Б о р и с (глухо). Постой…

К о с т я. Стою. (Пауза.) Что дальше?

Б о р и с. Это я тебя хочу спросить, что дальше. Утром на Женьку нам капал, сейчас в микрофон намекал… Завтра письмо в редакцию напишешь?

К о с т я. По личику схлопотать захотел?

Б о р и с. Это от нас не уйдет. Как ты меня назвал? Старый школьный товарищ? Товарищи так поступают, как ты?

К о с т я. Думаешь, Женька нуждается в твоей защите?

Б о р и с. Я нуждаюсь в том, чтоб ее защитить! Доходит?

К о с т я. Я одного понять не могу: ты по правде не видишь, куда Женька собственными ножками топает, или тебе просто выгодно не видеть?

Б о р и с. Куда она топает?

К о с т я. В прекрасное светлое будущее. Личное.

Б о р и с (с угрозой). Отвечай, раз начал!

К о с т я. А то что?

Б о р и с. Трус ты…

К о с т я. А ты смелый… Только вот правде в глаза посмотреть боишься!

Б о р и с. Какой правде?

К о с т я. Такой. С медалью твоя Женька смухлевала.

Б о р и с (глухо). Повтори.

К о с т я. Могу. Твоя Женька…

Б о р и с (яростно). Хватит! (Наносит Косте удар в подбородок.)

Костя падает. Потом вскакивает, бросается на Бориса, они дерутся. Вбегает  Ж е н я, за ней входит  Г а л и н а  П е т р о в н а.

Ж е н я (разнимает дерущихся и становится между ними). Вы что, с ума сошли?

Б о р и с. Зря прибежала…

Г а л и н а  П е т р о в н а. Что тут у вас происходит?

Ей не отвечают.

Бережной, драку ты затеял?

К о с т я (вытирая лицо). Угадали.

Г а л и н а  П е т р о в н а. И гадать нечего было. От тебя другого не ждала.

К о с т я. С чем вас и поздравляю.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Прекрати паясничать! Это ж надо додуматься — затеять драку в такой вечер! (Борису.) А ты, Боря, зачем с ним связался?

Б о р и с. Это я его первый ударил…

Г а л и н а  П е т р о в н а. Что? Не верю!

Ж е н я. Мама, иди, пожалуйста, домой.

Г а л и н а  П е т р о в н а (сбита с тона). А ты?

Ж е н я. А я останусь. Не беспокойся, я и без кулаков сумею защитить свою честь, равно как и достоинство.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ну что ж… Тогда я действительно могу уйти. (Резко поворачивается и уходит.)

Пауза.

Ж е н я (Косте). Ну, какие гадости ты еще тут обо мне говорил? Что даже Борька не выдержал?

Костя молчит.

В глаза сказать духу не хватает?

К о с т я. Я сказал, что ты нечестно получила серебряную медаль. Тебе подделали контрольную по алгебре. Переправили тройку на четверку.

Ж е н я. Кто подделал?

К о с т я. Не знаю. Наверно, Ангелина Арсентьевна сама исправила твои ошибки.

Ж е н я. Доказать это можешь?

К о с т я. Не собираюсь. Ты сама это лучше других знаешь.

Ж е н я. А если не можешь доказать — как ты смеешь называть Ангелину жуликом?

К о с т я. Она не жулик. Она добрая. Даже слишком добрая. Потому что не понимает, какой вред тебе эта ее доброта приносит.

Ж е н я. Она не понимает, а ты понимаешь?

К о с т я. Да, понимаю.

Ж е н я. Как же ты таким понятливым сделался?

Костя молчит.

Отвечай!

К о с т я. Видишь ли, Румянцева, раньше я хоть изредка верил в те высокие слова, которые ты произносила…

Ж е н я (с издевкой). Скажите! А ведь виду не подавал…

К о с т я. Или надеялся, что хоть ты сама в них веришь. А теперь, после случая с медалью, верить тебе…

Ж е н я (перебивает). Плевать мне на то, веришь ты или нет! (Повернувшись к Борису.) Ты мне веришь?

Борис не отвечает.

Молчишь?

Б о р и с (с трудом). Ты правда знала, что Ангелина тебе контрольную исправила?

Ж е н я. Не знала и знать не желаю! Но если она действительно исправила мою контрольную… Считаю, она имела для этого все основания!

Б о р и с. Какие основания?

Ж е н я. Контрольная — это частность, которая лишила меня медали. А я имею полное право на эту медаль, понятно?

Б о р и с. Какое право?

Ж е н я. Заслужила ее, вот какое!

Б о р и с. Чем заслужила?

Ж е н я. Тем, что столько сделала для школы, для всех вас!

К о с т я. Какой же ты непонятливый, Боренька… Я вам активную общественную деятельность, а вы мне за это — медаль! Я вам человека спасла, а вы мне за это — опять медаль! (Жене.) Так, что ли?

Ж е н я. А хоть бы и так! Тимур для себя одного учился, кроме книжек своих, ничего не видел, а я? Все, что я хорошего сделала, паршивой медали не стоит? И я еще сделаю, много сделаю, будь спокоен!

К о с т я. Спокоен — сделаешь. Только тогда уж не паршивую медаль потребуешь, а чего-нибудь посущественней. Интересно — что? И у кого? (Борису.) Она хорошая, всем добро делает… Только ей мало быть просто хорошей. Ей нужно, чтоб все непрерывно и вслух умилялись, какая она есть хорошая. А еще лучше — с опубликованием в печати, как в случае с Лютиковым. В жизни пригодится.

Ж е н я. Выходит, я о медали думала, когда на три метра за этим Лютиковым ныряла?

Б о р и с (Косте). Да при чем тут Лютиков?

К о с т я. Ты для нее такой же Лютиков, которого она может из воды вытащить!

Б о р и с. Из какой еще воды?

К о с т я. Ну, из болота твоего низменного прозябания в свой мир высших государственных интересов. И за это еще одну медальку получить. В виде твоего пожизненного преклонения.

Б о р и с. Погоди, не сбивай с главного… (Жене.) Как же ты могла эту медаль принять, если знала, что Ангелина тебе оценку натянула?

Ж е н я. Говорю — не знала и знать не желаю!

К о с т я. Ясно, не желаешь…

Ж е н я (Борису). И вообще, как ты это себе представляешь — не принять медаль? Меня Петр Тихонович вызывает получать ее, а я что? Должна была гордо оттолкнуть его руку и воскликнуть при этом трагически — не заслужила?! Объяснив мимоходом, что подозреваю Ангелочка в неблаговидном поступке — исправлении моей экзаменационной работы? Она-то за свою доброту ко мне заслужила такой плевок в физиономию? Да это еще хуже тех доносов, в которых тут Костенька в меру своих сил упражнялся.

К о с т я (насмешливо). Действительно, положение безвыходное. Но так как оно не только безвыходное, но еще и небезвыгодное, то с ним лучше всего примириться.

Б о р и с. Погоди, не до шуток…

Ж е н я. А он и не шутил, когда сказал, что я сделала подлость! Но я ведь ничего специально не сделала, чтоб получить эту медаль! Ничего! (Пауза.) Ты что же, считаешь — он прав? Тогда скажи — в чем? И главное — в чем я виновата?

Б о р и с. Ты ж знаешь, не все я умею словами объяснить… Но я чувствую… (Смолкает.)

Ж е н я. Не объясняй, догадываюсь. Оба вы чувствуете одно и то же!

К о с т я. Что?

Ж е н я. Зависть!

Б о р и с. Сдурела?

Ж е н я. Ни капельки! Если ты можешь чувствовать, что Костя прав, то потому лишь, что, как и он, смертельно завидуешь мне!

Б о р и с. Чему завидую? Медали?

Ж е н я. Медали! Но не только. Моей вере в себя — вот чему! Без нее ты ни черта в жизни не добьешься!

К о с т я. Ловко повернула… Верно, Боб?

Борис не отвечает.

Ж е н я (Борису). Молчишь? Ты не Боб, а бобик! Жалкий, трусливый, да еще и завистливый!

К о с т я. Давай, Евгения, давай, куси его! Чтоб и взлаивать на тебя не смел! (Идет.)

Ж е н я (Борису). Видишь — стравил нас, а сам в кусты! Ему только этого и надо было!

К о с т я (оглядывается). Чего мне надо было — ты не поняла и никогда понять не сможешь! (Быстро уходит.)

Пауза.

Ж е н я. Почему ты молчишь?

Б о р и с. Как будто впервой тебя вижу…

Ж е н я. Ах, прозрел, значит?

Б о р и с. Женька, ты умней меня, лучше жизнь знаешь… Но сейчас…

Ж е н я. Что — сейчас?

Б о р и с. Нехорошо все… Неправильно…

Ж е н я (упрямо). Правильно!

Б о р и с. Почему же мне так худо?

Ж е н я. Не знаю. Ничем помочь не могу.

Б о р и с. Можешь. Пойди верни медаль.

Ж е н я (рассмеявшись). Ты что, серьезно? Хочешь, чтоб надо мной вся Москва смеялась?

Б о р и с. Если кто и посмеется — перестанет… А жизнь впереди долгая… Как же мы с этой медалью жить будем?

Ж е н я. Обо мне не беспокойся — проживу.

Б о р и с. А я как?

Ж е н я. Перестань говорить жалкие слова. Если хочешь знать, жизнь посложней твоей любимой классической борьбы. И у нее совсем другие правила.

Б о р и с. Нет, не другие…

Женя, Другие! И чем раньше ты это поймешь, тем для тебя же лучше будет.

Б о р и с. Не будет мне лучше от того, что я сегодня понял…

Ж е н я. Что же ты понял? Что я подлюга, как доказывал твой милый Костя?

Борис не отвечает.

Насколько я поняла, ты дал ему за это в морду. И правильно сделал. Теперь, выходит, жалеешь об этом?

Борис не отвечает.

Тогда иди к нему, извиняйся! Чего ж ты стоишь?

Борис идет.

Стой!!

Борис останавливается.

Если ты сейчас уйдешь — это навсегда, понимаешь?

Б о р и с. Понимаю. (Уходит.)

Ж е н я. Борька, вернись!

Борис не возвращается.

Ах, так?! Ладно же… (В ярости мечется по двору, затем останавливается.) Господи, какие же мы дураки… Борька! Борька! (Убегает вслед за Борисом.)

З а н а в е с.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Входят  Т о н я  и  Т и м у р.

Т и м у р. Вот мы и вернулись с вами к дому Глебовых — туда, где началась наша короткая история. Кончится ли она сегодня? А если нет, то какое будет иметь продолжение?

Т о н я. Небо постепенно светлеет, близится ранний июньский рассвет. В доме Глебовых темно и тихо. Уже спят или еще не ложились? Борису, во всяком случае, должно быть не до сна… Шаги! Нет, это не он…

Тоня и Тимур удаляются. Входят  Ж е н я  и  Г а л и н а  П е т р о в н а.

Ж е н я. Ну что ты ходишь за мной, как за маленькой?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ты знаешь, который час?

Ж е н я. Не думаешь же ты, что я лягу спать?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Это было бы совсем не так глупо. Видишь, у Глебовых уже темно.

Ж е н я. Неужели Борька спит?

Г а л и н а  П е т р о в н а. В школе его нет. Почему вы не отправляетесь на Красную площадь?

Ж е н я. Скоро пойдем. А вот ты иди ложись. Я посижу тут немного, подумаю в тишине.

Г а л и н а  П е т р о в н а. О чем?

Ж е н я. Странный вопрос. Сегодня всем нам есть над чем подумать.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ты за всех не прячься. (Помолчав.) Что там у вас с Борисом произошло?

Ж е н я. С чего ты взяла?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Не выросла еще меня обманывать. Давай, давай, делись. Может, и подкину что-нибудь дельное.

Ж е н я (твердо). Нет, мама. Если мне и придется принимать какие-нибудь решения… Сама.

Г а л и н а  П е т р о в н а (осторожно). Смотри не ошибись…

Ж е н я. Главное — в себе не ошибиться. Остальное приложится.

Г а л и н а  П е т р о в н а. Эх, дочка… Сначала думаешь, что одно — главное, а поживешь и видишь, что главное-то совсем другое…

Ж е н я. Это уже нечто новое. До сих пор мы с тобой о главном в жизни одинаково думали. Может, объяснишь?

Г а л и н а  П е т р о в н а (заторопившись). Пустое, под настроение сболтнула…

Ж е н я. Под какое настроение?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Ну, свой выпускной вечер вспомнила… Свои мечты, надежды…

Ж е н я. Что же, они у тебя не сбылись?

Г а л и н а  П е т р о в н а. Конечно, сбылись. Ну, может, не в полном объеме. И вообще, сейчас у меня ты — главное. Чтоб тебе в жизни было хорошо. (Помолчав.) Так я пойду. Придешь — разбуди. Покормлю тебя как следует.

Ж е н я. Договорились.

Галина Петровна уходит. Проводив ее взглядом, Женя подбегает к дому, прислушивается. Ничего не услышав, подходит к качелям, садится, медленно раскачивается.

Входит  Т о н я.

Т о н я. Жека? А где Боря?

Ж е н я (беспечно). Понятия не имею.

Т о н я. Что ж ты тут одна делаешь?

Ж е н я. Как видишь — раскачиваюсь. Подобно маятнику — между добром и злом. Смертельный номер.

Т о н я. Почему?

Ж е н я. А вдруг перепутаешь, не туда качнешься?

Т о н я. Ты не перепутаешь.

Ж е н я. Твоя вера меня окрыляет. (Раскачивается сильнее.)

Т о н я. Пора уже на Красную площадь, а ребята разбрелись кто куда…

Ж е н я. Садись, отдохни перед дальней дорогой. Нашей школе, наверно, дальше всех идти. (Помолчав.) Дальние дороги издали всегда прямыми кажутся… А пойдешь — поворотов да развилок не сосчитать…

Т о н я. Что это ты сегодня афоризмами изъясняешься?

Ж е н я. День такой. Умнею с неслыханной быстротой.

Т о н я. Куда уж тебе умнеть…

Ж е н я. Думаешь, некуда? Да, все мы чересчур умные… Знаем больше, чем можем или осмеливаемся сказать…

Т о н я. Никак я не пойму, о чем ты…

Ж е н я. О себе. Ведь я сейчас нахожусь в возрасте любви… К себе самой. Так иногда себя люблю, что аж выть хочется.

Т о н я (сочувственно). Вы с Борей поссорились?

Ж е н я. Другие объяснения тебе не приходят в голову?

Т о н я. Не знаю, я на твоем месте… Наверно, самая счастливая была бы…

Ж е н я (сухо). Не беспокойся, я на своем тоже постараюсь.

Входит  Т и м у р.

Т и м у р. Девы, где вы?

Ж е н я. Тута мы.

Т и м у р (подходя). Петр Тихонович послал меня собрать вас, как разбежавшихся овец.

Ж е н я. Боюсь, Тимур, что я не из твоей команды. Но раз послал наш любимый директор… Тогда пошли. (Уходит.)

Тоня хочет идти за ней.

Т и м у р. Подожди…

Тоня останавливается.

Ну как, здорово я их?

Т о н я. Что — здорово?

Т и м у р. Привет! В любви, говорю, здорово объяснился? Поверили?

Т о н я. Так ты это… (Смолкает.)

Т и м у р. Что — это? Сама насчет опыта советовалась. Ну, а я подумал — чем я хуже Кости? Сымпровизировал будь здоров, верно?

Т о н я. Ой, Тимка, я ведь чуть не поверила!

Т и м у р. Чуть — не считается.

Т о н я. Поверила, честное слово, поверила! Знаешь, ты или гениальный артист, или…

Т и м у р. Никаких «или»! Что я гений — это мы с тобой давно решили. Ну а гениальный физик как-нибудь и разные там эмоции изобразить сумеет, дело не хитрое. Теперь это будет мое хобби — понарошке в любви объясняться.

Т о н я. Ой, ты себе не представляешь, как я рада, что так получилось…

Т и м у р. Борька клюнул?

Т о н я. Я не об этом… Ты когда… Ну, высказался и ушел… Мне вдруг так грустно сделалось… Даже реветь захотелось. Подумала — зачем еще один мучиться будет? Зачем?

Т и м у р. Милая Тоннушка, я искренне тронут этим печальным «зачем»… Но да будет тебе известно, что я выше подобных глупостей. Нет, вообще-то я согласен мучиться, но исключительно над решением научных проблем. Остальное — сны весны. И только. Так что не теряй времени на элегические сожаления и постарайся извлечь максимум пользы из моих неожиданно прорезавшихся актерских способностей. Грубо говоря — дожимай Борьку.

Т о н я. Нет, Тимурчик, спасибо тебе, но с Борей это все тоже сны весны… Если поступлю в институт…

Т и м у р. Поступишь! Ты способная.

Т о н я. Поступлю или не поступлю — все равно будем встречаться с ним только на улице, все реже и реже… Потом я получу назначение или просто уеду куда-нибудь подальше — и прощай, Химки-порт, прощай, Борька Глебов… (Пауза.) Пошли к ребятам?

Т и м у р. Ты иди, у меня нога вдруг чего-то разболелась. Посижу немного и домой поковыляю.

Т о н я. Может, тебе помочь?

Т и м у р. Иди, Тоннушка, я сам.

Т о н я. Тогда до завтра. (Уходит.)

Т и м у р. Завтра-то уже вот оно… (Негромко.) Прощай, Химки-порт, прощай, Тонька Пересветова…

Через штакетник перелезает  Ж е н я. Отряхивая платье, смотрит вслед Тоне, потом внезапно замечает Тимура.

Ж е н я (в сердцах). Тьфу, черт! А ты чего тут отираешься?

Т и м у р. Этот изящно сформулированный вопрос я могу адресовать и тебе.

Ж е н я. Мне надо, дело есть.

Т и м у р. С деловитостью этой девушки могла соперничать только ее красота…

Ж е н я. Ладно, сматывайся отсюда вместе со своими уцененными остротами!

Т и м у р. Смотаться я могу. Но ведь Борька-то в школе.

Ж е н я. Правда?

Т и м у р. Слоняется из угла в угол с таким лицом, словно убил кого-то. Наверно, у него зубы болят.

Ж е н я. Тимка, будь другом, пошли его сюда!

Т и м у р. Послать пошлю, а сюда или подальше — зависит от обстановки.

Входит  К о с т я.

К о с т я. Любезные выпускники, это никуда не годится! Петр Тихонович…

Т и м у р. Знаем-знаем! Послал тебя собрать нас, как разбежавшихся овец. Лично я готов ему соответствовать. Как это в песне поется? «Медалисты, беспокойные сердца…» Встречай нас, Красная площадь, мы идем! (Уходит.)

Пауза.

К о с т я. А Борька — в школе…

Ж е н я. Знаю. (Пауза.) Рад?

К о с т я. Чему?

Ж е н я. Что нас поссорил?

К о с т я (обрадовавшись). Поссорил все-таки? Не думал, что у Борьки пороху хватит.

Ж е н я. Не радуйся, Бережной, мы помиримся. Я так легко от своего не отказываюсь.

К о с т я. Слушай, Румянцева, давно хотел тебя спросить… Откуда у тебя такая уверенность в себе и в своей удаче, в счастье своем?

Ж е н я (насмешливо). Так мы же учили — оптимизм победившего класса. Забыл? Или ты класс только в одном смысле понимаешь — седьмой, восьмой, девятый?

К о с т я (серьезно). Нет, ты не класс. Но и не одиночка, что весьма печально.

Ж е н я. А ты кто? Одинокий герой, вундеркинд со стажем, будущая звезда экрана? Терпеть не могу вундеркиндов, особенно когда они вырастают.

К о с т я. Представь, я тоже.

Ж е н я. Ври больше. Завтра в ГИК вместе с аттестатом старые рецензии потащишь.

К о с т я. Не потащу.

Ж е н я. Считаешь, ГИК — мелко для тебя?

К о с т я. Отнюдь. И вообще у меня уже давно нет щенячьих заблуждений по поводу красивой профессии артиста. Прекрасно знаю, что это такой же труд и пот, как в любой другой профессии.

Ж е н я. Труда испугался?

К о с т я. Если я всю свою полусознательную жизнь проходил в вундеркиндах, так хоть остаток жизни, надеюсь — сознательной, хочу прожить нормальным человеком. Честным советским тружеником, как говорят.

Ж е н я. И на каком же поприще намерен трудиться раскаявшийся вундеркинд?

К о с т я (не сразу). Поступлю в военное училище. Летное.

Ж е н я (в крайнем изумлении). Что-о?! Ты будешь военным? Да еще летчиком?

К о с т я. Буду. Не веришь?

Ж е н я. От тебя любого трюка ожидала. Даже что про семинарию всерьез… Но такого… Да зачем тебе?

К о с т я. Хочу быть сильным. Сильнее, чем Борис. Чем тысяча, мильон Борисов. Я ведь верующий, хоть вы никто и не верите в это. Так вот, считаю, мало верить в правое дело, надо иметь силу, чтоб его защищать.

Ж е н я. От кого же ты его защищать собираешься?

К о с т я. Есть от кого. Но между прочим, и от тебя — тоже.

Ж е н я. Ну что ж… Спасибо за откровенность… Но раз ты уж до изнанки вывернулся… Может, скажешь, почему так ненавидишь меня?

К о с т я (с отвращением). Потому что люблю.

Женя звонко расхохоталась.

Ж е н я (сквозь смех). Извини… Я всегда знала, что ты комик… Но что такой… Ты — меня?

К о с т я. Какой я комик… Шут гороховый! Вот — протрепался… Хоть и клялся себе самыми страшными клятвами…

Ж е н я. Успокойся, я ведь тебе все равно не верю.

К о с т я. А мне это сейчас безразлично, веришь ты или нет. Это стыд, несчастье всей моей жизни… Но поделать с собой ничего не могу.

Ж е н я. Тогда хоть объясни, любишь за что?

К о с т я. За то, что ты могла быть лучше всех на свете!

Ж е н я. А стала всех хуже?

К о с т я. Да! Такие, как ты, чем лучше — тем опаснее, страшней! И я разлюблю тебя, не думай… Уеду в училище — и разлюблю. И тогда во мне только ненависть к тебе останется, одно мое презрение…

Ж е н я. Не пугай ты меня, Бережной, не нужна мне твоя любовь, и плевать я хотела на твое презрение, понятно?

Медленно входит  Б о р и с.

Явился? А мне тем временем дружок твой в любви признался. Потеха — своими словами. Вроде бы вместо сцены из «Ромео и Джульетты», которую мы с ним так и не сыграли! (Быстро уходит.)

Пауза.

Б о р и с. Ты что, по правде?

К о с т я (усмехнувшись). Не ожидал?

Б о р и с. Не ожидал…

К о с т я. Я тебе не соперник… Скорей товарищ по несчастью. Правда, я давно знал, что любить ее — несчастье… А ты только сегодня понял.

Б о р и с. Но ведь не может, чтоб она навсегда такой осталась!

К о с т я. Ты, что ли, ее перевоспитаешь? Как бы не так!

Б о р и с. Но ведь люди становятся другими? Лучше?

К о с т я. Не знаю… Наверно, лучше всего мы пацанами были, где-то в пятом классе. А потом… Просто научились соизмерять свои поступки с возможными последствиями. Это и называется мудростью жизни?

Б о р и с. Тогда ты уже сейчас слишком мудрый. Для меня, во всяком случае. А я вот верю, что стану лучше! Лучше смогу разбираться в людях… С каждым годом нужней им буду.

К о с т я. Женькины слова повторяешь. А ей самой они — до лампочки.

Б о р и с. Нет, это мои слова, мои мысли, и я их никому не отдам!

К о с т я. Ну что ж, двигай, старик, становись лучше, если сможешь. А мне бы хоть самим собой остаться… На разные там сделки не пойти. Желаю тебе удачи. (Жмет ему руку и быстро уходит.)

Борис стоит в ожидании. Возвращается  Ж е н я.

Ж е н я. Борька, давай скорее помиримся!

Б о р и с. Мы не ссорились…

Ж е н я. А что же это было?

Б о р и с. Не знаю. Наверно, просто я разлюбил тебя…

Ж е н я. Просто? Ты сказал — просто? Сразу разлюбил? Разве так бывает?

Б о р и с. Не знаю, как это бывает у других… А у меня будто оборвалось что-то… Вот здесь, где сердце… Я ходил сейчас на канал, сидел там долго… На нашем камне. Тихо там было, как на кладбище…

Ж е н я. Борька, мне страшно! Если ты меня разлюбишь… Я тогда злая буду, на всю жизнь злая! Не надо, Боря, прошу тебя, не надо!

Борис молчит.

Хочешь, я вместе с тобой на медицинский пойду? Тоже врачом стану…

Б о р и с. Ты — врачом?

Ж е н я. Ладно, пусть у меня врачебного таланта нет, сама знаю. Но ведь организаторские способности у меня есть, их у меня никто отнять не сможет? А они и в медицине пригодятся!

Б о р и с. Нет, Женька, врач людей должен любить, а ты…

Ж е н я. А я тебя люблю, разве этого мало? Ты что, не веришь?

Борис молчит.

Ну, хочешь, отнесу сейчас эту проклятую медаль? Хочешь?

Б о р и с. Да разве дело теперь в медали?

Ж е н я. Чем же мне доказать, что ты мне нужен? Что я не могу без тебя? (Шепотом.) Хочешь, пойдем сейчас к тебе?

Борис молчит.

Говори — хочешь?

Б о р и с (глухо). Уйди…

Ж е н я. Эх ты… Боишься?

Б о р и с. Если ты ничего не поняла… (Громко, отчетливо.) Я не могу больше любить тебя, Женя Румянцева!

Ж е н я (зло). Не кричи! (Помолчав.) Ладно, не заплачу! Мир не перевернется, если в нем станет одной любовью меньше.

Б о р и с. Он оскудеет. Опустеет. Но я не могу иначе.

Ж е н я. Смотри, ты еще пожалеешь об этом!

Б о р и с. Может быть. Но тогда это буду уже не я…

Ж е н я. Ладно же! Запомни, что сейчас сказал. И вали в свой медицинский. Один. Лучшего ты не стоишь. (Убегает.)

Пауза.

Медленно входит  Т о н я.

Т о н я. Зачем ты ей соврал? Что не любишь?

Б о р и с. Подслушивала?

Т о н я. Ты так кричал, что в Тушине слышно было…

Б о р и с. Пришла для чего?

Т о н я. Ребята не хотят без тебя идти на Красную площадь. (Пауза.) Ведь ты ее все равно любишь… Что бы ни говорил…

Б о р и с. Да ты откуда знаешь?

Т о н я. Я про тебя все знаю… Беги, догони ее.

Б о р и с. Нет.

Т о н я. Обязан!

Б о р и с. Почему?

Т о н я. Раз любишь — отвечаешь за нее. Беги!

Б о р и с. Сказал — нет. Я к ребятам. (Медленно идет к калитке, потом срывается в бег и скрывается за штакетником.)

Тоня порывается бежать за ним, но затем останавливается возле липы.

Т о н я (раскачав качели). Вот и все… Смертельный номер… (Внезапно заливается горькими слезами.)

Из дома выходит  В е р а  И г н а т ь е в н а, молча смотрит на плачущую Тоню, потом подходит ближе. Тоня оборачивается на звук ее шагов.

В е р а  И г н а т ь е в н а. Любишь его?

Т о н я (всхлипывая). Откуда вы… Откуда вы знаете?

В е р а  И г н а т ь е в н а. Я мать, кому же знать, как не мне? (Пауза.) А ты все равно люби его, Тонюшка…

Т о н я. Зачем? Ведь он меня никогда, никогда не полюбит…

В е р а  И г н а т ь е в н а. Кто наперед угадает? В старину говорили: вера да верность горами движут… А и не полюбит… Ему же, дураку, хуже. А ты от своей любви сильнее, богаче будешь. Это я тебе точно говорю.

Издали доносится песня.

Т о н я. Наши пошли…

В е р а  И г н а т ь е в н а. И ты с ними! Скорей!

Т о н я. Сейчас… Только немного послушаем…

А утро уже наступило. Вдали звучит песня.

З а н а в е с.

1968

МОСКОВСКИЕ КАНИКУЛЫ

Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

К а т я  К р у г л о в а }

А л е ш а  Ж д а н о в и ч }

О л е г  Ш о р о х о в } — шестнадцатилетние.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а — мать Алеши.

Д е в о ч к а.

М а л ь ч и к.

У б о р щ и ц а.

Ж а н н а — двоюродная сестра Кати.

Б о р и с  П а в л о в и ч — отец Алеши.

Действие происходит в Москве во время летних каникул.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Слева на просцениуме в луче прожектора — К а т я  с письмом в руках. Одета по-зимнему.

К а т я. Здравствуй, неизвестный пятнадцатый! С приветом к тебе Катя Круглова из города Тобольска. Слыхал про такой? Учусь я, как и ты, в седьмом «Б», у школ наших один и тот же номер, и по списку в классном журнале я тоже пятнадцатая. Вот не знаю только, мальчик ты или девочка, это уж дело случая, кто у вас в классе пятнадцатый. Но все равно, давай с тобой переписываться, хочешь? Наши девчонки говорят, что ты мне не ответишь, в Москве и без того дел хватает. А я думаю — ответишь, особенно если ты девочка. Мы даже поспорили на торт-мороженое. Мне очень хочется выиграть у них, а еще больше — переписываться с тобой…

Прожектор высвечивает справа на просцениуме  А л е ш у. Он держит письмо, одет по-весеннему.

А л е ш а. Здравствуй, далекая Катя Круглова, по списку пятнадцатая! Тебе крупно не повезло. В нашем классе пятнадцатый по списку скорее мальчик, как ты выражаешься, чем наоборот. Зовут меня Алеша Жданович. Отвечаю на твое послание, чтоб ты выиграла у подружек огромный торт и съела его за мое здоровье. Только смотри ангину не получи… Тобольск твой я еле на карте разыскал. Ну и местечко ты выбрала для произрастания! Напиши мне, как ты там живешь на диком бреге, нем занимаешься в свободное от учебы время. Я охотно отвечу — люблю сочинительствовать, если только это не в классе на отметку. Жду ответа, как семиклассник лета. Отныне известный тебе Алексей Жданович, пятнадцатый…

Слева на просцениуме  К а т я. Одета по-летнему, в одной руке держит письмо, другой ведет гоночный велосипед.

К а т я. Здравствуй, Алеша. Спасибо тебе за письмо. Торт был очень вкусный. Мы его дружно уничтожили на том самом бывшем диком бреге Иртыша, про который ты только из песни знаешь. Я никогда не была в Москве, но уверена — у вас там такой красоты и в помине нет. Город наш маленький и старый, это правда. Зато у нас сохранился замечательный каменный Кремль, единственный за Уралом. И еще у нас родился великий ученый Менделеев! А тюменская нефть через кого идет? И вообще Тобольск сейчас развивается очень сильно. Но больше об этом писать не буду, так как свободного времени, о котором ты спрашиваешь, у меня нет совсем. Нам задают много, потом я в историческом кружке и еще занимаюсь зимой лыжами, а летом — велосипедом. У нас скоро соревнования на разряд будут! А ты каким видом спорта занимаешься?

Справа — А л е ш а, одет по-осеннему.

А л е ш а. Привет, разносторонняя Катерина! Спасибо тебе за лекцию про Тобольск, сразу видно, что вы там, в историческом кружке, не зря сибирский хлеб едите. Извини, что долго не писал, — все лето был в геологической экспедиции, на ответственной должности — старшим куда пошлют. Теперь отмылся, отъелся, можно снова за учебу. О аллах всемогущий, еще три года вкалывать!

Слева — К а т я, одета по-зимнему.

К а т я. Знаешь, Алеша, я летом тоже была в экспедиции! Мы с кружком, над которым ты посмеиваешься, раскапывали одно древнее городище. Жили в палатках, сами еду готовили, работали как звери! Очень было интересно! В будущие каникулы обязательно опять поеду. Ведь я собираюсь стать археологом. А ты? Геологом, да?

Справа — А л е ш а, одет по-весеннему.

А л е ш а. Нет, я буду боксером. Это занятие для мужчин. Сейчас у меня первый юношеский, а в будущем тренеры прочат мне чемпионские лавры. Правда, моя мама и не подозревает об этом. А то плакали ее надежды увидеть меня великим музыкантом. Это из-за нее я пиликаю на скрипке каждый божий день, даже в каникулы. Но ты не думай, вообще-то я люблю свою скрипку… Особенно когда много занимаюсь и, бывает, разойдусь по-настоящему… Ну ладно, довольно хвастать. Лучше передай мой привет твоему любимому Тобольску!

Слева — К а т я, одета по-летнему.

К а т я. Да, я люблю наш Тобольск! Но знаешь, иногда очень москвичам завидую… Сколько у вас там интересного! Если б я жила в Москве, тоже каждое воскресенье, а то и чаще, ходила бы в музеи и театры, на концерты и выставки! Сейчас у меня голова пухнет от экзаменов, но я долблю изо всех сил. Папа обещал, если хорошо все сдам, то на летние каникулы, не на эти, а после девятого класса, я поеду в Москву. Там у меня родичи, даже сестра есть двоюродная, всё зовут в гости. Только этого чуда еще больше года ждать…

Справа — А л е ш а, одет по-осеннему.

А л е ш а. Катя, поздравляю тебя с успешным окончанием восьмого класса. Чует мое сердце — быть тебе медалисткой! Я отметками похвастать не могу, но свидетельство о неполном среднем — тоже в кармане. Как говорит один мой дружок, пусть образование будет неполным, лишь бы жизнь — через край… А ты это хорошо придумала — приехать в Москву. Торжественно обещаю встретить и сопровождать по всем музеям и выставкам. Только пришли мне, пожалуйста, свою фотографию, чтоб я узнал тебя не только по твоему неполному среднему образованию…

Слева — К а т я, одета по-зимнему.

К а т я. Фотографию я тебе пришлю, только раньше ты мне свою вышли, ладно? А у нас уже зима, снова метут свирепые метели, и кажется, что никакое солнце не сумеет растопить те огромные сугробы, которыми замело наш старый добрый Тобольск…

Справа — А л е ш а, одет по-зимнему.

А л е ш а. Пожалуйста, вот тебе мой фотопортрет. Боюсь, что теперь, когда ты узнала суровую правду обо мне, переписка наша сама собой прекратится. Мы с фотографом долго старались вызвать хотя бы отблеск интеллекта на моем лице, но, увы, из кувшина можно вылить только то, что в него было налито… Так что не поминай лихом Алексея Ждановича, некогда пятнадцатого…

Слева — К а т я, одета по-весеннему.

К а т я. Алеша, должна тебе сообщить по секрету, что моим девчонкам ты понравился, и даже весьма. Я специально не фотографировалась, посылаю прошлогоднюю карточку. Впрочем, за это время я лучше не стала. Так что у меня нет нужды просить тебя никому ее не показывать, ты и сам этого не сделаешь…

К а т я  и  А л е ш а  стоят в разных концах просцениума, рассматривают фотографии.

З а т е м н е н и е.

Столовая в квартире Ждановичей. Слева дверь в комнату Алеши, справа — в прихожую. Современная стандартная мебель. Своеобразие комнате придают витрины с монетами на стенах. Много цветов. Над тахтой висит гитара. Солнечное летнее утро. За обеденным столом сидит  С о ф ь я  П л а т о н о в н а, перед ней пюпитр с книгой, которую она переводит, словари, бумага. Она поглощена работой, но в то же время чутко реагирует на виртуозные пассажи Скрипичного концерта Кабалевского, которые в своей комнате отрабатывает Алеша. Входит  Б о р и с  П а в л о в и ч, в руках у него авоська с продуктами.

Б о р и с  П а в л о в и ч (с порога). Соня, погодка — класс!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (шепотом). Тише!

Б о р и с  П а в л о в и ч (так же). Когда ж на дачу?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Работает с настроением…

Б о р и с  П а в л о в и ч. А если у него настроения на целый день хватит?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Я только об этом и мечтаю.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Так ведь каникулы! Суббота! Можно бы, кажется, и отдохнуть!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Отдыхать он будет после концерта. Нет, после вступительных экзаменов в училище.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Понял, когда кончит консерваторию. А я — когда?

Скрипка за сценой смолкает.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ну вот, добился своего… Положи продукты в холодильник, я потом разберу.

Борис Павлович уходит направо. Из своей комнаты появляется Алеша со скрипкой в руках. Высокий, лохматый, внимательные добрые глаза.

А л е ш а. О чем вы тут шептались? Что-нибудь интересненькое?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (виновато). Помешали тебе?

А л е ш а. Я сам закруглился.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Устал?

А л е ш а. Есть отчасти. (Относит скрипку и возвращается.)

Входит  Б о р и с  П а в л о в и ч.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Сейчас будет умеренная выдача пищи, затем маленькой, но дружной семьей мы отправимся на дачу.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Давно пора.

А л е ш а. У меня сегодня, кажется, не выйдет на дачу…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Это еще почему?!

А л е ш а. Должен встретиться с одним человеком…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. С кем?

А л е ш а. Ты его не знаешь…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Прекрасно знаю! Опять какая-нибудь затея твоего расчудесного Олега?

Алеша не отвечает.

Алешка, давай не ссориться по пустякам. Мы сняли дачу, чтоб тебе лучше было готовиться к отчетному концерту и к вступительным экзаменам в училище. Там тебе никто мешать не будет…

А л е ш а. Мне и здесь никто не мешает.

Б о р и с  П а в л о в и ч. На даче ты отработал свои часы — и за ягодами можно, и на рыбалку…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Борис, о чем ты говоришь?! Какие ягоды, какая рыбалка? У него еще сольфеджио, музыкальная литература! Но там это будет в тишине, на свежем воздухе, а не в пекле, как здесь!

А л е ш а. Будет, все будет! Только не сегодня. Вот вы поезжайте, чтоб выходной не пропадал, а я завтра приеду.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ну нет, без тебя мы не поедем!

А л е ш а. Что я, маленький, дорогу не найду?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ты не маленький, ты слабохарактерный! Подвернется какой-нибудь соблазн…

А л е ш а. Да какой соблазн?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Конечно, Олег себе может позволить бесконечные увеселения… Перевалился с горем пополам в десятый класс — и рад до смерти!

А л е ш а. Почему перевалился? Он девятый, как я, без троек кончил.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. С чем вас и поздравляю! Думаешь, я не знаю его жизненной программы? Бокс, футбол, танцульки, выезды с ночевкой в лесу… Брр…

А л е ш а. А что плохого в выездах? Если б время, я бы тоже ездил.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Вот-вот-вот! Ты сам подтверждаешь мои худшие опасения! Олег Шорохов на тебя скверно влияет!

Б о р и с  П а в л о в и ч (отрываясь от монет, которые он перетирал, осторожно). Соня, по-моему, ты сильно преувеличиваешь. Олег хороший парень… Звезд с неба не хватает, как некоторые, но учится неплохо, а спортсмен — дай бог каждому.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Спортсмен? Вот кто ваш Олег! (Стучит костяшками пальцев по столу.) Только и достоинств что смазливая физиономия да здоровенные бицепсы. Ни цели в жизни настоящей, ни мечты, ни стремлений! То, видите ли, он чемпионом по боксу будет, то геологом! Теперь, кажется, в автодорожный собирается?

А л е ш а. Что в этом плохого?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Человек дошел до десятого класса и еще не осознал своего призвания?

А л е ш а. Если Олег еще ищет…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ветер у него в голове свищет! Ладно, пусть ищет. Но тебе зачем все эти метания? Ты уж почти готовый скрипач…

А л е ш а. Вот еще! С чего ты взяла?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Это не я «взяла», это мнение руководства вашей музыкальной школы. Иначе разве включили бы тебя в отчетный концерт? С афишей!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Но без портрета на оной…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Нечего иронизировать! (Алеше.) Конечно, тебе еще учиться и учиться, но основа у тебя заложена. После концерта ты сдашь вступительные экзамены в училище…

А л е ш а. А если не сдам? Загремлю на экзаменах как миленький?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ах вот оно что… Ты настраиваешься на провал?

А л е ш а. Ничего не настраиваюсь. Но могу ведь завалиться?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ну что ж, тогда ты продолжишь учебу в десятом классе. А по скрипке я найду тебе такого преподавателя…

А л е ш а. Геннадий Семеныч — плохой?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Но есть ведь и получше, верно? Так вот, у тебя будет самый лучший в Москве! Даже если для этого мне придется продать последнее платье!

Б о р и с  П а в л о в и ч (меланхолически). И брюки тож…

А л е ш а (улыбнувшись). Родители, не рисуйте подобных ужасов. Авось до этого не дойдет.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Если будешь работать по-настоящему.

А л е ш а. Я не работаю?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Тогда едем на дачу.

А л е ш а (не сразу). Вечером. Сейчас надо сходить к Олегу.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Так я и знала! Зачем?

А л е ш а. Дело есть.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Какое?

Б о р и с  П а в л о в и ч (предостерегающе). Соня!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (Алеше). Ладно-ладно, я в твои дела не вмешиваюсь. Но лучше его к нам позвать. Сигнализируй. Мы мешать не будем. (Уходит направо.)

Пожав плечами, Алеша подходит к батарее парового отопления и три раза стучит по ней ножом.

Пауза.

Алеша стучит снова. Слышится ответный стук.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Брюки сейчас снимать или погодить до осени?

А л е ш а. Думаешь, завалюсь?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Хорошо бы…

А л е ш а. Мать меня за волосы тащит в гении, ты — за ноги в ничтожества… Куда бедному ребенку податься?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Вовсе не тащу я тебя в ничтожества. Просто хочу, чтоб ты для хлеба трезво выбрал общедоступную профессию. Скажем, инженерную, вроде моей. А музыку оставил для души.

А л е ш а. Основной закон педагогики — делай, как я?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Именно. (Снимает со стены гитару и перебирает струны.)

А л е ш а. Очередной жестокий романс?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Вроде. (Без слов негромко напевает под гитару.)

Из прихожей слышится звонок. Входит  О л е г. Высок, красив, спортивного склада.

О л е г. Здрасьте, Борис Павлович.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Приветик.

О л е г (Алеше). Салют, Паганель!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Ты хотел сказать — Паганини?

О л е г. Одна шайка-лейка. Выдаете новый шлягер?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Пытаюсь. Как на твой просвещенный вкус?

О л е г (послушав). Преданья старины глубокой. Под такую тягомотину никто танцевать не стронется.

Б о р и с  П а в л о в и ч (с улыбкой). А вдруг?

О л е г. И не надейтесь! У меня пластиночка есть, недавно выменял. Вот там музыка! Могу дать покрутить.

Входит  С о ф ь я  П л а т о н о в н а.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Что я слышу? Олег рассуждает о музыке?

О л е г (с вызовом). А что, Софья Платоновна, мне уж и нельзя? Я считаю, каждый имеет право! Кто деньги платит.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Какие деньги?

О л е г. За пластинки. Не за билеты же в эту… В консерваторию.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. А ты в ней когда-нибудь был?

О л е г. И не собираюсь! У меня транзистор есть, проигрыватель. Во хватает. А консерватория ваша… Да меня оттуда через десять минут вынесут! Ногами вперед.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Что мне в тебе особенно нравится, так это твоя детская непосредственность.

О л е г. Точно, притворяться не люблю. Ах, Чайковский! Ах, Шостаковский! А все это — букет моей бабушки. Да вы у нас в классе любого спросите — каждый так скажет. Один ваш Алешенька — с приветом…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Чего ж ты с ним дружишь? Ведь для него серьезная музыка — главное в жизни.

О л е г. У каждого есть недостатки…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Даже у тебя? Недостаточное количество носов расквасил?

О л е г. В математике пока слабоват. А это вам не музыка, математика для дела нужна.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (мужу). Узнаешь себя?

Б о р и с  П а в л о в и ч (Олегу). Мысли, старик, у тебя в основном здоровые, но словесное оформление…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. У меня все готово, пошли завтракать. Олег, милости просим с нами.

О л е г. Спасибо, я свои калории уже принял полностью.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Алеша?

А л е ш а. Идите, я сейчас.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Не заставляй себя ждать. (Выходит.)

Борис Павлович выходит следом.

О л е г. Зачем вызвал? Чтоб я опять с твоей матерью цапался?

А л е ш а. От полемики не развалишься. Посоветоваться надо.

О л е г. Ну? О чем?

А л е ш а (помолчав). Помнишь, я в седьмом классе от девчонки письмо получил? По списку пятнадцатому?

О л е г. Ну, помню.

А л е ш а. Чего ты все нукаешь?

О л е г. А ты не тяни, излагай конспективно. У меня сегодня дел навалом.

А л е ш а. В общем, я ей тогда ответил, и мы стали переписываться…

О л е г. Иди ты?! Зачем?

А л е ш а. Так просто. Понравилось.

О л е г. Может, понравилась? Девчонку-то как зовут?

А л е ш а. Катя Круглова.

О л е г (декламирует). Катюша, что ты натворила?! Ты Алексею сердце сокрушила!

А л е ш а. Да не ори ты!

О л е г (громким шепотом). Правильно, а то родители на любовь очень нервно реагируют.

А л е ш а. Да какая любовь? Чего ты несешь?

О л е г. Ладно-ладно. У тебя абсолютный слух, а у меня абсолютный нюх. На такие дела. Давай дальше.

А л е ш а. Нет уж, пошли отсюда. А то мать услышит… У нее нюх почище твоего. И фантазия — будь здоров.

Алеша и Олег на цыпочках выходят направо.

Пауза.

Входит  С о ф ь я  П л а т о н о в н а.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Алеша, сколько можно… (Заглядывает в соседнюю комнату.) Так я и знала!

Входит  Б о р и с  П а в л о в и ч.

Вот он, твой милый Олег! Сам калории принял, а Алешку куда-то утащил без завтрака!

Б о р и с  П а в л о в и ч. На пустой желудок далеко не уйдет.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Большинство глупостей люди делают на пустой желудок!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Будем покорно ждать? Может, махнем все-таки на дачу?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Без Алеши я с места не тронусь! (С грохотом ставит стул и усаживается за пюпитр. Пауза. Видно, что ее мысли витают далеко отсюда.) Ты хоть побренчи… Оказывается, я совершенно не могу работать, когда у него за стеной тихо…

Борис Павлович со вздохом берет гитару, негромко играет.

Б о р и с  П а в л о в и ч (после паузы). Смотри, Соня, на слишком коротком поводке его держишь… Узкий он у нас растет, зашоренный…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Он не узкий, он цельный! Ты предпочел бы такого, как Олег? Без царя в голове?

Б о р и с  П а в л о в и ч. А если этого царя Алексею ты заменяешь?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Удивительное дело! Неужели ты не понимаешь, что так называемая широта, идущая от всеядности, куда хуже Алешкиной узости, которой ты так боишься? Ведь она — от верности своему призванию!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Не долби меня формулами, сдамся без боя… (Помолчав.) И все-таки не зря Козьма Прутков сказал, что специалист подобен флюсу… Умный мужик был…

З а т е м н е н и е.

Улица. Идут  А л е ш а  и  О л е г.

О л е г. Да зачем было в Москву ее звать?!

А л е ш а. Не звал я! Она сама еще в прошлом году написала, что отец обещал ей. Ну а я, как воспитанный человек… Обязуюсь, мол, встретить, водить по музеям, выставкам и так далее…

О л е г. Куда уж тут далее.

А л е ш а. Я как-то не думал, что она в самом деле приедет. А вчера — письмо. (Показывает.) Встречай в субботу на аэровокзале, возле первой секции. Это где багаж сдают…

О л е г. Вот до чего людей воспитанность доводит. Поздравляю!

А л е ш а (загадочно). Не спеши поздравлять, успеешь.

О л е г. Так ведь суббота — сегодня!

А л е ш а. Точно. Встречающий должен там быть в двенадцать.

О л е г (взглянув на часы). Время у тебя есть… Да, но как ты ее узнаешь? Может, у этой секции целая очередь?

А л е ш а. Она фотографию прислала. Вот.

О л е г (рассматривая). М-да… Таких в Москве своих хватает. Хотя… Красотой не блещет, зато здоровая, видно…

А л е ш а (виновато). Она умная… Историей интересуется!

О л е г. Ясно, чем ей еще интересоваться.

А л е ш а. Она спортсменка!

О л е г (насмешливо). Штангу таскает?

