Пак Хёнсук

Ресторан «Кумихо»

구미호 식당

NINE TAILED FOX RESTAURANT

박현숙

Издание осуществлено при финансовой поддержке

Корейского института литературного перевода

구미호 식당

NINE TAILED FOX RESTAURANT

Copyright © 2018 Hyun Suk Park

Russian Translation Copyright © 2023

AST Publishers Ltd. All rights reserved.

This translated edition was published

by arrangement with Special Books

through Shinwon Agency Co.

© ООО «Издательство АСТ», 2023

© Сок Хёна, перевод на русский язык, 2023

В книге упоминаются соцсети метаплатформы Meta Platforms Inc, Facebook и Instagram, деятельность которых запрещена на территории РФ.

Лиса мечтает о бессмертии

Рассеянный свет струился сквозь широкие окна старого ресторана. Сияние полной луны не уступало в яркости полуденному солнцу. Тонкое стекло без прикрас отражало бледные лица – мое и моего неожиданного попутчика.

– Так значит, тебе пятнадцать? И что же мы будем говорить, если кто-нибудь начнет приставать с расспросами? Думаю, тебе лучше называть меня отцом. Это может сойти за правду, – предложил он мне.

Я и сам думал о том, что если мы будем жить вместе под одной крышей сорок девять дней, то придется как-то объяснять наши отношения, когда кто-нибудь начнет интересоваться. В подобной ситуации мой уклончивый ответ лишь подстегнет любопытство посетителей, и это осложнит наше дальнейшее пребывание здесь.

– Дело ваше, но лично мне идея не нравится, – ответил я, не находя, впрочем, в его предложении ничего плохого.

Но мне не хотелось, чтобы со стороны выглядело так, будто я без всяких колебаний согласился с ним. Пусть думает, что я сделал это по необходимости, в силу сложившихся обстоятельств.

– Не нравится? Тоже мне. Ему, видите ли, не нравится! И мне не нравится. Думаешь, мне так хочется называть тебя сыном? Я вообще-то холостяк. Какой может быть сын у неженатого? – моментально отреагировал на мои слова Ачжосси[1], словно опасаясь, что малейшее промедление с его стороны и вправду свяжет нас родственными узами.

На вид ему было хорошо за сорок. Я хотел спросить, чем же он таким занимался, что даже жениться не успел, но подумав, не стал этого делать. Судя по бешеной популярности песенки «Отношения – норма, а женитьба – выбор»[2], мой вопрос мог показаться несовременным.

Причиной, почему нам с этим незнакомцем предстояло жить вместе целых сорок девять дней, стала роковая встреча с Сохо. Эта красивая женщина, жаждала свежей горячей крови и предложила необычную сделку как раз в тот момент, когда нам предстояло перейти через реку забвения. Она сказала, что река окончательно отделяет мир живых от мира умерших. После того, как мертвые прибывают в загробное царство, их кровь становится холодной. Сама же Сохо перейти реку не могла. Кроме того, ей была нужна еще не остывшая кровь тысячи человек – именно столько потребуется ей выпить, чтобы обрести бессмертие.

Со слов Сохо, даже если у человека констатировали смерть, то пока он не перешел реку забвения, у него есть шанс воскреснуть. Подобное явление не поддается объяснению с медицинской точки зрения, однако людям, пережившим клиническую смерть, выпала именно такая возможность. И это не просто выдумки тех, кому посчастливилось вернуться с того света. У каждого есть такая возможность.

Сохо предлагала нам продать ей горячую кровь по сходной цене – за несколько дней жизни.

– Вероятность воскреснуть из мертвых ничтожно мала, как пылинка. Так что, чем цепляться за такую призрачную возможность, лучше продайте ее мне – не прогадаете. Ведь я гарантирую целых сорок девять дней, в течение которых вы сможете находиться в мире живых. Цена сделки – всего лишь глоток горячей крови. Но вы должны принять это решение самостоятельно. Ведь ваша душа наверняка болит от неожиданной разлуки с близкими? Или у вас есть человек, которого вы хотите увидеть напоследок? Что ж, вам крупно повезло – вы встретили меня. Не так-то просто получить отсрочку от смерти на столько дней.

Сохо добавила, что на тот свет приходит такое количество людей, что невозможно встретиться с каждым. Обычно она пряталась в кустах за поворотом тропинки, ведущей к реке забвения, присматривалась, внимательно изучая путников, и только потом осторожно заводила разговор про сделку. Ведь не всем можно было предложить такое. Чего только не довелось ей услышать в ответ: «Что же ты прячешься, если несешь людям удачу?», «Почему не делаешь это в открытую?», «Думаешь, меня ни разу в жизни не дурили?», «Меня уже и так обманули перед смертью», «Я что, выгляжу лохом, которого даже после смерти можно обдурить?» Путники, принимавшие Сохо за обычную мошенницу, без колебаний продолжали путь.

Безропотно переходили реку забвения и те, у кого больше не осталось никаких иллюзий в этой жизни. Те же, кто пытался с Сохо поторговаться, чтобы выгадать лишний денек, упускали отпущенное им время и были вынуждены уйти в небытие.

В момент появления Сохо на моем пути я шагал к реке вместе с незнакомым мужиком, которого никогда не видел при жизни. Видимо, мы с ним умерли в один день и в один час. Когда Сохо предложила нам сделку, он согласился, не раздумывая ни минуты:

– Ну и отлично, я ведь не хотел уходить вот так. А ты не можешь дать побольше времени? Я готов заплатить не только глотком крови, а дать вдвое больше или все что попросишь.

– Нет, это невозможно, – категорично замотала головой Сохо, пообещав только сорок девять дней.

– Ничего не поделаешь. Я согласен. Отправь меня побыстрее туда, где я жил. В Танмандон, да-да, Танмандон.

– Ой, а ведь там и мой дом, – я был немного удивлен и в то же время обрадован. Мне показалось невероятным, что мы с человеком из нашего маленького района умерли в один день и час.

– В самом деле? – воскликнул мой попутчик.

– Ну, а ты что решил? – спросила у меня Сохо.

Ее вопрос застал меня врасплох. В отличие от многих, я довольно спокойно воспринял собственную смерть. Нет, правильнее будет сказать, что мне все еще толком не верилось в нее. В любом случае, я не испытывал ни грусти, ни сожалений. Я прожил всего пятнадцать лет, но это было время таких тяжких и суровых испытаний, что иной человек уместил бы все это в сто пятьдесят. Даже если мне и дадут еще сорок девять дней жизни, меня не ждет ничего светлого и радостного, и нечем будет заняться.