А л е ш а. Нет, лыжами и велосипедом занимается… Хвастала — разряд получила… Ну, я тоже не растерялся — у меня, мол, у самого, голубушка, первый разряд по боксу!

О л е г. Иди ты?!

А л е ш а. Говорю ж тебе — в мыслях не было, что она заявится! Вот и пускал пыль в глаза — я, мол, и на скрипке играю, и в литературе дико начитанный, и в геологическую экспедицию ездил…

О л е г. Куда-куда?

А л е ш а (упавшим голосом). В общем, я из нас двоих одного сделал…

О л е г (расхохотавшись). Ай да Алеша три гроша, шейка копейка, алтын голова! Ловко придумал! Как же ты теперь выкручиваться будешь?

А л е ш а (хмуро). Это ты будешь выкручиваться…

О л е г. А мне-то что?

А л е ш а. Я не только твой героический первый разряд присвоил, но и твою неслыханную красоту… Словом, вместо своей послал Кате твою фотографию.

О л е г (оторопев). Ты что, совсем очумел?

А л е ш а. Так что встречать Катю тебе придется. Равно как и водить ее по музеям, выставкам и так далее…

О л е г. За идиота меня принимаешь?

А л е ш а. Нет, за своего товарища. За лучшего друга, который всегда выручит в трудную минуту.

О л е г. Ладно-ладно, только без демагогии! Видали умника? Сам, понимаешь, три года письма писал, хвост распускал, а я отдувайся?

А л е ш а. Да чего тут страшного? Ну, встретишь ее, сводишь разок-другой в театр или музей — и отвалишься.

О л е г. Сам встречай, сам и отваливайся!

А л е ш а. Да не могу же я такой вдруг перед ней появиться?!

О л е г. Расскажешь все как было, покаешься…

А л е ш а. Признаться, что я ее почти три года обманывал? Нахвастал с три короба, как завравшийся пятиклашка?

О л е г. А дальше врать лучше?

А л е ш а. Да тебе особенно врать и не придется! А я… Ну, не могу я после всего с ней встретиться! Хоть убей — не могу! И времени у меня на такие дела нет. Сам знаешь — концерт через две недели. Мать мне без скрипки вздохнуть не дает…

О л е г. Ах, у тебя времени нет?! А у меня — есть? Охота мне была на такую муру каникулы тратить! Мы сегодня с ребятами на выезд собрались. Мне еще тушенку покупать, рюкзак чинить…

А л е ш а. Ну, пропусти один выезд!

О л е г. Знаем мы этот один!

А л е ш а. Олежка, честно! На все от силы — три дня.

О л е г. У меня через три дня тренировки начинаются. К первенству Москвы среди юношей.

А л е ш а. Как раз уложишься! Вот давай посчитаем. Встретишь сегодня — раз. Завтра в Третьяковку сводишь — два…

О л е г (негодующе). Куда-куда?

А л е ш а (отступая). В Третьяковскую галерею. Я вам уже и билеты купил…

О л е г. Совсем ты, Жданович, обнаглел, я вижу. Меня в эту чертову Третьяковку Ирина Петровна с пятого класса загнать не может! А ты хочешь, чтоб я туда с какой-то провинциальной мымрой добровольно заявился?

А л е ш а. Ведь не ты это будешь, не ты! Некий Алексей Жданович, условная фигура, понимаешь? И на симфонический концерт не ты с ней пойдешь…

О л е г (взвившись). Что-о?! В консерваторию?!

А л е ш а (поспешно). Нет-нет, в парк культуры! Концерт на открытом воздухе.

О л е г. Ну вот что, Алешенька, кончай свой юмор. Поищи другого любителя таких допотопных увеселений.

А л е ш а (в отчаянии). Кого другого? Кого? Про карточку забыл? Кроме тебя, идти некому!

О л е г. А если некому, так обойдется твоя неописуемая Катя без торжественной встречи и почетного караула. Пошли ей свои билеты и наилучшие пожелания почтой.

А л е ш а. Да куда послать? И вообще, вдруг она подумает, со мной что случилось, — и к нам домой заявится? Представляешь?

О л е г. Ты разве домой письма получал?

А л е ш а. Нет, первое — в школу, а потом до востребования. Адрес она в справочном узнать может…

О л е г. Она такая?

А л е ш а. Откуда я знаю — какая? Девчонка есть девчонка, всего ждать можно… Нет, я уже все варианты перебрал. Единственный безопасный — встретить, сводить куда-нибудь и отделаться по-хорошему.

О л е г (взглянув на фотографию). Как же, от такой отделаешься…

А л е ш а. Ты да не отделаешься?

О л е г. М-да… Впутываешь ты меня, старик, в историю…

А л е ш а (обрадованно). Значит, согласен?

О л е г. Да о чем я с ней разговаривать буду? В Третьяковке? Или на концерте? Он небось длиннющий, как третья четверть. Раз я сам музыкант тире скрипач — значит, высказываться обязан?

А л е ш а. Верно, об этом я не подумал… Ну ничего, я программу концерта знаю, подготовлю тебе шпаргалочку. Пошли.

О л е г (испуганно). Куда?

А л е ш а. Как куда? На аэровокзал.

О л е г. Чует мое сердце, Алексей, добром это не кончится… Что ж, тогда скажешь моим бедным родителям, что я отдал жизнь за други своя… (Берет из рук Алеши фотографию.) Не провожай! На подвиг уходят в одиночестве…

З а т е м н е н и е.

Уголок аэровокзала. Стойка, возле нее с двух сторон большие весы с круглыми циферблатами. Над стойкой застекленные красивые надписи: «Секция 1», «Регистрация пассажиров, оформление багажа», «Выход на посадку». И аляповатый плакат от руки: «Секция закрыта на ремонт». На переднем плане — две вокзальные скамьи одна против другой. Возле стойки томится  О л е г. Он уже прочел все объявления, теперь то и дело смотрит на часы. Слышится голос по радио: «Закончилась регистрация на рейс номер 59 Москва — Челябинск. Посадка на автобус через двенадцатую секцию». Через некоторое время снова: «Объявляется посадка на автобус к рейсу номер 830 Москва — Донецк. Выход через шестую секцию». Проходит  У б о р щ и ц а, девушка лет восемнадцати, в синем халате с ведром и шваброй в руках. Олег машинально хватается за фотографию, затем в сердцах кладет ее обратно в карман. Уборщица уходит. Пауза. Появляется  К а т я. Она одета если не по последней моде, то, во всяком случае, к лицу. Очень идет ей и свернутая тугим узлом коса. Увидев Катю, Олег поспешно вынимает фотографию, но с сожалением прячет ее обратно и провожает Катю завистливым взглядом. Не смотря на него, но все замечая каким-то боковым зрением, Катя проходит мимо Олега и скрывается. Снова входит  У б о р щ и ц а, некоторое время молча наблюдает за Олегом.

У б о р щ и ц а (не утерпев). Ты чего по всему вокзалу глазами шаришь?

О л е г (обернувшись). Вы мне?

У б о р щ и ц а. А то кому? Забыл тут чего?

О л е г. Человека жду. Знакомого.

У б о р щ и ц а. Тебе что, билета не досталось?

О л е г (взглянув на фотографию). Достался билетик. Только больше двоечки мне по нему не светит…

У б о р щ и ц а (взглянув). Да-а…

О л е г. Ладно, детка, двигай дальше.

У б о р щ и ц а (обиженно). Детка… У меня уже год как аттестат в кармане!

О л е г. И прямым ходом — в уборщицы?

У б о р щ и ц а. Много ты понимаешь! Может, я здесь лётный стаж отрабатываю?

О л е г. На швабре своей летаешь?

У б о р щ и ц а (рассердившись). Ты вот что, сатирик, давай шагай отсюда, пока шваброй не угостила!

О л е г (примирительно). Ладно, я пошутил. Тебя как зовут?

У б о р щ и ц а. Пеструхина Раиса Дмитриевна.

О л е г. Вот и познакомились.

У б о р щ и ц а. Ишь, быстрый какой… Может, у меня летчики знакомые есть? Не исключен такой вариант, что я на будущий год уже в рейс пойду. Стюардессой!

О л е г (шепотом). Как артистка Доронина?

У б о р щ и ц а (подозрительно). А ты откуда знаешь?

О л е г. Электроника сработала. Слушай, а ты не боишься?

У б о р щ и ц а. Чего?

О л е г (поет на мотив похоронного марша). Ту сто четыре — хороший самолет…

У б о р щ и ц а. Ты других пугай. Слабонервных. Читал в «Литгазете»? Рожденные ползать! Пользуйтесь услугами Аэрофлота! (Уходит с победоносным видом.)

Олег озадаченно смотрит ей вслед. Входит  К а т я.

К а т я (после паузы). Ну, здравствуй, что ли…

О л е г (поглядев искоса). Привет.

К а т я. Я говорю — здравствуй, Алеша Жданович.

О л е г. Чего? Откуда ты… Откуда ты знаешь, как меня зовут?

К а т я. Я Катя Круглова.

О л е г. Брось разыгрывать…

К а т я (улыбаясь). Могу предъявить паспорт. Перед самым отъездом получила.

О л е г (достав фотографию, в замешательстве). Но здесь вот… На карточке ты совсем другая…

К а т я (небрежно). Это не я. Нарочно чью-то чужую послала. Не люблю, чтоб со мной водились только потому… Ну, в общем, из-за внешности. (Пауза.) Ты извини, что я так поступила… Теперь сама вижу, вышло не очень остроумно. (Пауза.) Все еще не веришь?

О л е г. Просто сообразить не могу, как теперь будет…

К а т я. Что — будет?

О л е г (окончательно смешавшись). Да я так… От неожиданности… Ну, здравствуй, Катя Круглова…

Рукопожатие.

К а т я. А я тебя сразу узнала! Только нарочно мимо прошла — вдруг, думаю, догадаешься?

О л е г (развеселившись). Откуда мне про такое догадаться! Ну-у, Катя-Катерина… Ты еще сама Алешке фору дала!

К а т я. Кому? Какую фору?

О л е г (спохватившись). Да я это про себя… Здорово, говорю, ты меня купила!

К а т я. Больше не сердишься?

О л е г (показывая фотографию). Если б наоборот… А так чего ж сердиться…

К а т я (забирая фотографию). Ладно, забудем… Хорошо?

О л е г. Договорились. (Помолчав.) Поехали?

К а т я (увидев кого-то вдали). Подожди. (Торопливо.) Вот идет моя сестрица. Будущий строгий педагог. Сейчас мне будет влет, что долго с тобой… Я с ней поеду. Вот тебе телефон. (Дает ему бумажку.) Позвони завтра, встретимся. Позвонишь?

О л е г (пряча бумажку). Позвоню.

Входит  Ж а н н а  с небольшим чемоданом в руках. Катя идет к ней навстречу.

Ж а н н а. Катька, это бессовестно — настолько пропадать! Нашла ты своего корреспондента?

К а т я. Вот, познакомься, пожалуйста. (Олегу.) Это моя двоюродная сестра Жанна.

О л е г (неловко поклонившись). А я этот… Алексей. Жданович, значит…

Ж а н н а. Катя мне сказала, что вы любезно согласились быть ее гидом во время пребывания в Москве. Признаюсь вам — это очень кстати. А то я сейчас довольно плотно занята.

К а т я. У Жанны экзамены. Второй курс пединститута не шутка.

Ж а н н а. Не будем уточнять. Важен сам факт, что пока я не смогу уделить сестре должного внимания. Разумеется, Катя не будет злоупотреблять вашей любезностью…

О л е г (томится). Да ладно, чего там…

К а т я (Жанне). А вот и буду! Мы уже на завтра договорились.

Ж а н н а (Олегу). Что ж, тогда хоть сегодня не станем вас задерживать. До свиданья.

К а т я (Олегу). До завтра.

О л е г. Пока… (Уходит.)

К а т я. Ну как, понравился?

Ж а н н а. Почему он мне должен нравиться?

К а т я. Проверка вкуса. Пошли?

Ж а н н а. Катя, Катя, я хочу тебя серьезно предупредить. То, что папы с мамой нет сейчас в Москве, вовсе не означает…

К а т я. Знаю-знаю! Ты мне их с лихвой заменишь!

Ж а н н а. Во всяком случае, постараюсь. Очень рассчитываю на твою дисциплинированность и благоразумие.

К а т я (вытягиваясь). Есть проявить дисциплину и это самое… благоразумие!

Ж а н н а. И главное, не забывай, что тебе только шестнадцать.

К а т я. Жанночка, ты хотела сказать — у ж е  шестнадцать? Я просто ужасаюсь, когда вспоминаю об этом. Шестнадцать лет — и человечество еще ничегошеньки обо мне не знает!

Ж а н н а. Зато кое-что знаю я. Ладно, дома обо всем поговорим серьезно.

К а т я. Да не хмурься ты раньше времени, о будущий великий педагог! Все будет отлично-преотлично! И веди меня скорей в свою Москву! Пора начинаться моим московским каникулам! (Хватает чемодан и убегает.)

Жанна с неодобрением в лице идет за нею. Тотчас появляется  О л е г. Застыв на месте, он смотрит им вслед.

Входит  А л е ш а.

А л е ш а (негромко). Олег… Шорохов!

Олег не оборачивается.

Эгей, Олег!.. Чего ты стоишь как памятник неизвестному отличнику? Встретил?

О л е г (выйдя из оцепенения). Ох, Алешка, кажется, встретил…

З а т е м н е н и е.

Улица. Летний день. С одной стороны входит  А л е ш а  с книгами в руках, с другой — О л е г.

О л е г. Где ты пропадаешь? Я тебе с самого утра сигналю!

А л е ш а. На даче гнию. Еле вырвался — книжки обменять.

О л е г (взяв одну из книг). «Жизнь замечательных скрипачей…» На меньшее не согласен?

А л е ш а. Расчета нет размениваться на мелочи.

О л е г. Скромность не из твоих недугов.

А л е ш а. Ты тоже если и умрешь, то не от этой болезни.

О л е г. Ладно, шпаргалку принес?

А л е ш а. Держи. (Отдает ему несколько листков бумаги.)

О л е г. Ого! (Просматривает.) «Известный русский композитор Василий Сергеевич Калинников…» Первый раз слышу. «Родился в одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году в селе Воин Мценского уезда Орловской губернии…» Так… Учился… Женился…

А л е ш а. Где — женился?

О л е г (отмахнувшись). Не мешай! «Мировую известность получила его Первая симфония, отличающаяся ярким русским национальным характером…» Запомним, симфония с характером… Так подряд все Кате и докладывать?

А л е ш а. Зачем? Это тебе для ориентировки, вдруг вопрос задаст. А вообще, знаешь, ты лучше избегай разговоров на музыкальные темы, поплывешь, как белый лебедь. Переводи на что-нибудь свое, что твердо знаешь.

О л е г. Ага, про бокс буду.

А л е ш а. Ну, не обязательно… В Третьяковке как, обошлось?

О л е г. В лучшем виде.

А л е ш а. У Кати там, наверно, глаза разбежались?

О л е г. Дожидайся! Товарищ оказался подкованным… Она не только все про картины знает, но и какая где висит!

А л е ш а. Да откуда?

О л е г. С пеленок открыточки собирала. А перед «Иваном-царевичем на сером волке» целую лекцию мне прочла. О любви и дружбе на древней Руси. Любимая, говорит, картина, спутник детских грез…

А л е ш а. Так и сказала?

О л е г. Нет, это я сам обобщил… Всю жизнь, мол, мечтала такого царевича встретить. А по-моему, волк куда симпатичней… (Не очень искренне.) Да, навязал ты мне нагрузочку, старик…

А л е ш а (виновато). Понимаю, Олежка… Главная беда, что она мымра, как ты выразился…

О л е г (искоса взглянул на него). Ясно, это главное.

А л е ш а. Ну, делать нечего, держись. Хорошо хоть, что вы сегодня в последний раз встречаетесь.

О л е г. С чего ты взял?

А л е ш а. Аэровокзал — раз, Третьяковка — два, концерт — три. Большего даже я от тебя не потребую.

О л е г (с неожиданной горячностью). Чего ты как попугай заладил — раз, два, три?! Какие тут считалочки? Может, я тоже хочу воспитанность проявить? Одному тебе, что ли, можно?

А л е ш а (с удивлением). Проявляй, пожалуйста, если вдруг приспичило. Только я думал…

О л е г. Раньше думать надо было, когда в Москву ее приглашал!

А л е ш а. Да что случилось?

О л е г (остывая). Ничего. Просто сестра, у которой Катя живет, сдает экзамены, а родители сестры на курорте. Одной ей оставаться? Раз уж мы заманили ее сюда…

А л е ш а. Кто — мы?

О л е г. Сам говорил — ты и я, в одном лице… Не бросать же теперь девчонку на произвол судьбы!

А л е ш а (многозначительно). Ясно…

О л е г (яростно). Что тебе ясно?! Что?! Ну, что тебе ясно?

А л е ш а. Еще не все, но кое-что проясняется. Давай, Шорохов, проявляй воспитанность. Я не против. Только помни, к чему она иногда приводит. Наглядный пример перед тобой.

О л е г. Я унесу его в своем сердце. (Идет.)

А л е ш а. Куда ты?

О л е г. Зубрить твою шпаргалку, куда ж еще? (Уходит.)

Алеша задумчиво смотрит ему вслед.

З а т е м н е н и е.

В темноте — несколько тактов из Первой симфонии Калинникова. Затем вступают раскаты грома, шум дождя. Беседка в одной из аллей Центрального парка. Вечер. Сильный дождь с грозой.

Вбегают  К а т я  и  О л е г.

О л е г (увидев беседку). Катя! Сюда! Быстрей!

Они укрываются в беседке.

К а т я (стряхивая воду). Вот тебе и концерт на открытом воздухе!

О л е г. Слушай, а ведь это ты дождь привезла. Теперь как зарядит на все лето…

К а т я. Ничего не на все. Я привезла, я и увезу.

О л е г (с деланным безразличием). Когда?

К а т я. Тебе уж не терпится?

О л е г (горячо). Что ты! Я  т а к  спросил… Гости хоть все каникулы!

К а т я. И ты будешь со мной всюду ходить?

О л е г. Самой надоест.

К а т я. Не пугайся, я пошутила. Скоро у Жанны кончится сессия, и мы начнем с ней отчаянно развлекаться. Купаться будем ездить, на лодке кататься…

О л е г. На лодке и я могу. Это не на концерте загорать.

К а т я. Как ты сказал?

О л е г (спохватившись). Я говорю, после такого содержательного концерта… Для разрядки…

К а т я. Тебе понравилась симфония?

О л е г (веско). Да, конечно. В ней, как и во всем творчестве Калинникова, очень сильна стихия русской национальной мелодики. Главная лирико-эпическая тема с большим мастерством проводится через все оркестровые группы. Особенное внимание автор уделяет смычковым инструментам. Как скрипач, я очень ценю в нем это…

К а т я (уважительно). Мне бы так разбираться в музыке… Я эту симфонию раньше только в записи слышала.

О л е г (с удивлением). Зачем?

К а т я (тоже удивившись). Что — зачем?

О л е г (поспешно). Я хотел сказать — откуда время на все берешь?

К а т я. У нас его больше, чем у вас. Тут на одно метро полжизни уходит. Я вот не пойму, как  т е б я  на все хватает — и на две школы, и на бокс, и на геологию…

О л е г. Геология — пройденный этап. Думаю в автодорожный податься.

К а т я. Почему вдруг?

О л е г. Не вдруг. Люди второй половины двадцатого века больше всего страдают от этой… (Старательно выговаривает.) От некоммуникабельности. А я человек общительный. Вот и буду строить средства общения — мосты, дороги, аэродромы…

К а т я. Я думала, ты станешь профессиональным музыкантом.

О л е г. Привет тебе… от моей мамочки! Разве это профессия для мужчины в век космонавтики и долгоиграющих пластинок? (Помолчав.) Хочешь, открою страшную тайну?

К а т я. Страшную — хочу.

О л е г. Во мне живут как бы два человека. Один — комнатный мальчик, маменькин сынок, готовый целый день пиликать на своей скрипке и мечтающий поступить в музыкальное училище…

К а т я. Ну, на маменькиного сынка ты не очень-то похож…

О л е г. Потому что во мне живет и второй — технарь и спортсмен! Уверенный, что в современном автомобиле больше красоты, чем во всех безруких скульптурах прошлого, а хороший футбольный матч звучит похлеще, чем десять симфоний — в записи или в натуре!

К а т я. Вот так хватил!

О л е г. Этот второй мечтает о бродяжничестве и приключениях, о тайге и пустынях, о прокладывании дорог, ведущих в неведомое! И какой человек во мне победит — я еще и сам не знаю.

К а т я. Пусть и дальше живут вместе!

О л е г. Дальше — не выйдет. Через год профессию выбирать. А профессия — она вроде жены, ни с кем делиться не любит.

К а т я. Ого, вот это афоризм! Так ты и в женах разбираешься?

О л е г (слегка смутившись). Чего там… Не маленький…

К а т я (испытующе). Слушай, Жданович, а ты, часом, не трепач? И не сочинил все это?

О л е г (с тревогой). Что — сочинил?

К а т я. Ну, насчет двух человек, заблудившихся среди пустынь и скрипок?

О л е г. Ничего я не заблудился… Кто ищет — не может заблудиться. А в общем, считай как хочешь…

К а т я. Чего ты обижаешься? Спросить нельзя? Смотри-ка, небо расчистило… (Декламирует.) Сидят в беседке двое, а дождь прошел давно…

О л е г (мрачно). Стихи пописываешь?

К а т я. Это стыдно?

О л е г. Бессмысленно. Скоро кибера построят, который будет стругать стишата не хуже Евтушенки.

К а т я. А дождь и правда кончился… Пошли?

О л е г. Пусть лужи стекут. (Решившись.) Послушай, Катя…

К а т я. Да?

О л е г (волнуясь). Это самое… Еще одну страшную тайну хочешь?

К а т я (не глядя на него). Еще одну — не хочу. Потом.

О л е г (покорно). Ладно. Потом.

Доносится далекая танцевальная музыка.

К а т я (прислушиваясь). Где это?

О л е г. На танцевальной веранде.

Слушают.

К а т я. Алеша, ты меня, конечно, будешь презирать, но, знаешь, я ужасно люблю танцевать…

О л е г. «Барыню»?

К а т я. Могу и «барыню». Но лучше «летку-енку». (Слушает.) Отличный шейк…

О л е г. Ты серьезно? Насчет танцев?

К а т я. Прости. Я знала, что тебе это не понравится.

О л е г. Ага. Это точно. Нам строго-настрого запрещают. Чтоб мы не испортили свой исключительно высокий вкус.

К а т я (убито). Я больше не буду.

О л е г. Но раз уж такое неудачное совпадение… Что веранда близко… Думаю, за один-то раз я свой вкус окончательно не испорчу. Если ты не возражаешь… Побежали?

К а т я (радостно). Ой, Алешка, побежали!

З а т е м н е н и е.

Улица. Ночь. Идут  К а т я  и  О л е г.

К а т я (хромая). Ох, сейчас ноги совсем отвалятся.

О л е г. Уже близко… Вот черт, хоть бы одно такси за всю дорогу!

К а т я. Говорила — надо было в метро успеть.

О л е г. И так на него полжизни уходит.

К а т я. Когда после танцев — пусть уходит. (Жалобно.) Посидим немножечко?

О л е г. Давай.

Садятся на какую-то приступочку.

К а т я. Тебя не заругают, что так поздно?

О л е г. У меня свой ключ.

К а т я. Все равно меня Жанна пополам перепилит… Ну ничего, перезимую. (Внезапно расхохоталась.)

О л е г. Чего ты?

К а т я. Вспомнила, как мы лихо с тобой… Вот уж не думала, что ты так танцуешь.

О л е г (скромно). Музыканты — они все к танцам способные.

К а т я. Ну да, так я тебе и поверила…

О л е г. Между прочим, ты сегодня уже второй раз недоверие выражаешь…

К а т я. Извини, я нечаянно. Потому что ты непохожий…

О л е г. На фотографию?

К а т я. Нет, каким тебя по письмам представляла.

О л е г. Я лучше или хуже?

К а т я. Ты — другой. Нет, не так. Ты бываешь очень разный…

О л е г (не сразу). Катя, я тебе правда должен одну вещь сказать…

К а т я. Сказала — потом.

О л е г. Когда — потом?

К а т я. Ну, когда в Москву учиться приеду…

О л е г. А ты приедешь?

К а т я. Приехать не фокус. По конкурсу бы пройти.

О л е г. Это на истфак-то?

К а т я. В МГУ же со всей страны летят!

О л е г. Точно, как бабочки на огонь. Чтоб потом в школе историю преподавать. Бред.

К а т я. Я буду археологом!

О л е г. Поначалу все так надеются.

К а т я. А если даже и преподавать? У нас знаешь какая историчка?

О л е г. Я знаю, какая у  н а с. На каждый урок идет как в клетку с тиграми. Ее одними вопросами до истерики доводят.

К а т я. Молодая, наверно?

О л е г. Так и ты еще не совсем старушка будешь. Давай лучше со мной в автодорожный.

К а т я. Я к технике неспособная.

О л е г. Это в наш-то век?

К а т я. Правда, мне бы в девятнадцатом родиться…

О л е г. Говорят, в твоем девятнадцатом имела место любовь с первого взгляда…

К а т я. А в твоем двадцатом ее что, отменили?

О л е г. Пойди скажи сейчас про такое!

К а т я. Про такое вообще не говорят. Сами догадываются… (Помолчав.) Вон там какая звезда?

О л е г. Мы еще астрономию не проходили. А вот погодка к утру разгуляется, это уже видно. Махнем завтра на лодке покатаемся?

К а т я. Утром созвонимся. «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать…» Чьи стихи?

О л е г (неуверенно). Беллы Ахмадулиной?

К а т я. Точно. Роберта Бёрнса.

О л е г (недовольно). Все равно похожи… Пошли?

К а т я. Поковыляли. (Идет, потом останавливается.) А на лодке завтра не получится. Завтра — университет. Разведка боем!

О л е г. Тогда послезавтра?

К а т я. Послезавтра ВДНХ. Гвоздь программы, по замыслу сестрицы.

О л е г. О господи, что было бы с Москвой без периферийных товарищей? Кто посещал бы ее концерты, музеи и выставки?

К а т я. Ничего, столичный товарищ, со мной и ты не пропадешь, человеком станешь… (Уходит.)

Олег идет за ней.

З а т е м н е н и е.

Улица. Утро. С одной стороны входит  А л е ш а, он ест толстый бутерброд, с другой — О л е г, в руках у него спортивная сумка.

А л е ш а. Привет, старче. Зачем вызвал?

О л е г. Дай куснуть. Совсем замотался, поесть некогда.

А л е ш а (отдает бутерброд). Весь бери, мать силком сунула.

Олег берет, с аппетитом ест.

Чего ж ты так замотался? Все воспитанность проявляешь?

Олег молчит.

Гляди-ка… Выходит, она не такая уж мымра, как ты боялся?

Олег молчит.

Может, познакомишь?

О л е г. Могу.

А л е ш а. Вон ты какой великодушный…

О л е г. Только сначала расскажу ей про всю нашу туфту, а потом уж приведу за ручку знакомиться. Вот он, король переписки Алексей Жданович! Который любит заваривать кашу, а расхлебывают ее другие.

А л е ш а. Ты не очень-то захлебнулся.

О л е г (серьезно). Нет, брат, сыт по горло. Во как надоело интеллигента тире интеллектуала из себя изображать.

А л е ш а. Роль для тебя, конечно, трудная…

О л е г. Не в трудности дело. Врать не люблю! Я такой, я сякой… Хватит! Какой есть, такой есть. Захочет — пусть с таким водится, а нет…

А л е ш а. Правда, а вдруг — нет?

О л е г (мрачно). Ее дело. Только когда она меня Алешей называет…

А л е ш а. А ты вели Аликом. Так и меня и тебя звать можно…

О л е г. Тебе, конечно, смешно, только я в этом цирка кувыркаться больше не собираюсь. В субботу едем на лодке кататься — выложу ей все без остатка!

А л е ш а. С ума сошел?!

О л е г. Это я тогда сошел, когда вундеркиндом Алешенькой стать согласился! Если хочешь знать, я ей уже два раза пытался все рассказать, да она почему-то слушать не хочет…

А л е ш а. И правильно делает! Мы с тобой как договорились? Походишь с ней три дня — и отвалишься. Вот и отваливайся!

О л е г. Да тебе какой убыток, если она узнает, что я Олег Шорохов?

А л е ш а (упрямо). Убыток. Тебе не понять.

О л е г. А ты поднатужься, растолкуй.

А л е ш а. Ну, привык я за три года с ней переписываться… Какая она на самом деле — мне неважно, а вот та Катя Круглова, которой я о себе всякое рассказывал… Мне нестерпимо будет, если она подумает, что я ей врал… Что все врал, понимаешь?

О л е г. Ты что, с ней опять переписываться хочешь?

А л е ш а (не сразу). Если у вас с ней… Ну, серьезно…

О л е г. Ты о себе говори. Хочешь?

А л е ш а. Не знаю… Только сейчас я прошу тебя ничего ей не рассказывать. Пока не уедет. Олег, я тебя очень прошу ничего Кате не говорить.

Олег молчит.

Обещаешь?

О л е г. И что я за безвольный кретин такой?! Всегда поступаю, как ты хочешь!

А л е ш а (радостно). Значит, обещаешь?

О л е г. Но учти, тебе это обойдется!

А л е ш а. Ясно, когда-нибудь я тебе тоже пригожусь.

О л е г. Не когда-нибудь, в субботу.

А л е ш а. Почему?

О л е г. Потому что в субботу кустовые соревнования, и Василь Василич заявил меня на них. А я в субботу, как уже докладывал, должен с вверенной моим заботам Екатериной Кругловой целый день на лодке кататься…

А л е ш а. Значит…

О л е г. Значит, участвовать в соревнованиях будешь ты! Вместо меня и под моим именем. И не вздумай отказываться!

А л е ш а. Ты соображаешь, чего несешь? Как я буду участвовать в соревнованиях по боксу, когда я и боксерских перчаток в жизни не нюхал?!

О л е г. Понюхаешь. Уж это удовольствие я тебе доставлю. (Достает из сумки боксерские перчатки.) Вот они, родимые.

А л е ш а (смотрит на свои руки). Но мне нельзя боксировать…

О л е г. И не придется. Словом, не трать время на жалкое вяканье, слушай меня внимательно и запоминай. В спорте что главное? Чтоб неявку не записали. А ты явишься паинькой, отметишься, как Олег Шорохов. Там меня пока никто не знает. Вызовут — поднимешься на ринг…

А л е ш а (робко). Это где канаты?

О л е г. Умница! Что значит культурное дитё. Да, перед этим тебе кто-нибудь из ребят забинтует руки…

А л е ш а (испуганно). Зачем?

О л е г. Так полагается. Потом поможет надеть перчатки…

А л е ш а. А форма?

О л е г (на сумку). Все здесь — и форма, и боксерки. Главное, когда выйдешь на ринг, вовремя прими боевую стойку. Вот так стань. (Показывает.) Ну-ка, изобрази.

Алеша неуклюже принимает боевую стойку.

М-да… Придется малость потренироваться.

А л е ш а. Мне некогда.

О л е г. Всем некогда. Смотри. (Боксирует с тенью.)

А л е ш а. Нам в субботу на дачу ехать…

О л е г. Всем в субботу на дачу ехать.

А л е ш а. Но меня мама ждет…

О л е г. Всех мама ждет. А также и не мама… Ну-ка, отойдем в сторонку, чтоб пацаны не набежали.

Переходят на другое место.

Давай руки.

Алеша покорно протягивает руки.

Пальчики не растопыривай, это тебе не на скрипке играть. (Натягивает Алеше перчатки.) Теперь стоечку изобрази. Вот так. (Показывает.)

Алеша повторяет.

Во, уже лучше! Да у тебя, Жданович, оказывается, талант!

А л е ш а (польщен). А драться как?

О л е г. Я тебе дам драться! Еще чего захотел! Слушай дальше и усекай. Значит, выйдешь на ринг, пожмешь противнику ручку, уйдешь в свой угол и будешь там спокойно ждать гонга. После гонга идешь к центру, бодро становишься в стойку — и…

А л е ш а (нетерпеливо). И?..

О л е г. И все.

А л е ш а. Как — все?

О л е г. Стой на месте как вкопанный, смотри на противника зверем — пусть он сам думает, что с тобой дальше делать. А стукнет тебя для разведки легонечко…

А л е ш а (испуганно). Куда стукнет?

О л е г. Надо думать — по перчаткам. Ты ж закрытый будешь. Тут ты сразу падай, и мучениям твоим конец.

А л е ш а. Мертвым притвориться?

О л е г. Ну-ну, не переигрывай. Полежи, поскучай, пока рефери до десяти сосчитает. Потом вставай как ни в чем не бывало, скромненько переодевайся, не вступая в лишние разговоры, и топай себе домой.

А л е ш а (разочарованно). Только и всего?

О л е г. А ты чего хотел? Золотой медали? В следующий раз. А в этот — мне засчитают поражение, противнику — победу, и все будет в ажуре.

А л е ш а. Некрасиво получится… Обман какой-то…

О л е г. Ах, дошло, наконец, что обманывать некрасиво? Очень рад за тебя. Поздравляю. (Жмет Алеше руку.) Тогда ты с Катей на лодочке покатайся, тебе это полезно для здоровья. А я уж как-нибудь не лягу на ринг раньше времени.

А л е ш а. Ну что ты опять за свое?! Ведь договорились. (Рассматривает перчатки.) Вот уж не ожидал по правде в боксерах очутиться…

О л е г. Да, брат, вранье — это как цепная реакция… Не угадаешь, куда заведет.

А л е ш а. Боюсь, я все перепутаю…

О л е г. Ничего, я тебе шпаргалочку приготовлю. На, держи. (Отдает Алеше сумку.)

А л е ш а (пряча перчатки в сумку). Заботливый ты…

О л е г. Не все же мне твоими шпаргалками пользоваться. Сумку до субботы спрячь подальше, чтоб, не ровен час, мать не наткнулась. А то она нам такой реквием устроит…

А л е ш а. Олег, что я слышу?! Откуда такие познания в музыке?

О л е г. Ничего не поделаешь, приходится расти в соответствии с заложенной в меня программой. Ну, пока.

Расходятся.

(Остановившись.) Да, у тебя нет стихов такого Бёрнса?

А л е ш а (удивившись). С чего это ты вдруг?

О л е г. Ну, раз спрашиваю, значит, надо. Друг один денька на два просил. Так есть?

А л е ш а. Найдутся. Только скажи своему другу, что лучше с Пушкина начинать.

О л е г. Ладно-ладно, он сам знает. Ну, победы тебе в бою, Олег Шорохов! Смотри перчатки не потеряй!

А л е ш а. Счастливого тебе катанья на лодочке, Алексей Жданович… Голову не потеряй!

Расходятся.

З а т е м н е н и е.

Беседка в Центральном парке. Летний день. Входят  К а т я  и  О л е г. Одеты легко и нарядно. У нее через плечо спортивная сумка, у него — включенный транзистор.

К а т я. А при солнце эта беседка совсем другая. Ни чуточки не страшная…

О л е г. Потому — без грома и молний. (Усиливает звук в транзисторе.)

К а т я. Выключи, пожалуйста. Все оглядываются.

О л е г. Потому — завидуют.

К а т я. Кому?

О л е г. Тебе, конечно. Что у тебя такой… (Смолкает.)

К а т я. Кто?

О л е г. Спутник.

К а т я. Как меняется смысл слов… (С пафосом.) Кто запустил тебя на эту орбиту, о мой громогласный спутник?

О л е г (так же). Сердце, о моя прекрасная, вчера еще далекая планета! (Другим тоном.) Дай руку.

К а т я. Зачем?

О л е г (берет ее руку.) Волдыри не натерла?

К а т я (пытаясь отнять руку). Ты мне совсем грести не давал! Никогда больше не поеду с тобой кататься!

О л е г (не отпуская руки). Поедешь.

К а т я. Да ты откуда знаешь?

О л е г. Хочешь, погадаю? Предскажу будущее?

К а т я. А ты умеешь?

О л е г. Тебе — сумею. (Глядя ей в глаза.) В будущем году ты опять приедешь в Москву и поступишь в один отличный институт. Там ты… Ну, в общем, подружишься с одним стоящим парнем…

К а т я. Ты на руку смотри! А то не гадаешь — гипнотизируешь.

О л е г (отпустив руку). Все. Нагадал.

К а т я. Не густо. Парня-то хоть как зовут?

О л е г. Аликом…

К а т я. Это от Алексея?

О л е г. Почему? И от Олега тоже! (Поспешно.) Я одного Альберта знаю — его тоже Аликом зовут!

К а т я (рассмеявшись). Эх ты, Алик-Алексей! Пошел на лодке кататься без документов! А если б и у меня с собой не было?

О л е г. Мне должны на слово верить, что я есть Алексей Жданович!

К а т я (торжественно). Ибо имя твое значится… (Смолкает.)

О л е г. Где значится?

К а т я (переводя разговор). В книге будущего! А вот в твой отличный институт я все равно не поступлю. Я буду, как задумала, археологом!

О л е г. И охота тебе копаться в доисторической пыли?

К а т я. Охота! Знать прошлое так же важно, как и прогнозировать будущее.

О л е г. Сравнила! Да сама твоя археология — наука древняя. А есть профессии новые, современные, только-только с иголочки. Вообще я считаю, в человеке все должно быть современно — от профессии до внешности!

К а т я. А вот Чехов говорил, что в человеке все должно быть прекрасно!

О л е г. Современно — это и значит прекрасно!

К а т я. Но ведь скрипач тоже древняя профессия?

О л е г. Потому и не хочу им быть! Скоро музыку станут сочинять электронные композиторы, а исполнять электронные скрипачи…

К а т я. Что же людям останется?

О л е г. Летать на другие планеты! Придумывать новые науки, ремесла, даже искусства! Небывалые! Вот это достойно современного человека! А копаться в том, в чем до тебя копались тысячи других…

К а т я (задумчиво). Не знаю, поймешь ли ты меня… Но вот когда я думаю, что прошлое многих-многих людей исчезнет безвозвратно…

О л е г. Туда ему и дорога!

К а т я (горячо). Нет! Понимаешь, мне всегда кажется, что сохранить прошлое… Ну, это как бы продлить и собственную жизнь…

О л е г. Да брось ты эти стариковские разговоры! Была охота!

К а т я. Ладно… Когда-нибудь, наверно, ты тоже если не поймешь, то почувствуешь…

О л е г. Ага, в пенсионном возрасте… (Шамкает.) «Как хороши, как швежи были рожы…»

К а т я (рассмеявшись). Ну тебя! Дурачка строишь, а я серьезно.

О л е г. Пошли лучше обедать!

К а т я. Проголодался, бедненький?

О л е г. Еще как! Я после речки буйвола могу проглотить! Слона! Мастодонта!

К а т я. Сейчас пойдем, проглотишь… (Помолчав.) Алеша… Ты меня никуда больше не хочешь пригласить?

О л е г. Так приглашаю же! В «Ласточку» же! На торжественный обед же! А завтра — в Звенигород.

К а т я. Нет, я не про это… На концерт не приглашаешь?

О л е г (с комическим ужасом). Опять на концерт??

К а т я. На твой концерт.

О л е г (растерявшись). Ах, на мой… Ну да, на мой… Так он еще когда будет!

К а т я. Думаешь, не знаю? (Вынимает из сумки и разворачивает афишу.) Вот! По дороге у расклейщицы выпросила. (Читает.) «Отчетный концерт выпускников детской музыкальной школы… Алексей Жданович, класс преподавателя Иванова… Скрипичный концерт Кабалевского…» Здорово, верно?

О л е г (подавлен). Здоровей некуда…

К а т я. Ты сам еще не видел, да?

О л е г. Ага, в первый раз вижу… Быстро они…

К а т я. Я жду.

О л е г (тупо). Чего?

К а т я. Приглашения на концерт Алексея Ждановича, класс преподавателя Иванова.

О л е г. Приглашения?

К а т я. Личного!

О л е г. Понимаешь, Катя… Это такой… Ну, закрытый концерт… Только для родственников…

К а т я. Тогда б не вешали афишу. И тут написано — вход по пригласительным билетам. (Протягивает руку.) Гони билетик!

О л е г. Катя, прошу тебя… Не ходи!

К а т я. Почему?

О л е г. Тебе там скучно покажется.

К а т я. Не покажется.

О л е г. Ну, я буду стесняться…

К а т я. Да ты меня и не увидишь! Я в самом последнем ряду сяду!

О л е г. Все равно не ходи! Слышишь? (С угрозой.) А то хуже будет!

К а т я (посерьезнев). Даже так?

О л е г. Да, так! И тебе, и мне, и… Всем от этого хуже будет!

К а т я. Тогда объясни — почему?

О л е г. Ну, я прошу тебя, прошу туда не ходить!

К а т я (холодно). Это не объяснение. Я должна знать причину, по которой ты не хочешь пустить меня на свой концерт.

О л е г. Причину, причину… Сказал тебе — буду стесняться.

К а т я. Чего?

О л е г. Всего! Там все знакомы друг с дружкой, начнут расспрашивать про тебя — кто да откуда… А у тебя вид такой…

К а т я. Какой?

О л е г. Несовременный… (Выпаливает.) Провинциальный, вот какой!

К а т я (растерявшись). У меня?

О л е г (с отчаянной решимостью). Да ты посмотри на себя в зеркало! Кто теперь косу носит? А юбка? До самых колен! Какое у тебя выражение лица? В тебе же ни на грамм нахальства! Разве настоящие девчонки теперь такие? Может, у себя в Тобольске ты и считаешься… А у нас… Да тут ты как чучело огородное! (Даже зажмуривается, сказав это.)

К а т я. Я — как чучело?.. Тогда почему… Зачем ты ходишь со мной все это время?

О л е г. Катя, ты меня не так поняла… Я ведь могу с тобой… Если только не на этот концерт… Давай, как будто ничего не было…

К а т я (ледяным тоном). Было. И спасибо за откровенность. Будь здоров.

О л е г (загораживая выход из беседки). Катя, ты зря обиделась! Ты ведь не виновата, что живешь так далеко от Москвы. А чтоб выглядеть современно…

К а т я (враждебно). Что тебе еще нужно?

О л е г. Я хочу объяснить…

К а т я. Мне все ясно. И ты абсолютно прав. Дура я провинциальная, приперлась в Москву с душой нараспашку… Совсем забыла, что это теперь немодно, несовременно, что такие лица, как у меня, теперь вообще не носят. Ну что ж, останемся, как говорится, при своих — ты со своим лицом, а я со своим. Привет, Жданович, будь здоров. (Хочет идти.)

О л е г (хватая ее за руку). Не пущу! Раз на то пошло, я расскажу тебе всю правду!

К а т я. Про меня?

О л е г. Нет, про меня!

К а т я. Ты меня больше не интересуешь. Как будто тебя и вовсе не было.

О л е г. Но, Катя…

К а т я. Сказала — и все! Больше не звони, не приходи, писем не пиши. (Хочет идти, но Олег держит ее руку.) Пусти, слышишь?! Ты хоть и боксер, но я тебя так стукну! (Вырывает руку.) А насчет современности… Захочу — тоже стану модной! Да такой, что всем вам не поздоровится! (Убегает.)

Олег стоит в полной растерянности, затем берет оставленную Катей афишу.

О л е г. Алексей Жданович, класс преподавателя Иванова… Ну, Алешка, век тебе этого не забуду! (В ярости рвет афишу.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Комната Жанны. Вечер. За письменным столом, освещенным настольной лампой, занимается  Ж а н н а. Остальная комната погружена в полумрак. Внезапно звонит телефон.

Ж а н н а (взяв трубку). Слушаю. Ее нет. Не знаю. Я вам русским языком сказала: когда придет — не знаю. Послушайте, Жданович, не старайтесь менять голос, я вас все равно узнаю. Да, просто перестаньте звонить, и все. Не мешайте заниматься. (Со злостью бросает трубку на рычаг. Потом, подумав, накрывает телефон подушкой и снова принимается за конспекты.)

Пауза.

Из прихожей слышится стук входной двери. Жанна смотрит на часы, закрывает уши руками и продолжает заниматься. Тихо входит  К а т я.

К а т я (неуверенно). Хелло, Жаннета…

Ж а н н а (не поворачиваясь). Явилась наконец?

К а т я. Ага, явилась.

Ж а н н а. Поздравляю. Ужин в холодильнике.

К а т я. Ты не хочешь взглянуть на меня?

Ж а н н а. Нагляделась.

К а т я. Ну а все-таки? (Включает верхний свет.)

Теперь видно, что наружность Кати разительно изменилась. Коса исчезла. Глаза густо подведены. Юбка превращена в заправскую мини-юбку. Жанна, повернувшись к ней, остолбенела от неожиданности.

Ж а н н а (придя наконец в себя). Катька… Где твоя коса?

К а т я. Парикмахеру подарила. На шиньон.

Ж а н н а. Да что с тобой?

К а т я (храбрится). А что? Ничего особенного. Привела свою внешность в соответствие с требованиями исторического момента. (Протягивает руку.) Маникюрчик видела? Рука убийцы! Два часа в очереди проторчала. Плюс три в мастерской, пока юбку укорачивали. Вот так. Всю наличность просадила.

Ж а н н а (вскочив). Да ты хоть понимаешь, на кого сейчас похожа?

К а т я. На модерную девочку. (Проходит перед Жанной в образе манекенщицы.)

Ж а н н а. На девочку? Я б тебе сказала, в кого… во что ты превратилась!

К а т я. Валяй. Только сначала скажи, кем я была до этого.

Ж а н н а. Кем?

К а т я. Провинциальной чучелой, вот кем!

Ж а н н а. А теперь?

К а т я. Теперь — в норме. Как все.

Ж а н н а. Как все?! Разве я… Разве я  т а к а я?

К а т я. Ну, ты! Ты у нас исключение. Недосягаемый образец. Только я убедилась, что быть образцом — себе дороже.

Ж а н н а (испуганно). Как — дороже?

К а т я. Тебе не понять. У вас в пединституте этого не проходят.

Ж а н н а (распаляясь). Не беспокойся, я давно все поняла! Сразу! Как только увидела тебя с этим наглым типом… Ждановичем. Это его тлетворное влияние!

К а т я. Угадала.

Ж а н н а. Тут и гадать нечего. Я знала, знала, что эти ночные прогулки к добру не приведут! И пожалуйста — вот вам результат!

К а т я. Это не результат, только начало.

Ж а н н а. Чего начало?!

К а т я. Новой жизни. Хватит с меня старомодной унылой добродетели!

Ж а н н а. Нет, вы послушайте, что говорит эта девчонка! Из рабочей семьи, почти отличница, комсомолка! Да ты знаешь, чья это философия?

К а т я (с любопытством). Чья?

Ж а н н а. Чуждая! И ты собираешься ее исповедовать?

К а т я. Собираюсь!

Ж а н н а. Помни, Катерина, ты еще на школьной скамье…

К а т я. Не беспокойся, помню! Только думаешь, если ты на три года старше, то разбираешься в жизни в три раза лучше? Бывает и наоборот!

Ж а н н а. Должна тебя предупредить, что твоя самоуверенность…

К а т я. А я хочу предупредить, что больше не собираюсь слушать твои предупреждения! Надоели они мне за эту неделю!

Ж а н н а. Вот, вот, вот, дерзи больше!

К а т я. Правда, когда ее выдаешь старшим, всегда называется дерзостью.

Ж а н н а (скорбно). Ну что ж, и в этом моя вина… Меа кульпа, как говорили древние. Чуть не просмотрела, не упустила тебя за этими экзаменами.

К а т я. Успокойся, твоей вины здесь нет. Как нет и чьей-то заслуги. Что касается Ждановича…

Ж а н н а. Это он, все он! Низкий, аморальный тип! Я знала, я чувствовала!

К а т я. Да что ты чувствовала?

Ж а н н а. Мне трудно произнести это слово… Но я должна, я обязана… Скажи мне… (Прерывающимся голосом.) Ты с ним… Вы с ним целовались?

К а т я (с едва уловимой горечью). Еще бы!

Ж а н н а. И ты… Ты говоришь это так спокойно?

К а т я. А что мне, в обморок падать? Т ы  в школе не целовалась? Хотя да… Вряд ли были охотники.

Ж а н н а. Ну знаешь! Я просто не нахожу слов!

К а т я. В конспектик загляни. Там найдешь, наверно. Будущий великий педагог, Макаренко в юбке!

Ж а н н а (с достоинством). Да, я буду педагогом. Только работать буду с нормальными детьми, а не с такими моральными уродами, как ты!

К а т я (яростно). Не будешь ты педагогом, училка несчастная! Кто в жизни не целовался, тех на пушечный выстрел к детям подпускать нельзя! Ты просто ханжа, как я этого раньше не видела?! Все у тебя моральные уроды, а сама…

Ж а н н а. Я никогда не целовалась с первым встречным!

К а т я. А я буду!

Ж а н н а. Не надейся, моя милая. Завтра же ты уедешь домой.

К а т я. И не подумаю!

Ж а н н а. Слава богу, что за тебя могу подумать я! И я искуплю свою невольную вину, что допустила тебя до такого падения. Завтра утром ты улетишь в Тобольск.

К а т я. Фигушки.

Ж а н н а. Еще как улетишь! Я сама возьму билет, посажу тебя в самолет и не уйду с аэродрома…

К а т я. Ну вот что, сестрица дорогая, хватит командовать. Давай мои деньги и чемодан, я ухожу от тебя.

Ж а н н а. Интересно — куда?

К а т я. Не твоя забота.

Ж а н н а. Да ты просто бредишь!

К а т я. Где мой чемодан?

Ж а н н а. Не дам.

К а т я. Ладно же… Отдай мои деньги!

Ж а н н а. Сначала куплю тебе билет. Остаток получишь на аэродроме.

К а т я. Ты что же думаешь — отняла мои вещи и деньги, этим меня подчиниться заставишь?

Ж а н н а. Завтра сама мне спасибо скажешь. Что уберегла тебя от новых глупостей.

К а т я. Эх ты, старшая сестра… Плохо же ты меня знаешь. Да меня сейчас на цепь посади — все равно убегу! Потому что противна ты мне до невозможности!

Ж а н н а. Ну, хватит с меня оскорблений! Ешь и ложись спать. Немедленно. Завтра поговорим.

К а т я. Не поговорим. Ни завтра, ни послезавтра, ни через год. Сказала же — ухожу от тебя.

Ж а н н а. Катька, будь же благоразумной!

К а т я. Вот это я тебе могу твердо обещать — никогда в жизни не буду благоразумной! С дороги!

Она произносит это с такой силой, что Жанна невольно отступает.

В Тобольск — ни строчки! Сама напишу! (Схватив свою сумку, выбегает.)

Ж а н н а (кричит). Катька! Вернись!

Доносится стук захлопнувшейся двери.

З а т е м н е н и е.

Улица. Вечер. Накрапывает дождь. Прижимаясь к стенам домов, бредет усталая  К а т я. На ней все та же легкая кофточка, через плечо перекинута спортивная сумка. В руках письмо.

К а т я. Дорогие мои папа и мама, здравствуйте! Вы, конечно, ругаете меня, что мало пишу… Но я так занята каждый день, столько случается всякой всячины, что и не замечаю, как дни пролетают. Была уже и в Третьяковке, и на ВДНХ, и в Центральном парке на концерте, и в МГУ, узнавала правила приема… Такие там все ходят умные, сплошные очкарики, я даже сначала стушевалась немного… Ну ничего, через год и я поумнею. А пока мне просто очень весело. (Всхлипывает.) Столько новых друзей, что я почти никогда не бываю одна… Но знаете, родители, здесь так быстро уходят деньги! Даже не сообразишь — куда… Словом, вылетела я в трубу подчистую! Так что ругайте не ругайте, а вышлите мне на дорогу. У Жанны я брать не хочу. Посылайте скорей по адресу: Центральный аэровокзал, почта, до востребования. Целую тысячу раз, скоро увидимся, ваша Катька…

З а т е м н е н и е.

Снова комната в квартире Ждановичей. Вечер. За окном сеется летний дождик. Комната освещена одним торшером. На тахте, с ногами, уютно устроился  Б о р и с  П а в л о в и ч. Он негромко перебирает струны гитары. С о ф ь я  П л а т о н о в н а  в мрачном возбуждении шагает из угла в угол.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Перестань мелькать перед глазами. С ритма сбиваешь.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (остановившись). Нет, это просто непостижимо! Мальчик ушел с самого утра, с ним бог знает что могло случиться, а тебе — лишь бы трынкать не мешали!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Не с утра, а в двенадцать. Не вижу причин для паники.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Если не можешь успокоить, то не мешай хоть волноваться!

Б о р и с  П а в л о в и ч. У меня больше оснований злиться и нервничать. Так ждешь этого выходного… А мы вторую субботу торчим в городе только потому, что ты боишься оставить Алешку одного. Пойми — Алексей уже не ребенок, ему нужна свобода. Парень он, почти мужчина!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Если этот мужчина схватит воспаление легких, то сидеть ночи напролет у его постели предстоит мне, женщине! Взгляни, какой дождь на улице!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Теплый дождик… Под таким одно удовольствие шататься по городу.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Иди шатайся. Я тебя вовсе не держу дома.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Боюсь нарушить творческий процесс. (Играет.)

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Перестань! Уши вянут…

Б о р и с  П а в л о в и ч. Все, теперь я понял главное — ты законченная пессимистка. Ничто тебя не радует, даже искусство.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. А ты радуешься всему… Вот где у меня сидит твой неиссякаемый оптимизм! С мальчиком могла любая беда стрястись… Самая страшная!

Б о р и с  П а в л о в и ч (теряя терпение). Ну какая? Убили его? Изувечили? Под трамвай он попал?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Попасть в дурную компанию — почти то же самое, что попасть под трамвай.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Ты не очень разнообразна, душенька. Притом часа два назад я столкнулся с Олегом у лифта.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Поступит Алешка в консерваторию — тогда пусть дружит с кем угодно. А сейчас я каждого дуновения боюсь, чтоб его с пути не сбило.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Да что это за путь такой, с которого дуновение сбить может?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Не придирайся, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Слышится звук отпираемой входной двери.

Пауза.

Входит  А л е ш а, останавливается на пороге.

Где ты был?

А л е ш а. Гулял.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Промок?

А л е ш а. Освежился.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Включи люстру.

Алеша включает верхний свет. Теперь видно, что он побывал в изрядной переделке: у него разбиты губы и нос, под глазом — огромный синяк.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Боже мой… Кто тебя так?!

А л е ш а (мстительно). Ничего, я ему тоже вмазал! Будет помнить!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Кому ты вмазал?

А л е ш а. Одному там… Сидорову.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (с ужасом). Ты дрался?!

А л е ш а (гордо). Не дрался, а боксировал. На настоящем ринге!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Я с ума от тебя сойду! Зачем? Кто тебя просил?

А л е ш а (поспешно). Никто не просил! Надо было…

Б о р и с  П а в л о в и ч. Ты уж толком расскажи о своих подвигах.

А л е ш а. Нечего рассказывать… Ну, в общем, пришлось выступить для зачета. Была такая идея — как он меня стукнет для разведки, я и лягу. А он по-настоящему врезал. А я что, не человек? Не стерпел, ответил. Тут у нас и пошла рукопашная, пока судья не разнял…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (вне себя). Руки, руки покажи! (Бросается к нему.)

А л е ш а (отступая). В порядке руки! Вот, пожалуйста… (Вытягивает руки и шевелит пальцами.) Даже не болят ни капельки.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ты чудовище, чудовище! За неделю до концерта отправиться на какой-то идиотский бокс, где тебе могли сломать руку или вывихнуть палец…

А л е ш а. Не сломали же?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Нет, это просто не укладывается у меня в голове! Такая безответственность, такое безрассудство! Годы труда готов отправить коту под хвост, лишь бы угодить своему Олегу!

А л е ш а (бормочет). При чем здесь Олег?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Молчи! Еще не вырос меня обманывать! Ты одно скажи — о чем ты думал, отправляясь драться?

А л е ш а. Разве тебя интересует, о чем и как я думаю? Тебе важно одно — как я играю!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. А для тебя разве это не важно?

А л е ш а. Мне уже шестнадцать, а что я видел, кроме своей скрипки?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Что ж, гениям или большим талантам редко удается воспользоваться радостями детства…

А л е ш а. Не обольщайся, я не гений!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Это не о тебе. Это из книги великого Ауэра.

А л е ш а (взорвавшись). Да плевать мне на твоего Ауэра! Я жить хочу! Понимаешь — жить! А вы… Вы стараетесь уберечь меня от жизни, как будто жизнь — это опасная болезнь, от которой можно спастись прививками или карантином! Я знаю, вы мне добра желаете, хотите как лучше, а делаете только хуже! Ведь вы меня почти убедили уже, что я хилый, неприспособленный, что спорт — это удел дураков… Ну и пусть! Я хочу быть дураком, который ничего не боится — ни простуды, ни хулиганов, ни черта, ни дьявола! Может, в одном таком дураке больше ума, чем в десяти ваших умниках! Таких, как я!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Я никогда не говорила, что ты умник. Но я всегда утверждала и утверждаю: если у человека есть талант, он не имеет права зарывать его в землю!

А л е ш а. Вот прекрасно! Я буду носиться со своим талантом, сутками не отползать от пюпитра, а другие в это время будут ходить вместо меня в театры и музеи, на футбол и на пляж, кататься вместо меня на лодке с моей девушкой и даже целоваться с ней вместо меня!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (садится). Этого еще не хватало… С какой девушкой?

А л е ш а. С моей! С которой я должен был целоваться, я!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (слабо). Ты понимаешь, что говоришь?..

А л е ш а. И не хочу понимать! Слышать не могу про талант! Какого черта мне в таланте, даже если он и есть, когда из-за него у меня жизни нет? Все! Спасибо! Хватит! Больше в руки не возьму скрипку! Зато буду жить, понимаешь — жить! Как все люди! Ездить на выезды, заниматься боксом, играть в футбол… Танцевать! Я даже танцевать не умею, надо мной на вечерах всегда смеются! Но больше этого не будет. Ты слышишь, мама?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Слышу. И ужасаюсь. Наверно, ты просто переутомился. Тебе надо отдохнуть…

А л е ш а. Не отдыхать мне надо, а уставать побольше! Чтоб мышцы гудели от усталости! Как сегодня… Мне вот морду разбили, кровь из носу текла, а я сегодня в первый раз человеком себя чувствую! (Уходит в свою комнату.)

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (тихо). Что делать будем?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Когда человек растет — нужно просто не мешать ему.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Это ты называешь — растет?!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Я верю в Алешку. И если он принял решение…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Еще бы! Станет как ты — это и тебя оправдает в собственных глазах. Но не в моих!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Каким это — как я?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (не отвечает). Я вовсе не стремлюсь быть мамой из анекдотов о вундеркиндах. Но я не устану повторять…

Б о р и с  П а в л о в и ч (перебивает). Нет, ты скажи — каким это — как я?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Человеком, предавшим свое призвание! Променявшим свой талант на различные и многообразные талантики. Да, талант музыканта требует труда! Огромного, каторжного труда! Он требует жертв — я не боюсь этого громкого слова! Ты вот этого труда, этих жертв испугался в юности — и кем ты стал? Заурядным инженером, не любящим свою профессию! Домашним нумизматом, под стать любому пенсионеру! А в музыке остался благодушным дилетантом, сочиняющим чувствительные песенки. Ты хочешь, чтоб и Алешка стал таким?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Какой я инженер — не тебе судить.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Мне! Если человек ждет не дождется выходного… А, да что тут объяснять…

Б о р и с  П а в л о в и ч. Но ведь песни мои… Раньше они тебе нравились?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Так они ведь только на то и годятся, чтобы мне нравиться.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Если я такое ничтожество… Зачем ты живешь со мной?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Я тебя и таким люблю! И ты вовсе не ничтожество. Но неужели ты сам не понимаешь, что прошел мимо главного в жизни? Это было до меня, и я ничем не могла помочь тебе. А вот Алешка… Он может стать настоящим музыкантом. Слышишь — настоящим! И если ты помешаешь мне удержать его от опрометчивых решений…

Из своей комнаты выходит  А л е ш а, он в куртке.

А л е ш а. Мама, извини, я все слышал… (Отцу.) Ты на нее не обижайся, она это для меня говорила. (Матери.) Но если ты думаешь… Если надеешься, что твои слова могут повлиять на мое решение… Я не прикоснусь больше к скрипке…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (умоляюще). Алешка!

А л е ш а (непреклонно). В руки не возьму! Пока сам этого не захочу. Слышишь — сам! А сейчас я ухожу.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Куда?

А л е ш а. Никуда. Буду просто ходить и думать.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Поужинай сначала. Ты ведь с утра не ел.

А л е ш а. Ел. В забегаловке. И даже пиво пил.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ну, хоть пирожки возьми. Твои любимые, с ливером… (Сует ему пакет в карман.)

А л е ш а. Поезжайте на дачу, еще успеете. Папа, уговори ее. Меня, во всяком случае, не ждите. Я поздно. (Выходит.)

Слышится стук захлопнувшейся двери.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (после паузы). Оказывается, можно потерять сына, даже если с ним и не случится ничего страшного…

Б о р и с  П а в л о в и ч. Ты вот назвала меня заурядным инженером…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Прости, я не хотела тебя обидеть.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Пусть я заурядный. Или, скажем, средний. Но средний инженер — это все-таки профессия, нужная обществу. А быть средним пианистом, когда на свете есть Рихтер… Не знаю, по-моему, честней быть средним инженером, чем посредственным музыкантом.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ты думаешь, у Рихтера в юности не было сомнений в самом себе? Наверняка были! Но если б он им тогда поддался — имело бы человечество Рихтера? Нет, мой милый, вера в себя…

Б о р и с  П а в л о в и ч. Знаю-знаю! Самый великий двигатель. Внутреннего сгорания.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Лучше сгореть двигаясь, чем тлеть на одном месте.

Б о р и с  П а в л о в и ч. М-да… Жестокий ты человечек…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Потому что борюсь за Алешку, тут не до нежностей.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Больше для тебя никого не существует?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Да разве ты не понимаешь, что мои жестокие слова относятся и ко мне самой? Что поделаешь, мы с тобой своего потолка достигли, Алешке же еще жить и расти. Вот я и помогаю ему изо всех сил… (Помолчав.) Вероятно, ты прав, что в искусстве нужно только так — все или ничего. Но я верю, что Алешка сможет. И не отнимай у меня этой веры. Пожалуйста.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Что ж, я буду счастлив ошибиться в Алексее… Вдруг из него правда музыкантище получится?

З а т е м н е н и е.

Улица. Вечер. Прислонившись к дереву, стоит  О л е г, медленно вертит ручку транзистора. Обычная разноголосица в эфире. Но вот через джазовые ритмы пробивается симфоническая музыка. Олег, встрепенувшись, фиксирует ее, внимательно слушает. Внезапно замечает кого-то, выключает транзистор, прячется за дерево. Идет взволнованная  Ж а н н а. Она в плаще, через руку перекинут второй плащ.

О л е г (заступая Жанне дорогу). Здравствуйте… Это я… Жданович…

Ж а н н а. Что вам нужно?

О л е г. Я спросить хочу… Где Катя? Вы сначала по телефону говорили — нет ее… А потом и вовсе отвечать перестали.

Ж а н н а (после мгновенной нерешительности). Катя уехала домой.

О л е г. Как — уехала? Неужели она из-за того…

Ж а н н а. Из-за чего?

О л е г (с надеждой). Может, еще не уехала? Может, на вокзале еще? Или в аэропорту?

Жанна молчит.

Почему вы не отвечаете? А-а, понял… Вы ее выгнали? Говорите — выгнали?

Ж а н н а (с трудом). Она сама ушла… Обиделась и ушла. Я ее искать иду…

О л е г. Эх вы! Хотя… Я тоже хорош! (Быстро уходит.)

З а т е м н е н и е.

Снова уголок аэровокзала возле первой секции. Входит  К а т я, садится на скамью. Достает из сумки зеркальце и купальное полотенце, осторожно, стараясь не размазать краску, вытирает лицо и волосы. Затем, накинув полотенце на плечи, съеживается в углу скамейки. Вид у нее довольно несчастный. Внезапно Катя начинает лихорадочно рыться в сумке, находит несколько медных монет, пересчитывает и со вздохом бросает обратно. Дремлет. Входит  У б о р щ и ц а. Увидев Катю, останавливается возле нее. Катя открывает глаза.

К а т я (настороженно). Здравствуйте…

У б о р щ и ц а. Здравствуй. Ты чего тут скучаешь?

К а т я. Разве нельзя?

У б о р щ и ц а. Если до самолета деваться некуда… (Пауза.) А ты не из наших?

К а т я. Из каких — ваших?

У б о р щ и ц а. Тоже на вступительных срезалась?

К а т я. Нет, я только в десятый перешла.

У б о р щ и ц а. А по стилю на первокурсницу тянешь… (На сумку.) Весь багаж твой?

К а т я (вздохнув). Весь…

У б о р щ и ц а. Уж не обокрали тебя?

К а т я. Ага, можно сказать, обокрали.

У б о р щ и ц а (с оживлением). Чего ж ты, подруга, такое безразличие проявляешь?! В милицию заявила?

К а т я. Милиция в моем деле не поможет.

У б о р щ и ц а. Что ты! У них знаешь какие собаки имеются? А техника?!

К а т я. Как тебе объяснить… Ну, я в гости к сестре приехала… К старшей… И вдруг поссорилась с ней… Она мне деньги мои и вещи не отдала, думала — без них не уйду. А я — ушла, в чем была вот…

У б о р щ и ц а. Тоже гордая, значит?

К а т я. Иногда сама не рада, но не могу, когда меня обижают.

У б о р щ и ц а. Со старшими всегда мороки хватает. Они часто недопонимают многое… Вот и мои меня в Москву отпускать не хотели.

К а т я. А ты в какой институт подавала?

У б о р щ и ц а. Я не в институт, а в отряд учебно-тренировочный, где бортпроводниц готовят. Ну, стюардесс… Не слыхала разве?

К а т я. И тебя не приняли?

У б о р щ и ц а. Туда попасть — трудней, чем в театральный! Точно тебе говорю! Особенно если на загранлинии. И здоровье им подавай, и прописку московскую, и внешность…

К а т я (искренне). Ну, внешность… Тебе даже этот халат идет!

У б о р щ и ц а. А если с пилоточкой? (Оглянувшись, достает из кармана пилотку стюардессы и лихо надевает ее набекрень.) Ничего?

К а т я. Здорово!

У б о р щ и ц а (со вздохом снимает пилотку). То-то и оно… Внешность — она в наших руках… Туда только с дипломом иняза берут. Или после языковых курсов двухгодичных. А я английский в школе учила. Сама понимаешь…

К а т я. Завалили?

У б о р щ и ц а. Одна там вредная такая, ехидно мне говорит: у вас, милочка, произношение рязанское… А я в этой чертовой Рязани и не была никогда!

К а т я. Как же ты теперь?

У б о р щ и ц а. Видишь вот — устроилась. На харч хватает. И с пропиской уже порядок. С осени на курсы поступлю. Это они характера моего не знают. Я чего задумала — добьюсь. В будущем году так экзамены откаблучу — все только ручками разведут!

К а т я. А с родными помирилась?

У б о р щ и ц а. Они-то осознали. Теперь даже подбрасывают помаленьку. И ты не горюй, и у тебя все уладится…

К а т я. Я утром работу какую-нибудь найду, продержусь, пока мне мама деньги на билет пришлет.

У б о р щ и ц а. До утра еще дожить надо. Вон дрожишь как. Ты вот что, беги наверх. Там в дежурном буфете кофе горячее.

К а т я (достав свои богатства). У меня денег — всего шесть копеек…

У б о р щ и ц а. Ну, вот тебе еще пятак. На стакан хватит.

К а т я. Зачем ты? Не нужно…

У б о р щ и ц а. Бери, бери!

К а т я (взяв деньги). Спасибо тебе… Мне пришлют — я отдам.

У б о р щ и ц а. Ладно, беги быстрей.

Схватив сумку, Катя убегает. Уборщица с сочувствием смотрит ей вслед. С противоположной стороны входит  О л е г.

О л е г. А, старая знакомая… Привет, товарищ Доронина!

У б о р щ и ц а (сухо). Пеструхина я.

О л е г. Виноват, обознался.

У б о р щ и ц а. Опять ищешь кого?

О л е г. Точно. Так уж я устроен, всю жизнь ищу… Ты тут девушку одну не видела? Тоже знакомую мою…

У б о р щ и ц а. Какая из себя?

О л е г. Ну, такая… Симпатичная…

У б о р щ и ц а. Все мы симпатичные. Скажешь — нет?

Олег не отвечает.

Приметы давай. Грим у нее какой?

О л е г. Что ты! Она этого не признает! У нее вот так коса большая… (Показывает.)

У б о р щ и ц а (презрительно). Коса? Деревня…

О л е г. Много ты понимаешь! (Смутившись.) Хотя… Я, знаешь, тоже над ней смеялся, даже старомодной назвал… А вообще это, наверно, лучше, если девушка… Ну, не знаю, как сказать… Скромная, что ли…

У б о р щ и ц а. Это еще зачем, в наши-то годы? Вот состаримся, лет тридцать стукнет, тогда и о скромности можно подумать.

О л е г. Я вижу, ты крупный теоретик этого дела.

У б о р щ и ц а. Ладно, сатирик, ищи свою кралю с косой, может, найдешь еще… На свою голову!

Уборщица и Олег расходятся в разные стороны. Пауза. Возвращается  К а т я. Стакан кофе немного согрел ее, но отнюдь не утолил голода. Она садится в прежний угол скамейки и готовится дремать. Звучат объявления по радио. Входит  А л е ш а.

А л е ш а (Кате). Можно?

Катя, не ответив, ближе пододвигает к себе свою сумку. Пожав плечами, Алеша садится в противоположном углу скамейки.

(После паузы.) Вы не знаете, тут всю ночь открыто?

К а т я. Говорят, всю ночь.

А л е ш а. Чудненько. (Садится поудобней, вытянув ноги, кладет руки в карманы куртки. Наткнувшись там на пакет с пирожками, вынимает его и, усмехнувшись, достает пирожок. Подумав мгновение, принимается с аппетитом есть.)

Катя старается не смотреть на него, но это выше ее сил. Невольно она судорожно проглатывает слюну, Алеша замечает это.

Извините, пожалуйста. Разрешите угостить вас пирожком?

К а т я (бормочет). Что вы… Зачем вы…

А л е ш а. Ну, я вас прошу! А то мне одному есть неловко. (Протягивает ей пирожок в пакете.)

Катя молча берет его и с жадностью ест.

Вы самолета ждете?

Катя, с набитым ртом, отрицательно трясет головой.

Вы москвичка?

Катя энергично отрицает и это предположение.

А я москвич. Но знаете, я в первый раз здесь вечером. Раньше только встречать приходил. (Оглядывается.) А здесь уютно…

К а т я (управившись наконец с пирожком). Ага, как на вокзале…

А л е ш а. А я люблю вокзалы. Только настоящие, где паровозы гудят… Вы любите путешествовать?

К а т я. Чего ты мне выкаешь? Ты в каком классе?

А л е ш а. В десятый перешел.

К а т я. И я туда же. Ты извини, что на твой пирог накинулась. Целый день ничего не ела. Спасибо тебе. Теперь-то до утра дотерплю.

А л е ш а. Ты здесь ночевать собираешься?

К а т я (не сразу). Знаешь, ты меня не расспрашивай, ладно? Отвечать неохота, устала. (Присмотревшись к нему.) Кто это тебя так?

А л е ш а (потрогав губу). Сидоров один… На соревнованиях.

К а т я. Ты боксер?

А л е ш а. Вроде. Боксер поневоле.

К а т я. Это как же?

А л е ш а (неохотно). Да так получилось…

К а т я. А у меня настоящий боксер есть знакомый, разрядник. Ты не знаешь такого… (Спохватившись, замыкается снова.)

А л е ш а. Кого?

К а т я (сухо). Забыла, как зовут.

А л е ш а. А тебя как зовут?

К а т я (подозрительно). Зачем тебе?

А л е ш а (смутившись). Ну, просто познакомиться…

К а т я. Может, тебя подослал кто?

А л е ш а (изумившись). Кто подослал?

К а т я. Не знаю. Ну, милиция…

А л е ш а (шепотом). Тебя ищет милиция?

К а т я. Сестра могла заявить… (Помолчав.) Ну ладно, чтоб ты чего не подумал… Я с сестрой поссорилась, из ее дома ушла. Насовсем.

А л е ш а. Правда? А я с матерью. И тоже удрал. Только я не насовсем, я вернусь… Попозже, когда они спать лягут.

К а т я. Честно, ты не из милиции?

А л е ш а. Что ты! Разве я похож?

К а т я. Кто вас тут, в Москве, разберет… В общем, я тебе не скажу, как меня зовут, вдруг тебя подослали… (На протестующее движение Алеши.) Да ты не обижайся! Если не подослали… Тогда называй меня… Жанной!

А л е ш а. Красивое имя… Редкое.

К а т я. А тебя как?

А л е ш а (потрогав губу). Меня?.. Тогда и ты называй меня… Олегом!

К а т я. Ты из-за чего с матерью поссорился?

А л е ш а. Накинулась на меня из-за бокса этого… (Вытягивает руку и энергично шевелит пальцами.)

К а т я. Болит?

А л е ш а. Знаешь, обошлось. Вообще-то мать права… Сломал бы палец — и все, хана мне. Зарыл бы, как она говорит, талант в землю.

К а т я. Ты хирургом хочешь быть?

А л е ш а (с удивлением). Я? (Помолчав.) Как ты догадалась?

К а т я. У тебя руки такие… Ловкие!

Пауза.

А л е ш а. Послушай, Жанна… Я тебя спросить хочу. Вот если б тебе, чтобы стать хирургом, пришлось от многого отказаться… От развлечений, от удовольствий разных…

К а т я. Почему отказаться?

А л е ш а. Ну, чтобы стать специалистом хорошим… Нужно на это много времени затратить… Все свое время! И на просто жизнь его уже почти не остается…

К а т я. А разве просто жизнь — это интересно?

А л е ш а (обрадовавшись). Правда? Ты тоже так думаешь? Я вот ходил по улицам и представлял себе… Ну, не стану я на хирурга учиться… Будет у меня вагон свободного времени для всяких развлечений… Только зачем они мне, если без главного?

К а т я. Моя мама так говорит: тот счастливый, кому подумать некогда, счастливый он или нет.

А л е ш а. Это, наверно, правильно. Только как же тогда это самое… гармоничное развитие личности? Если только в свою профессию упрешься, чтоб настоящих результатов добиться?

К а т я. Я сама об этом думала… Может, гармоничное — это потом, когда больше свободного времени будет? А в десятом классе нам и вздохнуть не придется…

А л е ш а (вздохнув). Правда, в десятом не соскучишься… Я, может, еще в училище поступлю.

К а т я. В медицинское?

А л е ш а. Все-таки год сэкономлю… (Помолчав.) Даже удивительно… Мы с тобой только встретились… А у меня такое чувство, будто мы давно-давно знакомы.

К а т я (усмехнувшись). А ты не очень верь чувствам… Я вот одного человека давно-давно знала, а он мне сегодня такое сказал… Я его будто в первый раз увидела… (Снова забивается в угол скамьи.)

А л е ш а (присматриваясь). Слушай, а ты ведь простужена…

К а т я. С чего ты взял?

А л е ш а. У тебя озноб…

К а т я. Промокла под дождиком. Он хоть и летний, а вот никак согреться не могу.

А л е ш а. Тебе горячего надо! (Шарит по карманам.) Вот черт, без копейки ушел… У тебя в сумке ничего теплого нет?

К а т я. Полотенце только.

А л е ш а (снимая куртку). Тогда накинь, пожалуйста…

К а т я (грубовато). Новое дело! Не надо.

А л е ш а. Ну, пожалуйста! Десятиклассники друг дружке всегда ведь помогать должны, верно?

Катя молчит.

(Ободренный ее молчанием, накидывает ей на плечи куртку.) Теплее?

К а т я. А ты как же?

А л е ш а. Ну, мне-то чего сделается!

К а т я. Вот если б ты уже врачом был… Полечил бы.

А л е ш а. А я и так могу! Тебе надо аспирин принять, чаю горячего напиться, укрыться потеплей!

К а т я. Скажи еще — поужинать…

А л е ш а. И поужинать — само собой! Знаешь что? Пошли к нам?

К а т я (испуганно). Куда — к вам?

А л е ш а. Домой. Тут близко. Знаешь, мама как обрадуется?! Ну, что я вернулся. И вообще… Она у меня добрая, гостей любит. Нет, правда!

К а т я. Нельзя так… Только познакомились — и вдруг домой…

А л е ш а. Но это же чистейшие условности — только познакомились или не только! Если человек в трудном положении — надо ему помочь? Ты разве так бы не сделала? Не помогла?

К а т я (серьезно). Я бы помогла.

А л е ш а. Вот видишь! Мама нас таким ужином накормит! Тебе сразу лучше станет! У нас этих пирожков целое блюдо! И на обед, кажется, телячьи отбивные были…

К а т я (жалобно). Ой, зачем ты про еду… Я такая голодная, что куда угодно пойти могу…

А л е ш а. И правильно сделаешь! Пошли, пошли, не раздумывай!

К а т я (последние колебания). Может, правда пойти к твоей маме?

А л е ш а. Конечно же! И затеем пир горой!

Подхватив одной рукой сумку, а второй взяв Катю за руку, Алеша увлекает ее за собой. Входит  У б о р щ и ц а, смотрит им вслед.

Пауза.

С противоположной стороны входит усталая  Ж а н н а.

Ж а н н а. Добрый вечер…

У б о р щ и ц а. Добрый, если не шутите.

Ж а н н а. Скажите, вы тут девушку лет шестнадцати не видели?

У б о р щ и ц а. Чего это сегодня все девушек ищут… Мало их тут у нас за день мелькает?

Ж а н н а. Да, конечно… (Хочет идти.)

У б о р щ и ц а. Постойте! Ваша-то какая из себя — с косой?

Ж а н н а. Нет, стриженая… Без плаща, в одной кофточке. Сумка спортивная с ней должна быть…

У б о р щ и ц а. Так бы сразу и сказала! Это, значит, ты ее сестра? С которой она поссорилась?

Ж а н н а (обрадованно). Она вам рассказывала?

У б о р щ и ц а. А то как же! Гордость ты ее обидела сильно. Имущество не отдала! Только я думала — ты старше.

Ж а н н а. Где же она?

У б о р щ и ц а. Ушла. А правду сказать — увели ее.

Ж а н н а (испуганно). Милиция?

У б о р щ и ц а. Милиция что! Парень ее увел!

Ж а н н а. Куда увел? Зачем?

У б о р щ и ц а. Пугать не хочу, только времени зря не теряй, беги за сестренкой в темпе! Да не сюда, в эту сторону!

Жанна убегает. Уборщица с сочувствием смотрит ей вслед.

З а т е м н е н и е.

Улица. Вечер. Идет  О л е г. Его догоняет запыхавшаяся  Ж а н н а.

Ж а н н а (кричит). Стойте, Жданович!

О л е г (остановившись). Стою.

Ж а н н а. Где Катя?

О л е г (изумившись). Это вы меня спрашиваете?

Ж а н н а. Не притворяйтесь, я все знаю!

О л е г. Человек, знающий все, не должен задавать вопросов.

Ж а н н а. Не ломайтесь, мне не до этого. Куда вы девали мою сестру?

О л е г. Вы что, серьезно?

Ж а н н а. Лучше говорите правду! Катя у вас?

О л е г (присвистнув). Вот у вас какая информация…

Ж а н н а. Вы немедленно скажете мне свой адрес, не то…

О л е г (насмешливо). Не то?

Ж а н н а. Хорошо же, адрес я через милицию узнаю! Но вы мне за все ответите! (Убегает.)

Олег с изумлением смотрит ей вслед.

З а т е м н е н и е.

Комната Ждановичей. В ней темно. Входят  А л е ш а  и  К а т я. Алеша зажигает свет.

А л е ш а (с удивлением). И здесь никого… (Берет со стола записку.) «Как ты приказал, мы уехали на дачу. Ужин в холодильнике. Мама».

К а т я. Я тогда пойду…

А л е ш а. Что ты! И не думай даже!

К а т я. Раз твоей мамы нет…

А л е ш а. Ужином я тебя и сам накормить сумею.

К а т я. Нет, мне нельзя оставаться…

А л е ш а. Да ты что, боишься меня? Съем я тебя, что ли? Это ты, пока голодная, представляешь опасность. Поэтому я быстренько харч приволоку. А ты пока радио включи. Или на коллекции полюбуйся. (Выходит.)

Катя с интересом рассматривает витрины с монетами. Возвращается  А л е ш а, неся поднос, уставленный всякой снедью.

К а т я. Это чья коллекция?

А л е ш а. Отца. (Расставляет еду на столе.)

К а т я. Он тоже нумизмат?

А л е ш а. Почему — тоже?

К а т я. Правда… Просто у одного знакомого отец монеты собирает.

А л е ш а. Модное хобби. Ну ладно, монеты подождут, тут кое-что посущественней имеется. (С широким жестом.) Прошу!

Катя подходит к столу.

К а т я. Зачем ты столько?

А л е ш а. Обсудим этот вопрос после ужина. Лично я за себя ручаюсь. Садись же!

Катя и Алеша садятся за стол.

Давай пирожками чокнемся! За наше знакомство!

К а т я. За добрых людей…

Они «чокаются» пирожками и принимаются за еду.

Ух, вкуснятина…

А л е ш а. У меня никогда такого аппетита не было! Прямо удивительно… Ты телятину бери!

К а т я (с набитым ртом). Я все беру…

А л е ш а (вскакивает). Про аспирин забыли!

К а т я. Не надо. Телятина лучше аспирина.

А л е ш а. Теперь всегда буду телятиной от насморка лечиться!

Смеются.

К а т я. Диссертацию напишешь — «Грипп и телятина»!

Хохочут.

А л е ш а. А в аптеках вместо пилюль будут только телячьи отбивные продаваться! По рецептам!

Умирают от смеха.

К а т я (внезапно остановившись). Ох, не к добру я развеселилась…

А л е ш а. Почему?

К а т я. Так не бывает — то все плохо-плохо, а потом вдруг сразу хорошо…

А л е ш а. Видишь же — бывает. Мне, например, давно так весело не было.

К а т я. Но ты про меня ничего не знаешь. И я про тебя.

А л е ш а. Я о тебе много знаю.

К а т я (испуганно). Что?

А л е ш а. Что ты смеешься здорово.

К а т я. Тебе первому смешинка в рот попала… (Посмотрев на часы.) Ой, как поздно уже! (Встает из-за стола.) Олег, спасибо тебе за ужин и вообще за все… А теперь я пойду.

А л е ш а. Тебе идти некуда. Это я пойду.

К а т я. Куда?

А л е ш а. К товарищу. Он как раз под нами живет. И тоже один в Москве… Я у него переночую, а ты у нас. Согласна?

К а т я. Я прямо не знаю…

А л е ш а (весело). Знаю — согласна! Я тебе в моей комнате постелю. Она самая тихая, во двор, там тебе спокойней будет.

К а т я. Да я где угодно как убитая сплю! И стелить мне не нужно, я не раздеваясь лягу.

А л е ш а. Как хочешь. Вот плед, укроешься. (Достает из ящика плед.)

К а т я. Ты правда уйдешь?

А л е ш а. Ясное дело. И захлопну дверь входную. А ты, если одна боишься, на моем замке тоже защелку спусти.

К а т я (испытующе). А ты сам-то не боишься?

А л е ш а (удивившись). Чего?

К а т я (уклончиво). Ну, мало ли чего…

А л е ш а. А-а, понял… Что ты квартиру ограбишь? Не бойся, не ограбишь. (Посмотрев на стол.) Порядок мы тут утром наведем… Да, если вдруг что нужно будет — ты по этой батарее постучи, я мигом прибегу. Спокойной ночи. (Открывает перед ней дверь своей комнаты.)

К а т я (прижав плед к груди). Спасибо тебе, Олег…

А л е ш а (сконфужен). Да ладно, чего там…

К а т я. Спокойной ночи… (Уходит в комнату Алеши и закрывает дверь.)

Щелкает замок. Алеша, помедлив немного, выключает в комнате свет и на цыпочках выходит. Слышится стук захлопнувшейся двери. Пауза. Откуда-то от соседей, может быть из квартиры Олега, доносится тихая музыка. Затем слышен звук отпираемой входной двери, в прихожей загорается свет. В освещенном дверном проеме появляется  С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Она на цыпочках входит в комнату и зажигает торшер. За ней входит недовольный  Б о р и с  П а в л о в и ч.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Нет, с тобой скоро и я ненормальным стану… Вернуться с самого вокзала!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Тшш… У меня были скверные предчувствия.

Б о р и с  П а в л о в и ч. Которые, как всегда, не оправдались. На вешалке — Алешкина куртка, на столе — остатки ужина…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (прислушиваясь у двери). Спит… (Подходит к столу.) Здесь два прибора!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Наверно, Олега позвал. Они любят эдак посидеть в своей мужской компании.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Хорошо, что у нас вина нет.

Б о р и с  П а в л о в и ч. А я после всех передряг не прочь бы пропустить рюмочку…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Как ты думаешь, он уже отказался от своих диких фантазий?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Завтра, завтра все обсудим!, Если я сейчас же не лягу…

Внезапно слышится резкий, продолжительный звонок. Через мгновенье — еще один.

Лег… (С недоумением.) Кто бы это? (Выходит в переднюю, открывает дверь.)

В комнату врывается  Ж а н н а, за нею возвращается  Б о р и с  П а в л о в и ч, включает люстру.

Ж а н н а (агрессивно). Это квартира Ждановичей?!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (выжидающе). Да. Что вам угодно?

Ж а н н а. Мне угодно видеть Алексея Ждановича! Немедленно!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Это что за тон? Кто вы такая? Врываетесь в квартиру посреди ночи… Да еще с таким требованием! Мой Алексей…

Ж а н н а. Ваш Алексей увел из дому мою сестру и прячет ее здесь, у себя!

Б о р и с  П а в л о в и ч. Боюсь… Вернее, надеюсь, что вы ошибаетесь.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Только надеешься? (Жанне, высокомерно.) Я уверена в этом! Мой Алеша не такой!

Ж а н н а. Ах, ваш не такой? Я тоже думала, что моя сестра не такая. Но старшие сестры, а уж матери подавно обо всем узнают последние. Где ваш сын?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Спит у себя в комнате.

Ж а н н а. Один?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Ну знаете!

Ж а н н а. Я должна заглянуть туда!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Пожалуйста. Заглядывайте. Только тихо, не разбудите ребенка.

Ж а н н а (дергая дверь). Здесь заперто!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (с испугом). Заперто?! (Бросается к двери, изо всех сил дергает за ручку, потом барабанит в филенку.) Алеша! Алеша-а!

Щелкает замок. Все невольно отшатываются от двери. Выходит заспанная  К а т я.

К а т я. Ой…

Ж а н н а. Катька!

К а т я (Софье Платоновне). Вы его мама?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Мама, мама!

Б о р и с  П а в л о в и ч. А я — папа…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (Кате). Кто вы? Как вы сюда попали?

К а т я. Меня пригласил переночевать у вас ваш сын…

Как по команде Софья Платоновна и Жанна бросаются в комнату Алеши и тотчас выскакивают оттуда.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Где он? Где мой сын?

К а т я (показывает вниз). Пошел ночевать к своему товарищу.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. К Олегу?

К а т я (терпеливо). Нет. Это ваш Олег пошел к товарищу.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а (кричит). Мой Олег?! Нет у меня никакого Олега! Моего сына зовут Алексей! Алексей Жданович!

К а т я (растерянно). Что вы… Жданович совсем другой…

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Я с ума сойду! Куда вы девали моего сына, моему Алешу?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Спокойно! Сейчас мы всё выясним. (Берет нож и стучит им по батарее.)

Снизу слышится ответный стук.

Ж а н н а. Катя, объясни мне, ради бога…

К а т я. Ты как здесь очутилась?

Ж а н н а. Я тебя искала по всей Москве… Пока мне в милиции не сказали адрес Ждановичей…

К а т я (осматриваясь). Да-да, Ждановичей…

Вбегают  А л е ш а  и  О л е г, как вкопанные останавливаются возле двери. Затем Алеша делает движение к Кате.

А л е ш а. Жанна…

Ж а н н а. Что?

О л е г (Алеше). Какая Жанна? Это Катя, Катя Круглова… Только подстриженная…

А л е ш а (поражен). Ты — Катя?

К а т я. А ты кто?

А л е ш а (с трудом). Алеша… Алексей Жданович…

К а т я (Олегу). А ты?

О л е г. Меня зовут Олег Шорохов. Катя, я тебе сейчас все объясню…

А л е ш а (Кате). Ой, как здорово, что ты Катя…

Б о р и с  П а в л о в и ч (жене). Пойдем, Соня. Уже поздно, спать пора.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Ты хочешь уйти, ни в чем не разобравшись?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Все и так ясно.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Что тебе ясно?!

Б о р и с  П а в л о в и ч (к молодежи). Спасибо вам, ребята, и низкий поклон! За то, что вы лучше, чем мы, старшие, иногда про вас думаем. (Посмотрев на Жанну.) Впрочем, не только старшие…

Ж а н н а. Если вы имеете в виду меня…

Б о р и с  П а в л о в и ч. Имею! Вы одного с ними поколения… А так далеко ушли от них…

Ж а н н а. Куда ушла?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Черт знает куда! Возвращайтесь, пока не поздно!

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Да что ты вдруг поучения стал изрекать?

Б о р и с  П а в л о в и ч. Раз в жизни захотелось.

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Вместо того чтобы по-родительски вмешаться…

Б о р и с  П а в л о в и ч. В своих неурядицах они и без нашего вмешательства разберутся. Сами! А нам пора. Ты слышишь?

С о ф ь я  П л а т о н о в н а. Слышу. (Помолчав.) Что ж… Спокойной ночи. Впрочем, какое уж тут спокойствие…

Борис Павлович и Софья Платоновна уходят.

Ж а н н а. Катя, идем домой!

К а т я. Сейчас, только скажу им… (Ребятам.) Эх вы, по списку пятнадцатые… Жалкие, трусливые обманщики! (Быстро выходит.)

Ж а н н а (насмешливо). Спокойной ночи, донжуаны! (Уходит за Катей.)

Стук захлопнувшейся двери. Пауза.

О л е г. Давно у меня не было таких веселых каникул…

А л е ш а. У меня тоже…

О л е г. Ну, пойду… Примочку занести?

А л е ш а (трогая свои синяки). Тебе бы столько фонарей не насажали… Реакция у меня плохая…

О л е г. Реакция — дело наживное… Хочешь, потренирую?

А л е ш а. А к концерту готовиться?

О л е г. Так и будешь всю жизнь — от концерта к концерту?

А л е ш а. Наверно, так и буду… Если не выгонят.

О л е г. Да, не позавидуешь… (После паузы.) Нет, вру… Все-таки счастливый ты… Нацеленный.

А л е ш а. Красиво сказано… На ночь глядя.

О л е г. Ладно, ты лучше вот что… Гони билетик на концерт!

А л е ш а. Считай, он у тебя в кармане.

О л е г (помолчав). Может, два дашь?

А л е ш а (тоже не сразу). Думаешь, она придет?

О л е г. Не знаю… Я теперь ничего не знаю…

З а т е м н е н и е.

Улица. День. Идет  К а т я. Из-за дерева выходит  О л е г.

О л е г (окликает). Катя!

К а т я (остановившись). Кто это?

О л е г (подходя). Это я… Олег Шорохов…

К а т я (ледяным тоном). Не знаю такого. (Хочет идти.)

О л е г. Постой! Когда ты уезжаешь?

К а т я. Завтра.

О л е г. А послезавтра Алешкин концерт. Вот билет… Останься!

К а т я. Не хожу слушать музыкантов, которые так фальшивят.

О л е г. Я один во всем виноват! Должен был сразу сказать тебе правду. Как ты — про фотографию… Я начинал сколько раз, да ты слушать не хотела… Нет, вру… Боялся, узнаешь — больше тебя не увижу…

К а т я. Ну да, ведь тебе еще нужно было дать мне урок хорошего тона…

О л е г. Я тогда растерялся… Не знал, как удержать тебя от концерта этого…

К а т я. Не прибедняйся, ты никогда и нигде не теряешься. А за урок спасибо. Он пошел мне на пользу. (Хочет идти.)

О л е г. Постой! Ты завтра уедешь, а я должен сказать тебе…

К а т я. Ничего ты мне не должен.

О л е г. Подожди, говорю! Я вот читал, в наш век будто не бывает географических открытий… А я сделал… Верней, ты мне помогла сделать… Открыл для себя целую новую страну — страну искусства…

К а т я. Красиво и трогательно… Сам сочинил или вместе со своим изобретательным Ждановичем?

О л е г. Можешь язвить, только сначала выслушай… Я теперь свою жизнь на две части делю — до встречи с тобой и после встречи…

К а т я. Побереги свое красноречие для какой-нибудь другой провинциальной дурочки! А я поумнела, цену ему знаю. (На движение Олега.) И не ходи за мной больше! (Уходит.)

З а т е м н е н и е.

Снова тот же уголок аэровокзала. Входят  К а т я  и  Ж а н н а  с чемоданом и авоськой, полной апельсинов.

Ж а н н а (ставит вещи). Ну вот… Посиди тут, а я пойду узнаю про автобус. (Уходит.)

Катя садится на скамью, но то и дело оглядывается, высматривая кого-то. Входит  У б о р щ и ц а.

К а т я (вскакивает). Ой, здравствуй. Хорошо, что я тебя встретила! Вот мой долг, спасибо большое!

У б о р щ и ц а. Ну, как у тебя, все обошлось?

К а т я. Обошлось. Не все, правда… (Оглядывается.) Но это пустяки…

У б о р щ и ц а. Домой, значит, летишь?

К а т я. Домой. В Тобольск.

У б о р щ и ц а. Знаю. Через Тюмень. Рейс номер сто пятьдесят девять. Неинтересный. (Пауза.) А на будущий год — опять к нам? В институт поступать?

К а т я. Еще сама не знаю…

У б о р щ и ц а. А то давай вместе со мной — в стюардессы! На загранлинии. Работа — будь здоров! Весь мир увидим!

К а т я. Спасибо, я подумаю…

У б о р щ и ц а. Думай, только лучше не придумаешь. Данные у тебя вроде подходящие. Конечно, оно с первого захода вряд ли получится, здесь характер нужен…

Вдали показывается  А л е ш а.

К а т я (поспешно). Ты, пожалуйста, все подробно расскажи!

У б о р щ и ц а. А чего зря рассказывать? Вот приедешь — свожу тебя в отряд, там всё и расскажут, и покажут… (Проследив Катин взгляд.) А-а… Ясненько… Не буду тебе мешать.

К а т я. Что ты! Как раз наоборот! Если ты останешься…

У б о р щ и ц а. Не могу. Своих дел хватает. Ну, ни пуха тебе, ни пера!

Катя молчит.

К черту посылай!

К а т я (шепотом). К черту…

У б о р щ и ц а. Учить тебя еще и учить…

Уборщица уходит. Алеша приближается к Кате. С другой стороны входит  Ж а н н а.

Ж а н н а (насмешливо). А, незапятнанный мамин мальчик явился… Какую новую каверзу вы для нас приготовили, малоуважаемый гражданин Жданович?

А л е ш а (с неожиданной твердостью). Извините, но у меня нет времени на пикировку. Мне нужно поговорить с вашей сестрой. Вы разрешите нам отойти в сторону?

Ж а н н а. Нет уж, тут оставайтесь, а то потеряемся. (Кате.) Я в буфет сбегаю. Слушай радио, скоро должны объявить посадку. (Уходит.)

Пауза.

К а т я (с неприязнью). Ты зачем пришел?