– Не знаю, что и сказать.

– Что значит, не знаю? Пошли вместе. Разве ты не слышал старую поговорку «Лучше валяться в собачьем дерьме, но быть живым»? Зачем отказываться от возможности пожить еще сорок девять дней? – внезапно встрял в разговор незнакомец. – Так и быть, парнишка идет со мной. – Дядька принял решение за меня.

– Он сам должен решить. Мне нужно его добровольное согласие, – отрезала Сохо.

– Ну, что же ты? Соглашайся. Ведь эта особа права: ты наверняка умер так внезапно, что не успел попрощаться с близкими. Разве тебе не тяжело от того, что не успел сделать в жизни самое главное и так неожиданно ушел? Все равно что сходить по-большому и не подтереться. Что ни говори, а попрощаться нужно, как положено.

Его слова заставили меня задуматься.

Вспомнилась бабушка. И ненавистный тип, который назывался моим братом. Им не было дела, жив я или мертв. Всякий раз, когда я попадался бабушке на глаза, она приговаривала по привычке: «Хоть бы ты сгинул с глаз долой». Она могла сказать и более страшные слова: «И зачем ты только родился на мою голову?» Разве я просил родить меня? Вполне возможно, бабушка с нетерпением ожидала моей смерти – чтобы я поскорее сгинул с ее глаз.

А сводный братец, который старше меня на пять лет, вообще заслуживает отдельного разговора. Мало того, что он относился ко мне, как к жвачке, прилипшей к асфальту, так еще и, будучи агрессивным и часто не в духе, в любой момент мог поднять на меня руку. А уж какой он был грубиян: стоило ему открыть рот, как оттуда, словно из мусорного ведра, сыпалась отборная брань.

Все жизненные интересы брата сводились только к деньгам. В какой-то период жизни он думал только о том, где бы найти денег на шмотки, чтобы попонтоваться в ночном клубе. В последнее же время он искал средства на улучшение своей внешности. Однажды он участвовал в какой-то специальной акции, и в тот день ему поведали много нового. Например, он всю свою жизнь был уверен, что у него широкий лоб, но организаторы мероприятия убедили его, будто это начальная стадия облысения. Как победителю ему предложили вживить тысячу волосинок за полцены. Этот болван поверил, что стоит ему сделать это, как его внешность станет идеальной. Он попросил у бабушки денег, но она хорошенько, от всей души его отругала: «Даже я, старуха на восьмом десятке, не додумалась до такого, так с какой стати молодому парню, молокососу, вживлять себе патлы?»

С тех пор брат думал только о том, где бы достать денег на пересадку. Но он был не из тех, кто привык самостоятельно зарабатывать на свои нужды – видимо, боялся, что его драгоценное тело, которое он холил и лелеял, как сокровище, износится от работы.

Мой братец не мог спокойно видеть, если у меня появлялись деньги, даже какая-то мелочь. Он тут же любым способом старался у меня все выманить или просто отобрать. А еще мастерски воровал, припрятанные бабушкой заначки, при этом исхитряясь повесить вину на меня.

От одной только мысли о нем у меня заболела голова. Нет, только не домой. Какой смысл возвращаться к постоянной ругани и склокам?

– Все умирают без подготовки. Разве нет? Неужели кто-то перед смертью прощается, как положено? Зачем мне возвращаться туда, где всё бесит до смерти?

– Да что ты понимаешь, малой? Многие умирают, приведя в порядок свои дела. Не глупи и послушай меня. Как-никак, я ведь старше тебя. Не пожалеешь, – ткнул меня в бок Ачжосси.

Ума не приложу, зачем я ему понадобился?

– Времени мало. Решай быстрее, – поторопила Сохо, нахмурив лоб.

Внезапно у меня возникли подозрения на ее счет. Кто она? Можно ли ей верить? А что, если это подвох?

– Ты сам должен решить, верить мне или не верить. – Она словно читала мои мысли.

– Так и быть, – согласился я, устыдившись своих сомнений в отношении нашей новой знакомой, и под напором выразительной мимики моего попутчика.

Если разобраться, то в возможности пожить еще сорок девять дней нет ничего плохого. Конечно, за нее придется заплатить глотком горячей крови, но ведь покойнику кровь уже не нужна. Так что фиг с ней, пусть глотнет от души.

Дядька обрадовался моему решению больше, чем сама Сохо. Знать бы, зачем он так набивается ко мне в друзья?

– Послушай, раз уж судьба нас свела, хоть расскажи о себе. Зовут тебя Сохо, а кто ты такая и чем занимаешься? – принялся расспрашивать он после того, как все решения были приняты.

Сохо постояла некоторое время в нерешительности, покусывая свои сочные красные губы, и ровным голосом представилась:

– Лиса[3].

– Кто-о-о? – удивленно приподняв брови, переспросил Ачжосси, будучи уверенным, что ослышался.

Я тоже на миг усомнился в услышанном. Но Сохо отчетливо повторила, что она не кто иной, как лиса.

Она сказала, что ей нужно за тысячу лет выпить по глотку горячей крови у тысячи человек, и только тогда она станет бессмертной птицей феникс. Когда Сохо обмолвилась, что тысяча лет уже не за горами, уголки ее раскосых глаз едва заметно вздернулись.

– Раз ты говоришь, что тебе почти тысяча лет, значит, ты не простая лиса, а кумихо[4]? Никак не могу поверить, что вижу перед собой ту, о которой столько слышал. Постой, ведь девятихвостые лисы, насколько мне известно, не пьют человеческую кровь, а едят печень? – На лице моего попутчика отразилось удивление.

– Кумихо, пожирающие человеческую печень, – всего лишь обычные оборотни. Они бродят только по ночам. Я же хочу кардинально отличаться от них и стать единственной, добившейся бессмертия. Потому что я подчинила себе тьму и скоро превращусь в птицу феникс, парящую под солнцем, – она напустила на себя важность, задрав нос.

– В принципе, мне нет никакого дела, кумихо ты или нет. По большому счету, мне все равно: станешь ты фениксом или нет. Главное, чтобы ты сдержала обещание об отсрочке смерти по нашему договору. Давай, отправляй меня с пацаном в Танмандон. Мне нужно заскочить домой, чтобы переодеться, и побыстрее встретиться кое с кем, – заторопился Ачжосси.

– Постой, тут такое дело… – Сохо задумчиво шевелила губами, словно не решаясь что-то сказать. – Вернуться к себе домой вы не можете. Ведь это будет означать воскрешение из мертвых. Я могу дать вам лишь время, но оживить вас не в моих силах. Это уже за пределами моих возможностей. Вы можете вернуться в другом обличье и в другое место, но не домой.

От злости и разочарования Ачжосси схватил ее за грудки:

– Что-о-о?! Я должен вернуться не туда, где жил, а в другое место и жить с незнакомыми людьми? Да еще и с чужим лицом? Ах ты, мошенница проклятая! На черта мне нужны на таких условиях эти сорок девять дней? Уж лучше сразу умереть раз и навсегда. Ведь ты мечтаешь заполучить наш последний шанс воскреснуть из мертвых, не так ли? Хочешь купить товар, так плати за него сполна! – Казалось, что в ярости он готов поднять Сохо над головой и швырнуть наземь.

– Я не могу по своему усмотрению распоряжаться человеческими жизнями. Вы вернетесь в мир живых, сохранив прежний возраст, пол и характер, но лицо будет другим. Даже не уговаривайте меня вернуть вам прежний облик. Повторяю еще раз: это не в моих силах. Даже не пытайтесь упрашивать меня, это бесполезная трата сил. В каком месте, кроме своего дома, вы хотели бы оказаться? Это я смогу исполнить по вашему желанию. Не обязательно возвращаться к себе домой со своим лицом, чтобы попрощаться с близкими.

От отчаяния мужик окончательно впал в истерику, безуспешно умоляя Сохо вернуть его с прежним лицом по нужному адресу. Он отказался от своей идеи только тогда, когда вконец утомленная лиса предложила ему забыть о сделке и поторопиться перейти реку забвения.

– Я хочу в какой-нибудь ресторан рядом с автобусной остановкой и станцией метро. Если нельзя вернуться домой, то для меня это самое комфортное место. Я ведь повар. Надеюсь, хоть это ты сможешь устроить?

В ответ Сохо кивнула и посмотрела на меня:

– А ты куда хочешь?

– Не знаю, – идти мне было некуда.

– Если тебе все равно куда, пошли со мной. Вдвоем веселее. И если окажется, что наш выбор – ошибка, тогда нам будет легче пережить разочарование.

Он честно признался, что предпочел бы оказаться обманутым за компанию, чем остаться в дураках одному. Ах вот почему он так настойчиво уговаривал меня.

– Вот тут перечислены правила, которым нужно следовать все эти сорок девять дней. Если вы нарушите их, то испытаете адскую боль, как будто вам пилят кость и вырезают плоть. Не советую доводить до такого. Я приду за вами в ночь на сорок девятый день.

Сохо вложила в мою ладонь записку и внезапно исчезла, растворившись в лунном свете.

Вот почему после смерти я оказался бок о бок с незнакомым мужиком, с которым мне придется провести сорок девять дней.

– У нас такой странный цвет лица – что у тебя, что у меня. Мы синюшно-бледные, прямо как покойники, – проворчал Ачжосси, глядя на свое отражение в окне ресторана.

– А мы и есть покойники.

– Ты о чем? Мы ведь не перешли реку забвения, отделяющую мир живых от царства мертвых. А потому мы еще не умерли окончательно. Да и Сохо говорила, что у нас пока еще горячая кровь. А это значит, мы живы. Судя по тому, что цвет лица не просто бледный, а синеватый, мне кажется, что у нас нарушено кровообращение. А может, нам просто приделали головы настоящих покойников? Ох уж эта Сохо, проклятая лиса, точно мошенница. Ведь она не сказала всю правду с самого начала, а сообщила об условиях только после того, как мы согласились. С нее станется прицепить нам чужие лица.

Приделать чужую голову к моей шее? Бр-р, даже представлять противно.

– Давайте не будем говорить об этом, а то меня в дрожь кидает.

– Честно говоря, у меня у самого мороз по коже от этих слов. Черт побери! Раз уж такой расклад, приделала бы мне лицо покрасивее. Ну что это за рожа? По сравнению со мной прежним эту морду даже лицом назвать трудно, разве не так? – продолжал возмущаться дядька, приблизившись к оконному стеклу.

Хотя, пожалуй, сейчас он выглядел намного добрее, чем раньше, – когда напоминал бандита. Я тоже подошел к окну. В отражении на меня смотрел незнакомый мальчишка с нежным подбородком и круглыми глазами.

– А тебе-то досталось лицо получше собственного, – покосившись на меня, позавидовал Ачжосси.

Ресторан «кумихо»

– Угораздило же нас встретить аферистку. – Прочитав записку Сохо, Ачжосси не справился с приступом злости и со всей силы швырнул стул, попавшийся под руку. Тот ударился о стену, отскочил от нее и, зацепившись за стол, с грохотом упал на пол.

– Нельзя выходить за пределы ресторана. Разве это не слишком, а? Ну скажи мне!

Что и говорить, условие «не выходить из ресторана в течение сорока девяти дней» было вопиюще несправедливым, хотя, честно говоря, лично у меня это ограничение неудобств не вызывало, ведь я не планировал ни с кем повидаться или что-либо сделать. Но, глядя на своего товарища по несчастью, который внезапно превратился в свирепую гориллу, я был вынужден согласиться с ним.

– Да, это уж слишком, – без малейших колебаний ответил я.

– Если бы я знал, что мне придется безвылазно сидеть в ресторане, ни за что бы не вернулся. Черт побери, откуда она могла знать, что я соглашусь? Я раскусил ее по манере фамильярничать с незнакомыми людьми. Проклятая мошенница. – Он порвал записку, полученную от Сохо, на мелкие клочки.

– Вы все-таки собираетесь выйти отсюда?

– Ну, конечно. Мне нужно встретиться с одним человеком. Ведь я только ради этого и вернулся, какой мне смысл сидеть неотлучно в ресторане? – воскликнул он, сжав кулаки.

– Но ведь за этим последует адская боль…

– Что мне боль? Ну, подумаешь, умру. Ха, я ведь уже умер, неужели умру второй раз? Как-нибудь перетерплю. – Он заиграл желваками.