А л е ш а. Попросить у тебя прощения. За те каверзы, а точнее — подлости, в которых я виноват. Конечно, каждому хочется думать, что он лучше своих поступков… Но от правды ведь никуда не уйдешь… (На нетерпеливое движение Кати.) Не говори ничего! Ты меня прогонишь, а мне столько нужно сказать… (Смолкает.)

К а т я (сухо). Говори.

А л е ш а (растерянно). Забыл… (Пауза). Да! Можно, я дам Олегу твой адрес?

К а т я. Все равно я не отвечу. Ни ему, ни тебе.

А л е ш а. Но ведь Олег ни в чем не виноват! Это я упросил его Алексеем назваться, я запретил правду тебе рассказывать! Он сколько раз хотел…

К а т я. Не выгораживай дружка… И себя тоже. Не поможет.

А л е ш а. Что ты, я и не собираюсь… Я хочу только… Вот, вспомнил главное! Ты меня за будущего хирурга приняла… И я все эти дни об одном думаю: ну что такое скрипач по сравнению с хирургом? Спасти человека, когда только ты это можешь! С таким ничего не сравнится… Но потом и другие мысли приходят… Ведь радость людям тоже нужна, иногда не меньше, чем лекарства или операция… Ведь правда?

Катя молчит.

Ты забудь про мои подлости и ответь, это для меня очень важно, — нужна? (От волнения развязывает и завязывает авоську.)

К а т я. Оставь авоську, апельсины рассыплешь…

А л е ш а. Ой, извини… (Хочет завязать авоську покрепче, но от усердия сваливает ее на пол и рассыпает апельсины.) Не беспокойся, я соберу! (Становится на колени и собирает апельсины.)

Входит  Ж а н н а  с покупками в руках.

(Подавая Кате авоську.) Вот, пожалуйста… Извини…

Слышится голос по радио: «Объявляется посадка на автобус к рейсу номер 159 Москва — Тюмень. Выход к автобусу через седьмую секцию».

Ж а н н а (засуетившись). Это наш! Побежали!

К а т я. Сейчас. (Алеше.) Мы больше никогда не увидимся, так что могу сказать напоследок… Кем тебе стать — хирургом или скрипачом, только ты решить можешь. Только ты! А вообще… Никогда больше не ври — ни другим, ни себе…

Ж а н н а (Алеше, насмешливо). Прощайте, бывший пятнадцатый!

Катя и Жанна уходят. Внезапно Алеша замечает закатившийся под скамейку апельсин, поднимает его и порывается бежать за девушками. Потом останавливается и машет им вслед с апельсином в руке.

З а т е м н е н и е.

В лучах прожектора справа появляются  О л е г  и  А л е ш а  с письмами в руках, слева — К а т я.

А л е ш а. Здравствуй, Катя! Ты не отвечаешь на мои письма, но я все равно буду тебе писать. Знаешь, я еще не во всем разобрался, такая во мне путаница от мыслей и чувств… И только когда я остаюсь один на один со своей скрипкой, я забываю, какое у тебя было лицо, когда ты назвала меня жалким, трусливым обманщиком, и во мне снова оживает надежда… Говорят, я довольно прилично играл на концерте. Это, наверно, потому, что я представлял, будто ты сидишь в зале и слушаешь меня…

О л е г. А вчера я опять был в Третьяковке. Тянет туда, как преступника на место преступления… Долго стоял перед Иваном-царевичем и вспоминал, как ты рассказывала… Ну, что маленькая мечтала встретить такого… Сам знаю, я в герои не гожусь, но, ей-богу, я не такой жалкий и трусливый, как ты сказала… Как мне доказать тебе это? Неужели ты никогда больше не приедешь в Москву? Неужели?

К а т я (достает из кармана письмо). Ну, здравствуйте, Алики-вралики… Долго не хотела вам писать, да сердце не камень, как известно. Я теперь даже с удовольствием вспоминаю мои московские приключения, а мысль о том, как вы меня дурачили, не вызывает уже такого приступа ярости и желания убить вас немедленно, как это было сначала. Конечно, я вам обоим отомщу, когда приеду в Москву, но как — еще не придумала. Берегитесь же, Алики-вралики, берегитесь!

Прожектора гаснут и через мгновение загораются снова. На тех местах, где стояли Алеша, Олег и Катя, стоят  М а л ь ч и к  и  Д е в о ч к а  с письмами в руках.

М а л ь ч и к. Привет, неизвестный двенадцатый! Пишет тебе Рустем Казаков из южного города. Мой отец служит здесь пограничником, а я учусь в той же школе по номеру и в том же шестом «А», как и ты. Давай с тобой переписываться, хочешь? Я никогда еще не был в Москве, и мне все про нее будет интересно.

Д е в о ч к а. Здравствуй, Рустем Казаков, по списку двенадцатый! А у нас в классе двенадцатая по списку я, Галя Железнова. Конечно, я очень хочу с тобой переписываться! У нас-то в Москве особенно интересного нет ничего, вот ты живешь в таком месте замечательном! У вас самая сильная жара бывает, правда? И змеи водятся! А я воспитываю щенка овчарки, зовут его Байкал. Когда он кончит ученье, я повезу его на границу и передам самому лучшему пограничнику. Вдруг это окажется твой отец! Вот будет здорово!

Прожектора медленно гаснут. Негромко вступает скрипка Алеши. Это может быть любая мелодия, лишь бы говорила она людям, что юность — это всегда надежда…

З а н а в е с.

1969

НОЧЬ ПЕРЕД ДУЭЛЬЮ

Драма в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В и к т о р  М е ж о в }

С т а с и к  П р о т а л и н }

Р и т а  К о з ы р е в а }

Г а л я  В о р о б ь е в а } — десятиклассники.

Е л е н а  Г л е б о в н а — мать Виктора.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а — бабушка Риты.

Н и н а  С е р г е е в н а  Н е м ч и н о в а — учительница.

Москва. Сентябрь.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Уголок сквера поблизости от школы. Скамья, еще зеленые кусты акации, молодая березка. Солнечный день. Входит  Н е м ч и н о в а.

Н е м ч и н о в а (с улыбкой вглядываясь в зал). Я — учительница. Тшш… Успокойтесь, пожалуйста, я ничему не собираюсь вас учить. Просто хочу рассказать одну историю, которая приключилась в моей школе, в моем классе, можно сказать, со мной самой. (Помолчав.) Меня зовут Нина Сергеевна Немчинова, я учительница литературы в старших классах. Мне нравиться быть учительницей литературы в старших классах, хотите верьте, хотите нет. И еще я классный руководитель в десятом «Б». Быть классным руководителем мне нравится еще больше. Тут, я знаю, вы мне совсем уж не поверите, но что поделаешь… Мой муж и мой собственный сын абсолютно уверены, что я «чокнутая». И доказательств у них сколько душе угодно… Правда, я с ними часто спорю — до хрипоты и полного безголосия. Похлеще, чем в школе на педсоветах. Но увы, в этих спорах приемлемая для всех истина пока не родилась. (Помолчав.) Большинство моих десятибешников давно учатся вместе, а многие и живут в одном доме, неподалеку от школы. Хотя бы наша знаменитая троица — Рита Козырева, Виктор Межов и Стасик Проталин. Они очень разные, эти трое. И всегда вместе… А в минувшем январе у нас в классе появилась новенькая, Галя Воробьева. Ее отца перевели в Москву, и после зимних каникул Галя пришла в нашу школу. Ох и трудно ей было вначале поспевать за моими крокодилами! Ничего, втянулась. (Помолчав.) Ну, наверно, вы уже сами догадались, что я люблю свой суматошный, бестолковый класс. Каждое утро я иду туда с замирающим сердцем — что еще они там сегодня выкинули? Ведь в настоящем живом коллективе всегда что-нибудь случается. Это, если хотите, показатель здоровья школы, когда в ней приключаются разные приключения, забавные и даже не очень забавные. Когда в моем десятом «Б» слишком долго ничего не происходит, я начинаю беспокоиться, уверяю вас! Но то, что произошло у нас в сентябре, в самом начале учебного года… Последнего школьного года моих милых крошек… (Рассмеялась.) Ух, они просто из себя выходят, когда я их так называю. Да, так вот… Стояли теплые, по-осеннему прозрачные дни бабьего лета. Я решила на воскресенье с классом поехать на Бородинское поле. Вскоре нам предстояла встреча с Толстым, я к ней всегда готовлюсь с особым волнением. Да и грех было не воспользоваться такой погодой… Быть может, последним теплым воскресеньем в этом году…

З а т е м н е н и е.

Тот же сквер. Справа появляются  С т а с и к  и  В и к т о р  с портфелями в руках. Виктор — в форменных брюках и строгом темном свитере. В одежде Стасика ничто не напоминает о школьной форме, причем можно даже предположить, что пестрота и беспорядок его одежды тщательно продуманы.

С т а с и к. Ну знаешь, Витенька! Если тебе не хочется тащиться с нами на Бородинское поле…

В и к т о р. Просто некогда.

С т а с и к. Ну и сиди дома, долби свою возлюбленную математику! Но отговаривать Нинон от выезда! В то время когда весь класс рвется на просторы нашей прекрасной родины! Да ты знаешь, сколько мы сможем филонить под этот выезд? Сегодня уроков не задали, в понедельник можно изобразить легкую простуду…

В и к т о р. Слушай, ты для кого, собственно, учишься?

С т а с и к (простодушно). А я разве учусь?

В и к т о р. Не помешало бы для разнообразия. До экзаменов — меньше девяти месяцев.

С т а с и к. Но больше восьми! Бесконечность!

В и к т о р. Именно. Порядка двадцати трех миллионов секунд.

Входит  Р и т а, с аэрофлотовской папкой в руках. Она в красивом платье, которое только с большой натяжкой можно принять за форменное.

С т а с и к. Маргарита, поздравляю. Мы с тобой — миллионеры.

Р и т а. Откуда бы?

С т а с и к. Имеем двадцать три миллиона. Секунд! До выпускных экзаменов.

В и к т о р. Уже на десять секунд меньше.

С т а с и к. Да ты что, совсем у нас тюкнулся? Мгновения высчитываешь? Тик-так, тик-так, наш Витюнчик не дурак… Ведь под такой метроном жить невозможно!

В и к т о р. Возможно. Больше того — необходимо. Чтоб ни одна секунда зря не пропала.

Р и т а. Ты решил не ехать в Бородино?

В и к т о р. Поеду. Не быть же белой вороной.

Р и т а. Если хочешь, я тоже могу…

В и к т о р. Нет уж. Стасик, да и вы все с таким детским ликованием встретили идею Нины Сергеевны, что лишать вас вожделенного безделья было бы просто жестоко.

Р и т а. Ну, на полное безделье рассчитывать не приходится, Нина Сергеевна наверняка что-нибудь придумает этакое.

С т а с и к. Идя навстречу порочным склонностям своего любимчика Межова, она заставит нас измерять, сколько шагов отделяло в день битвы Багратиона от Наполеона. Или еще что-нибудь столь же необходимое. Одеяла брать будем?

Р и т а. Нина Сергеевна велела и спальные мешки тащить, у кого есть.

С т а с и к. Да, братцы, я сегодня нашу Нинон с поклонником засек! С майором!

Р и т а. Стас, не городи пошлостей. У Нины Сергеевны…

С т а с и к. Знаю-знаю, образцово-показательный муж-геолог. Риточка, но ведь ее Николай Петрович — кто? Рядовой труженик. А майор — Вооруженные Силы! Ракетчик или, может, вовсе космонавт!

В и к т о р. Мелко, Проталин. За ту двойку, что Нинон тебе вкатила, мог бы ей и полковника приконтачить.

С т а с и к (вздохнув). Глуп, кто тратит на вас правдивую информацию… Пошли собираться.

В и к т о р. Вы идите, а я должен Воробьевой внушение сделать.

Р и т а. Тебя обидела ее заметка?

В и к т о р. Дело не в моих эмоциях. Просто нашего нового редактора не туда заносит.

С т а с и к. То ли было, когда я в редакторах числился! Под Новый год номерок с картинками да под Первое мая. И никаких тебе личных выпадов. Переизбрали — пеняйте на себя. (Увидев кого-то.) Вон он скачет, наш грозный Воробей… Гляди-ка! Нас заметила — повернула…

В и к т о р. Стасик, будь парнем — приведи ее.

С т а с и к. Для потехи — можно. (Убегает.)

Р и т а. А вообще тебе нравится Воробьева?

В и к т о р. Козырева, мне нравишься ты. Давно и бесповоротно. Если я это недостаточно часто и четко выражаю — напоминай. Уговор дороже денег.

Р и т а. Слушай, тебе еще не надоела… наша игра?

В и к т о р (с удивлением). С чего это тебя на такие вопросики потянуло?

Р и т а. Так просто. Ведь тебе все-таки приходится тратить на меня свои драгоценные секунды. Иногда.

В и к т о р. Не беспокойся, все подсчитано. В том, что мы с тобой парочку изображаем, плюсов куда больше, чем минусов.

Р и т а. Каких же?

В и к т о р. Ну хотя бы таких, что к тебе доморощенные хиппи с чувствами не пристают. И меня на уроках никто записочками не донимает. Мало тебе?

Р и т а. Достаточно.

В и к т о р. То-то же.

Возвращается  С т а с и к, ведя за руку  Г а л ю. Она в форменном платье, с большим портфелем в руках.

С т а с и к. Где обедал Воробей? В зоопарке у зверей. (Виктору.) Товарищ первый ученик! Редактор классной газеты Пташкина, осмелившаяся критиковать Ваше Беспятиминутмедальство, доставлена на суд и расправу!

Г а л я. Пусти руку. Больно.

С т а с и к. Виноват. В приговоре зачтется.

Г а л я (Виктору). Это ты сорвал «боевой листок»?

В и к т о р. Угадала.

Г а л я. Кто тебе дал право?

С т а с и к. Курочкина, плохо знаешь Горького. Права не дают, права берут.

Г а л я. Если вы меня выбрали редактором, значит — доверили…

С т а с и к. Это не доверие, а наказание. За то, что отбояриться не сумела.

Г а л я (Виктору). Отдай газету! Не согласен с критикой — можешь ответить, я помещу.

В и к т о р (достав из портфеля «боевой листок»). Это ты называешь критикой?! (Читает.) «Межов — плохой товарищ. Он хоть и даст списать трудную задачу, но никогда не объяснит, почему у него получился такой ответ. «Сама шевели извилинами», — только и можешь от него услышать. Уверенность в том, что он всех умней, образованней и талантливей, сквозит в каждом его движении, в каждом слове…»

Г а л я. А что, разве неправда?

В и к т о р (читает). «Но Межов груб и высокомерен не только со своими товарищами. Он так же грубо, неуважительно обращается со своей матерью…» Была у нас дома один раз — и уже считаешь себя вправе влезать в мою семейную жизнь?

Г а л я (озадачена). А как же мы без критики свои недостатки исправлять будем?

С т а с и к. А зачем их исправлять? Ты же видишь, чистить пятна на солнце — не самое безопасное занятие. И потом, давно известно, что наши недостатки — это продолжение наших достоинств. Устранишь недостаток, а там, глядишь, и достоинство тю-тю…

Г а л я. Какое же это достоинство — грубить матери?

С т а с и к. Может, он на ней свою железную волю тренирует?

В и к т о р. Хватит обо мне. (Отдает Гале газету.) Найди себе другой объект для воспитательных упражнений.

С т а с и к (Гале). Слушай, Кукушкина, почему ты себя ни разу в газете не пропесочила?

Г а л я. Себя? Никто ж не поверит, что я честно… А я…

С т а с и к. Что — ты?

Г а л я. Не твое дело.

С т а с и к. А кляузы строчить — твое?

Галя молчит.

Ты у нас в школе уже сколько просвещаешься?

Г а л я. Не знаешь, что ли?

С т а с и к. И с января не усекла главного? Тогда могу популярно разъяснить. У нас не любят, кто перед учителями выслуживается. Да учителя и сами таких не обожают. Думаешь, Нинон тебе за этот пашквиль пятерку отвалит?

Р и т а (Гале). Нина Сергеевна сама знает, кто из нас кто. Во всяком случае, лучше, чем ты.

Г а л я. Вы правда думаете, я газету для нее писала?

С т а с и к. А для кого?

Г а л я (на Виктора). Для него.

С т а с и к. Даю поправку! Ты не карьеристка, ты идеалистка! Что еще опасней! Дожила до преклонных лет — и веришь в силу печатного слова?

Г а л я. А в людей еще можно верить?

Р и т а. Чего ж ты Стаса не критикуешь? Он вроде в этом больше нуждается.

Г а л я. Я сказала — в людей. А он… клоун.

С т а с и к. Ну ты, Пигалицына! По шее схлопотать хочешь?

Г а л я (с торжеством). Ага, и ты — за критику? Только — кулаками?

Входит  Н е м ч и н о в а.

Н е м ч и н о в а. Вы еще здесь?

В и к т о р. А где нам быть?

Н е м ч и н о в а. Рюкзаки укладывать. Галина, ты с отцом говорила?

Г а л я. Утром. Был он у вас?

Н е м ч и н о в а. Да, недавно. (Ко всем.) Галин отец, майор Воробьев, по долгу службы сегодня срочно должен уехать, и он просил моего совета — можно ли оставить Галю одну в Москве до конца учебного года.

Р и т а. А жить она где будет?

Н е м ч и н о в а. У Гали отдельная комната и хорошие соседи. Что касается школы, то я пообещала, что мы сообща за ней присмотрим.

В и к т о р. Скорей уж она за нами.

Р и т а (поспешно). Виктор хочет сказать, что Галя сама достаточно серьезная и что о ней можно не беспокоиться.

Н е м ч и н о в а. Примерно так и я сказала. (Гале.) Ты довольна?

Г а л я. Довольна.

Н е м ч и н о в а. А я тобой — нет. Сегодня суббота, где «боевой листок»?

В и к т о р (насмешливо). Ай-ай-ай, Воробьева! Как не стыдно!

Г а л я (не сразу). Я думала… Лучше после выезда… Больше материала будет.

Н е м ч и н о в а. Что ж, не возражаю. (С едва заметной улыбкой.) Вы Проталина не видели?

Р и т а (удивленно). Вот же он!

Н е м ч и н о в а (обернувшись). Стасик здесь — и молчит? Невероятно! Впрочем… Они дуются на меня за двойку. Я не ошиблась?

С т а с и к (хмуро). Поставить двойку — что дураком обозвать. За это извиняться нужно.

Н е м ч и н о в а (улыбаясь). Ну, извини. Я должна была тебе кол влепить.

С т а с и к. Точно, осиновый… И после этого вы будете учить нас любви к людям?

Н е м ч и н о в а. Лентяй — еще не человек. Он не дает себе труда стать человеком.

С т а с и к (подняв руки). Сдаюсь! Провели еще одну душеспасительную беседу.

Н е м ч и н о в а. Только собираюсь.

В и к т о р (с улыбкой). Оставить вас наедине?

С т а с и к. Правда, им-то чего мучиться?

Н е м ч и н о в а. Знаю, все вы считаете себя сформировавшимися личностями и терпеть не можете поучений. Но ведь с твоими способностями… Да ты по литературе мог бы лучше всех учиться! Если бы только серьезно задумался над своим будущим.

С т а с и к. То ли будет, то ли нет…

Н е м ч и н о в а. Разве ясное понимание своего призвания не есть обязательный признак личности?

С т а с и к. Моя личность сначала сформировалась, потом расформировалась. Теперь жду, когда снова сформируется.

Н е м ч и н о в а. А если не дождешься?

С т а с и к (с преувеличенным пафосом). О, дайте мне мое призвание, и я переверну земной шар!

Г а л я (ей нравится его бравада). Тоже Архимед выискался…

С т а с и к. Не Архимед, Архимедик… Стоп! Архимедик — это маленький Архимед или большой медик?

В и к т о р. Большой звонарь.

С т а с и к (Немчиновой). А вдруг быть человеком без призвания — это и есть мое призвание? Мое маленькое хобби? (Декламирует.)

Я — человек без призвания,

Я — человек без прозвания…

Или просто — без звания?

Или тот я, кого никуда не зовут?

Н е м ч и н о в а. Бедный Стасик…

С т а с и к. А может, наоборот, богатый? Они уперлись каждый в свой закуток: Витька — в математику, Рита — в японскую лингвистику — и будут там всю жизнь смирно пастись. А передо мной открыт весь бурный мир со всеми его дорогами, выбирай любую!

Н е м ч и н о в а. Так выбирай же!

С т а с и к. Успеется.

В и к т о р. В армию призовут.

С т а с и к. Вот ты всегда так! Сразу заземляешь… А вообще… Это тоже призвание — быть призванным в армию.

Г а л я (горячо). Чего вы из армии пугало делаете? Я армию лучше вас знаю. И если бы парнем была…

В и к т о р. То что?

Г а л я. Сама бы туда пошла — вот что! Чтоб офицером стать.

С т а с и к. Жалко, что ты не парень. Сподручней было бы мозги вправлять.

Н е м ч и н о в а. Уверяю тебя, Стасик, твои мозги в большем беспорядке. И если ты бравируешь отсутствием призвания…

С т а с и к. Я, что ли, в этом виноват?

Н е м ч и н о в а. Кто же?

С т а с и к. Родители. Не наградили меня нужными генами. Или вы, учителя! Что не смогли во мне это призвание пробудить и воспитать.

Н е м ч и н о в а. А ты сам для чего на свете?

С т а с и к. Для счастья. Как птица для полета.

Н е м ч и н о в а. Говорят, птицы находят свой путь по магнитному полю Земли. Согласись, для человека такого ориентира маловато.

С т а с и к. Дорогая Нина Сергеевна! Если вы меня и в Бородино заманиваете, чтобы воспитывать… Так я лучше дома останусь!

Н е м ч и н о в а (взглянув на часы). Караул! Мы все рискуем дома остаться. Даю час на сборы. Опоздавшие идут в Бородино пешком. (Быстро уходит.)

В и к т о р. Ну, птички, попорхали?

С т а с и к. Лети-лети! Ты-то и без магнитного поля с пути не собьешься.

В и к т о р. Видишь, Воробьева, какой я паинька? А ты меня — дубинкой по голове. Пойдем, Маргарита, мне пора. (Демонстративно обняв Риту за плечи, ведет ее вслед за Немчиновой.)

Р и т а (оглянувшись). А ты, Стас?

С т а с и к. Идите, я догоню…

Рита и Виктор уходят.

Пауза.

Ты уверена, что я клоун? Может, мне в цирк податься?

Г а л я. Обиделся? Извини.

С т а с и к. Не перестаю удивляться неблагодарности человечества. Из сил выбиваешься, чтобы скрасить серость его будней, а тебя же за это обзывают. Клоуном или, того хлеще, лентяем.

Г а л я. Рита с Виктором давно дружат?

С т а с и к. Чего? А-а… Мы втроем с первого класса вместе.

Г а л я. Ты ж ее этак-то не обнимаешь…

С т а с и к (взглянув искоса). Вон ты про что… Любовь у них. Общеизвестная и общепризнанная.

Г а л я. Рита красивая…

С т а с и к. Заметила? Но Витька ценит ее не за формы, а за содержание. (Другим тоном.) Ладно, Соловейчикова, нам-то с тобой не до любви… Поскольку ты еще ростом не вышла, а я — плюю на нее с высотного здания. Пошли, пошли, Орлова-Коршунова, впереди у нас — Бородинская битва!

Г а л я (вздохнув). Потопали…

З а т е м н е н и е.

Улица (просцениум). Идут  В и к т о р  и  Е л е н а  Г л е б о в н а. У него за плечами — большой, туго набитый рюкзак.

В и к т о р (останавливается). Все, мать, дальше — запретная зона.

Е л е н а  Г л е б о в н а (с улыбкой). Витька, мы одни, никто не заподозрит тебя в излишней сентиментальности.

В и к т о р. Важно, чтоб я себя сам не заподозрил.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Да, это было бы ужасно… (Другим тоном.) Носки шерстяные взял?

В и к т о р. Взял все, что надо. Уезжаю на сутки, а сборов и проводов — словно на целый год.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Любые провода — разлука навсегда. Вырастешь — поймешь. (На движение Виктора.) Ты уже вырос, вырос! Я хотела сказать — поймешь, когда своим чадом обзаведешься. Возвратишься когда?

В и к т о р. Сказал же — завтра вечером.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Не позже девяти?

В и к т о р. Надеюсь.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Нет, ты скажи точно!

В и к т о р (со вздохом). Ладно, не позже девяти. Все?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Будь здоров!

Виктор уходит, затем возвращается, целует мать и убегает. Елена Глебовна смотрит ему вслед.

З а т е м н е н и е.

Поляна неподалеку от Бородинского поля. Справа на переднем плане — большой стог сена с прислоненной к нему доской-лесенкой. Слева — рощица, за нею угадываются другие стога. В глубине — подмосковный пейзаж во всей его сентябрьской красе. Теплый день идет к концу. У стога, прислонившись к нему спиной, сидят  Р и т а, В и к т о р  и  С т а с и к. Справа слышится негромкая песня.

Р и т а. Небо-то перед закатом какое… (Виктору.) А ты не хотел ехать.

В и к т о р. Так вот разнежишься, небом любуючись… К учебникам потом трактором себя не затянешь.

С т а с и к. И без учебников да тракторов люди жили…

В и к т о р. Ага, когда на четвереньках бегали.

Пауза.

Р и т а. Хорошо поют ребята…

С т а с и к. С голодухи и не так запоешь.

Р и т а. Бедненький, уже проголодался?

С т а с и к (с возмущением). Уже?! С обеда целый час прошел!

В и к т о р. Вот бы у тебя не только желудок, но и голова так время точно отмеряла…

С т а с и к. Духовной пищи мне во́ хватает!

Справа входят  Н е м ч и н о в а  и  Г а л я.

Н е м ч и н о в а. Индивидуи, вы еще долго будете от коллектива откалываться?

В и к т о р. А здесь каждому больше кислорода достается.

Р и т а. Присаживайтесь, Нина Сергеевна.

Н е м ч и н о в а. Кислорода не жалко?

С т а с и к. Моим угощайтесь.

Н е м ч и н о в а. Ценю великодушных людей. Сели, Галина?

Г а л я. Сели.

Садятся. Пауза.

С т а с и к. Нина Сергеевна, как вы считаете, клоун — хорошая профессия?

Н е м ч и н о в а. Я мимов больше люблю.

С т а с и к. Которые все молча изображают? Намек понят.

Н е м ч и н о в а. А вообще это не мерило для профессии — хорошая, плохая. Профессия должна быть единственной, без которой не прожить. Ты не согласен?

Стасик молча разводит руками.

Г а л я (улыбаясь). Он уже в мимы записался!

Песня смолкает.

Р и т а. Чего это они замолчали?

Г а л я. Там ребята, наверно, картошку делят!

Р и т а. Какую картошку?

Г а л я. Печеную!

С т а с и к. Караул, грабят! (Убегает направо.)

Н е м ч и н о в а. Правда, пошли, а то не достанется.

Р и т а. Витя, догоняй!

Немчинова и Рита уходят.

Пауза.

Г а л я. Чего ж ты не догоняешь?

В и к т о р. Не люблю толкаться при дележке. Сиди, гостьей будешь.

Пауза.

Г а л я. Ты на меня больше не сердишься? За «боевой листок»?

В и к т о р. Понимаешь, Воробьева…

Г а л я (тихо). Меня Галей зовут…

В и к т о р. Видишь ли, Галя, я из тех чудаков, кто занимается самовоспитанием. Это не такая уж легкая штука, как может показаться со стороны. А если меня еще и воспитывать будут… Перебор получится, понимаешь?

Г а л я. Куда мне тебя воспитывать… Только если б я вместе с мамой жила…

В и к т о р (с улыбкой). Не бойся, и я не такой людоед, каким казаться стараюсь.

Г а л я. А стараешься — зачем?

В и к т о р. Давать волю чувствам… даже добрым… Словом, это непроизводительная трата энергии. Она для дела нужна.

Г а л я. А вот сегодня ты — добрый…

В и к т о р (недовольно). Разнюнился на природе. Завтра взыщу с себя за это.

Пауза.

Г а л я. Тихо как…

В и к т о р. Ага. Только и слышно, как Стасик чавкает.

Г а л я. Правда? (Прислушалась, потом спохватилась.) Ну тебя! Я чуть было не поверила…

В и к т о р. То-то и оно, что ты доверчива слишком. Поверила, например, и тому, что я добреньким быть способен.

Г а л я (серьезно). Добрым. Поверила.

В и к т о р (холодно). И зря. Терпеть не могу слюнтяев!

Возвращаются  Р и т а  и  С т а с и к.

Р и т а. А вы что же не пошли?

В и к т о р. Беседовали.

Р и т а. О чем?

В и к т о р. О том, как плохо быть доверчивой. Верно, Воробьева?

Г а л я. И как хорошо — верить.

С т а с и к. Можете поверить, картошечка — первый сорт!

В и к т о р (Рите). Домой скоро?

Р и т а. Нина Сергеевна сказала, до поезда можем еще час отдыхать.

С т а с и к. Что означает — три тысячи шестьсот секунд!

В и к т о р. И каждую из них любоваться твоей сытой физиономией? (Внезапно.) Ритка, полезли на стог! Хоть на малость будем ближе к звездам, чем они!

Р и т а. Полезли! Только не на этот. Чтоб они нас подслушать не могли.

С т а с и к. Очень нужны нам ваши уцененные лирические секреты…

Р и т а (Виктору). Побежали!

Взявшись за руки, Рита и Виктор убегают налево.

Пауза.

С т а с и к. Ну, Канарейкина, почирикаем? Или ты тоже к мимам склонность заимела?

Г а л я (стараясь не глядеть налево). Сентябрь… Первый месяц последнего школьного года… Тебе не грустно?

С т а с и к. Еще как! Что месяц этот — не последний. (Посмотрев налево.) Интересно, чего они там делают?

Г а л я (вздохнув). Целуются, наверно…

С т а с и к (ужаснувшись). Воробейчик! Что за нецензурные выражения?! Так я им это и позволю! (Кричит.) Эй, звездочеты! Ну-ка, спускайтесь к нам на грешную землю! В темпе!

Г о л о с  В и к т о р а. Без нас перебьетесь!

С т а с и к. Считаю до трех! Раз, два…

Г о л о с  Р и т ы. Три, четыре, пять! Сбегай, Стасик, погулять!

С т а с и к. Вон вы как! Ладно же! Сейчас я вас мигом оттуда выкурю!

Г а л я. Ты что задумал?

С т а с и к (в запале). Увидишь! (Убегает направо и вскоре возвращается с дымящейся головешкой в руке.)

Г а л я (испуганно). Стасик, не надо!

С т а с и к. Да я их пугану только! (Убегает налево.)

Галя с тревогой следит, как он там взбирается на стог.

Г а л я (внезапно). Ой! (Истошным голосом.) Витя, Витя, прыгай скорей! Прыгай! (Срывает с себя куртку и бежит налево.)

Поляна освещается разгорающимся заревом.

З а т е м н е н и е.

Улица. Поздний вечер. Из конца в конец нервно вышагивает  Е л е н а  Г л е б о в н а. Входит  О л ь г а  В а с и л ь е в н а.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Из окошка гляжу — вы иль не вы тут, под фонарем, маршируете?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Дома места себе не нахожу. Виктор обещал — приедет не позже девяти, а сейчас уже…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Так ведь и Ритки нашей нет!

Е л е н а  Г л е б о в н а. И вас это не тревожит?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Если б они одни, а то ведь со всем классом. Ну, загулялись. Бывает.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Нет-нет, в таких вещах Витя всегда точен. Прямо не знаю, что и думать.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Дома у вас есть кто-нибудь?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Нет. Муж на курорте.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Тогда лучше дома караулить. Вдруг позвонит кто.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Правда! Ольга Васильевна, голубушка, пойдемте со мной. Вместе все-таки легче ждать. Пойдемте!

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Ну что же, и то дело…

Уходят.

З а т е м н е н и е.

Комната в квартире Межовых. Стеллажи с книгами. Слева на переднем плане — письменный стол Виктора. Над столом — большой портрет юноши, одетого по моде тридцатых годов прошлого века. В комнате полумрак, горит лишь настольная лампа. Входит  Е л е н а  Г л е б о в н а.

Е л е н а  Г л е б о в н а (включая верхний свет). Входите, Ольга Васильевна.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а (входя). Будь у внучки косы — оттаскала б от души! А так — и ухватиться не за что!

Е л е н а  Г л е б о в н а. Дайте им сначала вернуться. Ладно, сейчас вас чаем поить буду.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Не хлопочите, пила уже. (Переводя разговор.) Елена Глебовна, давно у вас спросить хочу — чей это портрет висит? На родича вроде непохож, одет не по-нашему…

Е л е н а  Г л е б о в н а (с улыбкой). Виктор считает, что это его родня по духу.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Нет, я всерьез… Лицо больно хорошее.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Это великий французский математик Эварист Галуа.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Молоденький такой?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Да, все свои научные открытия он сделал в юношеском возрасте. Изложил их в письме к другу, написанном ночью перед дуэлью, на которой Галуа был убит. Ему и двадцати не было…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Тьфу, не к ночи будь помянуто… Хорошо хоть, дуэли эти из моды вышли.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Зато выезды — вошли…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Бросьте вы паниковать, в самом деле! Нагуляются да наголодаются досыта — вернутся, голубчики, никуда не денутся. (Помолчав.) А вообще-то, конечно, от молодежи всегда одно беспокойство…

Е л е н а  Г л е б о в н а. И не говорите… Характер у Виктора такой трудный…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Нынче разве дети с легкими характерами бывают? То ли от радиации повывелись, то ли в школе на них знаний через верх наваливают… Ритка наша только со мной и ладит, а с отцом-матерью каждый день цапается.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Мне казалось, у нее-то ровный характер…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. На людях ее и за тихоню принять можно. А задень за живое…

Телефонный звонок.

Е л е н а  Г л е б о в н а (схватив трубку). Слушаю! Галя? Да-да, слушаю! (Слушает.) Спасибо тебе большое! Ты откуда говоришь? Из подъезда? Так поднимайся к нам! Нет-нет, немедленно поднимайся! Бегом! (Кладет трубку.) Это их одноклассница, Галя Воробьева. Говорит, Виктор и Рита повезли Нину Сергеевну в больницу. У нее что-то с сердцем. Сейчас расспросим подробно.

Звонок в прихожей. Елена Глебовна выходит и возвращается с  Г а л е й. Та держит рюкзак в руках. По ее одежде видно, что Галя побывала в изрядной переделке.

Г а л я (Ольге Васильевне). Добрый вечер…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Добрый, если не шутишь. Чего у тебя вид такой? Словно ты с пожара спасалась.

Г а л я (поражена). Как вы догадались?

Е л е н а  Г л е б о в н а (испуганно). С какого пожара?

Г а л я (поспешно). Вы только не пугайтесь! Все в порядке, никто не пострадал — ни Витя, ни Рита… Никто не обжегся даже!

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. А Нина Сергеевна?

Г а л я. Так у нее сердце… От волнения, наверно.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Положи рюкзак, садись и расскажи все по порядку!

Г а л я (сев на кончик стула). Мы, как вчера приехали, палатки разбили, песни пели… Было очень весело, всю ночь не спали почти. Утром пошли на экскурсию, Бородинское поле осматривать. А после обеда стали отдыхать. Ваш Витя на большой стог сена полез…

Е л е н а  Г л е б о в н а. Один?

Г а л я (Ольге Васильевне). С вашей Ритой. И вдруг этот стог ка-ак вспыхнет…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. О господи!

Г а л я. Они спрыгнули с него сразу! Честное слово!

Е л е н а  Г л е б о в н а. Ну, дальше, дальше!

Г а л я. Дальше мы все прибежали, стали огонь тушить…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Потушили?

Г а л я. Какое! Сгорел тот стог ясным пламенем! Хорошо еще, окопанный был, огонь на другие не перекинулся.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Никто не пострадал? Это правда?

Г а л я. Говорю вам — ничуточки! Только участковый на мотоцикле приехал, совхозные прибежали… Хотели нас в милицию вести, чуть вторая Бородинская битва не получилась!

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. И намяли бы вам бока — так за дело!

Г а л я. Что вы, нас больше было! Нет, до кулаков не дошло. Нина Сергеевна им расписку оставила. Тут мы домой и поехали. А уже в электричке ей дурно стало, вот Рита да Виктор со Стасиком ее в больницу и повезли. А я вам позвонила.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Это ты молодцом. Ну, разбойники! Кто же стог-то подпалил?

Галя молчит.

Не участковый я, чего таишься?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Не это главное, Ольга Васильевна. Счастье, что без жертв обошлось…

Входит  В и к т о р. Вид у него еще более потрепанный, чем у Гали.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а (насмешливо). Явился, несгораемый?

В и к т о р (хмуро). Шкаф я, что ли?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Раздевайся и мойся, сейчас я соберу на стол. (Выходит.)

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Куда же вы свою наставницу-то спровадили?

В и к т о р. В больницу отвезли. Где вы работаете.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Хоть на это ума хватило. Доктор Саркисян на месте был?

В и к т о р. Кажется.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. У него все и выспрошу. А моя где?

В и к т о р (снимая рюкзак). Домой пошла.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Побегу полюбуюсь! (Остановившись у двери.) Всыпать бы вам по десятку горячих для вразумления! Так ведь не дадитесь, подростки-переростки! (Выходит.)

В и к т о р. Ты как здесь очутилась?

Г а л я (смешавшись). Сам же просил… Ну, маму предупредить, что опоздаешь…

В и к т о р (изумившись). Я просил?!

Г а л я. Ну, сказал — надо бы матери звякнуть… Я позвонила, а Елена Глебовна велела к вам подняться.

В и к т о р. И о чем же вы тут мило беседовали?

Г а л я. Я им про пожар рассказала…

В и к т о р. Все рассказала?

Г а л я (не сразу). Не бойся, лишнего не сболтнула.

В и к т о р. Надеюсь. (Помолчав.) Опасный ты все же человек, Воробьева. То меня принимаешься воспитывать, то о моей матери заботу проявляешь… У тебя что, своих дел нету?

Г а л я. Найдутся. (Надевает рюкзак.) Привет, Межов.

В и к т о р. Покедова.

Входит  Е л е н а  Г л е б о в н а.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Галя, ты куда? Сейчас будем ужинать.

Г а л я. Извините, Елена Глебовна, никак не могу. У нас телефона нет, я не предупредила соседей. Меня уже, наверно, через милицию ищут.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Тогда я тебе бутербродов приготовлю. Виктор, собирайся, проводишь Галю. (Выходит.)

В и к т о р (сквозь зубы). Вот еще… (Подходит к телефону, набирает номер.) Стас? Насытился? Так вот, забеги за Риткой и выходи. Поговорить надо. Какой дождь? (Выглянув в окно.) Не сахарный, не растаешь. Встретимся у нашего фонаря. (Кладет трубку.)

Входит  Е л е н а  Г л е б о в н а  с пакетом в руках.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Галочка, вот тебе на завтрак и на ужин.

Г а л я. Что вы, Елена Глебовна, у меня дома все есть!

Е л е н а  Г л е б о в н а. Когда уж тебе сегодня возиться… (Кладет пакет в карман Галиного рюкзака. Виктору.) Доведешь ее до самого подъезда!

В и к т о р (вытянувшись). Слушаюсь! (Раскрывает перед Галей дверь.) Прошу!

Г а л я. Спокойной ночи, Елена Глебовна.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Заходи к нам почаще. Всегда буду рада.

Галя выходит.

В и к т о р. Таких не приглашают. Сами являются.

Елена Глебовна молчит.

Чего ты? Сердишься?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Просто не пришла еще в себя… Кто поджег сено?

В и к т о р. Нашелся один… Одна… В общем, одно существо.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Не ты?

В и к т о р. Ну-у, мать… Я думал, ты лучшего мнения о своем единственном сыне. И вообще это случайно получилось. Так что спи спокойно. (Помолчав.) Правда, мама, ложись… Представляю, сколько ты тут себе фантастических историй напридумывала… (Выходит.)

З а т е м н е н и е.

Улица. Сеется мелкий дождь. Входят  Г а л я  и  В и к т о р.

Г а л я. Ты любишь дождик?

В и к т о р. Ночью я спать люблю. (Становится под дерево.)

Г а л я. Чего ж ты за мной увязался?

В и к т о р (с изумлением). Я увязался?!

Г а л я. А то маму послушал, что проводить велела? Ах да, ты тут свидание назначил…

В и к т о р. Ну, вот что, Воробьева…

Г а л я (с готовностью). Что?

В и к т о р (сдержавшись). Ничего.

Г а л я. Ничего у меня самой навалом. (Пауза.) Нина Сергеевна как? Кардиограмму сделали?

В и к т о р. Сделали. Вроде ничего страшного. Завтра ее профессор смотреть будет.

Галя, изловчившись, достает из кармана рюкзака пакет с бутербродами.

Г а л я. Хочешь?

В и к т о р. Ешь и молчи.

Г а л я. Могу и так… (Принимается с аппетитом есть.) Чего ты нервничаешь? Раньше в переплетах не бывал, что ли?

В и к т о р. Еще не изготовлен переплет, который меня достоин.

Г а л я. А не дорожишься?

В и к т о р. В самый раз. Личность начинается с правильной самооценки.

Г а л я. Ты уже личность? И не расформируешься?

В и к т о р. Ты, оказывается, тоже. Тип. Хотя и Воробей. (Внезапно.) Слушай, ты добровольно этакую оптимистку-максималистку изображаешь? С настырно-проникновенными интонациями? Или тебя научил кто?

Г а л я. Не, я от рождения такая.

В и к т о р. И не скучно тебе?

Г а л я. Вот поговорю с умным человеком — развеселюсь.

В и к т о р. Может, все-таки у тебя второе дно имеется?

Г а л я (оглядев себя). Места мало.

Входят  Р и т а  и  С т а с и к. У него забинтована кисть руки.

В и к т о р (с раздражением). Чего вы так долго?

С т а с и к. Из родительских объятий вырывались.

Пауза.

Г а л я. Ну ладно, совещайтесь, не буду вам мешать…

В и к т о р. Не заблудишься?

Г а л я. Постараюсь.

Р и т а. До завтра, Галя.

Г а л я. Привет. (Уходит.)

С т а с и к (проводив ее взглядом). Не трепанет она?

В и к т о р. Не думаю.

Р и т а (Стасику). Нина Сергеевна видела, как ты брал из костра головешку?

С т а с и к. Нет. Она как раз к пруду ушла.

В и к т о р. Ну, что делать будем?

С т а с и к (храбрится). А что нам делать? Отлично учиться — больше нечего.

В и к т о р. Ты с перепугу пятерки начнешь хватать, а Немчинова пятьсот рублей за стог заплатит?

С т а с и к. Мне прикажешь их платить?

В и к т о р. В этом была б хоть какая-то логика. Кто поджег…

С т а с и к (испуганно). Тшш… Видел кто, что я это?

В и к т о р. Говорят, природа не терпит пустоты. Как же она терпит твою пустую голову? Зачем ты это сделал — можешь объяснить?

С т а с и к (мрачно). Ни за чем… Просто для смеху.

В и к т о р. Соображаешь, чего плетешь?

С т а с и к. Ну, попугать вас хотел… Знал я, что у меня нога соскользнет и головешка эта в сено полетит?

В и к т о р. Это ж додуматься надо — полезть на стог с факелом в руках!

С т а с и к. Ладно, ты из меня факельщика не делай…

Р и т а. Подождите, мальчики, не о том вы говорите… Завтра в школу из совхоза приедут, потребуют виновника назвать, да и деньги уплатить тоже.

С т а с и к (упавшим голосом). Думаешь, приедут?

Р и т а. Да не одни, вместе с участковым!

В и к т о р. А не то в суд подадут. Сам слыхал, Нине Сергеевне грозили.

С т а с и к (слабо). Так она ведь обещала… Уплатить им… Расписку дала.

Р и т а. Откуда у нее такие деньги?

С т а с и к. Что же делать?

В и к т о р. Иди завтра к Анне Степановне, падай на колени, бей себя в грудь и канючь при этом тонким голосом: товарищ директор, простите меня, глупого, больше никогда не буду совхозное сено поджигать…

С т а с и к. Лучше не придумал? Анна Степановна давно на меня зубы точит. Я, мол, ей всю картину в десятых порчу. Так шуганет, из школы ракетой полечу.

В и к т о р. Значит, нет у тебя порыва — признаться и покаяться?

С т а с и к. На расстрел поведут — отпираться буду. Доказать не смогут, а из своих меня никто не продаст.

В и к т о р. Тогда нас всех по допросам затаскают.

С т а с и к. Не бойся, тебя не тронут. Ты краса и гордость школы, ты не мог себе такой пакости позволить. А остальные ребята на допросы не обидятся, за меня будут.

Р и т а. Без виновника торжества в совхозе как-нибудь перебьются, а вот деньги достать нужно…

С т а с и к. Где ты их достанешь?

В и к т о р (разозлившись). Не она достанет, а ты должен, ты сам! Сено поджечь ума хватило, вот и напряги свое серое вещество, как из этой дурацкой истории выпутаться!

С т а с и к. Оно у меня слишком серое для таких денег. Сообразили же, за сено — пятьсот рублей! Пойдут дожди — оно у них без всяких денег сгниет!

В и к т о р. На суде ты этим заявлением всех до слез растрогаешь. Мне уже сейчас рыдать хочется. А также врезать тебе с правой.

С т а с и к. Ну, сделал глупость… Нечаянно… Не подлость же?

В и к т о р (кланяется). Спасибо тебе за это!

Р и т а. Слушайте, а может быть… (Смолкает.)

С т а с и к (с надеждой). Что?

Р и т а. Нет, ребята не согласятся…

В и к т о р. Я тоже об этом подумал. Согласятся. В нашем классе обожают слабоумных…

З а т е м н е н и е.

Уголок больничного сада. Слева на переднем плане — скамья под деревом, справа — крыльцо с перильцами. В глубине — ограда с железными воротами посредине. Солнечный день. С улицы входят  Р и т а  и  С т а с и к. В руках у них сумки, полные пакетов, банок и коробок.

С т а с и к. Терпеть не могу больниц… От одного запаха воротит. Пошли?

Р и т а. Виктора подождем.

С т а с и к. Приемное время как раз и кончится.

Р и т а. Ну, иди один. А я подожду.

С т а с и к (садится на скамью). Смех, как ты у него под каблуком. В межовых рукавицах!

Р и т а. Великая власть привычки.

С т а с и к. Меньше года осталось… После школы ваш уговор теряет силу.

Р и т а. Само собой.

С т а с и к. Погодка стоит, верно? Я вчера подумал, уже всерьез засентябрило. А сегодня — снова хоть загорай.

Р и т а. Жалко, у тебя кошки нет. И о ней бы поговорили.

С т а с и к. Ты сама не хуже кошки кидаешься.

Р и т а. Противно вспоминать, как Анна Степановна нас допрашивала.

С т а с и к. Ее дело — допрашивать. Наше — молчать.

Р и т а (изображает). «Десятиклассники! Неужели у вас не хватает смелости признаться в своем антиобщественном поступке?!»

С т а с и к. Что ты предлагаешь? Как Витька — чтоб я в ножки кинулся? Легче тебе будет, если мне такую характеристику выпишут, с которой ни в один институт не сунешься?

Р и т а. Не легче.

С т а с и к. Значит, терпеть надо, пока не отвяжутся. (Помолчав.) Ну, как твой факультатив по японскому? Движется?

Р и т а. Чего ты вдруг заинтересовался?

С т а с и к. Хочу бесплатную консультацию получить.

Р и т а. Какую?

С т а с и к. Как будет по-японски: я тебя люблю?

Р и т а. Для чего тебе?

С т а с и к. Любознательность одолевает.

Р и т а. Ватакусива анатао рэмбосимас.

С т а с и к. Как-как?

Р и т а. Ватакусива анатао рэмбосимас.

С т а с и к. Язык сломаешь, пока выговоришь.

Р и т а. А ты хотел бы на дармовщинку в любви объясниться?

С т а с и к (глядя ей в глаза). Ватакусива анатао рэмбосимас. Так?

Р и т а (серьезно). Ватакусива хокано хитоо рэмбосимас.

С т а с и к. Сие, надо полагать, означает: но я другому отдана и буду век ему верна?