Стояла глубокая ночь. Яркий лунный свет, льющийся сквозь окна, незаметно слабел и растворялся в призрачном ночном воздухе. Сияние луны и мерцание звезд были почти невидимыми, а тьма становилась все гуще и непрогляднее, – приближался рассвет. Внезапно на меня навалилась такая страшная усталость, словно все тело вот – вот рассыпется на мелкие кусочки.

Ачжосси выглядел так, словно собирался бодрствовать всю ночь. Он без конца злился и ворчал. Я понял, что поспать уже не удастся и принялся осматриваться, изредка ему поддакивая.

Наше временное пристанище оказалось довольно приличным. Честно говоря, не просто довольно приличным, а по-настоящему шикарным. Здесь было намного лучше, чем в том доме, где я жил. Два холодильника последней модели, снизу доверху набитые продуктами; кладовка, заполненная провизией, – казалось, здесь можно пробыть безвылазно не только сорок девять дней, но и все сто. А еще имелась опрятная ванная комната с горячей водой. Единственным недостатком было наличие всего лишь одной жилой комнаты. Меня немного напрягала перспектива делить комнату с чужим мужиком, но в крайнем случае я мог ночевать в зале ресторана. Это меня совершенно не пугало.

Спрашиваете, кто я такой?

Меня зовут Ван Доён и целых одиннадцать лет я был сыном своего отца, вплоть до его преждевременной смерти от приступа белой горячки.

В те дни, когда отец возвращался домой пьяным, мне приходилось убегать и ночевать на улице, укрываясь утренней росой. А поскольку отец пил почти каждый день, улица для меня стала привычней дома. Я великолепно приспособился к ночевкам на открытом воздухе.

– А ты почему умер? – поинтересовался Ачжосси, выпив залпом стакан воды, – видимо, устал злиться.

– Что?

– Я спрашиваю, почему ты умер?

Ах да, я ведь умер. Ну надо же, напрочь забыл об этом.

– Кажется, это случилось со мной, когда я катался на мопеде. Последнее, что я помню, – как несусь наперегонки с ветром. Какой кайф! Обалденно!

– Ты что, курьером подрабатывал?

– Нет, меня не брали на подработку из-за низкого роста. Говорили, я похож на младшеклассника.

– Ну да, у тебя очень короткие ноги, поэтому ты кажешься меньше ростом. В человеке очень важны пропорции. Даже высокий человек с короткими ногами выглядит ниже, а невысокий с длинными ногами – выше. Я тоже принял тебя за младшеклассника, когда впервые увидел. Но присмотрелся повнимательнее и понял, что лицо-то у тебя слишком старое. Если судить о возрасте только по лицу, то ты и за студента сойдешь.

Черт побери! Ну и наглец! Есть же куча вежливых выражений! Мог бы сказать, что я кажусь старше своего возраста. Разве обязательно говорить, что я выгляжу старым?

– Ты почему ехал на мопеде? Детям опасно ездить на нем.

– Долгая история, – отмахнулся я, решив, что нет необходимости рассказывать, как я катался на ворованном мопеде. Ведь я угнал его со стоянки ресторана, который держит отец моего друга Сучана. Не хватало еще, чтобы этот посторонний мужик, наши пути с которым разойдутся через сорок девять дней, считал меня воришкой.

– И что с того, что долго? Рассказывай, нам спешить некуда. Ведь у нас впереди целых сорок девять дней, – казалось, что дядька немного успокоился.

– А вы как умерли?

– Мне кажется, со мной тоже произошел несчастный случай. Последнее, что я помню, – как я еду на машине, выслеживая кого-то.

– Выслеживая? Вы полицейский?

Выходит, он соврал про шеф-повара? Как хорошо все-таки, что не я рассказал про угнанный мопед. Чуть сам не признался полицейскому, что я вор. Вряд ли покойник потащит меня, мертвого, в полицию. Но если он убежденный борец за справедливость, то, скорее всего, будет выносить мне мозг, упрекая при каждом удобном случае. Ведь многие взрослые снимают стресс на детях под маской благородного слова «воспитание». А если человек вдобавок по профессии полицейский, то у него будет не одна маска, а целых две. Взрослый, да к тому же полицейский! Бр-р, даже подумать страшно.

– Нет, не полицейский.

– А кто тогда? И зачем вы следили за кем-то, если не полицейский?

– Давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Куда нам торопиться? У нас впереди куча времени. Давай лучше немного поспим перед началом завтрашнего дня.

Ачжосси отправился в спальню, но я не последовал за ним. Мне казалось, так будет лучше. Да и он сам не позвал меня. По крайней мере, его поведение меня не напрягало. Было бы хуже, если бы он обращался со мной слишком ласково. От мысли о том, что в этом плане у нас с ним полное взаимопонимание, на душе стало спокойнее.

Я составил вместе пять столиков в зале ресторана и улегся на них. Чтобы согреться, скрестил руки в подмышках и свернулся клубком.

Густая чернильная тьма незаметно проникала с улицы, заполняя собой все пространство. У-у-у! – завывал ветер. В унисон ему дрожали оконные стекла. Внезапно мое сердце сковал жуткий могильный холод. Неужели я на самом деле умер? Холод сменился противным липким страхом. Поскорее бы закончилась ночь, которая имеет магическую власть превращать маленькие страхи в безумие ужаса. Я изо всех сил старался уснуть под ритмичную дрожь оконных рам.

Разбудил меня аппетитный запах, доносившийся из кухни. Мой вчерашний попутчик ловко колдовал над кастрюлями и сковородками. Все его движения были привычными ему и оттого уверенными.

– Я отлучусь после завтрака, – сообщил он, поставив на стол нечто аппетитное на идеально белой тарелке… Еда, названия которой я не знал, выглядела шикарно. Нет, словом «шикарно» не передать впечатление от этого незнакомого мне блюда из овощей. Мне казалось, оно излучает сияние, а на вкус – безупречно, почти само совершенство.

Этот завтрак кардинально отличался от моего привычного приема пищи – обычно я ел что-нибудь жареное, тушеное или вареное прямо из кастрюли или сковороды, поставленной на пол. Неужели я достоин, чтобы меня так обслуживали? Меня охватило волнение от торжественности момента, словно я был приглашен на банкет, и одновременно страх – как будто я занял чужое место.

Увидев Ачжосси впервые, я обратил внимание на его «бандитский» вид. Если бы он тогда сказал, что работает с ножом, то мое воображение нарисовало бы всевозможные сцены насилия с его участием. Наверное, поэтому, когда он представился Сохо поваром, та пропустила его слова мимо ушей, не придав им значения.

Я не стал отговаривать Ачжосси от вылазки из ресторана. Видел, что он упрямый, вряд ли мои уговоры смогли бы удержать его от затеи. Ну и на самом деле мне было даже немного любопытно, насколько невыносима адская боль, о которой предупреждала Сохо. Если дядька готов испытать ее на себе, я только поблагодарю его. Ведь если боль за непослушание окажется вполне терпимой, то и мне глупо терять в этих стенах отпущенное время. Мопед! Надо будет погонять на мопеде. Хочу носиться на нем всю ночь напролет, до изнеможения, до тех пор, пока не появится ощущение, что сердце вот-вот выскочит из груди. Я уверен, это принесет мне чувство свободы и полета.

– Вымой посуду. Я приготовил еду – ты вкусно поел, значит, вымой посуду. Так будет справедливо.

Я и сам подумал об этом, закончив с завтраком. Но от этих его слов намерение мое почти испарилось.

Я недовольно гремел посудой в мойке, когда послышался скрип перекошенной деревянной двери, – это ушел Ачжосси. Помыв посуду, я улегся на сдвинутые столы. Было любопытно, в каком же состоянии он вернется. От этого будут зависеть мои дальнейшие сорок девять дней.

Яркий дневной свет бесцеремонно проникал сквозь широкие окна. Солнечные лучи удлинились и дотянулись до столов. Я как гусеница, медленно отползал в тень, скрываясь от надвигающегося солнца.

Именно тогда это и случилось.

Тук-тук – раздался громкий звук у входа. С улицы в приоткрытую дверь ворвалось солнце. Яркий свет, вмиг упавший на лицо, не позволял открыть глаза и что-либо разглядеть. Пытаясь спрятаться от ослепительных солнечных лучей, я повернулся набок. И только тогда смог разглядеть человека, стоящего на пороге.

– Вы работаете?

К нам пожаловала женщина с длинными кудрявыми волосами – настолько густыми, что они напоминали заросли диковинного кустарника. От одного ее вида стало беспокойно и тоскливо на душе. Постой-ка, это лицо? На миг показалось, что я где-то уже его видел, но никак не мог вспомнить, где.

– В каком смысле?

– Это ресторан?

Ах, да. Здесь же ресторан.

– Мы завтра открываемся. Внутреннюю отделку еще не закончили, – от неожиданности я не сразу сообразил, что соврать.

Женщина пригладила растрепанные волосы, окинула взглядом зал и вышла со словами:

– Какое чистенькое заведение.

Значит, снаружи уже висит вывеска?

Я посмотрел в окно и, убедившись, что женщина ушла, выбрался на улицу. Поскольку я не отходил далеко, значит я не нарушал правила, о которых предупреждала Сохо. При дневном свете здание выглядело старым, но опрятным.

Ресторан «Кумихо» – гласила вывеска, слишком большая для такого низкого одноэтажного строения. Ну-ну, логово тысячелетней лисы – худшей рекламы и не придумаешь! Ко всему прочему еще и буквы на вывеске кроваво-красного цвета. У меня появились подозрения:

– «Кумихо»? Почему у ресторана такое откровенное название? Может быть, в этом есть какой-то подвох?

Я немного постоял снаружи, разглядывая вывеску, а затем вошел внутрь. Может, Ачжосси прав, утверждая, что мы нарвались на отпетую мошенницу? Я всегда думал, что с меня нечем поживиться, а значит, плохие люди мне не страшны. Но, как говорится, раз не бывает абсолютно бесполезных людей, то и я могу представлять какой-то интерес для мошенников.

Вскоре входная дверь снова открылась и вошла сгорбленная старушка, одетая в красный свитер. Ее полностью седые, без единой черной пряди, волосы были пострижены под каре.

– Мы интерьер не доделали, откроемся завтра, – быстро сказал я, лишив посетительницу возможности хоть что-то сказать.

– Ах, вот как. А что у вас в меню? – Старушка сделала еще шаг и осмотрелась по сторонам.

– Меню?

– Что вы будете готовить для посетителей?

– Все, что хотите, – снова поспешно соврал я.

– Все, что хочу? Это мне нравится. Надо будет обязательно заглянуть сюда еще раз.

После ухода старушки я закрыл изнутри входную дверь и сразу почувствовал умиротворение. Я сладко потянулся и привычно лег ничком на сдвинутые столики. Солнце согрело спину, растопив своим теплом последние крупицы тревоги, на душе стало удивительно спокойно.

Не знаю, сколько я проспал. Когда я открыл глаза, внутрь уже потихоньку пробралась темнота. Ачжосси до сих пор не вернулся. Интересно, где он и чем занимается.

Я начал понемногу беспокоиться. А вдруг боль, о которой предупреждала Сохо, оказалась намного страшнее, чем мы себе представляли? Если с ним что-то случится, мне вовсе не хочется находиться здесь в одиночестве все отпущенное время. Знал бы, что так получится, заранее спросил бы, как можно вызвать Сохо в экстренных случаях.

Тьма торопливо заполняла собою ресторан. Далеко за окном простиралась ночная улица, еще более яркая, чем днем.

Я сидел в темноте, обхватив руками коленки и уставившись в окно. К ресторану нетвердым шагом приближалась черная тень. Сердце мое ушло в пятки – мне показался знакомым силуэт, размахивающий руками и еле передвигающий ноги. Наверняка это мой товарищ по несчастью. Но почему он еле бредет?

Тук-тук-тук. Шлёп. На входе одновременно со стуком послышался глухой звук падающего тела. Я осторожно приоткрыл деревянную дверь, за которой, скрючившись, сидел Ачжосси и нелепо махал руками. С трудом мне удалось его поставить на ноги. Он едва мог стоять, и как медуза, колыхался всем телом, словно у него не было костей.

– Такое ощущение, что мне отрывают пальцы ног, – еле слышно прохрипел он и потерял сознание.

Как встретить нужного человека

Прошла ночь, Ачжосси пришел в себя только после обеда следующего дня. Он очнулся, но не мог говорить. Видно было, что он чем-то сильно напуган.

– Ты ведь умеешь готовить яичницу? Пожарь мне глазунью, – голос у него был хриплым и надтреснутым.

Он молча поел и, судя по его блуждающему взгляду, продолжал пребывать в глубоких раздумьях.

Вокруг висело тяжелое и вязкое молчание, – такое продолжительное, что в конце концов стало невыносимым. Мне было страшно. Что случилось с Ачжосси? Значит, и меня может поразить подобная боль? И что нас с ним ждет впереди?