Р и т а. Угадал. А буквально: я люблю другого человека.

С т а с и к. Вот теперь я полностью в курсе.

Р и т а. Тебе сейчас не о любви нужно думать, а о том…

С т а с и к (перебивает). О любви вообще думать не нужно… Нужно любить… Себя единственного. Да и то без надежды на взаимность.

Р и т а. Договорился.

Входит  В и к т о р, с авоськой, полной апельсинов.

В и к т о р. Я не помешал?

Р и т а. Помешал. И очень вовремя. Стасик в любви объяснялся. К самому себе.

В и к т о р. Тут ему соперников бояться нечего. (Показывая апельсины.) Видали?

С т а с и к. Молоток. Главное — быстро.

В и к т о р. А где Воробьева?

С т а с и к. По дороге в какую-то калитку нырнула.

В и к т о р. Предприимчивая особа. Надо бы разведать — пускают уже посетителей?

С т а с и к. Двигай. Ты у нас самый представительный.

В и к т о р. А ты — самый обаятельный. Вернее, самый разговорчивый.

Р и т а. Чувствую — идти придется мне.

На больничном крыльце появляется  Г а л я.

Г а л я (радостно). Идет! (Сбегает вниз.)

На крыльце появляется  Н е м ч и н о в а  в больничном халате, ее ведет под руку  О л ь г а  В а с и л ь е в н а  в белом халате.

Н е м ч и н о в а (строго). Почему вас только четверо? Где весь класс?

Р и т а (растерянно). Мы думали, всем нельзя…

Н е м ч и н о в а (спускаясь). Видите, Ольга Васильевна, они у меня совсем еще глупые, даже без чувства юмора.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Юмор что, лишь бы меру знали. (Ребятам.) Вести себя смирно, глупостей не говорить, Нину Сергеевну не волновать! Ясно?

С т а с и к. Ясно, товарищ профессор!

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Нянечка я! У меня и профессора по струнке ходят! (Рите.) А ты проследи, чтоб больная Немчинова вела себя, как положено на прогулке.

Р и т а. Ладно, бабушка.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Я тебе дома бабушка, а здесь — медицинский персонал! (Немчиновой.) На все разговоры-переговоры — десять минут.

Н е м ч и н о в а. Хорошо, Ольга Васильевна.

Ольга Васильевна уходит в больницу.

Ну, здравствуйте, погубители души моей! Какие новости?

Р и т а. Есть и хорошие и плохие.

Н е м ч и н о в а. Начинайте с плохих.

Г а л я. Нет, с хороших!

В и к т о р. Классное собрание гвардейского десятого «Б» единогласно постановило: собрать в складчину деньги за сено и отвезти в совхоз!

Н е м ч и н о в а. Никаких складчин! Я затеяла этот выезд…

С т а с и к (перебивает). Воля коллектива — закон! Даже для классного руководителя.

В и к т о р. И вообще поздно спорить. Света Клюковская под вооруженным эскортом уже повезли деньги в Бородино. Конечно, если вы захотите нас обидеть…

Н е м ч и н о в а. Ладно, отложим разговор о деньгах до моего выхода из больницы. Но если эта новость хорошая, то какая же — плохая? Отыскалось то неразумное дитя, чья милая шалость привела к пожару?

Р и т а. В том-то и дело…

С т а с и к. Нина Сергеевна, если дитя, да еще неразумное, — какой с него спрос?

Н е м ч и н о в а (сухо). Проталин, я сказала это иронически. Если весь класс молчит, щадя товарища, то это вовсе не означает…

С т а с и к (перебивает). Ну, случился несчастный случай. Так ведь последствия ликвидированы, деньги собраны… Чего вам еще нужно?

Н е м ч и н о в а. Это нужно не мне, а вам!

С т а с и к. Нам?! Что нам нужно?

Н е м ч и н о в а. Чувство ответственности за собственные поступки!

Р и т а. Нина Сергеевна, у нас завтра, такая повестка на собрании — об ответственности комсомольца! Так что завтра обо всем и поговорим.

В и к т о р (внезапно). Нет, не поговорим. Хватит! (Немчиновой.) Мне совестно, что не сделал этого сразу там, в Бородине… Но чем дольше тянуть, тем трудней будет сказать… Словом, сено поджег я.

Н е м ч и н о в а. Ты?!

В и к т о р. Увы, даже с кандидатами в медалисты случаются случайно случившиеся случаи… Только это не была детская шалость! Просто я курил, плохо, видимо, погасил окурок, от него все и произошло.

Н е м ч и н о в а. Ты ж не куришь!

В и к т о р. Бывает, балуюсь. Теперь, конечно, брошу. Извлеку, как говорится, уроки.

Н е м ч и н о в а. Виктор, мне не до шуток.

В и к т о р. Извините, за этим дурацким тоном я прячу собственную неловкость. Впрочем, теперь мне уже легче… Ну, что нашел в себе силы признать вину. Готов нести за нее любое наказание.

С т а с и к (только теперь переведя дух). Да что тебе сделают?! На худой конец — получишь выговор! Верно, Нина Сергеевна?

Н е м ч и н о в а. М-да… Такого поворота я меньше всего ожидала… (Виктору.) Ты уже сказал Анне Степановне?

В и к т о р. Сейчас пойду обрадую.

Н е м ч и н о в а. Чем же?

В и к т о р. Ну, все-таки… Выдадут мне, что положено, и делу конец.

Н е м ч и н о в а. Думаешь, это главное?

В и к т о р (поспешно). Нет, вообще-то вы абсолютно правы, я вел себя с безобразной безответственностью! Не имел права на стог залезать, да еще курить там начал… Мы все сделаем из этого самые серьезные выводы! Но только так, чтоб это… Ну, учебе не мешало. Во всяком случае, без милиции.

Н е м ч и н о в а. Ладно, я сама обо всем подумаю на досуге.

Р и т а (пользуется возможностью перевести разговор). А сейчас, Нина Сергеевна… Мы вам подкрепиться принесли. От всего класса! (Показывает.)

Н е м ч и н о в а. Ого! Надеетесь, меня здесь целый месяц продержат?

Г а л я. Правда, мы о главном не спросили… Смотрел вас профессор?

Н е м ч и н о в а (неохотно). Смотрел… Был спазм какой-то… Теперь все в норме как будто. Но врачи есть врачи, раз уж попала в их лапы, то не отпустят, пока не обследуют полностью. (Другим тоном.) Ну-ка, что тут самое вкусненькое? (Осматривает содержимое сумок.) Вот, пирожные! (Достает коробку.) Прошу!

Г а л я. Что вы, это вам…

Н е м ч и н о в а. Не торговаться с больной! Стасик, начинай.

С т а с и к. А я что? Я сговорчивый! (Берет пирожное.) За ваше здоровье, за наш аппетит!

Все берут пирожные, едят.

Мы еще завтра придем, если останутся!

Н е м ч и н о в а. Чего ты вдруг такой веселый сделался?

С т а с и к (едва не поперхнувшись). А я всегда такой… Улыбающийся ученик морально всегда превосходит мрачного учителя. Скажете — нет?

Н е м ч и н о в а. Вчера у тебя было несколько иное настроение.

С т а с и к. Так то вчера… Жалко было народного достояния. (Поспешно.) Нет, я серьезно! И вообще я все понимаю! Честное слово — правильно понимаю! Только характер у меня такой… Легкий.

Н е м ч и н о в а. Не такой уж легкий. Для других. Если б ты соизмерял свои поступки с их последствиями…

С т а с и к. Да что вы все меня бичуете? Какие такие особенные поступки? Витька докурился, вот вы его и воспитывайте! Капля никотина убивает лошадь!

Н е м ч и н о в а (помолчав). Рука болит?

С т а с и к (с пафосом). Трус умирает от царапины, раны храбрых быстро заживают!

Н е м ч и н о в а. Да, ты храбро гасил пожар… Вот если б ты так же храбро…

С т а с и к (встревоженно). Что?

Н е м ч и н о в а. Умел признаваться в своих недостатках…

С т а с и к. Ну, на свои-то кто внимание обращает… На морщины — и то больше… (Декламирует.)

Свои морщины кажутся ущельями,

Чужие — рябью по воде…

Н е м ч и н о в а. Чьи стихи?

С т а с и к. Нравятся?

Н е м ч и н о в а. Дальше?

С т а с и к. Не сочинил еще.

Н е м ч и н о в а. У тебя есть хоть одно, ну хотя бы одно-единственное законченное стихотворение?

С т а с и к. Было бы — меня б давно в Союз писателей приняли!

На крыльце появляется  О л ь г а  В а с и л ь е в н а.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Нина Сергеевна, пожалуйте в палату.

Н е м ч и н о в а. Бегу!

Р и т а. И мы с вами! Сумки отнесем!

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Не все, и двоих довольно.

Р и т а. Виктор, пошли!

Рита и Виктор нагружаются сумками.

Н е м ч и н о в а (Гале и Стасику). До свиданья! Спасибо, что пришли. Еще приходите!

Г а л я. Обязательно!

Немчинова, Ольга Васильевна, Рита и Виктор уходят в больницу.

Пауза.

С т а с и к. О чем молчишь?

Г а л я. Про Виктора думаю. Зачем он это сделал… На себя взял.

С т а с и к. Ясно зачем. Чтоб меня выручить.

Г а л я. Правда?

С т а с и к. А ты чему радуешься?

Г а л я. Счастливые, девять лет дружите… А я каждый год в новом городе. Только с кем-нибудь водиться начнешь — и уезжать.

С т а с и к. Охота к перемене мест?

Г а л я. Отца переводят.

С т а с и к. Не уживается? Вроде тебя, всюду газеты выпускает?

Г а л я. Нет, он у меня смирный. Просто профессия такая. Редкая.

С т а с и к. Офицеров пруд пруди.

Г а л я. Много ты знаешь.

С т а с и к. Тогда объясни популярно. Если это не военная тайна.

Г а л я. Тайна не тайна, а болтать не полагается. Ну, он вроде настройщика…

С т а с и к. Пианино настраивает?

Г а л я (развеселившись). Точно! Поживет на объекте, пока пианино настроит, потом на другой едет.

С т а с и к. Один?

Г а л я. С целым оркестром!

С т а с и к. И ты с ним… На объекте?

Г а л я. Что ты! Я в городе, где школа есть. На выходной он ко мне приезжает. А в Москву попали — это его на курсы вызвали, повезло.

С т а с и к. И мать с вами ездит?

Галя молчит.

Извини, что вторгся…

Г а л я. Нет, ничего. Мама давно с нами ездить перестала… Я, пока маленькая, с ней жила… А потом, после седьмого класса, поехала к папе на каникулы, да так и осталась у него.

С т а с и к. Почему? Интересней?

Г а л я. Сама не знаю. Наверно, я ему нужней. А с мамой я в Новосибирске жила… Там знаешь детский театр какой? Я мечтала туда в студию поступить…

С т а с и к (удивлен). Ты — в артистки?

Г а л я (виновато). У меня рост для детского театра подходящий… Теперь-то я знаю, что врачом буду.

С т а с и к. А грозилась — воякой.

Г а л я. Военным врачом. Не в части, конечно, а в гарнизонном госпитале.

С т а с и к. Все-то ты знаешь. Кем будешь, где будешь…

Г а л я. Ты разве про себя не знаешь?

С т а с и к (не отвечая). Я считал, ты в журналистки метишь. Глаголом жечь сердца людей! Корчевать пережитки и недостатки.

Г а л я. Совсем не люблю я жечь и корчевать. Вы меня сами выбрали.

С т а с и к. Да кто обращает, кого куда выбрали? Лишь бы птичку поставить.

Г а л я. Я так не умею… (Помолчав.) Вообще-то журналисткой тоже интересно… Ездить всюду, встречать замечательных людей, бороться за справедливость… Только говорят, чтобы на журфак попасть, нужно иметь напечатанные работы.

С т а с и к. Вот и напечатай. Свою сатиру на Виктора. В «Комсомольской смене», например.

Г а л я. Думаешь, они возьмут?

С т а с и к (испуганно). Ну тебя! Еще и в самом деле потащишь. (Помолчав.) Ты с какого класса решила врачом стать?

Г а л я. С восьмого.

С т а с и к. Думаешь, достигнешь?

Г а л я. Я?! (Поспешно.) Нет, я не самоуверенная… Просто очень хочу.

С т а с и к. Завидую.

Г а л я. Ты серьезно?

С т а с и к. До слез. Которых никто не видит…

Г а л я. Вот странно… Если б у меня столько талантов было…

С т а с и к. У меня? Не таланты все, талантики. Физиком, скажем, я быть не могу, извилины не в ту сторону повернуты. А лириком, гуманитарием… Нет, не хочу, не та профессия для мужчины в конце двадцатого века. А настоящий талант… Это умение хотеть!

Г а л я. Разве это трудно?

С т а с и к. Хотеть по-настоящему? Дьявольски! Видишь же, перед тобой — нормальный и распространенный нехотяй…

Г а л я. Кто-кто?

С т а с и к. Нехотяй. Кто по-настоящему хотеть не умеет. А если по-научному — у кого нет призвания.

Г а л я (горячо). Ты не горюй! Ты еще обязательно найдешь его!

С т а с и к (усмехнувшись). Утешила, добрая душа… Найду, если кто потеряет.

Пауза.

Г а л я. Стасик… Можно задать тебе один вопрос? Совсем про другое… Только обещай не смеяться и ответить по-честному.

С т а с и к (с пионерским салютом). Обещаю!

Г а л я. Вот ты вчера сказал… Ну, что нам с тобой не до любви… А если вообще… (Смолкает.)

С т а с и к. Что — вообще?

Г а л я (решившись). Скажи, могу я нравиться мужчинам?

С т а с и к (изумлен). Воробейчик, ты не того?

Г а л я (грустно). Боишься правду мне открыть?

С т а с и к. Тебе годочков-то сколько?

Г а л я (обиженно). Годочков… Я уже паспорт получила!

С т а с и к. Давно?

Г а л я. Еще в августе!

С т а с и к. Да-а, порядочно… (Отходит на несколько шагов и смотрит из-под руки.) Вообще-то в тебе что-то есть…

Г а л я. Правда?

С т а с и к. В скрытом состоянии. Тебе бы сантиметров на десять подрасти…

Г а л я. Тебе смешно, а я из-за этого всю жизнь мучаюсь!

С т а с и к. Знаешь, я бы так сформулировал: ты секс-бомба замедленного действия. Тихо, только без рук! Приходи лет через пять, поговорим на эту тему более конкретно.

Г а л я. Думаешь, если на полгода старше…

С т а с и к. На полгода? Я на полжизни старше!

Г а л я. Жизни-то я побольше твоего видела… А вот самой себя оценить… Это трудней всего.

С т а с и к. Зачем тебе?

Г а л я. Один великий человек сказал: личность начинается с правильной самооценки.

Из больницы выходят  Р и т а  и  В и к т о р.

С т а с и к. Все в порядке?

Р и т а. Влетело от доктора Саркисяна, что Нину Сергеевну взбудоражили. Теперь он велит приходить только поодиночке. И чтоб никаких прений на школьные и прочие волнующие темы.

С т а с и к. Поодиночке? Нет уж, так она меня и вовсе довоспитает… До состояния плазмы.

Р и т а. Не бойся, Виктор уже геройски принял удар на себя.

В и к т о р. Не вижу повода для иронии. (Стасику.) По закону с тебя причитается.

С т а с и к. Знаю. Но вообще-то…

В и к т о р. Что — вообще?

С т а с и к. Предупреждать надо, вот что! А то как ты ей врезал, что сено поджег, так у меня челюсть и отвисла.

В и к т о р. Жалко, что совсем не отломилась…

С т а с и к. Благодетель, не груби!

В и к т о р. Ты что же думаешь, я для тебя это сделал?

С т а с и к. А для кого?

В и к т о р. Нашел дурака — в жертву себя приносить. Для себя! После трезвого расчета.

С т а с и к. Жаль… Я думал, ты это в душевном порыве сотворил. К которому меня призывал. Иногда все же хочется верить, что за железной оболочкой кибера у тебя скрывается нормальное человеческое сердце.

В и к т о р (презрительно). Сердце? Просто мускульный насос для перекачивания крови, только и всего. А я для принятия решений предпочитаю головой пользоваться. И тебе советую, по мере возможности. Как-то оно надежней.

С т а с и к. И что же высчитала твоя безусловно надежная голова?

В и к т о р. Свою элементарную выгоду. У меня есть самолюбие, мне дико противно, когда меня начинают исповедовать, словно первоклашку. Это раз. Мне нужно заниматься, я охоты не имею тратить дорогое время на бесполезные обсуждения и разбирательства — это два…

С т а с и к. Да что ты все своим драгоценным временем в нос тычешь? Оно у тебя не дороже, чем у других!

В и к т о р. Мне вот его на необходимейшее не хватает, а тебе свое девать некуда.

С т а с и к. Ты к этому сам стремишься, чтоб не хватало!

В и к т о р. Правильно. И вообще я к жизни так относиться стремлюсь… (Смолкает.)

Г а л я. Как?

В и к т о р. Как относится к ней человек в ночь перед дуэлью!

Г а л я (испуганно). Каждый день так относиться?

В и к т о р. Да! Как будто твой каждый день… Ну, словно тебе завтра на дуэль, на которой убить могут. Тогда не позволишь ни одному мгновению уйти впустую и добьешься чего-нибудь стоящего.

С т а с и к. Ясно, добьешься. Что и без дуэли на тот свет отправишься. Самоходом. А уж в психиатричку — это обязательно.

В и к т о р. Высмеять чужие убеждения легче, чем иметь собственные. Так вот, повторяю, я не желаю тратить свое драгоценное время на разбирательство твоих анонимных подвигов, в которых ты, с присущей тебе скромностью, боишься сознаться. И коль скоро ты, нашкодив, трусливо поджал хвост…

С т а с и к. Ну-ка, стоп! Пошли оскорбления вместо мужского разговора.

В и к т о р. Ты разве мужчина?

С т а с и к. А то кто? Я по наивности так прямо и пишу в анкете: пол — мужской.

В и к т о р. Мужчина начинается не с анкеты, а с поступков. Ты же в этой истории вел себя…

С т а с и к (перебивает). Ты, думаешь, лучше?

Р и т а. Мальчики, правда, давайте только спокойней…

С т а с и к. Не мешай! (Виктору.) «Ах, Нина Сергеевна, мы всем классом сделаем выводы! Как вы справедливо изволили заметить, дорогая Нина Сергеевна, это была с моей стороны безобразная безответственность! Я готов нести за нее любое наказание!» (Другим тоном.) Это ты-то геройски принял удар на себя? Ничего себе геройство — с полной гарантией безопасности! Да кто тебя в нашей школе будет наказывать? Цену себе набивал? Будь спок, тебе цену и так знают… Готов за медаль повеситься!

В и к т о р (с кривой усмешкой). Вот такие оскорбления смываются уже только кровью. Когда прикажете прислать к вам секундантов для выбора оружия?

С т а с и к. Это твоего Эвариста Галуа на дуэли кокнули. А я тебя голыми руками удушу, как бог черепаху! И никакой доктор Саркисян не поможет!

В и к т о р. Ты — меня?

С т а с и к. Я — тебя! Глазом не моргну! Кому медальку свою завещаешь?

В и к т о р. Я тебе сейчас таких медалей понавешаю, трепло несчастное!

Начинается драка. В это время на крыльце появляется  О л ь г а  В а с и л ь е в н а.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Эй, петухи! Вы что, другого места для своих дуэлей не нашли?!

Р и т а (поражена). А ты откуда про дуэль знаешь?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Кому же знать, как не мне? Только я так считаю: это раньше смертью правоту доказывали. А ты жизнью докажи! Оно хоть и медленней, зато вернее. Так что давайте по домам. Считайте, дуэль ваша на кулаках мною отменяется. Как отсталая от времени, понятно?

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Тот же сквер неподалеку от школы. День. На скамье сидит  С т а с и к, углубившийся в чтение газеты. Входят  Р и т а  и  В и к т о р.

Р и т а. Стасик, что случилось? Почему в школе не был?

С т а с и к. Заметили мое отсутствие?

В и к т о р. Между прочим, Анна Степановна тоже тобой интересовалась.

С т а с и к. Ясненько… Специально из-за меня приходила?

Р и т а. Она всю неделю приходит, пока Нина Сергеевна в больнице. Где ты был?

С т а с и к (не отвечая). А вы почему так поздно?

Р и т а. В библиотеку заходили.

С т а с и к (живо). Газету почитать?

Р и т а (с недоумением). Какую газету?

С т а с и к. А я вот, когда в школу шел, прочел газетку на заборе. Большое удовольствие получил.

В и к т о р (выжидающе). Ну, давай дальше…

С т а с и к. Раздобыл номерочек. В киосках расхватали, пришлось аж в редакцию ехать. Вот, полюбуйтесь.

В и к т о р. Газета как газета.

Р и т а. Это «Комсомольская смена»?

С т а с и к. Угадала. За сегодняшнее красное число.

В и к т о р. Не тяни жилы. Выкладывай, что там.

С т а с и к. Могу. (Разворачивает газету.) Вот. Статейка. Вернее, письмо в редакцию. Называется «Прав ли десятый «Б»?»

В и к т о р. Какой десятый «Б»?

С т а с и к. Наш родимый. Доходит? Сначала тут коротко, но довольно правдиво описывается, как десятый «Б» энской московской школы отправился на экскурсию в Бородино. Это можно пропустить. А вот дальше начинается…

Р и т а. Ты читай, а не рассказывай!

С т а с и к (читает). «После обеда весь класс отдыхал у костра, а двое ребят забрались на огромный стог сена, стоявший неподалеку. Тут их друг — третий, оказавшийся лишним, — по имени Станислав П., решил над ними подшутить. Он выхватил из костра головешку и полез с нею на стог. Шутка удалась на славу — от неловкого движения головешка упала в сено, и весь стог сгорел дотла. Товарищи Станислава по достоинству оценили его милую проказу — она обошлась им в пятьсот рублей. Да-да, они сами, добровольно собрали эти деньги, чтоб возместить убытки совхозу. Иначе их пришлось бы уплатить учительнице, организовавшей выезд. Или же самому Станиславу, если б он признался, что поджег сено. Но в том-то и дело, что у Станислава не хватило духу сознаться в своей выходке. Он трусливо спрятался за спины товарищей, как напроказивший дошкольник…»

В и к т о р. Так и написано?

С т а с и к. Черным по белому. Дальше — еще хлеще. (Читает.) «Этот семнадцатилетний парень наверняка считает себя мужчиной. Но когда классный руководитель после пожара выдала расписку, что заплатит за сгоревшее сено, он это принял как должное, даже не задумавшись над тем, чего это будет стоить учительнице, отдающей все силы тому, чтобы воспитать из него честного человека. А когда один из его друзей, которому надоело затянувшееся разбирательство «дела о поджоге», взял вину на себя, то Станислав и это принял как само собой разумеющееся. Он предоставил расплачиваться учительнице, другу, классу — кому угодно, лишь бы не отвечать самому. Так вот, я хочу спросить — прав ли десятый «Б», который покрывает этого великовозрастного шутника? Права ли учительница, которая наверняка знает о подлинном виновнике пожара и молчит, надеясь, что он когда-нибудь, в едва обозримом будущем, сам признается в этом? Доволен ли весь класс таким результатом этого дела? Какие уроки извлекли из него ребята? Главное же — какие выводы теперь сделает сам Станислав? Будет и впредь продолжать свои дорогостоящие клоунские выходки, в твердой уверенности, что товарищи всегда поспешат ему на выручку? Или же поймет, как надеется его учительница, что пришла наконец пора самому отвечать за свои поступки? Может быть, тогда и поступки его станут иными? Хотелось бы узнать, что думают об этом десятиклассники из других школ».

Р и т а. Все?

С т а с и к. Все. Подписано — «Н. Иноземцев».

Р и т а. Псевдоним, наверно?

С т а с и к. Ясно. Настоящую фамилию в редакции не сказали, запрещается.

Входит  Г а л я  с газетой в руке.

Г а л я. Читали?

Р и т а. Читали.

С т а с и к (с подозрением). А ты где газету взяла?

Г а л я. Соседи выписывают. Что ж теперь будет?

С т а с и к. То самое, чего гражданин Иноземцев добивался. Ох, узнать бы, кто прячется за этой красивой фамилией…

В и к т о р. И лучше, что не узнаешь. Не отяготишь свое положение преднамеренным убийством.

Р и т а (держа газету). Ребята, а ведь письмо кто-то из наших написал…

В и к т о р. С чего ты взяла?

Р и т а. Со знанием дела написано. Про Стасика никто же больше не знал. И знакомые слова, даже фразы попадаются…

С т а с и к. Точно! Они мне тоже все время слух тревожили… Теперь я знаю, кто этот Иноземцев!

В и к т о р. Да брось ты! Какой из тебя комиссар Мэгре!

С т а с и к. Знаю! Это один из нас четверых!

Г а л я (умоляюще). Нет!

С т а с и к (непреклонно). Даже из троих! Надеюсь, вы не заподозрите, что я написал донос на самого себя?

Г а л я. Стасик, не нужно!

В и к т о р. Правда, ведь доказать ты все равно не сможешь…

С т а с и к. Смогу. Но если этот человек сам сейчас сознается…

В и к т о р. Что тогда? Ну что ты ему сделаешь?

С т а с и к. Считаю до трех. (Считает с большими интервалами.) Раз. Два. Три.

Молчание.

(Резко повернувшись к Гале.) Ты письмо написала! Ты!

Г а л я (с изумлением). Я?!

С т а с и к. Кто меня клоуном называл? Кто сказал — после выезда больше материала будет? Кто говорил, чтоб на журфак попасть, нужно иметь напечатанные работы? Вот она, твоя работа, можешь гордиться — разоблачила поджигателя! Такое разоблачение за дюжину статей тебе зачтется. Для комплекта можешь еще сатиру на Виктора приложить!

Г а л я. На Виктора?

С т а с и к. Ту самую, в «боевом листке»! Эх, Воробьева, а еще в друзья-приятели набивалась…

Г а л я (Рите). Ты тоже на меня думаешь?

Р и т а. Докажи, что это не ты, — я только рада буду.

Г а л я. Даже если это… (Смолкает.)

Р и т а. Что — если?

Г а л я. Ничего. Не обязана я доказывать. Кто обвиняет — пусть сам докажет.

С т а с и к. Грамотная! Видно, не в первый раз…

В и к т о р (мягко). Зачем ты это сделала, Воробьева? Может, просто по неосторожности рассказала в редакции, а там за тебя написали?

Галя молчит.

Глупо молчать… Ведь и без твоего признания мы теперь всё знаем.

Г а л я. Ты очень хочешь, чтобы я призналась? Скажи — очень?

В и к т о р. Как твой одноклассник, я имею право требовать этого.

Г а л я. Ты требуешь?

В и к т о р. Да, требую!

Г а л я. Ладно же. Я это письмо написала… Я.

Р и т а (с выдохом). Фу-у, даже не верится!

В и к т о р (Гале). Зачем ты это сделала?

Г а л я (глядя ему в глаза). Чтобы разбудить в Станиславе П. человека. Мужество в нем разбудить! Способность отвечать за свои поступки. Правильно?

С т а с и к. И ты думаешь, этого можно добиться такой статейкой?

Г а л я. Неважно, что я́ думаю. Дело сделано, письмо напечатано.

Р и т а. Теперь еще и отклики пойдут…

Г а л я. Так ведь статья правильная! Нет, что ли? Почему вы об этом ни слова не сказали?

С т а с и к. Молчи уж, правдоискатель…

Г а л я. Разве не пора тебе, деточка, самому за свои поступки отвечать? Не время?

С т а с и к. Заткнись, сказал! Никогда кляуза на товарища не была и не будет правильной!

В и к т о р (брезгливо). Да уж лучше не хвастай тем, что сделала. И вот что: уходи-ка ты вообще из нашего класса!

Г а л я (поражена). Что?! Куда уходить?

В и к т о р. В параллельный переведись. Для всех нас и для тебя самой так лучше будет. (Быстро уходит.)

С т а с и к. Точно. Безопасней для жизни. (Уходит.)

Помедлив мгновение, Рита уходит вслед за ними. Галя бросается на скамью и безутешно рыдает.

З а т е м н е н и е.

Улица. Бредет, понурившись, Г а л я. Навстречу ей входит  Е л е н а  Г л е б о в н а.

Е л е н а  Г л е б о в н а (окликает). Галочка!

Г а л я (с вымученной улыбкой). А, Елена Глебовна… Здравствуйте…

Е л е н а  Г л е б о в н а (обеспокоенно). Ты плакала?

Г а л я. Что вы! Соринка в глаз попала. Еле вынула.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Отчего ты к нам не заходишь?

Г а л я. Уроков много задают… Я ведь не такая способная, как ваш Виктор.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Он еще над задачами для кружка до ночи сидит.

Г а л я. Вы его очень любите?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Странный вопрос… Конечно, люблю.

Г а л я. Я спросила — очень? И можете для него  в с е  сделать? Даже если вам самой от этого плохо будет?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Разве не в этом настоящая любовь? (Помолчав.) Но почему ты спрашиваешь?

Г а л я. Глупо, да? Плохо я еще в людях разбираюсь… Думаю — знаю человека, а он вдруг такое выкинет…

Е л е н а  Г л е б о в н а. Ты это про Виктора, что сено поджег? Так ведь он нечаянно…

Г а л я. За нечаянно бьют отчаянно! (Поспешно.) Вы куда идете?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Навестить Нину Сергеевну. Пойдем вместе?

Г а л я. Мне еще домой забежать нужно. А Виктор ваш… Он все нечаянно делает?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Что — все?

Г а л я. Сама не знаю! (Убегает.)

З а т е м н е н и е.

Уголок больничного сада. Идут  Н е м ч и н о в а  и  Е л е н а  Г л е б о в н а.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Вы не устали? Может быть, сядем?

Н е м ч и н о в а. Сядем.

Садятся. Пауза.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Чувствую, вы всё ждете — зачем это я вдруг к вам пожаловала. Не просто ведь пришла навестить болящую учительницу…

Н е м ч и н о в а (рассмеявшись). Каюсь, мелькнула такая мыслишка, но я отогнала ее как недостойную.

Е л е н а  Г л е б о в н а. И напрасно. Визит вежливости и прочее — это само собой. А по-настоящему я пришла, чтобы задать вам один вопрос… который мне и самой сейчас кажется странным…

Н е м ч и н о в а. Так и быть, задавайте.

Е л е н а  Г л е б о в н а (не сразу). Нина Сергеевна, как вы относитесь к моему сыну?

Н е м ч и н о в а. Ну знаете, если вам это до сих пор не ясно…

Е л е н а  Г л е б о в н а. Нет, разумеется, он ваш лучший ученик, отличник и тому подобное… Математиком Виктор будет хорошим, это я знаю. А вот человеком — будет ли? Боюсь, не любит он никого, кроме себя. Нет, не так… Кроме себя в математике, понимаете?

Н е м ч и н о в а. Значит, любит не свои слабости, а свою силу.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Ответьте, пожалуйста, прямо — считаете вы его хорошим человеком?

Н е м ч и н о в а. Порядочным — безусловно. Пожалуй, чего ему не хватает, так это доброты.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Не хватает?! Да он доброту за позор считает! Можете понять — стыдится быть добрым! Даже со мной, даже когда мы наедине… Борется с добротой, как со слабостью! Нет, не думайте, ничего ужасного он не делает, я не жаловаться пришла. Но когда у человека сердце на семь замков закрыто…

Н е м ч и н о в а. А ключик ко всем семи в одних руках окажется? У той, которую он полюбит?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Я тоже так надеялась. Обрадовалась было, когда он с Ритой Козыревой дружить стал. Их ведь в доме все парочкой считают…

Н е м ч и н о в а. В классе — тоже.

Е л е н а  Г л е б о в н а. А потом поняла — нет, не то. Умничанье какое-то, чуть ли не игра. Если хотите — дань моде. Неприлично-де быть уже в десятом классе и не водиться с девчонкой…

Н е м ч и н о в а. Почему вы именно сегодня об этом заговорили? Что-нибудь случилось?

Е л е н а  Г л е б о в н а (помолчав). Когда они приехали из Бородина и я узнала про пожар… Я прямо спросила Витю — не ты поджег? Он ответил — хорошего же ты мнения о своем сыне. И вдруг узнаю — он!

Н е м ч и н о в а. Для меня это тоже было изрядной неожиданностью…

Е л е н а  Г л е б о в н а. До сих пор Виктор меня никогда не обманывал. Скрытен бывал, иногда просто груб. Но лгать никогда не лгал…

Н е м ч и н о в а (улыбаясь). Ну, если подходить формально, тогда он вам только вопросом на вопрос ответил.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Ответ показался мне настолько ясным…

Н е м ч и н о в а. Я вам такого дать сейчас не могу. Подождем несколько дней, хорошо?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Что за это время изменится?

Н е м ч и н о в а. Ну, хотя бы то, что я в школу вернусь. Так сказать, на поле боя.

Е л е н а  Г л е б о в н а (живо). Вы не оговорились? Вы себя с ними тоже в состоянии войны чувствуете? Как я с Виктором? И вы их тоже боитесь, как я его?

Н е м ч и н о в а. Боюсь? Это не то слово. Но благодушествовать в школе не приходится, это верно. Весь фокус в том, что ребята меняются быстрей, чем мы успеваем это заметить. Вот мы и вынуждены иногда приспосабливаться к новому, еще не разобравшись в нем как следует. (Подумав.) Нет, я их не боюсь… Но вот мой муж считает, что я заискиваю перед своими десятибешниками. Слишком стараюсь им понравиться.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Что в этом плохого?

Н е м ч и н о в а. Нет, заискиваньем любви не добьешься… А мне, чего греха таить, хочется, чтоб они меня любили. Если не все, то хотя бы те, кого я сама люблю. А таких, к счастью, не так уж мало…

С улицы входит  Г а л я  с пакетом яблок и книгой в руках.

Г а л я. Можно к вам, Нина Сергеевна?

Н е м ч и н о в а. Ну конечно же! Очень рада, что ты пришла.

Г а л я (отдавая пакет). Это вам…

Н е м ч и н о в а. Снова целое кило?

Галя молчит.

(Елене Глебовне.) Вы знакомы?

Е л е н а  Г л е б о в н а. И знакомы, и уже виделись сегодня.

Н е м ч и н о в а. Тогда, Галинка, помоги решить наш спор. Я утверждаю, что Виктор Межов… Ну, в общем, хороший человек. А Елена Глебовна считает это пока преувеличением. Кто из нас, по-твоему, ближе к истине — скромная мать или восторженная учительница?

Г а л я (не сразу). Виктор — в переводе победитель… Межову все удается, что б он ни задумал.

Н е м ч и н о в а. Это хорошо или плохо?

Г а л я. Когда все-все удается? Не знаю. А вы как думаете?

Н е м ч и н о в а. Я сама не очень люблю везунчиков. Но Виктор ведь трудом всего добивается.

Г а л я. Я не только про учебу говорю…

Е л е н а  Г л е б о в н а. Ты сегодня уже второй раз как-то многозначительно и малопонятно о нем высказываешься… Может, объяснишь?

Г а л я. Не обращайте на меня внимания… (Немчиновой.) Я пойду?

Н е м ч и н о в а. Ты ж еще все новости должна рассказать!

Г а л я (испуганно). Какие новости?

Е л е н а  Г л е б о в н а. Пойду я. Мне в магазин надо. (Немчиновой.) Выписывайтесь поскорей.

Н е м ч и н о в а. До свиданья, Елена Глебовна.

Елена Глебовна уходит.

Г а л я. Вас когда выписывают?

Н е м ч и н о в а. Завтра.

Г а л я. И вы сразу — в школу?

Н е м ч и н о в а. Доктор Саркисян не велит. Но если не выдашь…

Г а л я. Не выдам.

Н е м ч и н о в а (шепотом). Сразу в школу! (Помолчав.) Ты не рада? Не успели отдохнуть от меня?

Г а л я (не отвечая). Я вас спросить хочу… Вы могли бы человека уважать… Он совершил поступок… ну, за который вы его презирать должны… А вы ему всё оправдания ищете…

Н е м ч и н о в а. Вопрос сложный. Если не знать, к кому он относится…

Г а л я (быстро). Нет, я вообще спрашиваю!

Н е м ч и н о в а. Если «вообще»… На такие вопросы каждый сам себе отвечает. (На книгу, которую Галя держит в руке.) Книжка тоже мне?

Г а л я. Нет, сдавать несу.

Н е м ч и н о в а (берет книгу). «Жизнь замечательных людей. Эварист Галуа». Виктор и тебя своим преклонением заразил?

Г а л я. Трудная у него была жизнь, у этого Галуа… Не то что у нынешних ученых…

Н е м ч и н о в а (внезапно). Нет, ты мне решительно не нравишься сегодня!

Г а л я (испуганно). Почему?

Н е м ч и н о в а. Выглядишь скверно. И дрожишь вот. Тебе холодно?

Г а л я. Знобит что-то…

Н е м ч и н о в а. Ты малярией не болела?

Г а л я. Болела. Когда папа на южной границе служил. Только меня тогда сразу вылечили!

Н е м ч и н о в а. Придешь домой — выпей горячего молока, укройся потеплей и постарайся выспаться хорошенько. Авось это простое недомогание.

Г а л я (машинально). Авось простое…

Н е м ч и н о в а (листая книгу). А у настоящего ученого жизнь непременно трудная. Он ведь всегда один на один с неведомым. (Находит сложенную газету.) Это «Комсомольская смена»? Сегодняшняя?

Г а л я. Что вы! Старая совсем! (Торопливо отнимает книгу и газету.)

Н е м ч и н о в а (с удивлением). Галя, что с тобой?!

Г а л я. Извините меня… Прощайте! (Внезапно целует Немчинову в щеку и убегает.)

На крыльце появляется  О л ь г а  В а с и л ь е в н а.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Что это она в галоп сорвалась?

Н е м ч и н о в а. Не знаю… Не случилось ли чего…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. В этом возрасте всегда что-нибудь случается. По себе помню.

Н е м ч и н о в а. Боюсь, температура у нее.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. От возраста ее время вылечит, для температуры — медицина имеется…

Н е м ч и н о в а. Одна она сейчас осталась.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Вот это уже худо. (Подумав.) Вы мне ее адресок дайте, после работы ненароком зайду. А то ежели возраст, да температура, да одиночество разом — тут и до беды недалеко…

З а т е м н е н и е.

Улица. Вечер. Идут  Р и т а  и  В и к т о р.

В и к т о р. Не понимаю, чего тебе приспичило к ней идти? Воробьева это поймет как попытку помириться.

Р и т а. Маленькие мы, чтоб ссориться да мириться? Тут все куда серьезней… И если Галя действительно это письмо написала…

В и к т о р. Ты сомневаешься? Она же сама призналась!

Р и т а. Не просто призналась, с вызовом каким-то… А когда ты ей велел из класса уходить… У нее даже лицо переменилось. Ты извини, но это было… чересчур жестоко…

В и к т о р. А не жестоко Стаса на газетную страницу выволакивать? Перед всей Москвой? Нет, я окончательно убедился — у Воробьевой неистребимая страсть к разоблачениям. От таких надо подальше.

Р и т а. Подальше — это легче всего. А если попробовать поближе? Чтобы понять?

В и к т о р. Не знаю, мне и так все понятно. А вникать в извивы ее психологии… (Помолчав.) Правда, поначалу мне самому казалось, что из нее может получиться свой парень. Только видишь, как все повернулось… А у меня из-за происшествий этих целая куча нерешенных задач накопилась. Лучше ими займусь, больше пользы будет.

Р и т а. Да ты не оправдывайся, занимайся. А я — к Гале.

В и к т о р. Желаю удачи. Хоть и не знаю, какой именно…

З а т е м н е н и е.

Комната Гали в ведомственной квартире. Казенная безликая обстановка. Вечер. Комната освещена только светом уличного фонаря. Входит  Г а л я, включает верхний свет. Видно, что ей очень худо. Галя подходит к столу, берет лежащую на нем записку.

Г а л я (с трудом читает). «Галочка, мы неожиданно уехали на три дня в Звенигород. Обед в холодильнике. Не скучай! Твои беспутные соседи». (Выпускает из рук записку, она, кружась, падает на пол. Галя тяжело опускается на стул, кладет голову на руки. Потом с усилием поднимается и выходит из комнаты. Возвращается с чайником в руке, оставив дверь открытой. С недоумением смотрит на чайник, не зная, что с ним делать, затем начинает жадно пить воду из носика, захлебываясь и обливаясь. Напившись, Галя ставит чайник на стол и бредет к дивану. Падает на него и лежит в самой неудобной позе. Потом начинает метаться и наконец замирает, лежа навзничь. Едва слышно.) Ой, мама… мамочка…

Освещение меняется. Верхний свет меркнет. Комната теперь освещается то лучами фар проходящих машин, то какими-то красноватыми отблесками, напоминающими свет от горящего стога сена. Внезапно в дальнем углу комнаты возникает  В и к т о р. Он одет и причесан, как Эварист Галуа.

В и к т о р (выйдя на середину комнаты, повелительно). Встань, Воробьева!

Галя послушно встает.

Г а л я (слабо). Кто ты?

В и к т о р. Не узнаешь меня?

Г а л я. Ты Эварист Галуа?

В и к т о р. Он был Эварист, а я — Эверест! (Хохочет.) Джомолунгма математики! Или как там у вас сейчас этот пригорок называется? (Хохочет.)

Г а л я. Зачем ты так оделся, Витя?

В и к т о р. Не фамильярничай, Воробьева! Я — Виктор Межов, Победитель. И пришел я, чтобы задать тебе один страшный вопрос (Громовым голосом.) Как смела ты полюбить меня, Галина Воробьева?!

Г а л я (умоляюще). Тише! Пожалуйста, тише…

В и к т о р. Отвечай, несчастная!

Г а л я. Но откуда ты узнал?

В и к т о р. Я?! Которому ведомы все тайны матанализа? Я читаю в чужих сердцах, как в собственном конспекте!

Г а л я. Почему ты раньше не сказал мне, что знаешь?

В и к т о р. Мне нужны были доказательства — и я получил их!

Г а л я (испуганно). Какие доказательства?

В и к т о р. Ты догадалась, что это я написал письмо в редакцию. Почему же ты призналась публично, будто сама написала его?

Г а л я. Мне показалось, ты пожалел… Тебе стало стыдно, что ты написал…

В и к т о р. Стыдно?! Мне?! Да разве ведомы мне чувства, присущие всем прочим смертным? Мне, Виктору Межову? Стоящему выше добра и зла! Дышащему чистым воздухом математики!

Г а л я. Извини, но мне так показалось…

В и к т о р. Чего я должен стыдиться? Разве есть в этом письме хоть одно слово неправды?

Г а л я. Но ты сам говорил, что нельзя на своих…

В и к т о р. И ты захотела спасти меня от осуждения товарищей? Разве просил я тебя о подобной жертве?

Г а л я. Когда очень любишь, то готов сделать все… Даже если тебе самому потом будет от этого совсем плохо…

В и к т о р. Это кто же — ты очень любишь? (Хохочет.) Ты, получившая паспорт только в августе? Прочь! Не нужны мне твои жертвы и твоя жалкая любовь!

Слышится звонок в прихожей.

Прочь! Прочь! Прочь!

Виктор медленно отступает и исчезает в дальнем углу комнаты. Освещение снова меняется и становится обычным. Галя лежит на диване в прежней позе. Опять раздается звонок. Потом стук в дверь комнаты. Входит встревоженная  Р и т а.

Р и т а (осматриваясь). Галя, где ты? Почему у тебя открыты все двери? (Увидев лежащую Галю, подбегает к ней и начинает тормошить.) Галя, Галя, Галя…

Галя только стонет в ответ. Рита прикладывает ладонь к Галиному лбу и в испуге отдергивает.

Что же делать? (Беспомощно оглядывается по сторонам, замечает на полу записку, поднимает и читает ее.) Понятно… (Берет полотенце, смачивает его водой из чайника и кладет Гале на лоб.) Галочка, скажи мне только, где тут у вас телефон?

Раздается звонок в прихожей. Рита выбегает и возвращается с  О л ь г о й  В а с и л ь е в н о й.

Я хотела тебе звонить… Галя заболела! Прямо горит вся… А соседи уехали. Может, «скорую» вызвать?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Не мельтеши… Сейчас посмотрим. (Садится рядом с Галей, пробует лоб, считает пульс.) Галина, узнаешь ты меня?

Г а л я (садится). Мамочка, это ты? Я тебя по рукам узнала… У тебя одной они такие легкие и добрые. Ой, как мне без тебя плохо бывает…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Ложись, деточка, ложись…

Г а л я. Сейчас, только скажу тебе… Раньше он на меня внимания не обращал, а сейчас… Нет, ты не думай, совсем другое! Он просто презирает меня. Видишь, вот и сейчас надо мной смеется! (Показывает на угол.) Видишь?

Р и т а (испуганно). Она бредит?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Галина, ты ложись, тебе легче будет…

Г а л я. Не-ет, я лягу, а он опять уйдет… Витя, не гони меня больше! Ведь я все равно буду любить тебя! Всегда, всю жизнь! Даже когда стану совсем старая… Я умру, если не буду любить тебя, Витя…

Ольга Васильевна наливает в стакан воду и дает Гале пить.

(Напившись.) Ой, как хорошо стало… Спасибо тебе… Если ты хочешь… Хорошо, я уйду, насовсем уйду… И никто никогда не узнает… Только скажи правду, мне одной скажи — зачем ты написал это письмо в газету? Ты хотел как лучше, да?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Какое еще письмо?

Г а л я. Хитрый, притворяешься, что не знаешь… Про Стасика. Так ругал меня за критику, а сам…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а (Рите). Ты понимаешь, о чем она?

Р и т а (растерянно). Настоящий бред… Никакого письма Виктор не писал… Это она сама его написала!

Г а л я. Я, конечно, я… Ребята, я больше не буду! Только скажите, зачем он это сделал?.. (В изнеможении падает на диван и затихает.)

Р и т а. Бабушка, что с ней?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. По-научному — лихорадочное состояние. Лихорадка, значит. Скорей всего, приступ малярии.

Р и т а. Это опасно?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Ночь, по всему, предстоит тяжелая… Утром мы Саркисяна вызовем. Анализы возьмем, чин по чину. А пока… Будем лечить ее, как нас лечили. Беги домой, в аптечке хина имеется. Матери скажи, она найдет.

Р и т а. Хорошо.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Поесть чего захвати. И бегом обратно. Одна нога здесь, другая там! Ну?!

Рита выбегает. Ольга Васильевна подходит к Гале.

Г а л я (мечется). Как жарко горит это сено… Жарко… Жарко…

З а т е м н е н и е.

Улица. День. Идут  Р и т а  и  С т а с и к.

С т а с и к. Подожди, шнурок развязался… (Присев, завязывает шнурок и остается так сидеть.)

Р и т а (нетерпеливо). Ну, пошли! Чего ты?

С т а с и к. Думаю все… (Встает.) Сегодня Нинон пришла… И Анна Степановна на месте. А о письме этом чертовом — ни слова, будто и не было его.

Р и т а. Да-а, загадочное письмо… Вот и Галя вчера говорила. Правда, в бреду…

С т а с и к. Ты можешь толком рассказать, что все-таки она говорила?

Р и т а. Нет, сначала у нее самой кой о чем спрошу. Утром она еще слабая была… И меня все торопила, чтоб я в школу не опоздала. А сейчас я у нее спрошу!

Идут. Навстречу входит  Н е м ч и н о в а.

Н е м ч и н о в а. Вы это куда?

Р и т а. Галю навестить.

Н е м ч и н о в а. Не торопи́тесь.

Р и т а (испугавшись). Почему?

Н е м ч и н о в а. Гали нет. Она уехала.

Р и т а. Как — уехала? Больная?

Н е м ч и н о в а. Вот почитай. (Дает Рите письмо.)

Р и т а (читает). «Дорогая Нина Сергеевна! Я знаю, вы ко мне после школы придете, поэтому пишу. Извините, что вчера вам ничего не сказала и что вообще уезжаю без разрешения. Но я больше не могу прийти в свой класс, вы сами это поймете, когда узнаете все. Сейчас я лечу к маме в Новосибирск, у нее там я быстрей выздоровею. А потом — к отцу… И заживем мы, как прежде жили. Не судьба мне, видно, в Москве школу кончить… Не сердитесь на меня, но я не могу иначе. Вы — добрая, спасибо вам за это. Ваша ученица Галя Воробьева». (Пауза.) Нина Сергеевна, знаете, а ведь Галя не писала то письмо в газету — про стог сена…

Н е м ч и н о в а. Я только утром узнала. И про письмо, и про его автора. (Помолчав.) Это письмо написал мой муж.

С т а с и к (поражен). Николай Петрович?

Н е м ч и н о в а. Он самый.

Р и т а. Ой, как хорошо!

Н е м ч и н о в а. Что — хорошо?

Р и т а (смутившись). Ну, что из ребят никто не писал… Николай Петрович — это совсем другое дело… Каждый имеет право…

Н е м ч и н о в а. Да, он во многом бывает со мной принципиально не согласен. Считает, например, что я потворствую Стасику и тем самым порчу его. На мои уверения, что Стасик должен сам во всем разобраться и сделать выводы…

С т а с и к (глухо). Уж разберусь как-нибудь… Сделаю.

Н е м ч и н о в а. Как видите, мне тоже досталось на орехи в этом письме…

С т а с и к (Рите). Не понимаю… Если Галя его не писала… Почему она призналась в этом, когда я на нее набросился? И теперь вот — улетела?

Р и т а. Потому что она уверена — письмо написал Виктор. И сам же велел ей уйти из нашего класса…

З а т е м н е н и е.

Комната в квартире Межовых. За письменным столом, освещенным лампой под зеленым абажуром, сидит  В и к т о р, он погружен в свои вычисления. Звонок в прихожей. Виктор не реагирует на него. Еще звонок, потом еще один. Затем звонок звенит не переставая. Наконец этот трезвон доходит до сознания Виктора, он вскакивает, бежит в прихожую и возвращается вместе со  С т а с и к о м.

С т а с и к. Оглох ты, что ли?!

В и к т о р. Засчитался… (Включает верхний свет.)

С т а с и к. А мать где?

В и к т о р. В кино ушла. Или к соседям. Словом, не знаю…

С т а с и к. Что ж, тем лучше…

Звонок в прихожей.

Это Ритка.

Виктор выходит и возвращается вместе с Ритой.

В и к т о р. Надо понимать, произошло организованное вторжение?

С т а с и к. Ага. Убивать тебя будем.

В и к т о р. Двое на одного?

С т а с и к. В одиночку не справиться. Слишком ты грубошерстный.

В и к т о р. Ну вот что. Или выкладывайте, зачем пришли, или отваливайте. Мне работать надо.

Р и т а. Витя, дай чаю погорячей. Мы долго ходили по улицам, замерзли совсем. Такой туман опустился, до костей пробирает.

Виктор молча выходит. Стасик включает радио. Тихая музыка.

С т а с и к. Говори ты. Я не мастер сообщать подобную информацию.

Р и т а. Подожди, согреюсь сначала…

Возвращается  В и к т о р, несет поднос с чайником, сахарницей и керамическими кружками. Молча расставляет все на журнальном столике, разливает чай в кружки и становится поодаль, скрестив руки на груди. Рита берет кружку и пьет, обжигаясь, чай.

Затянувшаяся пауза.

С т а с и к (с усмешкой). Беседа проходила в теплой, дружественной атмосфере…

В и к т о р. Валяй для разгона про погоду.

С т а с и к. Было. Туман, слякоть. Одним словом, осень наступила, высохли цветы.

В и к т о р. Тогда про хоккей.

С т а с и к. И с хоккеем все ясно.

В и к т о р (выключив радио). Что же тебе неясно?

С т а с и к (у письменного стола, небрежно полистав тетради Виктора). Неясно одно — когда ты своим трудолюбием хвастать перестанешь?

В и к т о р. Никогда. Труд превратил обезьяну в человека. Наука же сделает человека богом.

С т а с и к. А у кого голова наукоотталкивающей тканью покрыта — тому обратно в обезьяны подаваться? По твоей логике так выходит?

В и к т о р. Логика не моя, общечеловеческая. Не можешь стать ученым — становись поэтом, художником, трактористом, фрезеровщиком. Кем способен. Только становись. Поднимайся с четверенек.

С т а с и к. Но на первом месте, конечно, ученый?

В и к т о р. К твоему сожалению — да.

С т а с и к. И ты уверен, что будешь великим ученым?

В и к т о р. Не знаю.

С т а с и к. Врешь! Ты-то думаешь, что будешь. Но какая людям от этой учености польза, если ты ее только для себя накопишь — ради славы своей?

В и к т о р. Плевать мне на славу! Для меня главное знать — я сделал все, что мог!

С т а с и к. Вот-вот: я сделал! А для чего, для кого — тебе начихать!

В и к т о р. А какая обществу польза от тебя, если ты даже и будешь знать — для кого или для чего, но ни черта сделать не сможешь? Обществу не болтуны — специалисты нужны. Я хоть отдам ему реальные научные ценности. Большие или маленькие — другое дело… А ты что? Громкие слова о пользе человечества? Их и без тебя в мире вот так хватает!

С т а с и к. На это мне пока крыть нечем, ценностей у меня действительно кот наплакал… Да и у тебя… Если не считать отметок.

В и к т о р. У меня есть цель! Нужно ставить перед собой огромную цель, самую огромную! Пусть я никогда не достигну вершины, но идти к ней — уже счастье!

С т а с и к. Может, и у меня есть цель, откуда ты знаешь?

В и к т о р (декламирует насмешливо).

Хотел писать — но труд упорный

Ему был тошен. Ничего

Не вышло из пера его.

Ты свою цель так умело прячешь от других, да, наверно, и от себя, что ее как будто и нет. Ради цели надо  р а б о т а т ь, милый мой Стасик, работать изо всех сил, а не лелеять свою голубую мечту в тайниках души!

С т а с и к. «Работать, работать»… С пеленок, что ли?

В и к т о р. С пеленок! С того мгновенья, когда осознал ее! И уже ничего лишнего не должно существовать для тебя!

С т а с и к. Для тебя и люди лишние, даже родная мать! Создал себе идолище и приносишь ему в жертву все, даже собственные чувства!

В и к т о р. Ненавижу и презираю твои так называемые чувства! Счастлив, что выбрал математику, единственную науку, исключающую чувственное восприятие!

Р и т а (тихо). А ведь ненависть, презрение — тоже чувства. И не менее сильные, чем любовь.

В и к т о р (с усмешкой). Давно ждал этого словечка… «Любовь»! Утешение для слюнтяев всех времен и народов. У меня нет цели жизненной, у меня нет силы и упорства, чтобы идти вперед по дороге познания, — ничего, пустяки… Ведь в недалеком будущем там, за первым поворотом, меня ждет самое главное — л ю б о в ь…

Р и т а. Хорошо, пусть ты радуешься, что тебе не нужна любовь. Или что ты не способен на нее… Правда, глухой вряд ли счастлив от своей глухоты, да это твое дело. Но видеть любовь других людей к тебе… Ты же должен, ты обязан ее видеть?

В и к т о р. Я знаю одного человека, который любит меня, — мою мать. С меня достаточно.

Р и т а. А что Галя Воробьева чуть не умерла от любви к тебе — это ты знаешь?

В и к т о р. Воробьева? Да вы что? Разыграть меня явились?

Р и т а. Разыграть?..

В и к т о р. Ну рассмешить. У Воробьевой — любовь, да еще ко мне?! С вами животики надорвешь. Если она и способна на какую-то, как ты выражаешься, любовь, так это на любовь во все вмешиваться, всех поучать, переделывать по своему образу и подобию.

Р и т а. Да ведь она… Она готова была на костер за тебя пойти! И пошла!

В и к т о р. На какой еще костер? Чего ты плетешь?

Р и т а (ровным голосом). Галя считала, что письмо в газету написал ты. Была уверена в этом. И под нашим нажимом призналась, что сама написала его. Она думала, что ты написал письмо сгоряча, рассердившись на Стасика, и теперь жалеешь об этом, стыдишься этого.

В и к т о р. Совсем чепуха какая-то…

С т а с и к. Для тебя все чепуха, что не влезает в таблицу умножения. Или в любую другую, какие в математике существуют.

В и к т о р. Погоди… (Рите.) Но если не Галя… Кто же тогда написал письмо?

Р и т а. Муж Нины Сергеевны.

В и к т о р. Николай Петрович?!

С т а с и к. Ага, тихий геолог. Но принципиальный…

Р и т а (Виктору). Галя тебя считала автором. И чтоб защитить тебя, терпела наши издевательства — и твои в том числе. А не вытерпев… когда ты ей велел из класса уходить… бросила школу и уехала.

В и к т о р. Куда уехала?

Р и т а. К матери в Новосибирск. А потом — к отцу. Только там, где он сейчас служит, нет десятого класса…

В и к т о р. Когда она уехала?

Р и т а. Утром. Улетела.

В и к т о р (садится). Но я не знал… Даже не догадывался…

С т а с и к. Да что ты вообще знаешь? Что Рита сама любит тебя — знаешь? Что ваш дурацкий уговор, ваша развеселая игра во влюбленных, такая удобная для тебя, для нее давно стала пыткой, от которой выть хочется, — знаешь?

Р и т а. Стасик, не надо…

С т а с и к. Надо! (Виктору.) А что я Ритку люблю, жить без нее не могу — знаешь? И что только из чувства товарищества — одного из тех самых «чуйств», которые ты ненавидишь и презираешь, — из чувства дружбы к тебе я не говорил ей об этом?! Зато теперь скажу, чтоб она знала, да и ты заодно. (Рите.) Ватакусива анатао рэмбосимас!

Р и т а (с трудом). Ватакусива хокано хитоо рэмбосимас…

С т а с и к. Да разве нужна ему твоя рэмбосимас? Он только одного себя любит, великого и недоступного!

В и к т о р. Погодите, ребята, что-то у меня голова кругом пошла…

С т а с и к. Слава аллаху, хоть разок автомат не сработает!

В и к т о р. Значит, я Галю совсем не знал? Совсем не такой видел, какой она была на самом деле?

С т а с и к. Дошло наконец? Поздравляю!

Р и т а (Виктору). Галя сама никому и ни за что словечка бы не сказала! Но вчера у нее была высокая температура… Она даже бредила… И я  г л а в н о е  поняла.

В и к т о р. Что же делать теперь?..

Входит  Е л е н а  Г л е б о в н а.

Е л е н а  Г л е б о в н а. О, да у нас, оказывается, гости!

Р и т а. Добрый вечер…

Е л е н а  Г л е б о в н а. Витя, что ты им даже раздеться не предложил?

С т а с и к. Мы на минутку забежали.

В и к т о р (внезапно). Мама, где мои деньги, что я на магнитофон собрал?

Е л е н а  Г л е б о в н а. У меня.

В и к т о р. Дай мне пятьдесят рублей… Нет, лучше сто!

Е л е н а  Г л е б о в н а. Зачем тебе?

В и к т о р. Нужно. Я лечу в Новосибирск.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Куда?!

В и к т о р. В Новосибирск.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Ты с ума сошел! Ни с того ни с сего — в Новосибирск! Может, хоть объяснишь — зачем? Что случилось?

Виктор, не отвечая, подходит к телефону, набирает номер. Он уже полностью овладел собой.

В и к т о р (в трубку). Справочная? Какие самолеты вылетают сегодня в Новосибирск? Да, ночные тоже. Хорошо, я подожду.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Витька, если ты немедленно не скажешь…

Р и т а. Тетя Лена, миленькая, не мешайте ему! Пойдемте, я все расскажу… (Обняв Елену Глебовну, уводит ее из комнаты.)

В и к т о р (в трубку). Да-да, слушаю! Аэропорт Домодедово? Понятно. Минуточку, я запишу. (Берет ручку, записывает.) Большое спасибо! (Кладет трубку.)

С т а с и к. Совесть заговорила? Очень рад за тебя.

В и к т о р (холодно). При чем здесь совесть? Совершена элементарная несправедливость. Кто совершил — обязан исправить.

Возвращается  Р и т а.

Где мать?

Р и т а. Собирает твою сумку. Я лечу с тобой. (На движение Виктора.) Не спорь, я решила. Стасик, ты?

С т а с и к. Не знаю. Подумаю.

Р и т а. Надумаешь — зайдешь за мной.

В и к т о р. Встретимся у нашего фонаря. Через десять минут.

Р и т а. Постараюсь управиться. (Выходит.)

С т а с и к. Рита, подожди! (Выбегает вслед за ней.)

Входит  Е л е н а  Г л е б о в н а  со спортивной сумкой и курткой в руках.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Деньги внутри, в кармашке…

В и к т о р. Спасибо, мама.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Ты уверен, что так надо?

В и к т о р. Уверен. Еще ни в чем не был так уверен, как в этом.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Сядем.

Садятся. Пауза.

Прилетишь в Новосибирск — дай телеграмму.

В и к т о р. Обязательно. Отцу не пиши, я вернусь до его приезда.

Е л е н а  Г л е б о в н а (готова заплакать). Ох, Витька…

В и к т о р (предостерегающе). Все! (Помолчав. Другим тоном.) Не бойся за меня, мама… Сама меня сухарем называла… Ну, отмокну малость — не развалюсь. Верно? Да, согласуй нашу поездку с Ниной Сергеевной.

Е л е н а  Г л е б о в н а. Хорошо.

В и к т о р. Я всегда знал, что ты — хороший друг. (Надев куртку.) А теперь дай я тебя поцелую. За то, что ты оказалась еще и умной. (Обнимает и целует мать. Взяв сумку.) Пошел. (Уходит.)

Стук захлопнувшейся двери. Елена Глебовна у окна прощально машет рукой.

З а т е м н е н и е.

Улица. Ненастный вечер. Идет  Р и т а, с сумкой в руках, и  О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Останавливаются у фонаря.

Р и т а. Бабушка, ну что ты меня провожать вздумала, перед ребятами неудобно…

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Вам всегда неудобно, ежели кто по-людски делает… А лететь невесть куда на ночь глядя — удобно?

Р и т а. Так нужно, бабушка. Галя может себе всю жизнь испортить.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Родителей уговорила, а меня — не думай, не выйдет. Да ты и летать ведь толком не умеешь!

Р и т а. Самолет полетит. А я спать буду.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Ты-то будешь, бесчувственная… Обо мне подумала — я хоть на минутку глаза сомкну? Ладно-ладно, мое дело сторона, бабушки нынче не в счет. Я тебе там, в сумку, провианту положила…

Р и т а (с досадой). Ну что ты, честное слово! В самолете кормят, да и в аэропорту буфет имеется!

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Знаю я эти буфетные харчи. Одно расстройство — что для кошелька, что для желудка. А тут все свеженькое. (Помолчав.) Маргарита… Рита. Ну, что еще?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Тебе небось кажется, я отродясь старая… А мне чудится, будто я еще вчера такой, как ты, была…

Р и т а. Ну и что?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а (в сердцах). Ты не нукай, не запрягла! А то, что бойся ты своей особой другим навязываться! Это хуже нет, когда любовь твоя — лишняя. Прямо скажу — последнее дело. Лучше зубы сцепи да молчи в тряпочку.

Р и т а. Вдруг про какую-то любовь заговорила… Ко мне, что ли, относится?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Умный поймет, что относится, а дураку не втолкуешь. Сидела бы ты лучше дома, матушка, вот тебе мой окончательный приговор!

Р и т а. Сидя дома летать не научишься. Это ты понять можешь?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а. Чтоб с мое понять — с мое и прожить нужно. А весь мой разговор… Не в коня корм.

Р и т а (тихо). Не сердись, бабушка… Я все понимаю. И третьей лишней быть не собираюсь, не бойся…

Входят  В и к т о р  и  С т а с и к.

В и к т о р (с удивлением). И вы с нами, Ольга Васильевна?

О л ь г а  В а с и л ь е в н а (сердито). Чести через край! Сдам вот с рук на руки имущество — спать побегу.

С т а с и к. Считайте — принято. Расписку дать? (Внезапно сорвавшись с места.) Такси! Такси! (Убегает.)

В и к т о р (Рите). Побежали! (Убегает.)

Рита бежит за ним, потом возвращается, чмокает бабушку в щеку и снова убегает.

О л ь г а  В а с и л ь е в н а (держась за щеку). И поцеловать-то порядком не умеет…

З а т е м н е н и е.

Открытая веранда на крыше аэропорта. Ночь на исходе. Туман. За балюстрадой веранды угадываются контуры летного поля, силуэты зданий и самолетов. У балюстрады стоят  Р и т а, С т а с и к  и  В и к т о р.

С т а с и к (подняв воротник куртки). Вы меня что, совсем заморозить хотите? Люди в тепле сидят и кроссворды решают, а мы на крыше толчемся.

В и к т о р. Улетим — согреешься.

С т а с и к. Дожидайся. Вон туманище какой…

В и к т о р. Синоптики обещают на рассвете ветерок и чистое небо.

С т а с и к. Когда синоптики свои обещания выполняют?

Р и т а. Стасик, не ворчи. Мне еще не приходилось бывать ночью на аэродроме.

С т а с и к. Так ведь не видно ни черта!

Р и т а. Угадывать — еще интересней.

С т а с и к. Угадывайте дальше, а я побегу в зал погреюсь. Узнаю насчет вылета. (Уходит.)

В и к т о р. Стасу здорово не по себе… Злится, что не летит с нами?

Р и т а. Он еще днем кинул Нине Сергеевне — принял, мол, решение. А какое — не сказал.

В и к т о р. В общем, хорошо, что он ушел. Поговорить надо.

Р и т а. Четыре часа лететь. Успеем.

В и к т о р. Нет, сейчас… (Помолчав.) Я и без Стасика знал, что ты ко мне… ну, хорошо относишься. Но я тебя о таком попросить хочу… О чем только самого лучшего друга можно.

Р и т а. Я и есть твой самый лучший друг.

В и к т о р. Знаю. (Помолчав.) Когда ты мне про Галю сказала… Ну, что она уехала… и вообще… Я вдруг почувствовал такое… Не знаю, как сказать… Словом, никогда не подозревал, что этот дурацкий мускульный насос может болеть так сильно. (Пауза.) Вижу, что ты ничего не понимаешь…

Р и т а. Не бойся, я давно все поняла. Еще раньше, чем ты сам… (Идет.)

В и к т о р. Куда ты?

Р и т а. Сдам свой билет в кассу.

В и к т о р. И не будешь на меня за это злиться?

Р и т а. Не буду.

Входят  Н е м ч и н о в а  и  С т а с и к.

Н е м ч и н о в а. Привет, полуночники! Битый час ищу вас по всем залам. Если б не встретила Стасика…

В и к т о р. Как вы узнали, что мы еще не улетели?

Н е м ч и н о в а. А телефон для чего? (Помолчав.) Вы как собирались там Галю искать?

Р и т а. Ну, справочное есть…

Н е м ч и н о в а. Галя прописана сейчас в Москве и в Новосибирске наверняка не значится. Да и фамилия у нее такая… Пришлось бы неделю по всем адресам бегать.

В и к т о р. Правда, мы не подумали.

Н е м ч и н о в а. То-то же! Я разыскала ее личное дело, там кое-что для вас имеется. Потому и приехала. Училась Галя на Красном проспекте, это главная улица Новосибирска. Значит, и жила неподалеку. Маму ее зовут Ирина Викторовна, тридцатого года рождения. По этим зацепкам адрес уже легче найдут.

В и к т о р. Спасибо большое, Нина Сергеевна!

Н е м ч и н о в а. Найдете Галю — вяжите без разговоров, запихивайте в чемодан и обратным же рейсом в Москву. Вдвоем сладите?

Р и т а (тихо). Нина Сергеевна, я не лечу в Новосибирск…

Н е м ч и н о в а. Это уже новость… Почему?

Р и т а. Так лучше будет… (Уходит.)

С т а с и к. А чтоб Ритиной новости не скучно было — могу и свою добавить.

Н е м ч и н о в а. Давай, если не жалко.

С т а с и к. Так вот. После долгих и зрелых размышлений — подчеркиваю это! — я решил уйти из школы.

Н е м ч и н о в а. Перевестись в другую?

С т а с и к. Нет, совсем уйти.

В и к т о р. Стаська, всего год остался…

С т а с и к. Двадцать три миллиона секунд, прожитых неправильно!

Н е м ч и н о в а. И ты уверен, что именно сейчас решил правильно?

С т а с и к. Просто не могу иначе.

Н е м ч и н о в а. Думаешь, уйдешь из школы и сразу решишь все свои проблемы? Из школы ты можешь уйти. Но ведь обучение в школе жизни — принудительное, от него тебе не отвертеться!

С т а с и к. Оно-то мне сейчас и требуется! Пойду работать.

Н е м ч и н о в а. Куда?

С т а с и к. Еще не знаю. Где потрудней хочу. Чтоб если обкатку — так настоящую пройти. А школьные премудрости… Не бойтесь, я их тоже осилю. Вечернюю кончу. Поймите — не аттестат для меня сейчас главное. Я должен знать, на что гожусь. И зарабатывать пора. С долгами расплатиться.

Н е м ч и н о в а. Да какие у тебя долги?

С т а с и к. Накопились помаленьку. (Виктору.) Так что не удивляйся, если получишь вдруг перевод на двенадцать рубликов. Твой пай за сгоревшее сено.

В и к т о р. Не умаешься, сам занесешь.

С т а с и к. Не знаю, может, я его с Камчатки пришлю. Или с Памира… Не пугайтесь, Нина Сергеевна, я никого из ребят сманивать за собой не собираюсь. Знаю, не для всех такое решение годится. Но мне без него — зарез. Верите?

Н е м ч и н о в а (не сразу). Школу-то ты кончишь, заставлю… А вот потом… Может, ты и прав, что тебе надо жизни хлебнуть погуще… Только не вздумай потом на трудности пути сваливать свои неудачи… Никогда не поддавайся этому соблазну! Есть в тебе искра божья, не дай ей погаснуть. Из-за лени, равнодушия, боязни взять ответственность на себя.

С т а с и к. Легко сказать — не дай… Попробую. (Повернувшись к Виктору.) Ну, а ты что молчишь, друг мой закадычный? Считаешь меня дураком? Что я под влиянием минуты себе жизнь порчу?

В и к т о р. Да, считаю. Такие решения нужно принимать на ясную голову.

С т а с и к. Хватит, слыхал не раз! Ты вот хочешь всю жизнь прожить одной головой, без сердца…

В и к т о р (усмехнувшись). Угадал… А ты — одним сердцем, без головы? Что ж, посмотрим, кому это лучше удастся.

С т а с и к. Посмотрим! Будем считать сегодняшнюю ночь ночью перед нашей дуэлью… Да-да, я вызываю тебя на дуэль, которая будет длиться всю жизнь! Сейчас у тебя и на секунду нет сомнения в ее исходе… Но я говорю — посмотрим!

В и к т о р. Ну что ж, поглядим.

Н е м ч и н о в а (с улыбкой). Знаешь, Проталин, мне нравится, что ты замахнулся аж на самого Межова. Ты ведь всегда считал его моим любимчиком. Поэтому хочу сделать тебе сейчас одно трогательное признание. Моим любимчиком в классе был не только Межов. Ты — тоже.

С т а с и к. Ловко же вы это от меня скрывали…

Н е м ч и н о в а. Увы, не могла иначе. Но я верю, что еще стану когда-нибудь со страшной силой нос задирать, что была твоей учительницей. Не только верю — уверена!

С т а с и к. Как говорят в таких случаях воспитанные дети — хотел бы не обмануть ваши ожидания.

Н е м ч и н о в а. Да, уж ты, пожалуйста, постарайся.

В и к т о р. Нина Сергеевна, это нечестно — перед дуэлью вдохновлять только одного из противников!

Н е м ч и н о в а. А с тобой мы поговорим, когда ты вернешься из Новосибирска. Я думаю, нам будет о чем поговорить…

Вбегает запыхавшаяся  Р и т а.

Р и т а. Витя, объявлена посадка! Скорей!

В и к т о р. Иду! Всех, кого я обижал, — прощаю!

С т а с и к. Лети-лети… птичка!

Р и т а (Виктору). Вот тебе деньги за мой билет. Пригодятся.

В и к т о р. Спасибо! Потом отдам. (Немчиновой.) Ну, Нина Сергеевна…

Н е м ч и н о в а. Скорей возвращайся!

Рукопожатие.

С т а с и к (Рите). Ты правда не летишь?

Р и т а. Правда.

С т а с и к. Почему?

Р и т а. Сам догадайся.

Н е м ч и н о в а (Виктору). Мы не пойдем провожать тебя к самолету, чтоб не хлюпать носами у трапа…

В и к т о р. Да вас и не пустят! До скорой встречи! (Убегает.)

Поднимается ветер и уносит туман с аэродрома. Открывается летное поле с самолетами на нем. А за полем — кромка березового леса, из-за которого поднимается ярко-красный диск солнца. Гул взлетающего самолета, постепенно замирающий на звенящей ноте.

С т а с и к (выходя вперед). Мне всегда казалось, что в школьные годы каждый из нас пишет только черновик жизни, в котором все можно еще будет переписать начисто, исправить и переделать — там, за порогом школы, когда и начнется-то настоящая жизнь… А настоящая уже идет — полным ходом! — и ничего в ней не повторится дважды! Возвращайся, Межов, мы еще с тобой потягаемся.

Р и т а (выходя вперед). Самолет с каждой секундой уносит его все дальше и дальше… Но ведь и тогда, когда Виктор был совсем рядом, он был так же далеко от меня, как теперь… Странно, мне почему-то не хочется реветь, словно маленькой, как это бывало со мной раньше… Почему я сегодня верю, что тоже еще дождусь своего самолета, на котором люди летят за счастьем? И он тоже будет весь розовый от солнца…

Н е м ч и н о в а (выходя вперед). Мы проводили Виктора и ждем теперь, когда он вернется. И вернется один или вместе с Галей. А главное — каким вернется. Ведь это самое главное — какими мы становимся, взрослея… Правда?

З а н а в е с.

1971

ПОПЫТКА НЕ ПЫТКА

Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Д и м а  Р у ч е й к о в — 17 лет.

И р и н а — его сестра, 25 лет.

Ф е д я  Г о р ч и ц ы н — 19 лет.

Т а н я  М у р а в и н а — 16 лет.

П а в е л  А н д р е е в и ч  М у р а в и н — отец Тани.

М у з а  В а с и л ь е в н а — мать Тани.

С о ф ь я  И в а н о в н а — бабушка Тани.

В и к т о р  У з д е ч к и н — участковый.

Действие происходит летом в Москве.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сквер (просцениум). Летний день. Входят  Д и м а  и  Ф е д я. Дима — среднего роста, с тонкими чертами лица и девичьим румянцем, с копной русых волос, Федя — высокий, худой, лохматый, в больших очках. На нем, несмотря на лето, свитер грубой вязки. Оба парня в подавленном состоянии. Медленно, усталой походкой приближаются к скамье, садятся в разных концах. Молчат.

Ф е д я (вскочив). Старик, и все равно ты Гамлета гениально читал! Это говорю тебе я, Федор Горчицын, видевший в деле всех абитуриентов последних лет! Правда, по-английски нюансы не очень доходили…

Д и м а. Какие там нюансы, если Муравин прямо сказал — у вас нет способностей к перевоплощению…

Ф е д я. Что ж, по-твоему, экзаменатор не может ошибиться? Даже если он профессор, народный артист и будущий руководитель курса? Сам еще локти кусать будет, когда ты в другой театр подашься!

Д и м а. Не подамся.

Ф е д я. Да если на каждую двойку обижаться…

Д и м а. Я сам в себе сомневаться стал.

Ф е д я. Что же тогда мне говорить?! Три года меня без пощады режут на экзаменах во всех театральных училищах Москвы! А я — не сдаюсь! В этом году даже на второй тур прорвался! Надо быть мужчиной, старик, и не тушеваться при неудачах. Веришь в свое призвание — дерись за него до последнего. Дней через десять наберется еще одна группа для второго тура. Пойди скажи, что ты сегодня с температурой показывался. Справочку достань. Допустят к пересдаче.

Д и м а. Не хочу навязываться человеку, который в меня не верит.

Ф е д я (вздохнув). Тонкокожий ты. Трудно тебе придется.

Д и м а. Откуда ты знаешь?

Ф е д я. Я про театр все знаю. Не меньше твоего Муравина.

Д и м а. Почему ж ты не идешь на театроведческий?

Ф е д я. Стать бумажной крысой при театре? Ни за какие коврижки! Знать нужно для того, чтобы уметь. А вот «уметь» у меня пока не получается…

Д и м а (внезапно). Муравин! Сюда идет…

Ф е д я. Чего ты испугался? Раз уж такая встреча подвернулась… Скажем дорогому профессору пару теплых слов…

Д и м а. Зачем?

Ф е д я. Вдруг в нем человек проснется?

Д и м а. Нет, я лучше пойду…

Ф е д я. Подожди меня за киоском!

Дима убегает. Входит  М у р а в и н.

(Поклонившись.) Добрый день…

М у р а в и н (останавливается). Послушайте, Горчицын, я скоро вас и во сне видеть буду!

Ф е д я. Да, угрызения совести — страшная вещь…

М у р а в и н. Не обольщайтесь, моя совесть совершенно спокойна. Вы в третий раз держите в наше училище. Чем вы занимаетесь в промежутках?

Ф е д я. Работаю. Лаборантом в Курчатовском институте.

М у р а в и н. Господи, у человека в руках современная профессия, а ему приспичило стать актером! Мой вам дружеский совет — возвращайтесь в свою лабораторию, а на будущий год поступайте в технический вуз. Как правило, в технических вузах сильная самодеятельность, уж дикцию вам наверняка там поставят.

Ф е д я. Благодарю вас, таких советов я дома досыта наслушался. В следующий раз…

М у р а в и н (с нарочитым испугом). Как, будет еще и следующий?!

Ф е д я. А вы надеялись, я сдамся после трех попыток?

М у р а в и н. Поймите же, Горчицын, мы любим и ценим настойчивых, но когда под их настырностью есть твердая основа!

Ф е д я. Какая?

М у р а в и н. Да талант, черт вас побери! Я не допустил вас к третьему туру из-за профессиональной непригодности и сделал это с полной ответственностью. Поверьте вы наконец в это!

Ф е д я. А если я не могу без театра?

М у р а в и н. Но почему непременно актером? Идите к нам рабочим сцены, они вот как нужны. Дослушайте, я не кончил. Получитесь, станете работать в постановочной части, своими руками делать каждый спектакль. Пусть не на сцене, а за кулисами…

Ф е д я (холодно). Мне это не подходит.

М у р а в и н. Что ж, сочувствую… (Хочет идти.)

Ф е д я. Минуточку, профессор. У меня, быть может, и в самом деле нет таланта. Но в других я этот талант за версту чую.

М у р а в и н. Куда вы клоните?

Ф е д я. Вот Дима Ручейков, который читал Гамлета по-английски…

М у р а в и н. Мямлил, а не читал! У него отсутствуют способности к перевоплощению. (На движение Феди.) Все, у меня больше нет времени для дискуссий! Прощайте.

Ф е д я (сквозь зубы). До новой встречи, профессор.

М у р а в и н. Лично я́ не очень на ней настаиваю. (Уходит.)

Пауза.

Появляется  Д и м а.

Ф е д я. Слышал?

Д и м а (вздохнув). Слышал…

Ф е д я. Ладно, и этот раунд — не в нашу пользу. Но пока мы живы, нас нельзя считать побежденными, верно?

Д и м а. А если мы просто слепые фанаты?

Ф е д я. Время покажет. Ну, в поликлинику, за справкой?

Д и м а (мягко, но решительно). Нет, Федя, т а к — не стоит.

Ф е д я. Твое дело. Устроишься в мою лабораторию, поработаем годик вместе. А через год ты лучше всех пройдешь! У меня глаз наметанный.

Д и м а. Если Ира узнает, что я с Гамлетом вылез… Мне же Хлестакова читать надо было…

Ф е д я. Подумаешь — Ира!

Д и м а. Ты про нее не знаешь ничего… (Помолчав.) Отца у нас давно нет, мама умерла, когда я был в седьмом классе. Ира тогда иняз кончила, ее в аспирантуре оставляли! Она отказалась, в школу пошла, частных уроков набрала. Лишь бы я нормально десять классов кончил и в театральное училище поступил. А я взял да и не поступил, вот ведь что самое смешное…

Ф е д я. Обхохочешься.

Д и м а. Она спит и видит, что ее брат Дмитрий Ручейков будет великим артистом…

Ф е д я. И будет!

Д и м а. Пойди ей теперь скажи об этом…

Ф е д я. И скажу! (Помолчав.) Не трусь, в случае чего — я ведь рядом…

З а т е м н е н и е.

Комната в квартире Ручейковых. Современная, но скромная обстановка. Слева — дверь в прихожую, справа — на кухню и в комнату Ирины. И р и н а, нервничая, ходит по комнате из угла в угол. Наконец, решившись, листает телефонную книжку и набирает номер.

И р и н а (в трубку). Это квартира Горчицыных? Скажите, Федя дома? Это сестра его товарища Димы Ручейкова…

Из прихожей тихо входит  Д и м а, останавливается у двери, слушает.

Я знаю, что сегодня второй тур. Но Дима ушел утром и до сих пор не появлялся. Когда Федя придет, пусть позвонит нам, пожалуйста. Благодарю вас. (Кладет трубку и только тогда замечает Диму. Нетерпеливо.) Ну?

Дима молчит.

Что случилось?

Д и м а (храбрится). Ничего особенного. Завалился. Ввиду полного отсутствия способностей к перевоплощению.

И р и н а. Кто сказал эту глупость?

Д и м а. Председатель экзаменационной комиссии.

И р и н а. Ты ему свои грамоты показывал?

Д и м а. Они в деле имеются.

И р и н а. Я чего угодно ждала… Что ты на экзамене по истории в споры ввяжешься… Но по специальности! Когда ты столько лет в кружках, столько ролей с успехом переиграл, и с каким успехом! Ведь твой Хлестаков на весь район гремел!

Д и м а. К сожалению, их театр — в другом районе…

И р и н а. Не остри, пожалуйста. На экзамене надо было проявлять юмор и находчивость.

Д и м а. Там, понимаешь, почему-то не проявлялись…

И р и н а. Садись и рассказывай все по порядку.

Дима молчит.

С чего ты начал — с Гоголя или Крылова?

Д и м а. Гоголя и Крылова каждый второй читал…

И р и н а (ровным голосом). Что же читал ты?

Д и м а. Монолог Гамлета… Да-да, «Быть иль не быть»! Притом на английском языке.

И р и н а. Ты с ума сошел!

Д и м а. Я мог читать его на хинди. Или на языке глухонемых. Им было все равно, что и как я читаю. Монолог Незнамова перебили на середине.

И р и н а. И правильно сделали! Готовил Хлестакова — вылез с Гамлетом! Представляю, как нелепо ты выглядел!

Д и м а. А я повторяю — это не имело никакого значения. Там бы самого Качалова зарубили без связей! Это тебе и Федя скажет.

И р и н а (саркастически). Ах, и Федя тоже… Тогда другое дело. Ну-ка, где он, твой многоопытный учитель?

Д и м а (открывая дверь в прихожую). Федя, войди, пожалуйста.

Ф е д я (входит с независимым видом). Приветствую.

И р и н а. Вы можете объяснить мне, что произошло?

Ф е д я. Нормальный завал. Пожалуй, даже неизбежный. Ведь на экзамене что главное?

И р и н а. Знания.

Ф е д я. Нахальство! Все должны видеть, что ты ни на грамм не сомневаешься в успехе. А ваш Димочка перед ними как на ладошке, со всей своей интеллигентской рефлексией — быть иль не быть…

И р и н а. Из этого авторитетного поучения следует, что уж вы-то с успехом преодолели второй тур?

Федя молчит.

Д и м а. Понимаешь, Ирина…

И р и н а. Не мешай! (Феде.) Насколько я успела вас узнать, чего-чего, а нахальства… самоуверенности вам не занимать. Вы прошли на третий тур?

Ф е д я. Нет. Это про меня пословица — бодливой корове бог рогов не дает. Наедине я вам что хотите расскажу и покажу. А выйду на аудиторию… На сцену или вот перед комиссией… Все, конец. Мышцы делаются деревянные, и в горле — ком. Трактором слова из меня не вытащишь.

И р и н а. Почему?

Ф е д я. Термин есть такой медицинский — сценофобия. Где я эту «фобию» подцепил — понятия не имею.

И р и н а (с тревогой). Вдруг и у Димки такое?

Ф е д я. Нет, просто опыта маловато. И нахальства, это само собой. Стоит перед преподобным Муравиным голенький и только рот разевает. Вроде рыбы на суше.

И р и н а. Как вы сказали?!

Ф е д я. Ну, как рыба, вытащенная из воды.

И р и н а. Да не это! Вы назвали фамилию… Муравин?

Ф е д я. Он самый. Профессор плюс народный артист плюс председатель экзаменационной комиссии. Главный зверь!

Ирина молча уходит в свою комнату и возвращается с конвертом в руках.

И р и н а. Его зовут Павлом Андреевичем?

Ф е д я. С самого рожденья.

И р и н а (дает конверт). Читайте.

Ф е д я (взглянув на адрес). Такой туз, а живет со мной по соседству… (Вынимает письмо.) «Дорогой Павел Андреевич! С радостью выполняю свое обещание. Подательница сих красивых строк Ирина Ручейкова — моя лучшая студентка в прошлом и аспирантка в будущем. Пока по семейным обстоятельствам учит в школе и подрабатывает репетиторством. Делает это с блеском и полной гарантией. Думаю, она лучше других поладит с твоей Танькой. Всех благ! Когда соберешься на рыбалку — не забудь верного до гроба Ивана сына Миронова».

Д и м а. Что это за сын Миронов?

И р и н а. Иван Миронович — наш декан.

Ф е д я. А Танька?

И р и н а. Дочь Муравина. У нее в школе с английским нелады.

Ф е д я. Ай-ай-ай… И профессор скрыл от нас столь интересный факт… (Задумывается.) Послушайте, Ирина… Неужели вы пойдете к этому холодному убийце, будете натаскивать его рахитичное чадо? За презренный металл?

И р и н а. Я не знала, что это  т о т  Муравин. Теперь, конечно, не пойду.

Ф е д я. Правильно! (Выдержав паузу.) Пойдет Димочка. Вот с этим самым письмом. (Диме.) Раз ты Гамлета по-английски шпаришь… Для какой-нибудь шестиклассницы твоих познаний с походом хватит.

Д и м а. Да ты что?! Там же написано — Ирина Ручейкова…

Ф е д я. Умница, дошло наконец. Ты и будешь — Ирина Ручейкова!

Д и м а (начинает понимать). Ты хочешь, чтобы я…

Ф е д я (с воодушевлением). Именно! Докажешь нашему самодовольному экзаменатору, способен ты к перевоплощению или не способен! И кто из нас прав насчет твоего таланта — он или я! Ну-ка, станьте рядом! (Подводит Ирину к Диме.) Роста вы одинакового, — значит, ваше платье подойдет…

И р и н а. Извините, Федя, но это бред! Как только Дмитрий явится к Муравину в женском платье… Да его тут же вытолкают в три шеи!

Ф е д я. Конечно, риск есть. Дать по шее свободно могут. Я и сам сначала предлагал взять справку о температуре, чтоб допустили к пересдаче.

И р и н а (испуганно). Обмануть приемную комиссию?

Ф е д я. А то, что предлагаю я сейчас…

Д и м а. Дикая авантюра!

Ф е д я. Но если она удастся… Ты что, боишься? Да тут работы — на пятнадцать минут. Явишься пред светлые очи, договоришься об условиях, познакомишься с дитем. А когда этюд на тему — приход бедной учительницы в дом богатого артиста — закончится с блеском, в чем я не сомневаюсь, ты и припрешь Муравина к стенке. У вас с ним другой разговор пойдет о перевоплощении! Без всяких быть иль не быть!

Д и м а. О каком блеске ты говоришь? Я никогда не играл женских ролей и играть не собираюсь. Да еще перед Муравиным!

Ф е д я. Именно перед Муравиным и сыграешь! Как говорится, попытка не пытка. Отличная проверка, на что ты способен. Точно говорю! Ты с парашютом прыгал?

Д и м а. Нет. А ты?

Ф е д я. Тоже нет, но представление имею. Так вот, твой визит к Муравину — прыжок из горящего самолета. Страшно, дух захватывает, но другого спасенья нет. Главное — не забудь за кольцо дернуть!

Д и м а. А если не сумею?

Ф е д я. Шмякнешься. И актером тебе не быть.

И р и н а (внезапно). Ой, Димка, у меня на кухне чайник кипит! Выключи, пожалуйста!

Дима поочередно смотрит на Ирину и Федю, молча выходит.

Вы правда верите в Димку?

Ф е д я. А вы правда хотите, чтоб он стал актером?

И р и н а. Очень хочу!

Ф е д я. Что вы для этого сделали?

И р и н а. Как — что?! Да я…

Ф е д я. Знаю — жизнь ему посвятили. В аспирантуру не пошли. Сейчас этого мало. Надо помочь ему снова поверить в себя! Это куда важней, чем моя или ваша вера.

Возвращается  Д и м а.

Д и м а. Ира, спасибо, что дала мне подумать в одиночестве. Мне начинает нравиться Федина затея.

И р и н а (не сразу). Мне тоже. Но меня смущает…

Ф е д я. Никаких «но»! Говорите прямо — вы боитесь, что он не справится?

И р и н а. Справится! Только вот с морально-этической стороны… Все-таки обман… Мистификация.

Ф е д я (внушительно). Актер — всегда мистификатор. Играет Гамлета, да сам-то он не принц, верно? Нормальных рабоче-крестьянских кровей. Словом, наша мистификация — единственный способ спасти положение. Атаковать Муравина надо по горячим следам, чтоб впечатление было контрастней. Ну, Ручейков, превращаемся в Ручейкову! Как говорят шахматисты, жертвуем качество ради прямой атаки на короля!

И р и н а. Так вы и в шахматы играете?

Ф е д я. А кто в них не играет? Тащите какое-нибудь платье и прочие аксессуары, прикинем все это хозяйство.

И р и н а. Сейчас. (Уходит в свою комнату.)

Ф е д я. Поджилки трясутся? Только честно?

Д и м а. Еще как… Ведь я и девчонок-то плохо знаю…

Ф е д я. Знаешь! Пока просто не догадываешься об этом.

Возвращается  И р и н а  с платьем и ворохом других вещей.

И р и н а (Диме). Держи платье.

Д и м а. Твое выходное!

И р и н а. Ничего с ним за один раз не сделается. Ну-ка, шиньон примерь. (Примеряет на Диме шиньон.) Блеск! Будто твой собственный! Верно, Горчицын?

Ф е д я. А туфли ваши подойдут?..

И р и н а. Ой, про туфли я забыла…

Д и м а. У Анны Петровны из сорок восьмой лапка не меньше моей… Не даст, наверно…

И р и н а. Попробую выклянчить! (Выбегает.)

Ф е д я. Девчонки, брат, такой народ: достаточно знать одну, чтоб иметь представление о всех прочих. Сестру свою знаешь?

Д и м а. Вроде бы…

Ф е д я. Вот и стань ею! Не старайся быть похожим. Думай и чувствуй, как она! Главное — поступай, как она бы поступила. В любой ситуации — как она! Тогда никакие неожиданности — а они будут, имей это в виду! — не застанут тебя врасплох.

Д и м а. Но я никогда не пробовал…

Ф е д я. Мы что хотим доказать Муравину? Не просто твою способность к подражанию, а твой талант! Да-да, нечего пугаться этого слова, без таланта человеку в искусстве делать нечего. И проверяется это в таких вот исключительных обстоятельствах. Сумеешь импровизировать — годишься. А если нет…

Д и м а. А если нет?

Ф е д я. Сумеешь! Ты должен раз и навсегда сказать себе — хочу и буду актером! Без всяких «если»! Какие бы преграды, одна другой непреодолимей, ни возникали на твоем пути!

Вбегает  И р и н а  с туфлями в руках.

И р и н а (запыхавшись). Вот! Последняя модель! Сказала — для сапожника, чтоб такие сшил. (Диме.) Ты платье не примерил?

Д и м а. Как я в нем по двору пойду? За мной пацаны толпой побегут…

И р и н а. Правда, об этом я не подумала…

Ф е д я. Аллах керим, от любого препятствия в панику впадают! Пошли ко мне, у меня переоденется. И к Муравину от меня ближе.

И р и н а. Федя, вы — гений!

Ф е д я. Да, мы гений. Пока, увы, не признанный.

И р и н а. Признанный!

Ф е д я. Ладно, меня уговорить не трудно. Двинули?

Д и м а. Ира, где мой чемодан?

И р и н а. Туфли все-таки примерь.

Д и м а. Давай! (Сбрасывает свою обувь и надевает туфли.) Порядок!

И р и н а. Не жмут?

Д и м а. Перетерплю. (Расхаживает крупными шагами по комнате, воздев руки кверху.) О великие святые тени Станиславского и Тирсо де Молины! Молитесь за меня там, где сейчас находитесь! Молитесь изо всех сил, ибо только ваши великодушные и квалифицированные молитвы могут меня поддержать и выручить!

З а т е м н е н и е.

Гостиная в доме Муравиных. На стенах — афиши спектаклей, картины, запечатлевшие Муравина в лучших его ролях. Несколько дверей: слева — в прихожую, справа — в другие комнаты. Входит раздраженный  М у р а в и н  с чемоданом и вещами в руках, за ним — разгневанная  М у з а  В а с и л ь е в н а.

М у р а в и н. Перестань ходить за мной из комнаты в комнату! Я не успею уложиться и опоздаю на самолет!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ты опаздываешь только на те самолеты, которые летят домой.

М у р а в и н (укладывая вещи). Так вот и будем выяснять отношения?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Наши отношения меня вполне устраивают. Меня глубоко возмущает твое отношение к родной дочери!

М у р а в и н. Танька пока не жаловалась.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Еще бы! Ты ей во всем потворствуешь, вместо того чтобы наставлять на путь истинный!

М у р а в и н. Истинный путь — это тот, который человек находит сам. А не тот, что с пеленок выбирают для него родители.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Повредило Таньке, что она с детства занималась балетом?

М у р а в и н. Теперь ненавидит его лютой ненавистью.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Танька сама отвергла балет, ты за нее — драматический театр…

М у р а в и н (устало). Пойми наконец — для театра нужны хотя бы небольшие способности! А не только стройная фигурка и смазливенькое личико…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Не беспокойся, я понимаю больше, чем ты говоришь! Из-за твоей железобетонной принципиальности наша дочь вынуждена будет начинать с нуля.

М у р а в и н. А с чего прикажешь молодым начинать?

М у з а  В а с и л ь е в н а. С трамплина! Каждая семья, если в ней нормальные, разумные отношения, служит трамплином для своего ребенка. Взлетной полосой!

М у р а в и н. Скажи мне, куда Танька собирается лететь, я сам, так и быть, лягу под ее колеса.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Скажу. В свое время.

М у р а в и н. Чего же ты сейчас от меня хочешь?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Где репетитор по английскому языку, которого ты обещал обеспечить? Только не начинай снова канючить о том, что мы-де учились без репетиторов, и так далее. У каждого времени свои песни. Если у Таньки в аттестате будет тройка по английскому, это снизит ее средний балл. А сейчас он имеет огромное значение!

М у р а в и н. Иван Мироныч клятвенно заверил меня…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Обращаю твое внимание на следующий упрямый факт: ты улетаешь на съемки, а мы с девочкой остаемся без репетитора. Ведь хороший репетитор сейчас на вес золота!

М у р а в и н. Ах, Муза, если б ты хоть часть своей незаурядной энергии тратила не на подобные пустяки…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Будущее дочери — пустяки?!

М у р а в и н. Да не от репетиторов оно зависит! Скорей уж от того, занимаются ли родители настоящим делом.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ты сам лишил меня моего дела — сцены. А быть деятельницей в масштабе ЖЭКа… Нет уж, уволь.

М у р а в и н. Ладно, вернусь, разберемся с твоими репетиторами. Не горит.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Когда Татьяна погорит на экзаменах — будет уже поздно разбираться.