– Думаю, нам лучше не выходить наружу, – после долгого молчания выдавил дядька.

На его лице уже не было того радостно возбужденного выражения, с которым он покидал ресторан.

– Ачжосси…

– Перестань! – испуганно вскрикнул он. – И не спрашивай меня ни о чем! Не хочу сейчас об этом говорить. Это невыносимо страшная боль. Так что не выходи отсюда. У нас осталось сорок с лишним дней. Я потом расскажу подробности, когда немного приду в себя.

Боль и ужас, тлевшие в его глазах, разгорелись с новой силой. Мое сердце на миг сжалось от страха.

– Ым-м-м… – спустя некоторое время раздался мучительный стон, дядька держался обеими руками за голову.

– У вас что-то болит?

– Да я не от боли. Уф-ф… Я думаю, что же мне теперь делать. Я без малейших колебаний продал возможность ожить только по одной единственной причине. Но ее нельзя осуществить. А-а-а-а… – Его стон был полон отчаяния. – Я все думаю о том, как потратить отпущенное мне время, если нельзя выходить отсюда. Но моя голова словно в тумане, ничего не приходит на ум, – продолжал мучиться Ачжосси.

За окном мелькнули тени прохожих. Тогда я вспомнил людей, которые заходили на днях.

– К нам заходили клиенты, спрашивали, работаем ли мы. Что им сказать, если придут опять? Может, нам лучше закрыться изнутри? Вы же сейчас не в том состоянии, чтобы готовить еду для посетителей? Да и зачем нам работать в поте лица, если деньги не на что тратить. В конце концов, когда мы уйдем отсюда, нам уже больше ничего не понадобится.

Ачжосси медлил с ответом.

– Давайте я закрою дверь? – предложил я.

– Погоди, – ответил он, все так же обхватив голову ладонями.

Спустя какое-то время он опустил руки и сел, выпрямив спину:

– Давай торговать едой.

– Что?

– Давай готовить еду. У нас полно всяких продуктов, можно готовить все, что угодно. Вот я и говорю – давай стряпать для посетителей. Я буду готовить, а ты убирай помещение и обслуживай клиентов.

– Зачем нам трудиться? И что вы будете делать с деньгами?

– Я собираюсь делать это не ради денег.

– А ради чего?

– Я тут подумал и решил, что другого способа нет. Как еще можно привлечь людей, не выходя за пределы ресторана, кроме как не готовя для них вкусную еду? Я, между прочим, шеф-повар, и очень даже неплохой. Люди, попробовавшие хоть раз мою стряпню, не могут забыть ее вкус. Наверняка наш ресторан станет популярным, и все будут стоять в очереди, чтобы попасть к нам. Рано или поздно и тот, с кем я должен встретиться, придет сюда. Он ведь гурман, привыкший к моей кухне. Он непременно придет сюда. Да, лучшего способа и не придумать! – Ачжосси вскочил с места и пошел на кухню. Он начал суетливо открывать холодильники и осматривать их содержимое.

Я сгорал от любопытства, кто же этот человек, с которым мой напарник так неистово желает встретиться. Но вряд ли это удастся узнать, ведь Ачжосси каждый раз уходит от расспросов, обещая рассказать обо всем попозже и ссылаясь на то, что для этого у нас впереди много времени.

Мы готовились к открытию всю ночь. Мой напарник уже составил меню и занимался заготовками для завтрашнего дня. Я под его руководством написал и повесил на стену названия блюд, а у входной двери поставил табличку: «Мы открылись». В меню не было ни одного знакомого мне названия.

– Кто знает, может быть человек, которого ты хочешь увидеть, тоже придет сюда. Так что не думай о тяжелой работе, – утешил он меня, словно извиняясь за то, что заставляет трудиться.

– А я никого не хочу видеть. Я как раз думаю, что так даже лучше получилось, что я умер.

– Серьезно? В таком случае, зачем ты согласился остаться в этом мире на сорок девять дней? – Глаза Ачжосси округлились от удивления.

Ну и ну, кажется, он совсем забыл, как настойчиво уговаривал меня вернуться в мир живых вместе с ним. Может быть, эта чертова боль отшибла ему память?

– Вы же сами уговаривали меня составить вам компанию. Чтобы не остаться в дураках одному, – напомнил ему я.

Только тогда он кивнул головой и улыбнулся. Улыбка на его иссиня-бледном лице выглядела жутковато.

– Раз уж так вышло, ты все-таки подумай, с кем бы тебе хотелось увидеться.

– Ни с кем, тут и думать нечего.

– Ты не хочешь увидеть родителей? Подумай хотя бы о них. Ты ведь тоже жил в этом районе? Вероятность встретить их высока. Хоть тебе и не хочется, но после встречи ты наверняка будешь думать иначе. Таковы отношения отцов и детей. Мы равнодушны к родителям и видим только их недостатки, потому что всегда находимся рядом. Иногда они даже кажутся нам врагами. Но в основе этих взаимоотношений всегда лежит любовь.

– Родители… У меня их нет.

– Правда?

Руки Ачжосси, крошившие зеленый лук, замерли.

– Мне было четыре года, когда мать ушла из дома, не выдержав побоев отца. После этого ни разу не позвонила, потому я не знаю, жива она или нет. Но, даже если и жива, мне не очень-то и хочется видеть ее. Мне было всего четыре, и я ничего не помню, отец сам рассказал обо всем. Ну разве не смешно? Как будто этим можно гордиться – побоями выгнать человека из дому. Он так сильно пил, что заболел и умер, когда я учился в четвертом классе. Хотите спросить, с кем я жил? До женитьбы на моей матери у отца была другая семья и сын. Сводный брат старше меня на пять лет и самый настоящий хулиган. Вместо того, чтобы хоть как-то заработать денег, думает лишь о том, как потратить их. Чуть что – ругается и распускает руки. Да и бабушка не лучше: постоянно злится и ворчит, а «сгинь с глаз моих» – вообще ее любимая фраза. Я был для них козлом отпущения, которого бьют, когда больше не на ком сорвать злость. В основе лежит любовь, говорите? Это не про нашу семью. Я больше не хочу их обоих видеть. Будет только хуже, если я встречу бабушку. Ведь я угнал чужой мопед и разбился на нем. Ежу понятно, что мопед всмятку, а ей, небось, пришлось выплатить владельцу всю его стоимость. Нет, если бабушка меня увидит, она сотрет меня в порошок. – Я испуганно помотал головой.