Звонок в прихожей. Входит  С о ф ь я  И в а н о в н а.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Паша, к нам визитер. (Шепотом.) Участковый наш, Уздечкин…

М у р а в и н. Что ж ты его в прихожей держишь? (В дверь.) Товарищ младший лейтенант! Милости просим!

Входит  У з д е ч к и н  со свертком в руках.

У з д е ч к и н (несколько робея). Здравия желаю…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.

У з д е ч к и н. Нет, я на минуту. Татьяна Павловна дома?

М у р а в и н. Это Танька, что ли? (Софье Ивановне.) Мать, где твоя внучка? И со мной бы ей проститься не мешало.

С о ф ь я  И в а н о в н а. С утра гоняет где-то…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Она на занятиях своей спортивной секции. (Уздечкину.) Моя дочь в чем-нибудь провинилась?

У з д е ч к и н. Ничего похожего! Книги я принес, которые она просила.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Оставьте, я передам.

У з д е ч к и н. Пожалуйста. (Кладет сверток на стул.) До свиданья.

М у р а в и н. Подождите, пойдем вместе. Дорогие мои женщины! Живите мирно, не обижайте Таньку…

С о ф ь я  И в а н о в н а. Ее обидишь! Присядем на дорогу.

Все садятся. Пауза.

(Встает.) Ни пуха ни пера!

М у р а в и н (взяв чемодан). Послал бы к черту, да боюсь у лейтенанта пятнадцать суток заработать.

У з д е ч к и н. Разрешите чемодан?

М у р а в и н. Ладно, тащите до машины.

Уздечкин берет чемодан и выходит.

Ну, моя грозная муза бури и натиска… (Целует жену.)

С о ф ь я  И в а н о в н а. Пашенька, береги себя, в горах лавины бывают.

М у р а в и н. Летом? Там безопасней, чем у нас на улице. (Целует мать.) Не провожайте, не люблю. (Выходит.)

М у з а  В а с и л ь е в н а. Какие у Татьяны могут быть дела с участковым?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Ты ж слыхала — книги принес. Очень симпатичный, интеллигентный человек.

М у з а  В а с и л ь е в н а (взяв сверток). Посмотреть?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Пусть у девочки будут свои секреты.

Звонок в прихожей.

Кого еще бог принес? (Выходит и вскоре возвращается.) К Павлику очередная девица с рекомендательным письмом. По виду — из периферийного театра. (В дверь.) Прошу!

Входит  Д и м а  в женском платье. Очки, клипсы. Высокая прическа и современный грим, какой обычно делают себе молодые модницы. Огромное напряжение, в котором он находится, может сойти за стесненность, вполне объяснимую приходом в незнакомый дом.

Д и м а (сбивчиво). Здравствуйте… Но я вовсе не из театра… Павел Андреевич… Он просил прислать репетитора… Репетиторшу!

М у з а  В а с и л ь е в н а (радостно). Наконец-то! Давайте скорей ваше письмо! Я Муза Васильевна Муравина, его жена, секретарь и ближайший помощник! Мы вместе начинали свой творческий путь.

Дима достает из сумки конверт.

(Пробежав письмо.) Какая блестящая рекомендация! Лично от Ивана Мироновича! Я просто счастлива. Да, знакомьтесь, пожалуйста. Софья Ивановна, матушка Павла Андреевича.

Д и м а (с книксеном). Ирина.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Нет-нет, с отчеством!

Д и м а. Пожалуйста. Значит, так… Ирина Сергеевна!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Желаю вам удачи, Ирина Сергеевна. Ее здесь нелегко будет добиться.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Софья Ивановна — тоже педагог.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Педагог на пенсии — худшая разновидность пенсионера. И вообще выяснилось, что я учила детей, не зная и десятой доли того, что знают они. Теперь наверстываю.

Д и м а. Как наверстываете?

С о ф ь я  И в а н о в н а. О, в нашей районной библиотеке большой выбор популярных журналов: «Пионер», «Техника — молодежи», «Вокруг света». И, главное, есть «Звезда Востока» с детективами! Читаю их все от корки до корки. В те дни, когда не моя очередь мыть посуду. Когда я уйду, моя милая невестка скажет со вздохом, что я постепенно впадаю в детство. Не верьте ей! Выпадают из детства все, а впасть в него снова мало кому удается. (Выходит.)

Д и м а. Интересная старушка! (Спохватившись.) Я хотела сказать — в ее парадоксах много этого… глубокого смысла!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Между нами — парадоксов куда больше, чем смысла. Однако к делу. Прошу.

Садятся.

Иван Миронович ввел вас в курс ваших обязанностей? В их, так сказать, специфику?

Д и м а. Про специфику, обещал, Павел Андреевич дополнит. Он дома? (Смутившись.) Я к тому… Надо бы договориться об условиях.

М у з а  В а с и л ь е в н а (холодно). В этом доме обо всем договариваются со мной. Тем более что Павел Андреевич уехал.

Д и м а (вскочив). Как уехал?! Куда?

М у з а  В а с и л ь е в н а. В Тбилиси. На киносъемки.

Д и м а. А экзамены? Как же без него?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Он вернется через неделю, к продолжению второго тура. Чему вы так удивились? Думали, раз профессор и прочее — уже не должен играть и сниматься?

Д и м а (садится). Ничего я не думал… ла. Если письмо адресовано ему…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Не беспокойтесь, оно теперь в более надежных руках. (С деланной небрежностью.) Вы когда-нибудь встречали… видели Павла Андреевича?

Д и м а. Только в этом… на сцене.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Итак, об условиях. Получать вы будете четыре рубля за урок…

Дима молчит.

Вы меня слушаете?

Д и м а. Что? Извините… Я это самое… соображаю. Как бы на моем месте поступила одна девушка… тоже репетитор! (Постепенно приходит в себя.) Нет, четыре рубля не пойдет! У профессора Гримайло я получала пять.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Пять так пять. Мы не хуже Гримайло. Сколько будет длиться каждое занятие?

Д и м а. Полтора часа. Ваша девочка усидчива?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Если вы найдете к ней подход…

Д и м а. Нас этому специально учили. Как его… курс педагогики для слаборазвитых детей!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Позвольте! Моя дочь вовсе не слаборазвитая!

Д и м а. Тогда тем более найду. (Решившись.) А Павел Андреевич не опоздает на экзамен?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Почему вас так горячо интересует Павел Андреевич?

Д и м а. Хотелось бы посоветоваться… как с коллегой… О методике преподавания.

М у з а  В а с и л ь е в н а. В этом доме обо всем советуются со мной.

Д и м а. Это я уже поняла. Но где же ваша милая крошка?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Не буду скромничать, она несомненно мила. Однако называть ее крошкой я бы поостереглась. Нынешние дети не любят сюсюканья. (Прислушивается.) А вот и она…

Дверь рывком открывается, входит  Т а н я. Это стройная красивая девушка среднего роста. Она в джинсах и стилизованной тельняшке, со спортивной сумкой в руках.

Т а н я (с порога). Хелло, маманя!

М у з а  В а с и л ь е в н а (ледяным тоном). Мы не одни.

Т а н я (Диме, небрежно). Привет.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Знакомься, это твой новый педагог английского языка.

Дима тем временем постепенно отступает к входной двери.

(Обернувшись, с удивлением.) Ирина Сергеевна, куда же вы?!

Д и м а (в панике). Я на минуту… Я сейчас… Только позвоню!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Вот телефон. Звоните сколько угодно.

Д и м а (бормочет). Ничего… успеется… Я потом…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Это и есть наша Танечка.

Т а н я (подчеркнуто). Татьяна.

Д и м а. А я — Ирина, значит, Сергеевна…

Рукопожатие.

Ого! (Помахивая кистью.) Вы что, спортсменка?

Т а н я. Чувствуется?

Д и м а. Это самое… Каким видом занимаетесь?

Т а н я (покосившись на мать). Художественной гимнастикой.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Я мечтала видеть ее балериной, но Танечка…

Д и м а (с воодушевлением). Что вы, художественная гимнастика тоже удивительно красива! И как нельзя лучше способствует выработке изящества, грации, женственности!

Т а н я. Это вы в самую точку. (Матери.) Отец уже отбыл?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Самолеты не любят дожидаться. Мой руки и возвращайся. Будем ужинать здесь. (Диме.) Простите, я на минуту. (Выходит.)

Т а н я (от двери). Послушайте, как вас…

Д и м а (с готовностью). Ирина Сергеевна!

Т а н я. Мамины репетиторы — мои злейшие враги. Вас такая роль устраивает?

Д и м а. Роль? Да как вам сказать…

Т а н я. Ничего не говорите. Сначала хорошенько подумайте! (Уходит.)

Возвращается  М у з а  В а с и л ь е в н а  с подносом в руках.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Прошу, присаживайтесь. Будем пить чай.

Д и м а. Нет, не хочется… Скажите, в каком же классе ваша дочь?

М у з а  В а с и л ь е в н а. В десятый перешла.

Д и м а. А я считала, она в классе пятом-шестом…

М у з а  В а с и л ь е в н а (обеспокоенно). Вас смущает ее возраст?

Д и м а. Что вы! Наоборот! (Спохватившись.) Я хочу сказать — чем старше девушка, тем легче установить с ней контакт. Учебный!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Буду предельно откровенна… У Тани несколько… ну, скажем, экстравагантные манеры. Где она их набралась — ума не приложу. Но все это напускное! В глубине души Таня девочка добрая и скромная. Если вы будете доброжелательны и терпимы — она к вам привяжется и даже полюбит вас.

Д и м а. Думаете?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Уверена!

Д и м а. Для молодого педагога — заманчивая перспектива. Хотя сама Таня намекнула, что репетиторы — ее злейшие враги.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Пустое! Да и кроме того… Не зря ведь утверждают, что от вражды до любви — всего один шаг.

Д и м а. Ну что ж, попытка не пытка. Но сейчас я, пожалуй, пойду. Продумаю свои дальнейшие шаги… С методической точки зрения!

М у з а  В а с и л ь е в н а (забеспокоившись). Но вы нас не подведете? Хотелось бы как можно скорей приступить к регулярным занятиям.

Д и м а. Несмотря на каникулы?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Да, я хочу, чтоб уже за лето вы ее немножко подтянули. В августе мы на даче, но Таня будет приезжать на каждый урок. (Протянув бумажку.) Вот наш телефон. Позвоните, пожалуйста, завтра же!

Д и м а. Постараюсь. (Помолчав.) Да, Муза Васильевна… Не знаю, как объяснить вам свою просьбу…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Аванс?

Д и м а. Что вы! Я о письме Ивана Мироновича… Оно написано в таких лестных выражениях… И вообще… Мне хотелось бы сохранить его как дорогой сувенир. Как реликвию!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ах, шалунья вы этакая! Впрочем, мне самой было знакомо ваше чувство студенческой влюбленности. Теперь, когда я убедилась, что каждое слово в письме — правда… Берите его, оно ваше! (Отдает письмо.)

Д и м а. Благодарю вас. (Прячет письмо в сумку.) Итак, до новой встречи.

М у з а  В а с и л ь е в н а. До завтра, дорогая Ирина Сергеевна!

Дима выходит в сопровождении Музы Васильевны. Входит  Т а н я, возвращается  М у з а  В а с и л ь е в н а.

Т а н я (жует). Ушла твоя училка?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Должна тебе заметить, ты была с ней подчеркнуто невнимательна.

Т а н я. Переморгает.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Что за выражения?!

Т а н я (насмешливо). Они тебя шокируют?

М у з а  В а с и л ь е в н а. И не только меня! Как ты вообще себя ведешь? Разве ты девушка? Ты хуже любого мальчишки! Мне было стыдно за тебя перед Ириной Сергеевной!

Т а н я. Переживу.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Но чего ты этим добьешься? Отпугнешь еще одного репетитора? Ты же знаешь — я от своего не отступлюсь!

Т а н я. Ох, знаю…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ну скажи, почему мы все время воюем? Разве я тебе враг? Ведь я хочу тебе только одного — счастья!

Т а н я (расхохоталась). Ничего я твоей Ирине ручку прищучила?

М у з а  В а с и л ь е в н а (вздохнув). С тобой невозможно говорить серьезно…

Т а н я. Удивляюсь, как она не запищала.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Настоящий педагог, как и актер, должен быть выдержанным. Ты заметила, какое на ней модное платье? Как элегантно она его носит? Надеюсь, что и этому ты у нее поучишься.

Т а н я. Дожидайся. Мне и в джинсах не плохо. Уздечкин не приходил?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Был твой Уздечкин. Книги принес. (Отдает Тане сверток.) Не понимаю, что общего у тебя с участковым?

Т а н я. И лучше, что не понимаешь.

М у з а  В а с и л ь е в н а. На какие дни назначить уроки Ирины Сергеевны?

Т а н я. На никакие.

М у з а  В а с и л ь е в н а (грозно). Татьяна!

Т а н я. Ладно, пусть приходит хоть завтра. (Хохочет.) Поучит меня своей элегантности! (Пародирует походку Димы.)

З а т е м н е н и е.

Сквер. Вечер. Д и м а  в своей обычной одежде с чемоданом в руке, И р и н а, Ф е д я.

Ф е д я (смеется). Ей-богу, так и сказал — где ваша милая крошка?

Д и м а. Откуда мне было знать, что она в десятом?

Ф е д я. А крошка эта… ничего из себя?

Д и м а. На тебя похожа.

Ф е д я. Такая красивая?

Д и м а. Такая же умная. И спортом занимается.

Ф е д я. Баскетом?

Д и м а. Художественной гимнастикой.

Ф е д я. Ну, ты молоток! Неужели ни одна из трех ничего не заподозрила?

Д и м а. Вроде бы нет. А что будет в следующий раз…

И р и н а. Может, пока больше не ходить?

Ф е д я. Из моральных соображений?

И р и н а. Нет, до приезда профессора.

Д и м а. Но я ведь обещал…

Ф е д я. И правильно сделал! Непременно идти завтра же! Тренаж отличный! Пока Муравин вернется — к тебе привыкнут, потом это здорово поможет достоверности. Вот сразу перед тремя вертеться — опасно, можно чем-нибудь себя выдать. Лучше общайся с ними поодиночке.

Д и м а. Лишних из дому выгонять?

И р и н а. Знаешь, пойди завтра к Муравиным пораньше, без звонка. Скажешь — телефон потерял. В это время хозяйки обычно уходят в магазин, может, Таня одна дома будет.

Д и м а. Нужно срочно план уроков продумать. Раз она в десятом оказалась…

Ф е д я. Ну, это уже не по моей части. Устал, будто сам в репетиторы нанимался. Спать побегу.

Д и м а. Правда, ведь переодеваться спозаранок придем.

Ф е д я. Чемодан давай. Чего таскать его взад-вперед?

Д и м а. Пусть под рукой будет, спокойней.

И р и н а. До завтра, Федя!

Ф е д я. Счастливых сновидений, Ирины Сергеевны!

З а т е м н е н и е.

У Муравиных. Входит  Д и м а  в облике Ирины, за ним — М у з а  В а с и л ь е в н а. Она в легком пеньюаре, который то и дело распахивается, на голове бигуди, лицо покрыто толстым слоем крема.

Д и м а (растерян). Вы извините, что без звонка… Представляете, потеряла бумажку с телефоном… Я вас, кажется, от дела оторвала?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Увы, быть женщиной в наше время — не только удовольствие, но и тяжкий труд. (Поворачивается перед Димой.) Фигура у меня еще ничего, не хуже Танькиной, верно? А скольких несъеденных пирожных, скольких часов утомительной гимнастики она мне стоит?!

Д и м а (не глядя на нее). Тани что, дома нет?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Милостиво согласилась в магазин сходить. С ней это бывает. По большим праздникам.

Д и м а (упорно отворачиваясь от нее). Вы мне вчера не сказали главного — куда Таня собирается поступать. Ей английский нужен только для аттестата? Или для вступительных экзаменов тоже?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Он играет там главную роль! (Значительно.) Ведь наша Таня пойдет в МИМО! Что означает — Институт международных отношений! Только это пока секрет.

Д и м а. От Тани?

М у з а  В а с и л ь е в н а. От Павла Андреевича. Он у меня немного с приветом. (Поспешно.) Я хочу сказать — идеалист! Обожает слова — талант, предназначение, творческое отношение к делу! В свое училище Таньку наотрез отказался взять. Таланта, видите ли, маловато. В МИМО, казалось бы, особых талантов не требуется, но тоже может заартачиться — не по призванию, дескать. Послом, разумеется, дочка не станет, но на рядовой дипломатической работе справится не хуже других. А вот мальчики в этом институте — с большим будущим. Вы меня понимаете?

Д и м а. Вполне. Таня знает о ваших планах?

М у з а  В а с и л ь е в н а. В общих чертах.

Д и м а. И она с ними согласна?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Кто же откажется от такой перспективы — повидать мир? Держать руку на пульсе планеты?

Д и м а. И от женихов с будущим.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ну, это к слову пришлось.

Д и м а. А до вашего решения… Куда Таня сама собиралась пойти?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Стану я ее об этом спрашивать! Вдруг она в космонавты соберется? В шестнадцать лет они ведь уверены, что все знают, все понимают, могут сами решить свою судьбу. Господи, они ж еще такие дурачки! Хотя и умники тоже немалые… (Вздохнув.) Диалектика. Для того мы, родители, и существуем, чтобы потом эта диалектика нашим деткам боком не вышла! Хотите возразить?

Д и м а. Видите ли, я сама еще не так далеко ушла от Тани…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Педагог, независимо от возраста, всегда союзник отцов, а не детей! Матерей — во всяком случае! Уж вы, пожалуйста, забудьте о своей молодости и, как будущая мать, держитесь со мной заодно!

Д и м а. Как мать? Хорошо, постараюсь.

М у з а  В а с и л ь е в н а. А сейчас — поскучайте минут десять в одиночестве. Пойду себя в порядок приведу, да и Танькину комнату — тоже. Там у нее, наверно, хаос первозданный. Извините, ради бога! (Выходит.)

Подождав немного, Дима, прихрамывая, подходит к двери, закрывает ее поплотней и садится на тахту. Снимает туфли, с облегчением шевелит пальцами, растирает ступни руками. Прислушавшись, ложится на тахту и, задрав ноги, размахивает ими. Входит  Т а н я  с авоськой в руках. Увидев упражнения Димы, останавливается в недоумении.

Т а н я (не выдержав). Послушайте, что вы здесь делаете?!

Дима вскакивает как ужаленный и впопыхах пытается надеть туфли, ему это не сразу удается.

(Растерянно.) Ирина Сергеевна?.. Здравствуйте…

Д и м а (еще более растерянно). Да, конечно… Здравствуйте… Вот! Угораздило новые туфли надеть… А они жмут невероятно! Нас в походе инструктор учил — лечь на спину и поднять ноги, чтоб кровь оттекла.

Т а н я (переводя разговор). Так вы туристка? И разряд имеете?

Д и м а. Какой там разряд… Просто в школе… в институте! По субботам в походы выбирались, только и всего.

Т а н я. А меня мать не пускает. Через мой труп, говорит.

Д и м а. Она у вас в комнате порядок наводит.

Т а н я. Ее хлебом не корми, дай где-нибудь навести порядок. (Внезапно.) Скажите… Вы репетиторством из-за денег занимаетесь?

Д и м а. Это стыдно? У меня, к сожалению, нет папы профессора.

Т а н я. Ой, извините… Я не хотела вас обидеть… Вообще я могу и не такое ляпнуть. Если не подумаю сначала.

Д и м а. А не поторопить ли Музу Васильевну? Для нас, репетиторов, время — деньги. (Прихрамывая, идет к двери.)

Т а н я. Погодите, я вам сейчас тапочки дам! (Убегает в прихожую и возвращается с тапочками.) Надевайте!

Д и м а. Увы, не лезут…

Т а н я (кричит в дверь). Бабушка! Ба-буш-ка! (Диме.) Когда у нее очередной детектив — из пушки пали, не услышит.

С о ф ь я  И в а н о в н а (входя). У нас гости? А я и не знала.

Т а н я. Бабушка, у Ирины Сергеевны туфли новые, жмут сильно. Нет ли у нас тапочек побольше?

Д и м а. Да не стоит беспокоиться, обойдусь!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Зачем же мучиться? У вас какой размер?

Д и м а. Нормальный. Сорок первый. (Сообразив.) Я хотела сказать — для нашей семьи нормальный! У моей мамы даже сорок второй был. А ростом — не выше меня. Знаете — фамильная черта…

С о ф ь я  И в а н о в н а. Может, и другие какие есть? Вы уж сразу говорите. (Выходит.)

Д и м а. Сердится, что от книги оторвали?

Т а н я. Что вы! Она у нас самая добрая. После папы.

Входит  М у з а  В а с и л ь е в н а. Она успела переодеться, причесаться.

М у з а  В а с и л ь е в н а (Тане). Вернулась? Вовремя. (Торжественно.) Ну что ж, дорогие мои, можно приступать к первому уроку!

Возвращается  С о ф ь я  И в а н о в н а  с тапками в руках.

С о ф ь я  И в а н о в н а (Диме). Держите. Самого Павла Андреевича!

Д и м а (взяв тапки). Благодарю. Авось в них и я буду чувствовать себя профессором. Татьяна Павловна, прошу вас!

Т а н я (горестно). И что я плохого людям сделала?

Таня и Дима уходят в Танину комнату.

М у з а  В а с и л ь е в н а (с облегчением). Ну, как говорится, лиха беда начало…

С о ф ь я  И в а н о в н а. Как бы тебе, матушка, пророком не оказаться.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Вы о чем?

С о ф ь я  И в а н о в н а. О том, какие удивительные фамильные черты иногда встречаются…

З а т е м н е н и е.

Там же через два дня. С о ф ь я  И в а н о в н а  читает в кресле у окна. М у з а  В а с и л ь е в н а, прислушиваясь, стоит у двери в комнату Тани.

М у з а  В а с и л ь е в н а (отходя от двери). Кто бы мог подумать, что они так быстро поладят? Сегодня тоже третий час занимаются. Просто не нарадуюсь.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Еще нарадуешься. Ты им чай предлагала?

М у з а  В а с и л ь е в н а (довольна). Выгнали, чтоб не мешала. Нет, эта Ирина Сергеевна — просто молодец!

С о ф ь я  И в а н о в н а (многозначительно). Еще бы не молодец…

М у з а  В а с и л ь е в н а (занятая своими мыслями). Как вы думаете, могу я в ателье сбегать? Она не обидится?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Не обидится. Ей лишние свидетели ни к чему.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Какие свидетели?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Ступай себе в ателье. Ужо провожу твою репетиторшу как надо.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Тогда я побежала! (Выходит.)

Софья Ивановна на цыпочках приближается к Таниной двери, слушает. Потом поспешно возвращается на место и делает вид, что погружена в чтение. Входят  Т а н я  и  Д и м а (он в том же облике Ирины Сергеевны, но в других туфлях).

Т а н я. Нет-нет, не отпущу вас, пока кофе не напою! (Софье Ивановне.) Бабушка!

Та делает вид, что не слышит.

Ба-буш-ка!

С о ф ь я  И в а н о в н а (будто с трудом отрываясь от книги). А? Что?!

Т а н я. Я пойду кофе сварю, а ты займи пока Ирину Сергеевну.

С о ф ь я  И в а н о в н а. С удовольствием!

Т а н я (Диме). Я быстро! (Выходит.)

Д и м а. Что вы читаете?

С о ф ь я  И в а н о в н а. «Убийство по алфавиту» Агаты Кристи.

Д и м а. А, помню… Там сначала того кокают… убивают! Чья фамилия на «а» начинается, потом на «б» и так далее…

С о ф ь я  И в а н о в н а. Да, счастье еще, что Муравины в середине алфавита.

Д и м а. Я вижу, вы очень впечатлительны.

С о ф ь я  И в а н о в н а. И не говорите. Теперь в каждом прохожем преступник мерещится. А они там оказываются, где их меньше всего ждешь… Но хватит о страшном, расскажите лучше, как подвигаются ваши занятия.

Д и м а. Благодарю вас, я вполне удовлетворен… (Поспешно.) Вполне удовлетворение испытываю!

С о ф ь я  И в а н о в н а (в восторге). С какой замечательной скромностью вы об этом говорите!

Д и м а (мрачно). А почему мне и не говорить со скромностью?

С о ф ь я  И в а н о в н а. В самом деле, почему? Но я, если позволите быть искренней без лести… Нет-нет, не возражайте! Чем больше я за вами наблюдаю, тем сильней мне нравится, как вы делаете свое дело!

Д и м а (с невольной тревогой). Вы наблюдаете? Зачем?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Ну, как бывшая учительница. Правда, не лингвист, всего лишь географ… (Прислушиваясь к шуму на кухне.) Не знаю, какая  в ы  хозяйка, а Татьяна — не приведи господь! Еще кухню спалит! (Поспешно выходит.)

Дима поплотней закрывает за нею дверь, подбегает к зеркалу и, выйдя из образа Ирины, пытается обнаружить в своем туалете какие-либо неполадки. Тихо открывается другая дверь, в ней появляется  С о ф ь я  И в а н о в н а  и молча наблюдает за манипуляциями Димы. Внезапно Дима замечает ее в зеркале. Не подав вида, он снова начинает вести себя в образе Ирины. Софья Ивановна с нарочитым шумом входит в комнату.

Д и м а (обернувшись). Ну, как там наша неумелая Танюшка? Ничего не подожгла?

С о ф ь я  И в а н о в н а. На сей раз обошлось. Скажите, где вы шили это прелестное платье?

Д и м а (выжидающе). Нравится?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Еще бы! Вы не дадите телефон портнихи? А то у Танечки все еще одни мини да джинсы ее любимые. (Помолчав.) Так дадите телефончик?

Д и м а. Охотно. В следующий раз принесу. А сейчас, с вашего позволения, пойду к Тане. Все-таки я хозяйка более опытная. (Выходит.)

С о ф ь я  И в а н о в н а (потирая руки). Ступай-ступай, помощничек… Знаем мы этот следующий раз! (Набирает номер телефона.) Отделение милиции? Попрошу товарища Уздечкина. (Громким шепотом.) Это Софья Ивановна Муравина беспокоит. Угадали, именно — случилось. (Покосившись на кухню.) Это не телефонный разговор. Приходите немедленно в сквер возле гастронома, я буду вас ждать! (Кладет трубку и поспешно выходит.)

Пауза.

Входит  Т а н я  с подносом в руках, за нею — Д и м а.

Д и м а. А куда делась ваша бабушка?

Т а н я (накрывая на стол). Ирина Сергеевна, опять — «ваша»?

Д и м а. Твоя! Куда она вдруг исчезла?

Т а н я (кричит). Бабушка! (Помолчав.) Правда, исчезла. С ней это случается.

Д и м а (в беспокойстве). Мне, пожалуй, тоже лучше уйти…

Т а н я. А кофе?

Д и м а. Так и быть, одну чашечку… (Стоя хочет выпить кофе, обжигается.) А, черт!

Т а н я. Извините… Сейчас остынет.

Д и м а (как на иголках). Ждать и догонять — хуже не придумаешь.

Т а н я. Что вас вдруг встревожило?

Д и м а. Заметно? (Сразу успокоившись.) Скажите… Скажи! Что лучше — ждать вот, пока тебя разоблачат, или самому… самой во всем признаться?

Т а н я (с недоумением). Вы о чем?

Д и м а. Хочу открыть тебе свой секрет.

Т а н я (обрадованно). Ой, только я сама разгадаю! (Пристально смотрит на Диму.) Так-так-так… Мигом выведу вас на чистую воду… Готово!

Д и м а (испуганно). Что — готово?

Т а н я (с торжеством). Вы — влюблены! Скажете — нет?

Д и м а (усмехнувшись). Боюсь, до этого недалеко.

Т а н я. А кто  о н?

Д и м а. Тебе это существо, несомненно, знакомо. Но знаешь ты его гораздо хуже, чем должна бы.

Т а н я. Все ясно! Это Уздечкин!

Д и м а. Уздечкин? Даже не слыхала про такого…

Т а н я. Не делайте невинные глазки, меня не проведете! Младший лейтенант, наш участковый инспектор. Я его и правда не очень хорошо знаю… Хотя у меня с ним общие тайны имеются!

Д и м а (заинтересован). Какие тайны?

Т а н я. А вы хранить их умеете?

Д и м а. Могила!

Т а н я. Ну, Виктор Антонович меня консультирует… Книги достает. Вы правда никому не скажете?

Д и м а. Да что ты!

Т а н я. Я хочу поступить в школу милиции! Где следователей и оперативных работников готовят! (Ждет реакции.) Удивились?

Д и м а. Слабо сказано. Я потрясена!

Т а н я (довольна). То-то же! А мои предки — когда узнают?

Д и м а. Так они еще…

Т а н я. Что вы! Мать мечтает из меня дипломата сделать. Представляете? Из меня — дипломата!

Д и м а. Да, куда легче тебя актрисой представить…

Т а н я. Нет уж, благодарю покорно! Была охота других изображать! Жить чужими жизнями. И вообще, все эти превращения да перевоплощения… Терпеть не могу!

Д и м а. Услышать такое в доме Муравиных?! Да еще от тебя! Ведь с твоей внешностью…

Т а н я. Только не повторяйте мамочкиных слов! Моя внешность у меня с пеленок вот где сидит!

Д и м а. Но ведь профессия актера… Актрисы! Это не просто специальность, как другие… Это возможность говорить с людьми о главном!

Т а н я. А если я сама главного не знаю? Нет, не так! Хочу не говорить о нем, а действовать! На главном направлении!

Д и м а. Потому решила в милицию идти? Разве это занятие для девушки?

Т а н я (с возмущением). И такое говорите вы, женщина?! А вы задумывались когда-нибудь, почему у нас слабо борются с хулиганами, пьяницами, вообще — с преступниками? Ведь хулиганы да пьяницы кто? Мужчины. И в милиции — тоже мужчины. Вот они друг дружку и покрывают. А если б за порядком у нас женщины следили? Ого-го! Если я в их школу прорвусь…

Д и м а. Не принимают вашего брата? То есть нашу сестру?

Т а н я. В виде исключения. Вот и готовлюсь уже сейчас, чтоб самый свирепый экзамен выдержать!

Д и м а. И выдержишь?

Т а н я. Выдержу!

Д и м а. Счастливая ты… Так уверена в себе… (Быстро поправляется.) Так любишь свою будущую профессию!

Т а н я. А вы разве свою не любите?

Д и м а. Конечно, люблю! Но когда-то, в ранней юности, я о другой мечтала…

Т а н я (рассмеялась). Вы это совсем как мама сказали…

Д и м а. Почему она ушла из театра?

Т а н я. Отец сказал: или сцена, или он! Мама ответила: лучше хороший муж, чем плохие роли!

Звонок телефона.

(Взяв трубку.) Слушаю. Да, я. А вам она зачем? (Закрыв трубку рукой.) Уздечкин! Спрашивает, у нас вы еще…

Д и м а (шепотом). Скажи — ушла…

Т а н я (в трубку). Ирина Сергеевна уже ушла. Минуты две назад. (Положив трубку, укоризненно.) А говорили — не слыхали про такого!

Д и м а. Клянусь — это правда! Ну, Татьяна, я пошла. Как говорится, навстречу своей судьбе.

Т а н я. До свиданья, Ирина Сергеевна! До следующего!

Д и м а. До следующей, до новой встречи! (Быстро выходит.)

З а т е м н е н и е.

Сквер. С о ф ь я  И в а н о в н а  и  У з д е ч к и н.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Честное слово, я вам удивляюсь, товарищ Уздечкин! Зачем вы звонили Тане?

У з д е ч к и н. Чтоб узнать, там ли еще ваша учительница. А то сидим тут, караулим, а она давно другой дорогой ушла.

С о ф ь я  И в а н о в н а. От меня не уйдет! Я перекрыла единственный путь отступления.

У з д е ч к и н. Кажется, я все понял… Детективы читаете?

С о ф ь я  И в а н о в н а. При чем тут детективы? И вообще, оставьте свой снисходительный тон! Вы младший лейтенант всего, а мне, по моему жизненному опыту, полковником быть полагается. Говорю вам совершенно официально: эта Ирина Сергеевна — никакая не Ирина не Сергеевна, это переодетый преступник, проникший в наш дом!

У з д е ч к и н. С какой целью?

С о ф ь я  И в а н о в н а. С целью грабежа! Единственный мужчина в семье уехал в командировку. Так называемая учительница произвела разведку, обследовала ходы и выходы, где что лежит… И теперь скоро, возможно — даже сегодня ночью, наша квартира будет ограблена! Вы обязаны схватить преступника!

У з д е ч к и н. Этим занимаются другие. Моя функция — предотвращать преступления. Чтобы люди, имевшие судимость…

С о ф ь я  И в а н о в н а (перебивает). Уверяю вас, этот Ирина Сергеевна не одну имел! По его ловкости видно. Не всякий додумается женщиной переодеться!

У з д е ч к и н. Надеюсь, это лишь плоды вашего воображения, дорогая Софья Ивановна.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Ну знаете! Если я в мои годы мужчину от женщины отличить не могу! Даже переодетого. Сейчас он пройдет мимо, сами увидите.

У з д е ч к и н. Мало что от предвзятости показаться может. Официально же задержать вашу учительницу и произвести личный осмотр мы права не имеем. У вас есть ее адрес?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Нет.

У з д е ч к и н. Узнаем адрес, наведем справки в домоуправлении — тогда картина прояснится.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Поймите — сегодня ночью все произойдет! У меня предчувствие!

У з д е ч к и н. Предчувствие — не основание для беззакония.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Тихо! Вот она… Вот оно идет! (С торжеством.) Лицо зонтиком закрывает! Ясно вам?

У з д е ч к и н. Загара боится.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Меня с вами оно боится! Надо действовать не мешкая! Незаметно следуйте за ней. Такое платье вам за версту видно будет. Дойдете до ее дома — смело входите в квартиру.

У з д е ч к и н (страдальчески). Предлог нужен… Законный!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Уроки английского — какой вам еще предлог? А там действуйте по обстановке. Не мне бы вам подсказывать, товарищ младший лейтенант!

Стараясь держаться как можно дальше от них и прикрывая лицо зонтиком, проходит  Д и м а  в женском платье.

(Свистящим шепотом.) В конце концов, обязаны вы проверять сигналы населения?

У з д е ч к и н. Ох, обязан…

С о ф ь я  И в а н о в н а. Тогда с богом, лейтенант, с богом! (Подталкивает Уздечкина, тот уходит вслед за Димой.)

З а т е м н е н и е.

У Ручейковых. И р и н а  и  Ф е д я.

Ф е д я. Вы позвали — я пришел. Но, честное пионерское, не вижу повода для беспокойства.

И р и н а. Не притворяйтесь, пожалуйста. Муравина нет и в помине, а Димка ходит на уроки ежедневно!

Ф е д я. Увлечен своей ролью, только и всего.

И р и н а. Да, но какой ролью?

Ф е д я. Репетитора, какой еще? Потом, он сам жаловался, что плохо девушек знает. Изучает попутно…

Распахивается дверь, вбегает  Д и м а  в женском платье.

И р и н а (поражена). Димка?! В таком виде?

Д и м а (запыхавшись, Феде). Хорошо, что ты здесь… За мной милиционер увязался! Уздечкин, участковый муравинский! Который Тане книжки дает!

Ф е д я. Какие книжки?

Д и м а (отмахнувшись). Я говорил вам — Софья Ивановна на меня все время косится. А сегодня вдруг этот Уздечкин Тане позвонил, обо мне спрашивал. И когда я от Муравиных шел — он с ней в скверике сидел. Я мимо проскочил, думал — все. А он за мной двинулся!

Ф е д я. Догнал?

Д и м а. Нет, на расстоянии держался. Я к тебе не повернул, думал, Уздечкин по дороге меня потеряет. А он, как привязанный, до самого дома проводил. Видно, по платью ориентировался. К нам, наверно, поднимется… (Убито.) Все теперь пропало!

Ф е д я. Я не пойму — он в лицо тебя знает?

Д и м а. Не должен бы… Я когда мимо шел — зонтиком закрывался.

Ф е д я. Тогда снимай платье! Быстрей!

Д и м а (испуганно). Что ты еще придумал?

Ф е д я. Уздечкин знаком только с платьем Ирины Сергеевны, а явится — познакомится и с ней самой. В темпе разоблачайся! (Вталкивает Диму в комнату Ирины.) Осторожно! Сначала шиньон сними!

И р и н а. Вы хотите?.. Мне тоже изображать придется?

Ф е д я. Ничего изображать не надо! Пусть этот бдительный страж убедится, что вы — это вы, и отпустим его с миром! (Поспешно.) О морально-этической стороне не тревожьтесь: быть собой — нормальное состояние человека.

Входит  Д и м а  в своей обычной одежде.

Д и м а. Я готов.

И р и н а. Ох, как не лежит у меня душа к этому новому обману…

Ф е д я. Ирочка, быстрей! Сейчас некогда раздумывать!

И р и н а. Несемся куда-то сломя голову, а куда — сами не знаем…

Ф е д я. Знаем! В училище!

Ирина уходит в свою комнату.

(Диме.) Ты уверен, что Уздечкина бабка натравила?

Д и м а. Больше некому.

Ф е д я. А Музе, думаешь, сказала?

Д и м а. Пока — нет, кажется.

Звонок в прихожей.

Ф е д я. Теперь все от Ирины зависит!

Входит И р и н а. Она успела переодеться в свое «репетиторское» платье и приладить шиньон.

Повторяю — ничего не изображайте! Будьте самой собой!

Снова звонок. Ребята направляются в комнату Ирины.

И р и н а. Не сюда! На кухню! И пожалуйста, не подслушивайте!

Дима и Федя на цыпочках направляются на кухню. Ирина, тяжело вздохнув, выходит в прихожую. Пауза. Возвращается  И р и н а, пропуская в дверь изрядно смущенного Уздечкина.

(Сияя радушием.) Проходите, товарищ офицер! Вы, наверно, из пожарной охраны?

У з д е ч к и н (опешив). Почему — из пожарной?

И р и н а. Ну, представителю ГАИ у меня делать нечего, я пешеход. (Поспешно.) Улицу всегда где положено перехожу! (Шепотом.) Быть может, вы из МУРа?

У з д е ч к и н. Увы, служу в рядовом отделении милиции.

И р и н а (припоминая). Паспорт у меня в порядке, прописка — тоже…

У з д е ч к и н. Если позволите, я сам расскажу о цели моего визита.

И р и н а. Конечно! Садитесь, пожалуйста.

Садятся.

У з д е ч к и н. Я к вам исключительно как частное лицо пришел. Просто переодеться не успел. Дело в том… Я работаю участковым инспектором и одновременно учусь на вечернем отделении юридического факультета. Вот моя зачетная книжка.

И р и н а (взяв зачетку). Уздечкин Виктор Антонович?

У з д е ч к и н. Так точно.

И р и н а. Уздечкин, Уздечкин… Знакомая фамилия. (Отдает зачетку.) Так чем могу быть полезна?

У з д е ч к и н. Успеваемость у меня вообще-то приличная, но английский туговато идет… Вот я и хотел вас просить — помочь… Вроде репетитором быть.

И р и н а. Я же объявлений не давала! Кто вам сказал обо мне?

У з д е ч к и н. Товарищи Муравины… У которых вы работаете.

И р и н а (помрачнев). Ах, эти… Все сразу или персонально кто?

У з д е ч к и н (после заминки). Персонально… Лично Софья Ивановна мне вас настойчиво рекомендовала!

И р и н а. Вспомнила! Так вы и есть знаменитый инспектор Уздечкин?

У з д е ч к и н (удивлен). Слыхали обо мне?

И р и н а (неопределенно). Как же… В доме Муравиных только о вас и говорят…

У з д е ч к и н (испуганно). Что именно?!

И р и н а. Не знаю, имею ли я право… Ваша дружба с Таней… Словом, Муза Васильевна подозревает, что вы влюблены в мою ученицу.

У з д е ч к и н (вскочив). В Таню?! Да она еще девочка совсем!

И р и н а. Но и вы не старик. Вам сколько лет?

У з д е ч к и н. Двадцать семь… исполнилось…

И р и н а. Самое время семьей обзаводиться.

У з д е ч к и н. Ирина Сергеевна, не верьте вы разным выдумкам! Если б я знал, что Муза Васильевна так мои визиты воспримет…

И р и н а. Ага, значит, были визиты?

У з д е ч к и н. Наше отделение в соседнем доме находится… Книжки я Тане приносил! И о нашей работе рассказывал…

И р и н а. Зачем?

У з д е ч к и н. Говорю ж вам — девчонка она! Сплошная романтика в голове. В милицию задумала пойти, совершить переворот в борьбе с преступностью.

И р и н а. А вы и рады стараться, раз сплошная романтика?

У з д е ч к и н. Каждому, знаете, лестно, когда его профессией интересуются.

И р и н а. Еще бы! (В упор.) А вся ваша профессиональная романтика в том, чтоб девушек выслеживать!

У з д е ч к и н. Ну зачем вы так… Мне ведь уроки брать… (Пятится к двери.)

И р и н а. Стойте! Я догадываюсь — не вы зачинщик этой унизительной слежки! Поэтому если хотите, чтоб мы расстались друзьями…

У з д е ч к и н (быстро). Друзьями — хочу! А расставаться — зачем же? Только познакомились!

И р и н а. Для чего вас послала Софья Ивановна?

У з д е ч к и н (не сразу). В общем, померещилось ей, будто вы…

И р и н а. Смелее! Кто?

У з д е ч к и н. Переодетый мужчина. Преступник!

И р и н а (искренне поражена). Я? Преступник?!

У з д е ч к и н. Рецидивист! И намерены их ограбить. Чуть ли не сегодня ночью.

И р и н а. Ну знаете… Богатое у нее воображение.

У з д е ч к и н. Совершенно с вами согласен — богатейшее!

И р и н а. И как, убедились вы, что я — не переодета и тем более — не преступник? Или вам нужны еще какие-нибудь доказательства?

У з д е ч к и н. Поверьте, я Софье Ивановне сразу сказал, что фантазии это! Но она официально настаивала! Про репетитора придумала, чтоб я имел предлог к вам явиться. Спасибо ей! Теперь обязательно у вас уроки брать буду!

И р и н а. А моего согласия вы спросили?

У з д е ч к и н. Неужели вы откажете бедному вечернику, который в одиночку бьется над проклятой транскрипцией, над своим чудовищным произношением? И которому так хочется поскорей овладеть английским, чтобы читать в подлиннике…

И р и н а. Агату Кристи?

У з д е ч к и н. Шекспира! «Ромео и Джульетту»! Конечно, с вашей помощью!

И р и н а. Хорошо, я над этим подумаю. Но взамен вы пообещайте…

У з д е ч к и н (горячо). Все, что угодно!

И р и н а. Нет, гораздо меньше. Разуверить Софью Ивановну в ее заблуждениях на мой счет…

У з д е ч к и н. Сделаю это немедленно!

И р и н а. После чего перестать морочить голову бедной Тане милицейской романтикой и вообще не появляться в их доме. (Поспешно.) Во время моих уроков!

У з д е ч к и н. Ноги моей там больше не будет!

И р и н а. Но как же Софья Ивановна?

У з д е ч к и н. По телефону разъясню. Если позволите — прямо от вас.

И р и н а. Пожалуйста. Не буду мешать. (Уходит в свою комнату.)

У з д е ч к и н (набрав номер). Софья Ивановна? Это Уздечкин. При визуальной проверке и последующей беседе мною установлено: ваши подозрения лишены оснований. Ирина Сергеевна Ручейкова отнюдь не переодетый мужчина. И не преступник, само собой! Да, абсолютно уверен. Но тем не менее благодарю вас за сигнал. Что вы, наша прямая обязанность проверять их. Занятия Тани можете продолжать без всякого беспокойства за квартиру и хранящиеся в ней ценности. Совершенно верно, под мою ответственность. (Кладет трубку. После паузы.) Ирина Сергеевна!

И р и н а (входя). Поговорили?

У з д е ч к и н (вытянувшись, с улыбкой). Ваше приказание выполнено, подозрения рассеяны, преподавание может продолжаться в прежней дружеской атмосфере!

И р и н а. Благодарю вас.

У з д е ч к и н. А когда я к занятиям смогу приступить?

И р и н а. Там на аппарате номер. Запишите и позвоните как-нибудь на неделе.

У з д е ч к и н. Слушаюсь. (Записав номер.) Прошу извинить за непрошеное вторжение. Но, откровенно говоря, я просто счастлив, что все случилось именно так… До свиданья!

И р и н а. Всего хорошего.

Уздечкин выходит. Ирина стоит в задумчивости. Вбегают  Д и м а  и  Ф е д я.

Д и м а. Ну, Ирка! Сила! Мне никогда подобной сцены так не провести!

И р и н а. Вам всё сцены… А мне вот сейчас очень стыдно…

Ф е д я. Чего именно?

И р и н а. Этот Уздечкин — хороший, доверчивый человек… И ко всему — представитель милиции! А я так бессовестно его обманула.

Д и м а (сникнув). Да, нехорошо получилось…

Ф е д я. Что получилось — вы можете мне толком объяснить?

И р и н а. Я вынуждена лгать человеку, который… которого…

Ф е д я (подхватывает). С которым! В которого!

И р и н а (подозрительно). Что — в которого?

Ф е д я. Вот и я спрашиваю — что? Когда? И, главное, зачем?

И р и н а. Для вас нет ничего святого…

Ф е д я. Есть! Святая любовь и не менее святое искусство!

И р и н а. Ладно, можете насмехаться, но я страшно жалею, что впуталась в эту историю.

Ф е д я. Только не вздумайте выпутываться из нее поодиночке! И вообще, что вы носы повесили? Ну, разыграли Уздечкина малость. Так ведь он сам сказал — как частное лицо явился. А ведь для милиции что главное? Что мы никакие не преступники! Это ж чистейшая правда! Выше голову, Ручеек! Мы всё не корысти ради, а токмо для блага святого искусства затеяли! (Ирине.) Лично вы перед Уздечкиным свою вину легко искупите. Так обучите его английскому, что на вечернем отделении все только глазками заморгают!

Д и м а. Уздечкин — полбеды… Как с Муравиными быть?

Ф е д я. А что нам Муравины? Милиция теперь на нашей стороне, и операция «Репетитор» — продолжается! (Грозит кулаком в пространство.) Ничего, мы еще с вами потягаемся, дорогая Софья Ивановна, товарищ Кристи! И с вашим уважаемым сыночком, Павлом Андреевичем Мельпоменовым! Пусть только приезжает поскорей, а уж мы ему подготовим встречу!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

У Ручейковых. И р и н а, Д и м а, Ф е д я.

Д и м а (Феде). Тебе легко было тогда грозить — мы еще с вами потягаемся! Потягаешься с ней… Стоит Софье Ивановне вслух сказать, что я парень, как все это сами увидят!

Ф е д я. Но ведь пока, кроме Уздечкина, она никому этого не сказала?

Д и м а. Откуда ты знаешь?

И р и н а. По-моему, Федя прав. Иначе Муза Васильевна не стала бы с таким волнением допытываться, почему ты пропустил очередной урок.

Д и м а. А вдруг это ловушка? Нет, больше не пойду к ним, пока Муравин не вернется. (Феде.) Ты звонил в училище?

Ф е д я. Ждут его со дня на день. Новая группа для второго тура уже подобрана. Только тебя не хватает.

Телефонный звонок.

И р и н а (взяв трубку). Слушаю. Да, я. Ну что ж… Если не передумали — приходите. Да, пожалуйста. (Кладет трубку.) Уздечкин. Сейчас явится.

Ф е д я (испытующе). Если хотите, скажем ему правду — и делу конец.

Д и м а. Ты что?! Не дождавшись Муравина? (Ирине.) Будешь в халате милицию принимать?

И р и н а (засуетившись). Ой, бегу одеваться…

Д и м а. Выдать заветное платье?

И р и н а. Нет, сегодня уже любое годится. (Уходит к себе.)

Ф е д я. Видишь, как люди, даже милиционеры, к репетиторам стремятся? А ты испугался тихой старушки и лишаешь Таню столь необходимых ей знаний.

Дима молчит.

Слушай, а ты не боишься, что она взовьется, когда узнает, как зверски ты ее обманывал?

Д и м а (холодно). Для меня главное — Муравин. Твоя Таня меня мало интересует.

Ф е д я (передразнивает). «Твоя Таня»… Старик, кого ты хочешь провести? Мудрого Федора Горчицына? Если тебя посетила наконец божественная первая любовь…

Д и м а (перебивает, ледяным тоном). У меня не было и не будет первой любви. Я начну сразу со второй.

Ф е д я. Дело твое. Раз ты и со мной темнить хочешь…

Входит нарядная  И р и н а.

И р и н а. Мальчики, ну как?

Ф е д я. Блеск. Участковый потеряет остатки разума.

И р и н а. Перестаньте язвить. Он вовсе не показался мне глупым. (Внезапно.) Вы на воздушном шаре летали?

Ф е д я (удивившись). Что? Нет, бог миловал.

И р и н а. Но представление, конечно, имеете? Так знайте — мы летим! Нам кажется — по собственной воле, куда задумали. А нас давно уже несет по воле ветра! Как шмякнет об какую-нибудь гору — костей не соберем!

Ф е д я. Гора эта, часом, не Уздечкиным зовется?

Звонок в прихожей.

Попались!

Д и м а. Из кухни дверь на черную лестницу!

Дима и Федя убегают. Ирина у зеркала поправляет прическу и выходит, затем возвращается вместе с  У з д е ч к и н ы м. Он в штатском — в светлых брюках и рубашке с короткими рукавами.

У з д е ч к и н (выдавливает). Вот… Я пришел…

И р и н а (спокойно). Вижу.

У з д е ч к и н. Я хотел бы… насчет уроков… договориться…

И р и н а. Резонно. И, главное, конкретно. Садитесь.

Уздечкин послушно садится.

(Дает ему бумагу и ручку.) Пишите. (Диктует.)

Уздечкин пишет.

«Вот я пришел, чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь я знаю — в вашей воле меня презреньем наказать…»

У з д е ч к и н. Зачем же сразу — презреньем? Вы меня совсем еще не знаете…

И р и н а. Сейчас узнаю. Когда переведете этот текст на английский. Что же вы? Не теряйте времени, переводите.

У з д е ч к и н. Слова тут все такие… неопределенные… А я больше с терминами дело имею.

И р и н а. Начинать, вижу, придется с азов… (Внезапно.) Как будет по-английски «я вас люблю»?

У з д е ч к и н (пылко). Ай лав ю!

И р и н а. Так вот они, ваши термины…

У з д е ч к и н. Разве это термин?! Это здесь у меня, даже дышать больно!

И р и н а (участливо). Правда, у нас душновато… Открыть окно?

У з д е ч к и н. Смеетесь надо мной… Хоть я и в штатском, но все равно милиционер для вас.

И р и н а. Ну-ну, без надрыва. Если я позволила себе пошутить… Не над профессией вовсе, а над темпераментом, ее носителя.

У з д е ч к и н. Извините, если что не так сказал…

И р и н а. За темперамент не извиняются, его укрощают. (Помолчав.) Вот вы в прошлый раз о Тане — сплошная романтика в голове… Сами вы в милицию по призванию пошли?

У з д е ч к и н. Конечно, участковый инспектор — не оперативная работа. Но я надеюсь… Со временем… Да и здесь, мне кажется, пользу приношу…

И р и н а. Что ж вы замолчали? Неужели я вас все еще смущаю? Бедненький…

У з д е ч к и н. Что вы! Я с тех пор, как с вами познакомился, богачом себя чувствую…

И р и н а. Ого! Тогда давайте один рубль на лодку израсходуем!

У з д е ч к и н. На какую лодку?

И р и н а. На самую обыкновенную. Из тех, что в Химках напрокат дают. Согласны?

У з д е ч к и н. Да я… И мечтать не смел…

И р и н а. Текст этот с собой возьмите, дома над ним помучайтесь. И вообще — на будущее… Лодка лодкой, а уроки уроками. Я ведь не простая учительница, я — по призванию!

З а т е м н е н и е.

Сквер. Входят  Ф е д я  и  Д и м а.

Д и м а. Слушай… Ты вот сказал — Таня взовьется, когда правду узнает…

Ф е д я. Ясно, может нескладно получиться. На твоем месте я бы… (Смолкает.)

Д и м а (нетерпеливо). Что — ты бы?

Ф е д я. Погоди… Значит, так! Ты должен познакомиться с Таней! Под своим именем!

Д и м а (разочарован). Подкараулить и представиться — Дмитрий Ручейков, брат вашей прелестной репетиторши? Тут не только Таня, любая сразу про все догадается.

Ф е д я (наставительно). Развивай свою фантазию, Дмитрий Ручейков. Сейчас время актеров мыслящих. Подкараулю Таню я, а не ты! Понял разницу? С ходу начну к ней приставать, будто шпана под газом. Я уже пробовал, типаж вроде получается.

Д и м а (с интересом). Ну, начнешь приставать, а дальше?

Ф е д я. Тане, конечно, придется звать на помощь, тут и появишься ты в роли благородного спасителя. Немедленно последует небольшой междусобойчик, в котором ты меня слегка нокаутируешь.

Д и м а. Я — тебя? Кто этому поверит?

Ф е д я. Не бойся, сам сработаю нокаут в лучших традициях реализма. Бывал на соревнованиях, знаю. Словом, я с позором отступаю, а ты, как герой, знакомишься с Таней. Скромно так, с достоинством представляешься — Дмитрий. Только без фамилии!

Д и м а. А дальше что?

Ф е д я. Это уже зависит от твоей находчивости. Нам нужно точно знать, что у Муравиных происходит. Когда пан профессор явится и прочее. Здорово придумал?

Д и м а (внезапно). Замри! Вон Таня с бабушкой! От старушки надо подальше!

Убегают. Пауза. Входят  С о ф ь я  И в а н о в н а  и  Т а н я.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Татьяна, очень тебя прошу — перестань ссориться с матерью!

Т а н я. Так житья мне не дает! Теперь вот посылает в иняз, узнать адрес Ирины Сергеевны. Уже и поболеть человеку нельзя!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Ты веришь в ее болезнь?

Т а н я. А чего особенного?

С о ф ь я  И в а н о в н а. За адресом никуда ходить не надо. Его знает Уздечкин.

Т а н я. Она же клялась мне… (Осекается.) Уздечкин исчез куда-то. Даже за книгами не приходит.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Да, совпадение… Ладно, мне пора.

Т а н я. Опять в библиотеку?

С о ф ь я  И в а н о в н а. В нее, родимую. Сименон заказан. А ты ступай домой.

Т а н я. Нет уж, здесь посижу, пока мать отбушует. Счастливой встречи с Жорой Сименоном!

Софья Ивановна уходит. Таня садится на скамью и принимается читать. Вразвалочку входит  Ф е д я.

Ф е д я. Привет, чу́дик.

Таня молчит.

Подымить не найдется?

Таня молчит.

(Повышая голос.) Ты что, глухой?!

Т а н я (спокойно). Я не глухой, а глухая. И прошу оставить меня в покое.

Ф е д я. Гляди, и верно, девка! А я с похмелья не разобрал… Вот что с людьми-то мода делает! Все перемешала. Ну, девка мне еще больше под настроение. (Садится рядом.) Пощебечем малость?

Т а н я (отодвигаясь). Не мешайте читать.

Ф е д я. Чего ты в свой мелкий шрифт уткнулась? Ты на меня погляди! Про таких в книжках твоих не пишут и по цветному телевизору не показывают!

Т а н я. Ошибаетесь. Была как-то передача прямо из вытрезвителя.

Ф е д я. Да ну? Вот бы поглядеть, посмеяться над дурачками… (Выйдя из образа.) Слушай, а ты и правда ничего… Выходит, он парень со вкусом…

Т а н я. Кто со вкусом?

Ф е д я (спохватившись). Кто, кто… Обо мне речь! Погодка сегодня, верно? (Обнимает Таню за плечи.)

Т а н я (вскочив). Ты что это лапы распускаешь?!

Ф е д я (с угрозой). Лапы?! У меня?! Да за такое оскорбление… (Надвигается на Таню.)

Т а н я (отступая). Не подходи!

Ф е д я (издевательски). А то что? Мамочку позовешь?

Т а н я. Не подходи, говорю! Хуже будет!

Ф е д я (грозно). Кого пугаешь?! Да я тебя…

Таня молниеносно хватает его протянутую руку, поворачивается к Феде спиной и производит бросок через плечо. Переворачивает оглушенного падением Федю на живот и, прижав коленом, заламывает руку за спину.

(Жалобно.) Ты что, с ума сошла? Пусти меня.

Т а н я. Будешь к девушкам приставать?

Ф е д я. Отпусти, дура!

Т а н я. Ты еще ругаешься?! (Проводит болевой прием.)

Ф е д я. Ой! Руку сломаешь… Помогите! Спасите!

Вбегает  Д и м а.

Д и м а (заготовленное). Ты что это, хулиган… (Растерявшись от неожиданности.) Кто здесь… Что здесь происходит?

Т а н я (отпустив Федю). Да вот привязался пьянчужка, пришлось в сознание приводить…

Ф е д я (с трудом поднимаясь). Никто к тебе не привязывался… Сама набросилась как бешеная…

Т а н я (с угрозой). Опять ругаешься?!

Ф е д я (отступает). Не лезь! Милицию позову!

Д и м а (насмешливо). Иди-иди, убогий. В милиции тебя только и ждали.

Ф е д я (беспомощно). Очки отдайте… Они здесь где-то…

Д и м а (подняв очки). Держи свои глаза, очкарик. А еще туда же — к девушкам приставать! Теперь давай уматывай.

Федя исподтишка грозит ему кулаком.

(Грозно.) Ну, кому сказано?!

Ф е д я (в сердцах). Да пошли вы все к черту на рога! (Уходит.)

Т а н я. Ой, спасибо вам, что вмешались! А то не знаю, что б я с ним сделала! Ненавижу таких!

Д и м а. Но как же вы… Как ты его не побоялась? Он раза в три больше! А уж сильней…

Т а н я. Самбо все построено на использовании силы противника. Он у меня своим весом на землю полетел.

Д и м а (восхищенно). В первый раз вижу девушку-самбистку!

Т а н я. Что ты! В Москве уже несколько женских секций имеется.

Д и м а. Все равно, польщен таким знакомством. (Поклонившись.) Дмитрий. Или проще — Дима.

Т а н я (протягивая руку). Таня.

Д и м а. Ты не спешишь?

Т а н я. Хотела вот почитать немного… (Берет со скамьи книгу.) Теперь и охота пропала.

Д и м а. Ты в каком институте?

Т а н я. Только в десятый перешла… А ты?

Д и м а. Слыхала пословицу: «Абитура — дура, студент — молодец»? Я та самая дура, которая не стала молодцом… На первом экзамене пару огреб.

Т а н я. Ты куда держал?

Д и м а (не сразу). В МГУ, на юридический. Где следователей готовят.

Т а н я. Как, разве там тоже?.. Я думала — на следователей только в школах милиции учат. А на юридических — разных там адвокатов…

Д и м а. Следователей самой высокой квалификации как раз на юрфаке готовят.

Т а н я. Ой, Дима, ты мне должен все подробно рассказать! У тебя программы… Ну, экзаменов и всего остального есть?

Д и м а. Найдутся. Охотно поделюсь с тобой своим печальным опытом.

Т а н я. Как здорово, что мы с тобой так вот случайно встретились!

Д и м а. Знаешь, я не верю в случай, я верю в судьбу! Если б случайно тебя встретил — никогда не догадался, что ты самбистка. Ты скорей на гимнастку похожа…

Т а н я. Я только с прошлого года на самбо перешла. Моя мама до сих пор уверена, что я на художку в «Крылышки» езжу. Если про самбо вдруг узнает — всю нашу секцию разнесет!

Д и м а. Такая она у тебя грозная?

Т а н я. Каждый день ругаемся. (Взглянув на часы.) Вот, уже пора идти.

Д и м а. Давай завтра встретимся?

Т а н я. Здесь?

Д и м а. И в то же время, ладно?

Т а н я. Программы принесешь?

Д и м а. Обязательно!

Т а н я. Тогда — до завтра! (Протягивает руку.)

Рукопожатие. Таня уходит, Дима смотрит ей вслед. Появляется прихрамывающий  Ф е д я.

Ф е д я. Ну, старик, поздравляю!

Д и м а (в оцепенении). Что?..

Ф е д я. Поздравляю, говорю!

Д и м а. С чем?

Ф е д я. Полдела ты уже провернул — влюбился по самую макушку. Теперь остаются пустяки — чтоб и она в тебя врезалась.

Д и м а. Перестань молоть чепуху… (Хочет почистить его одежду.)

Ф е д я (вскрикивает). Ой!

Д и м а (сочувственно). Больно?

Ф е д я. Переживу. Это мне наказанье за натурализм. Малость переиграл своего пьянчугу. Но вообще-то ты должен был предупредить, что твое небесное созданье — самбистка. Небось еще разрядница.

Д и м а. Я не знал…

Ф е д я. Если б захотел — тоже мог приемчик провести. У меня книжка есть. (Помолчав.) Про юрфак ты сам придумал?

Д и м а. Лучше уж юрфак, чем школа милиции.

Ф е д я. Здраво. Почему не пригласил ее в Химки на лодке покататься?

Д и м а. Как, сразу?

Ф е д я (саркастически). Ах да, у вас еще в запасе вечность, что́ вам потерять денек-другой…

Д и м а. Ты прав, надо торопиться. Поехали!

Ф е д я. В Химки?

Д и м а. В университет! Добывать программы юридического факультета!

Ф е д я. Ручеек, ты явно делаешь успехи! Вот таким ты мне больше нравишься! (С подъемом декламирует.)

Вперед, мечта, мой верный вол!

Неволей, если не охотой!

Я близ тебя, мой кнут тяжел,

Я сам тружусь, и ты работай![2]

З а т е м н е н и е.

У Муравиных. С о ф ь я  И в а н о в н а, как обычно, читает в своем кресле. М у з а  В а с и л ь е в н а нервно расхаживает по комнате.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Муза, прекрати маршировку. Я не могу сосредоточиться.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Я — тоже. Ничего не в состоянии придумать. С часу на час может вернуться Павел, я хотела преподнести ему сюрприз, а Ирина Сергеевна так не вовремя, так некстати заболела!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Что говорить, дело нечистое…

М у з а  В а с и л ь е в н а (ужасаясь). И вы так думаете?! Да-да, несомненно, ее кто-то перехватил! Люди на все способны ради хорошего репетитора!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Поезжай к ней домой и убедись в ее болезни. А если здорова, но хитрит…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Куда — поезжай? Вчера чуть не на коленях умоляла Таньку узнать ее адрес…

С о ф ь я  И в а н о в н а. Да зачем — на коленях? Уздечкин тебе его без всякой мелодрамы даст.

М у з а  В а с и л ь е в н а (недоверчиво). Наш Уздечкин?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Татьяна удивляется — чего, дескать, он за своими книгами не приходит?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Где эти книги?

С о ф ь я  И в а н о в н а. У нее в комнате. Сама вдруг в парикмахерскую подалась, прическу менять надумала.

М у з а  В а с и л ь е в н а (решившись). Как позвонить Уздечкину?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Сейчас. (Набирает номер.) Товарищ младший лейтенант? (Прикрыв трубку.) Уздечкин на проводе!

М у з а  В а с и л ь е в н а (взяв трубку). Товарищ лейтенант, с вами говорит Муравина. Так точно, Муза Васильевна. Я прошу вас прийти за своими книгами. Нет-нет, вдруг они куда-нибудь денутся, потом отвечать перед милицией? А милицию и надо бояться, иначе какой в ней толк? Значит, жду вас. (Кладет трубку.) Хорошо, что отделение рядом.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Только ты на него не сразу кидайся за адресом. Этак с подходом.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Дорогая Софья Ивановна, меня учить не надо.

Софья Ивановна выходит и возвращается со свертком.

(Разглядывая себя в зеркало.) По-моему, я сегодня плохо выгляжу…

С о ф ь я  И в а н о в н а. Не прибедняйся, матушка. Ты всегда выглядишь лучше, чем следует.

Звонок в прихожей.

Я открою! И уйду к себе. (Выходит.)

Пауза.

В двери появляется  У з д е ч к и н.

У з д е ч к и н. Разрешите?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Прошу, товарищ лейтенант. Вот ваши книги. Мы с Танечкой вам за них бесконечно благодарны.

У з д е ч к и н. Рад, что мог быть полезен. Разрешите идти?

М у з а  В а с и л ь е в н а (смеется). Боже, почему так официально? Кстати, как ваше имя-отчество?

У з д е ч к и н. Виктор Антонович.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Знаете, милый Виктор Антонович, я вот сейчас вдруг подумала: как это вы, интеллигентный человек, и оказались в милиции?

У з д е ч к и н. Ну, если б вы сказали: как вы, тупой, невежественный, неинтеллигентный, в милицию затесались, тогда счел бы вопрос правомерным. Ваши слова — следствие неизжитого предрассудка, только и всего. Да и не такой уж я интеллигентный, к сожалению.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Браво! За подобную тираду в защиту милиции вам должны сразу полковника присвоить! Прошу — не обижайтесь на меня. Просто я очень расстроена.

У з д е ч к и н. Если требуется моя помощь…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Репетитор моей дочери, Ирина Сергеевна Ручейкова, пропустила уже два занятия! Я боюсь, не случилось ли с ней чего-нибудь!

У з д е ч к и н. А, вот в чем дело… Успокойтесь, ничего страшного не произошло. Ирина Сергеевна просто больна.

М у з а  В а с и л ь е в н а (ужасаясь). Просто больна?! И вы говорите об этом так спокойно?!

У з д е ч к и н (смутившись). Так ведь действительно ничего особо серьезного…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Откуда такая уверенность?

Уздечкин молчит.

Скажите, у Ирины Сергеевны есть родители?

У з д е ч к и н. Никак нет, живет самостоятельно.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Вот видите! Одинокая, больная девушка… Без всякой заботы, без ухода… Я должна, я просто обязана навестить ее, помочь в трудную минуту!

У з д е ч к и н. Чем помочь?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Чем смогу! Достать лекарства, например. (Помолчав.) К сожалению, когда Ручейкова позвонила, что не придет, я не догадалась спросить ее адрес. А вы его знаете! Так что помогите мне выполнить свой долг, дорогой Виктор Антонович!

У з д е ч к и н. Но если б она хотела вас видеть… сама бы пригласила…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Да она просто постеснялась! (Пауза.) Мне кажется, вы почему-то скрываете от меня адрес Ирины Сергеевны…

Пауза.

У з д е ч к и н (с трудом). Ничего я не скрываю. Улица…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Напишите. Я плохо запоминаю названия.

У з д е ч к и н (написав адрес). Может неловко получиться.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Не волнуйтесь, все получится как надо. Благодарю за дружескую помощь, товарищ младший лейтенант.

У з д е ч к и н. Не стоит благодарности… (Идет.)

М у з а  В а с и л ь е в н а. А ваши книги?

У з д е ч к и н. Да, книги… (Берет сверток и поспешно уходит.)

Появляется  С о ф ь я  И в а н о в н а.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Ну, дал адрес?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Попробовал бы не дать!

Стук входной двери.

Ага, вот и Танька… Надеюсь, они разминулись.

Входит  Т а н я. Она в изящном платье, по-новому причесана, все это ей к лицу. Сейчас в ней уже нет ничего мальчишеского.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Батюшки! Ужель та самая Татьяна?

Таня только улыбается в ответ.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Куда ты собралась при таком параде?

Т а н я. На свидание.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Я серьезно спрашиваю!

Т а н я. Ну вот, раз в жизни скажешь правду — и то не верят…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Свидание тебе придется отложить.

Т а н я. Это еще почему?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ты надеялась, что без тебя мне не узнать адрес Ручейковой? Но ты ошиблась, адрес у меня! И через час она приступит к очередному занятию!

Т а н я (хладнокровно). С тобой или с бабушкой?

М у з а  В а с и л ь е в н а (закипая). С тобой, моя милая, с тобой!

Т а н я. На сей раз ошиблась ты. Через час я буду там, где обещала.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Кому ты обещала?

Т а н я. Человеку! Которого обманывать не собираюсь!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Как его зовут?

Т а н я. Не имеет значения.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Она даже имени его не знает! Это поистине прелестно! Готова бежать на свидание с первым встречным, лишь бы сделать мне назло!

Т а н я. Ничего не назло. Но делать культ из английского… Да не из английского, из среднего балла, который ты запланировала… В общем, для школы милиции, куда я поступлю, этот балл значения не имеет.

М у з а  В а с и л ь е в н а (Софье Ивановне). Как она сказала? Куда поступит?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Кажется, в школу милиции…

Т а н я. Да, именно в школу милиции! Ми-ли-ци-и! Вы обе не ослышались!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Не кричи, здесь не глухие! Эта чудная идея принадлежит тебе или, может быть, отцу?

Т а н я. Отец здесь ни при чем, он ничего не знает.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Уже легче. Придется иметь дело не с двумя помешанными, а с одной.

Т а н я. Я не больше помешана, чем ты, когда вздумала из меня дипломата сделать!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Татьяна, выбирай выражения!

Т а н я. Это твоим дипломатам язык нужен, чтобы скрывать свои мысли. А я свои ни от кого скрывать не собираюсь!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Для начала нужно, чтоб мысли были!

Т а н я. Бабушка, ты свидетель — кто первый оскорбляет! (Музе Васильевне.) Ты так уверена, что лучше меня знаешь, что мне нужно…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Разве это не так?

Т а н я. Да ничего ты лучше не знаешь! Думаешь — я пошумлю, покричу, а потом все равно по-твоему сделаю? Так вот, дорогая мамочка, запомни, впредь я намерена своей жизнью сама распоряжаться! Сама, понимаешь? Я уже и раньше многое по-своему делала, только потихоньку, а больше прятаться не собираюсь!

М у з а  В а с и л ь е в н а (испуганно). Что ты делала потихоньку?

Т а н я. Ты вот думаешь, я твоей расчудесной гимнастикой занимаюсь, а я ее давно бросила и на самбо перешла!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Самбо?! Господи, что это?!

Т а н я. Борьба такая. Самооборона без оружия!

М у з а  В а с и л ь е в н а. От кого ты собираешься обороняться?

Т а н я. От всех, кто на мою свободу посягать будет!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Танечка, боюсь, ты так увлеклась борьбой за свою свободу, что забыла об остальном. О главном.

Т а н я. Что же, по-твоему, главное?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Кроме свободы тебе нужна будет хорошая профессия.

Т а н я. Будет у меня профессия! Но такая, какую я сама выберу!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Ты говорила что-то о школе милиции…

Т а н я. И поступлю в нее!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Софья Ивановна, мне все ясно! Она хочет стать участковым, как ее друг и наставник Уздечкин!

Т а н я. Ничего стыдного в этом не вижу. Но я буду следователем. Или даже оперативным работником.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Берегись, Татьяна! Не выводи меня из терпения!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Муза, Танечка, прошу вас, давайте спокойно, без сцен и криков, серьезно и трезво во всем разберемся. (Тане.) Ты намерена поступить в школу милиции? Прекрасная мысль. Когда ты собираешься это сделать?

Т а н я. Ясно когда — после десятого класса.

С о ф ь я  И в а н о в н а. Замечательно! Еще целый год впереди!

Т а н я. Если ты думаешь, что вам за этот год удастся…

С о ф ь я  И в а н о в н а. Д у м а т ь  будешь ты. И года бывает достаточно, чтобы повзрослеть.

Т а н я (с горечью). Ты тоже меня еще девчонкой считаешь?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Дорогая моя внучка, когда-нибудь ты поймешь, что быть девчонкой — это такое быстроуходящее счастье! (На нетерпеливое движение Тани.) Но речь сейчас не об этом…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Хватит речей! (Тане.) Я отправляюсь за Ириной Сергеевной. Потом заеду за отцом. И если к нашему приходу тебя не будет дома… Пеняй тогда на себя! (Решительно выходит.)

Т а н я (прерывая молчание). Бабушка, я правда должна пойти… Иначе я никогда не увижу этого человека… (Посмотрев на часы.) Еще рано, но я лучше там подожду… Он должен мне программы принести!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Ну, раз программы…

Т а н я. Не сердись на меня! (Целует бабушку и выбегает.)

З а т е м н е н и е.

Сквер. На скамье сидят  И р и н а  и  У з д е ч к и н. Молчание.

И р и н а. Что с тобой сегодня? Сидишь словно в воду опущенный… На работе неприятности?

У з д е ч к и н. На работе все в порядке. (Вздыхает.)

И р и н а. Лучше я пойду, чем слушать твои маловразумительные вздохи.

У з д е ч к и н. Что ж, иди…

И р и н а (негодующе). Ты меня еще и гонишь?!

У з д е ч к и н. Да большего счастья, чем с тобою быть…

И р и н а. Друг мой Витя, не говори красиво. Говори лучше понятно — в чем дело?

У з д е ч к и н (решившись). Совесть замучила, что из-за меня ты к Муравиным ходить перестала!

И р и н а (холодно). Я уже объясняла — плохо себя чувствую. Гулять с тобой могу, а уроки давать — нет. Умственное переутомление. Болезнь.

У з д е ч к и н. Скоро выздоровеешь. Если уж Муза Васильевна возьмется…

И р и н а. Муза Васильевна?

У з д е ч к и н. Откуда она узнала, что мы встречаемся, — ума не приложу… Решила навестить тебя, лекарствами помочь… Минут через двадцать она у тебя будет.

И р и н а (вскочив). Ты дал ей мой адрес?

У з д е ч к и н. Ей бы в справочной сказали. Не уходи! Покрутится у двери и отчалит.

И р и н а. А если она застанет…

У з д е ч к и н. Кого?

И р и н а. Никого! Эх ты, младший лейтенант! (Убегает и тотчас возвращается.) Прости меня! Я сама больше всех виновата!

У з д е ч к и н. В чем виновата?

И р и н а. Во всем! А сейчас мне нужно бежать! (Чмокает Уздечкина в щеку и убегает.)

У з д е ч к и н (опускается на скамью, держась за щеку). И полковником стану, а в женщинах все равно ничего не пойму…

З а т е м н е н и е.

У Ручейковых. Д и м а  при помощи  И р и н ы  заканчивает свое превращение в «Ирину Сергеевну».

Д и м а. Посмотри внимательно, ничего не забыли?

И р и н а (осматривая его). Как будто все на месте…

Д и м а. Теперь полотенце!

И р и н а. Намочить?

Д и м а. Грим размажу. Сухим завязывай.

Ирина повязывает полотенцем голову Димы.

Потуже! Чтоб хоть от него больно было!

И р и н а (нерешительно). Дима… Давай подумаем… Может, лучше самим все рассказать Муравину? И остальным…

Д и м а. Уздечкину?

Ирина кивает.

Звонок в прихожей.

Думать уже некогда… Прячься!

Звонок повторяется.

(Молитвенно.) О великие святые тени… (Выходит.)

Ирина убегает в свою комнату.

Возвращается  Д и м а, пропуская в дверь  М у з у  В а с и л ь е в н у.

М у з а  В а с и л ь е в н а. И давно вас мигрени мучают?

Д и м а. Порядочно… Вы позволите, я прилягу? А то все плывет перед глазами…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ну конечно, конечно!

Дима с большими предосторожностями ложится на тахту.

Хотите, я вас к одному старичку свожу? Он травами все болезни лечит.

Д и м а. Благодарю вас, когда-нибудь потом… Садитесь, пожалуйста.

М у з а  В а с и л ь е в н а (присев на краешек стула). Мне безумно совестно, что незваной к вам явилась… Но Танюшке так скучно без ваших уроков. И потом… Хотелось, грешнице, перед мужем вами похвастать. Он как раз сегодня прилетает.

Д и м а (подскочив). Что?! Сегодня?!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Я сейчас должна его встретить на аэровокзале. Завтра он уже будет очень занят на экзаменах… Я и подумала, что именно сегодня вас удобно познакомить. Но раз у вас такая сильная мигрень…

Д и м а (решительно встает). Вы знаете, она уже проходит! (Сняв полотенце, с неподдельным облегчением.) Фу-у… Я после каждого приступа будто заново на свет рождаюсь…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Обычно потом еще долго слабость держится.

Д и м а. Но ведь аэровокзал недалеко… И если вы считаете, что Павлу Андреевичу будет приятно со мной познакомиться…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Не сомневаюсь в этом!

Д и м а. Тогда, может, пойдем потихоньку?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Нет, сразу после приступа вам нельзя на солнцепеке утомляться!

Д и м а (разочарованно). Да, конечно, вы правы…

М у з а  В а с и л ь е в н а. Сделаем так: я поймаю такси, остановлюсь под вашими окнами, вы увидите — тогда и выходите.

Д и м а (радостно). Просто нет слов, как вы заботливы!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Это мой долг. Итак, жду вас на улице.

Дима провожает Музу Васильевну и тотчас возвращается.

Д и м а (кричит). Иришка!

Молчание.

Ирина! (Обеспокоенный, уходит в комнату Ирины и возвращается с запиской в руках. Прочитав ее, торопливо набирает номер телефона.) Федор? Новое чепе! Пока я с Музой любезничал, Ирина ушла куда-то и записку оставила. Музы нет, она такси ловить побежала. Да затем, чтобы на аэровокзал меня везти, Муравина встретить. Ясно, было бы здорово. Только ты записку слушай. (Читает.) «Я ушла черным ходом по очень важному делу. Постарайся не пустить Музу на вокзал. Задержи ее любым способом». Откуда мне знать, что она придумала? Таня? Таня в сквере программы ждет… Сам понимаю, что может ерунда получиться. Да как ее задержишь? (Слушает.) Понятно… А вдруг она в окно выпрыгнет? Правда, высоковато… Что ж, попробую… Только ты никуда не уходи! В случае чего — звонить буду! К черту! (Кладет трубку, выдергивает штепсель телефона из розетки и прячет аппарат в ящик письменного стола.) Так… Теперь отопрем входную дверь… (Выходит в прихожую и тотчас возвращается.) И, наконец, самое главное… (Подходит к окну и кричит, составив руки рупором.) Муза Васильевна! Муза Васильевна, поднимитесь к нам на минутку! (Включает радио. Звучит музыка.)

Дима берет чемодан со своими вещами и убегает в комнату Ирины. Раздается звонок в прихожей. Возвращается  Д и м а  уже в своей одежде, на бегу поправляя ее, с чемоданом в руках, становится за портьерой у двери. Звонок повторяется. Затем в комнату входит  М у з а  В а с и л ь е в н а.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ирина Сергеевна! (Пауза.) Никого… И дверь открыта… Может, ей снова дурно стало? (Быстро идет в комнату Ирины.)

Дима тотчас бесшумно выскальзывает в прихожую. Слышится звук запираемой входной двери. Возвращается М у з а  В а с и л ь е в н а.

Странно… И там никого… (Выключает радио. Замечает на столе записку.) «…Постарайся не пустить Музу на вокзал. Задержи ее любым способом…» (Бросается в прихожую и тотчас возвращается.) Так и есть, дверь заперта на ключ! Что все это значит?..

З а т е м н е н и е.

Сквер. Т а н я  ходит, то и дело поглядывая на часы. Вбегает  Д и м а  с чемоданом в руках.

Д и м а (запыхавшись). Извини… Так получилось… Еле из дому вырвался…

Т а н я. Здравствуй!

Д и м а. Ой! Здравствуй!

Т а н я. Программы принес?

Д и м а. Конечно! (Отдает программы.)

Т а н я. Куда ты с чемоданом?

Д и м а. Тут у меня… Потом скажу… (Помолчав.) Какая ты сегодня…

Т а н я. Какая?

Д и м а. Не такая, как всегда…

Т а н я. Всегда? Один раз виделись…

Д и м а (испуганно). Правда… Просто я думал о тебе весь день… Поэтому мне кажется, что я тебя давно знаю…

Т а н я. И ты мне кажешься на кого-то похожим… Только на кого — вспомнить не могу…

Д и м а (решившись). Сейчас вспомнишь… Отвернись, пожалуйста.

Т а н я. Зачем?

Д и м а. Я тебя очень прошу! И не поворачивайся, пока не скажу! Пожалуйста!

Пожав плечами, Таня отворачивается. Дима достает из чемодана шиньон, клипсы, очки, все это быстро надевает.

(В образе Ирины Сергеевны.) А теперь, Танечка, повторим с тобой фьючер континьюс тенс…

Таня поворачивается и застывает в изумлении.

Т а н я (еле выдавливая). Вы?! Ты?!

Д и м а (снимая шиньон и прочее). Сейчас я все объясню…

Т а н я (еще не веря). Не может быть… Это был ты? Все время?

Д и м а. Я в училище поступал и по специальности срезался… Твой отец… профессор Муравин сказал — у меня нет способностей к перевоплощению…

Т а н я (загораясь). Поняла! Ты решил доказать ему?

Д и м а. Я пришел, а он как раз на съемки уехал…

Т а н я. Сегодня приезжает! Побежали!

Д и м а (испуганно). Куда?

Т а н я. К нам! Я уже все придумала!

Д и м а. Но там Софья Ивановна! Она меня давно подозревает.

Т а н я. Ничего, ушлю ее куда-нибудь!

Д и м а. Лучше поручим это Феде…

Т а н я. Какому Феде?

Д и м а. Которого ты на лопатки уложила.

Т а н я. Что?! Значит, он тоже?.. Ладно, потом разберемся. А сейчас — тащи сюда твоего Федю!

З а т е м н е н и е.

У Муравиных. С о ф ь я  И в а н о в н а  и  М у р а в и н. Он только что вошел в дом — у двери стоят его вещи.

М у р а в и н. Что все это значит, в конце концов?! Где Татьяна, где Муза? Куда они подевались, черт побери?!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Не чертыхайся! Танечка ушла на свидание.

М у р а в и н. На какое еще свидание?!

С о ф ь я  И в а н о в н а. На любовное, надо полагать. Или скорей на любовно-программное. Она ведь теперь озабочена поступлением в школу милиции.

М у р а в и н. Куда-куда?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Чему ты удивляешься? Она и это самое… самбо изучает!

М у р а в и н. Танька — самбо?! Да ты хоть знаешь, что это такое?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Прекрасно знаю. Самооборона без оружия. Понадобится ей, когда станет оперативным работником. Попросту говоря — сыщиком.

М у р а в и н (кланяется). Спасибо тебе с твоей Агатой и Сименоном за компанию. Дочитались!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Кланяйся не мне, Уздечкину. При тебе книжки ей приносил. И твоя супруга тебе тоже сюрпризик приготовила.

М у р а в и н. За другого замуж выскочила?

С о ф ь я  И в а н о в н а. Пусть сама его преподнесет. Поглядим, кто из вас больше удивится…

С шумом открывается дверь, вбегает  Т а н я.

Т а н я. Приехал! (Бросается отцу на шею.)

М у р а в и н (высвобождаясь). Ты погоди целоваться…

Т а н я. Родного отца уже и поцеловать нельзя?!

М у р а в и н. Отца — можно.

Т а н я. Вот спасибо! (Хочет снова его обнять.)

М у р а в и н. Постой, говорю! Правда это… Про школу милиции?

Т а н я (бабушке). Уже настучала? (Отцу, с вызовом.) Правда!

М у р а в и н (повышая голос). Татьяна!

Т а н я (спохватившись). Стоп! Не лезь в бутылку раньше времени. Некогда сейчас с тобой ссориться. Для спокойствия могу сообщить, что окончательно я не решила, может, еще и на юридический пойду.

М у р а в и н. Нас, выходит, только в известность поставишь?

Т а н я. Что ты, папочка! Попрошу родительского совета и благословения.

М у р а в и н. Ох, Танька, бить тебя некому…

Т а н я. Это точно. И будет кому — все равно не дамся. Пойдем ко мне, нужно поговорить. А ты, бабушка, здесь побудь. (Покосившись на телефон.) У тебя свои дела найдутся… (Берет Муравина за руку и уводит к себе.)

С о ф ь я  И в а н о в н а (вздохнув). Где ты, Агатушка, подружка моя верная?

Звонок телефона.

(Взяв трубку.) Слушаю. Кто со мной говорит? (Слушает.) Так ведь это я первая догадалась, что она — переодетый преступник! Что?! Иду немедленно! Какие у вас приметы? Поняла, сейчас выхожу! (Кладет трубку.) А вдруг меня просто хотят выманить из дома? Впрочем, дома Павлик, а вот о себе надо позаботиться. (Набирает номер.) Товарищ Уздечкин? Это Софья Ивановна. Сейчас мне позвонил некий незнакомец и сообщил, что преступник, скрывающийся под личиной Ирины Сергеевны… Не перебивайте меня! Преступник похитил Музу Васильевну и держит ее в качестве заложницы. Где — не знаю, незнакомец меня сейчас туда поведет. Мы встречаемся в нашем сквере. Ни в коем случае! Следуйте за нами на расстоянии. Чтоб он не догадался, что за ним следят. Все, я спешу. (Кладет трубку и выходит.)

Появляются  Т а н я  и  М у р а в и н.

Т а н я. Да-да-да, в женском платье! Он пришел, а ты как раз в Тбилиси уехал. Тогда Дима решил тебя дождаться и целую неделю ходил к нам, давал мне уроки английского.

М у р а в и н. Представляю себе эти уроки…

Т а н я (вспыхнув). Можешь не представлять! Это были самые настоящие отличные уроки! Он английский в совершенстве знает!

М у р а в и н. И ты не догадалась, что это совершенство — переодетый парень?

Т а н я. Что — я! Мама не догадалась! Правда, бабушка…

М у р а в и н. Ага, бабушка сообразила, что к чему?

Т а н я. Подозревать начала. Только она думала, Дима — бандит, хочет ограбить нашу квартиру.

М у р а в и н. Это она его ловить побежала?

Т а н я. Ее саму словили! Ну, отвлекли. Чтоб нам здесь не мешала. И пока они все не вернулись — ты должен посмотреть Диму и поговорить с ним! Когда ты увидишь, как он играет Ирину Сергеевну… Нет, как бывает ею! Ты сам потребуешь допустить его к пересдаче!

М у р а в и н. Ну, раз должен посмотреть, значит, должен. Давай сюда своего Диму тире Ирину!

Т а н я. Сергеевну!

М у р а в и н. Только не говори ему, что я все знаю!

Т а н я. Заметано! (Выбегает.)

Улыбаясь своим мыслям, Муравин начинает распаковывать чемодан.

Пауза.

Звонок в прихожей. Муравин выходит и возвращается с  И р и н о й.

И р и н а (волнуясь). Извините… Здравствуйте… Добрый день!

М у р а в и н. День добрый.

И р и н а. Мне сказали… Вы Павел Андреевич Муравин?

М у р а в и н. Он самый… (Откровенно разглядывает ее.)

И р и н а. Меня зовут Ирина Сергеевна Ручейкова.

М у р а в и н. В самом деле? Весьма приятно.

И р и н а. У меня к вам рекомендательное письмо от Ивана Мироновича.

М у р а в и н. Что ж, давайте. (Пробежав письмо.) Очень мило с его стороны — прислать свою лучшую ученицу. И вы согласны, дорогая Ирина Сергеевна, продолжить свои занятия с Танькой?

И р и н а (растерянно). Продолжить? Значит, вы… Видите ли… Я вам сейчас все расскажу! Я затем и пришла!

М у р а в и н. Да вы не волнуйтесь, все идет хорошо. Пройдитесь, пожалуйста, до окна и обратно.

И р и н а. Пройтись? Зачем?

М у р а в и н. Хочу посмотреть, как у вас поставлена походка.

И р и н а. Поставлена? Кем поставлена?

М у р а в и н. Что ж, и наив очень натуральный. А волосы — парик, шиньон?

И р и н а. Послушайте, вы что, принимаете меня…

М у р а в и н (поспешно). Никуда я вас не принимаю! Все решает комиссия в полном составе. (Садится.) Ладно, признаюсь честно — один ноль в вашу пользу. Не предупреди меня Танька — никогда бы не догадался, что вы переодетый мужчина. Да и сейчас не могу понять, как вы этого добились. Поздравляю с успехом, Дмитрий Ручейков.

И р и н а. Хватит издеваться. Вы прекрасно знаете, что я никакой не Дмитрий! Я его сестра, Ирина Ручейкова! И походка у меня не поставленная, а своя собственная, и волосы — тоже мои. Можете дернуть, убедиться. Дергайте, дергайте!

М у р а в и н (растерян). Позвольте… Но где же тогда Дмитрий?

И р и н а. Не знаю. Он оставался дома, а я побежала на вокзал, чтобы первой встретить вас и обо всем рассказать. Мистификация зашла слишком далеко, и я решила, чтоб вы узнали правду от меня, так как я одна во всем виновата! Не перебивайте, пожалуйста! Когда Дима с Федей провалились на экзамене и решили еще раз попробовать… Ну, как говорится, попытка не пытка… Теперь-то я понимаю, что эта пословица не такая уж безобидная… Я должна была их удержать! А я легкомысленно согласилась на переодевание, когда Федя его придумал…

М у р а в и н. Что еще за Федя?

И р и н а. Товарищ брата. Он вообще все здорово придумывает. Только не всегда считается с морально-этической стороной…

М у р а в и н. А вы сами? Считаетесь?

И р и н а. Не думайте, я не оправдываюсь! И готова нести всю ответственность…

В комнату быстро входит  Ф е д я.

Ф е д я (запыхавшись). Павел Андреевич, извините, но у вас дверь не заперта… Я вам должен срочно рассказать… (Увидев Ирину.) Вы уже здесь? Так я и думал… Значит, профессор и без меня все знает?

М у р а в и н. Все, кроме того, какое вы к этому имеете отношение.

И р и н а. Так это и есть Федя…

М у р а в и н. Ах вот оно что, Горчицын…

Ф е д я (прислушиваясь). И Федя, и Горчицын, а по совместительству — еще и бандит, за которым гонится милиция…

В комнату быстро входят  С о ф ь я  И в а н о в н а  и  У з д е ч к и н.

С о ф ь я  И в а н о в н а (Уздечкину). Вот он! Хватайте его!

Ф е д я (прячась за Ирину). Нет уж, лучше ее! (Подталкивает Ирину к Уздечкину.)

У з д е ч к и н (растерянно). Ира?..

И р и н а (так же). Витя…

Входит  М у з а  В а с и л ь е в н а.

М у з а  В а с и л ь е в н а. Павлик, что у нас происходит? Кто эти люди?

М у р а в и н. Репетиторы!

М у з а  В а с и л ь е в н а (испуганно). Как, все?

М у р а в и н. И еще будут! Раз уж ты взялась за дело… Отныне у нас репетиторы поставлены на поток!

Звонок в прихожей.

У з д е ч к и н. Но позвольте, товарищ профессор…

М у р а в и н. Не позволю! Ступайте все в мой кабинет и там выясняйте отношения. У меня здесь важное деловое свидание.

Никто не двигается с места.

Муза, слышишь?! Ты что, не понимаешь меня?

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ах, Павлик, я уже давно понимать перестала… Но если ты настаиваешь…

Звонок повторяется.

М у р а в и н. Настаиваю! Мама, проводи гостей в кабинет!

С о ф ь я  И в а н о в н а. Может, лучше — в отделение?

М у р а в и н. Прошу без самодеятельности! И не возвращайтесь, пока не позову! (Выпроваживает всех из комнаты, затем выходит в прихожую и возвращается вместе с Димой в образе «Ирины Сергеевны».)

Д и м а (волнуясь). Извините… Здравствуйте… Добрый день!

М у р а в и н. День добрый.

Д и м а. Мне сказали… Вы Павел Андреевич Муравин?

М у р а в и н. Он самый.

Д и м а. Меня зовут Ирина Сергеевна Ручейкова.

М у р а в и н. В самом деле? Весьма приятно.

Д и м а. У меня к вам рекомендательное письмо от Ивана Мироновича.

М у р а в и н. Что ж, давайте.

Д и м а (роясь в сумке). Черт побери… Извините! Никак не найду это письмо… Не понимаю, куда оно девалось…

М у р а в и н. Не расстраивайтесь, я, в общем, представляю, что там написано. Вы лучшая ученица Ивана Мироновича и прекрасно справитесь с обязанностями репетитора. Не так ли?

Д и м а. Да, он был столь любезен… (Внезапно с подозрением.) Но откуда вы знаете? Вы уже обо всем догадались?

В комнату врывается  Т а н я, с Диминым чемоданом в руках.

Т а н я. Ничего он не догадался! Я рассказала! (Отцу.) Сам же просил не говорить ему! А теперь все испортил! Не стыдно тебе?

Д и м а (мягко). Таня, не сердись… Ну и хорошо, что рассказала. (Снимает шиньон.) Я давно понял, что не так надо было… (Муравину.) Допустим, доказал бы вам, что не безнадежен… в смысле перевоплощения… Только разве это главное?

М у р а в и н (с интересом). А что же?

Д и м а. По-моему, главное для художника — что у тебя за душой, что свое понесешь ты людям…

М у р а в и н. Согласен. Но техника — тоже не последнее дело. И то, что вам так долго удавалось дурачить моих милых женщин…

С о ф ь я  И в а н о в н а (быстро входя в комнату). Извини, Павлик, меня ему одурачить не удалось!

М у р а в и н (насмешливо). И вы с Уздечкиным уже переловили всех грабителей? Поздравляю!

У з д е ч к и н (входя). Товарищ профессор, и на старуху бывает проруха… (Софье Ивановне.) Виноват, я о себе… (Муравину.) Увлекся, понимаете, несвойственными участковому функциями…

М у р а в и н. Побойтесь бога, лейтенант! Разве Ирина Сергеевна — функция?

И р и н а (входя). Не смейтесь над ним, Павел Андреевич! Повторяю — во всем, решительно во всем одна я виновата! Я должна была удержать мальчишек от этой непозволительной мистификации, а я сама…

Ф е д я (входя). Нет уж, мистификации — по моей части. Каюсь, профессор, всю эту заваруху я придумал… Полностью понимаю ее неприглядность с морально-этической стороны…

М у р а в и н. А с режиссерской?

Ф е д я (ошарашен). Что?! Так вы думаете…

М у р а в и н. Важно, ч т о  о вас подумает приемная комиссия. В будущем году, когда мы станем набирать режиссерский курс.

Ф е д я. Да за год… Я еще столько наработаю!

Т а н я (ревниво). Папа, а с Димой как же? Его ты допускаешь к пересдаче?

М у р а в и н. Так и быть, возьму грех на душу. (Диме с Федей.) Я знаю, как вы меня называете — главный зверь. Так вот, имейте в виду, буду зверствовать сильней обычного.

Т а н я. Да почему?

М у р а в и н. Хочу, чтоб он настоящий экзамен по-настоящему выдержал. (Диме.) И если выдержите…

Т а н я. Выдержит!

М у р а в и н. А ты помолчи! Твои экзамены впереди! Думаешь, на юридическом тебя с распростертыми объятиями встретят?

М у з а  В а с и л ь е в н а (входя). Позвольте, товарищи, откуда взялся юридический?

Т а н я. Не взялся! Он сто лет существует!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Татьяна! Мне не до юмора!

М у р а в и н. Вот это зря. На длинной и трудной дороге, именуемой жизнью, их ждет еще немало передряг, И если не запастись в эту дорогу доброй порцией юмора…

Ф е д я. Павел Андреевич, не пугайте детей! Это непедагогично!

М у з а  В а с и л ь е в н а. Ох, дети, дети… Вы теперь уже сами за все в ответе…

Т а н я. Наконец-то поняла!

М у р а в и н. Так что же, в дорогу, друзья? Потопали?

Т а н я, Д и м а, Ф е д я (вместе). Потопали!

С о ф ь я  И в а н о в н а. И пенсионеры с вами!

З а н а в е с.

1973

Примечания

1

Стихотворение Я. Смелякова.

2

Стихотворение В. Брюсова.

Content

Московские каникулы

ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ Драма в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ Драма в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ОДНОЙ ЛЮБОВЬЮ МЕНЬШЕ Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

МОСКОВСКИЕ КАНИКУЛЫ Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

НОЧЬ ПЕРЕД ДУЭЛЬЮ Драма в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ПОПЫТКА НЕ ПЫТКА Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Примечания