С ее-то характером еще и не такого можно ожидать.

Ачжосси слушал, безучастно поглядывая на меня. Ой, я ведь проболтался, что угнал мопед.

– Хочу предотвратить ваш дальнейший вопрос про друзей. У меня их просто нет. Мне привычно быть в одиночестве. Я один ходил в школу, один возвращался домой, один обедал в столовой. Хотите спросить, не был ли я изгоем? Может быть, кому-то покажется именно так. Но я так не думал. Если человек считает себя изгоем, значит, хоть чуть-чуть, где-то в глубине души он хочет общаться со сверстниками. Но мне было хорошо одному, так что я никогда не думал об этом. Впрочем, если кто-то доставал меня, я не давал ему спуску, дрался не на жизнь, а на смерть, чтобы отбить последнюю охоту меня задирать. Хоть я и маленький, но, когда отчаянно дерешься, неизвестно откуда появляются силы.

Дослушав меня до конца, Ачжосси принялся крошить оставшийся лук.

Я рассказал о себе все подробности, чтобы заранее пресечь его дальнейшие расспросы. Это был намек: «Прошу больше не приставать ко мне с личными разговорами. Терпеть их не могу. Про мою тяжелую судьбу невозможно ни рассказывать, ни слушать с улыбкой на лице. Это настоящая пытка и для меня, и для собеседника. Ачжосси был не глуп и не стал больше задавать лишних вопросов.

– Раз уж так вышло, будем считать, что я помогаю вам. Мне-то, собственно, ничего не нужно здесь. Пусть я сделаю доброе дело перед тем, как окончательно покину этот мир. Делайте, что вы хотите. Я помогу всем, чем смогу. – Я говорил искренне.

– Ну, раз ты так решил, спасибо тебе. Эх, как было бы здорово, окажись у нас улитки. Улитки во фритюре – настоящий деликатес! – вздохнул дядька, изучая содержимое морозилки. – Он их обожает. И если услышит, что здесь подают это блюдо, то обязательно придет. И молока нет. Если обмакнуть ломтик хлеба в молоко, а затем в яйцо, обжарить в масле и полить кисло-сладким соусом для свинины во фритюре – м-м-м… пальчики оближешь. Это тоже одно из его любимых блюд.

Я не знал, о ком говорит шеф, но, судя по тому, что он знает и хочет приготовить для него все его любимые блюда, этот человек ему был очень дорог.

– А можно спросить, о ком вы говорите?

– Нет, – резко ответил он. Причем так категорично, что меня это задело.

– Не очень-то и хотелось знать, – огрызнулся я.

– Я расскажу тебе как-нибудь попозже. Ведь у нас впереди больше сорока дней.

Так я и знал.

Закончив с заготовками для завтрашнего дня, Ачжосси остановился перед зеркалом с обеспокоенным видом:

– Эх, придется готовить блюда в штанах с отвисшими коленками и в растянутой футболке. Знал бы, что так получится, вышел бы на слежку в одежде шеф-повара. Эх, вот бы вернуться в тот последний день, оделся бы поприличнее.

После этих слов я обратил внимание на свою одежду. Мой прикид был не лучше: синие штаны, доставшиеся от старшего братца, трижды подвернуты на поясе; верх от тренировочного костюма великоват и сидит мешком. В день моей смерти мой родственничек как раз стырил у бабушки деньги, а мне так влетело от нее, что я выбежал из дома в чем был, не успев переодеться.

– Бог с ней, с одеждой. Хоть бы уж тогда новое лицо мне понравилось. Ну что это за рожа? Такая мерзкая, что вообще не вызывает симпатии. А что, если ее размять, может, хоть капельку порозовеет?

Ачжосси начал нещадно тереть лицо, но цвет его ничуть не изменился. Скрипя зубами от злости, он принялся снова проклинать Сохо:

– Ну что за безмозглая лиса. Ведь я же сказал ей, что я повар, и попросил отправить в ресторан. Можно было догадаться, что я буду готовить еду и подавать ее посетителям. Могла бы приделать лицо, более подходящее для ресторана.

Он повозмущался еще какое-то время и вдруг радостно улыбнулся во весь рот:

– Знаешь, я так волнуюсь при мысли, что смогу встретить этого человека вновь. За это я даже благодарен Сохо.

Боже мой… может, он псих? То злится, то смеется.

Гламурное меню

Первой гостьей нашего ресторана оказалась лохматая женщина, заходившая вчера. Выглядела она очень изможденной: опухшее бледное лицо без единого намека на здоровый румянец, покрасневшие глаза, еще более растрепанные волосы.

«Где же я мог ее видеть? У нее такое знакомое лицо».

Изучив скромное мономеню[5] на стене ресторана, она не сумела скрыть разочарования:

– А нет ли у вас горячего супчика? Мне бы согреться, – призналась гостья, теребя длинным худым пальцем подбородок.

Казалось, что ее сухая шершавая кожа заскрипит от прикосновения пальца. Если ей холодно в такую погоду, вне сомнения, она нездорова.

Я помедлил в нерешительности.

МЕНЮ

– Сливочная нежность

– Красный окунь во фритюре под кисло-сладким соусом

– Суп из сладкого картофеля

– Ягодное желе

Мне не доводилось пробовать ни одно из блюд нашего меню, поэтому я понятия не имел, какое из них порекомендовать гостье. Может быть, суп из сладкого картофеля? Раз в названии есть слово суп, вполне возможно, что он горячий.

Ачжосси, наблюдавший за мной из кухни, поспешил к нам.

– Попробуйте «Сливочную нежность» – это горячее первое блюдо, – радушно предложил он.

– Я хотела острый суп, который согрел бы меня до самых костей. Мне очень холодно. А «Сливочная нежность» острая? – поинтересовалась посетительница.

– Я приготовлю на ваш вкус. Вы хорошенько вспотеете от него.

Гостья, не раздумывая, сделала заказ.

Я положил перед ней ложку, вилку и палочки, при этом украдкой пытаясь ее рассмотреть. Какое все-таки знакомое лицо. Я прожил в этом районе около пятнадцати лет. Наверняка, встречал ее где-нибудь на улице.

– А почему ресторан называется «Кумихо»?

– Что? – растерялся я от неожиданного вопроса.

– Почему вы назвали ресторан «Кумихо»? Может, для этого есть какая-то причина?

Конечно есть. Потому что его открыла тысячелетняя лиса. Но как сказать ей об этом?

Я кинул встревоженный взгляд в сторону кухни. Ачжосси был по уши занят стряпней.

– Ээ… я и сам не знаю. Отец придумал такое название.

Через некоторое время появился повар с огромной тарелкой беловатого бульона, в котором плавали загадочные комочки.

– Уважаемая, несмотря на то, что блюдо выглядит как молоко, оно острое на вкус. – Он торжественно поставил на стол тарелку со «Сливочной нежностью».

Даже бросив на Ачжосси беглый взгляд, я заметил, как почтительно, но с чувством собственного достоинства, он обращается с посетительницей, – не иначе как результат многолетней привычки. Не знаю, где он работал при жизни, но наверняка в каком-то респектабельном ресторане при пятизвездочном отеле.

– М-м-м, какой насыщенный вкус. Я начинаю согреваться, – восхитилась женщина, попробовав бульон.

На губах Ачжосси мелькнула улыбка.

– Кстати… – Она обратилась к нему в тот момент, когда он собирался вернуться на кухню, – а почему у вашего ресторана такое название?

Ачжосси заметно вздрогнул. В короткий миг на его лице отразилась буря эмоций.

– Гм-м… – прищурившись, он сосредоточенно прикусил нижнюю губу. – Все очень просто. С раннего детства я любил легенды про кумихо. Они были такие захватывающие, что их хотелось перечитывать снова и снова. Став поваром, я решил, что если когда-нибудь открою свой ресторан, то обязательно назову его «Кумихо». Ха-ха-ха, как банально, не правда ли? – захохотал Ачжосси, запрокинув голову.

Эх, не надо ему так громко смеяться. Бледное с синеватым отливом лицо и этот громкий смех совсем не гармонировали друг с другом. О какой гармонии речь, когда сам смех его звучал удивительно непристойно.

Нахмурившись, гостья взглянула на него.

– Хм, приятного вам аппетита! – шеф сделал серьезное лицо и поспешил удалиться на кухню, а вскоре вернулся оттуда с тарелкой салата в качестве комплимента от заведения.

Посетительница с удовольствием съела суп и салат. Когда она собралась расплатиться за еду, Ачжосси замахал руками:

– Вы наша первая посетительница. Платить не надо. Просто порекомендуйте нас вашим знакомым. Как можно большему числу людей. Не забудьте сказать, что в нашем меню есть блюдо под названием «Сливочная нежность». Его готовят только в нашем ресторане. Я сам придумал его рецепт.

Его слова приятно удивили женщину. Перед уходом она раз десять повторила, что всем будет нахваливать наш ресторан.

Следом пожаловала старушка с седым каре, которая приходила вчера.

– Вы уже определились с меню? Разве вы не говорили, что можете приготовить все по желанию клиента? – нахмурила она лоб.

– Что желаете? Я приготовлю для вас любое блюдо, которое можно состряпать из имеющихся у нас продуктов, – не задумываясь, пообещал Ачжосси.

– Хочу тушеную пророщенную сою. Приготовьте ее без морепродуктов. Я давно ее хочу, но найти ресторан, где ее правильно готовят, очень трудно. Почему-то везде ее подают с большим количеством разных моллюсков.

– Нет проблем, – ответил Ачжосси без малейшего сомнения.

– А почему ваш ресторан называется «Кумихо»? – спросила старушка в ожидании своего заказа.

– Шеф-повар в детстве очень любил истории про кумихо, – повторил я слова Ачжосси.

Посетительница молча покивала головой.

– А ты подрабатываешь здесь? – спросила она через некоторое время.

– Нет, помогаю отцу.

– Конечно, в такие трудные времена, как сейчас, лучше всего работать всей семьей, чем нанимать людей со стороны. Если содержать работников, вся прибыль будет уходить только на них. Это вы хорошо придумали. Я ведь тоже раньше держала ресторан.

В ожидании заказа седая старушка без умолку рассказывала о том, как в давние времена держала забегаловку, где готовила блюда из курицы. Она подавала посетителям всевозможные куриные деликатесы, поэтому ее заведении и днем и ночью толпились посетители. Бедняжка так намучилась в те времена, что до сих страдает от артрита.

– Было бы не так обидно, если бы я разбогатела. А то еду продавала так дешево, что почти никакой прибыли не получала. А поскольку от посетителей не было отбою, то приходилось нанимать много работников. Так почти вся прибыль уходила на издержки. – Время от времени старушку передергивало от неприятных воспоминаний. – Самая тяжелая работа на свете – это торговать едой.

Мне уже наскучило поддерживать с ней разговор, но как раз подоспел ее заказ.

– Ну надо же, повар такой бледный и измученный, словно умирает от голода, а готовит превосходно. Впервые ем такую вкусную сою, – нахваливала бабулька, без остановки набивая свой рот.

– Сегодня мы угощаем бесплатно в честь открытия заведения, – замотал головой Ачжосси, когда старушка вытащила откуда-то из-за пояса и протянула ему замусоленную пятидесятитысячную купюру.

– Ой! Разве можно не брать деньги за такое вкусное блюдо? – Она явно была тронута до глубины души, так же, как и лохматая женщина.

– Взамен просто разрекламируйте нас. И обязательно говорите всем, что здесь готовят «Сливочную нежность».

– Сли… сливочную, простите, чего?

– «Сливочную нежность». Непривычное название, неправда ли? Но если его повторить несколько раз, оно быстро запомнится. Если вы будете всем рекомендовать наше заведение, я буду готовить все, что пожелаете, – с этими словами Ачжосси написал на бумажке «Сливочная нежность» и вручил ее гостье.

– Спасибо вам, конечно, за такую вкусную еду, да еще и бесплатную. Но, мне как-то неудобно. У вас такое лицо… Мне кажется, вы очень нездоровы. – Старушка не спешила покинуть ресторан, продолжая обеспокоенно глядеть на него.

– Это я нездоров? – Он ткнул пальцем в свое лицо.

– Ну да, что вы, что ваш сын. У вас обоих такой больной вид, что мне как-то неудобно. Даже не знаю, можно ли воспользоваться вашей добротой?

– Все в порядке. Мы с сыном здоровы, как кони. Так что не беспокойтесь о нас, а лучше сделайте нам рекламу. – Ачжосси подкрепил свои слова наигранно лучезарной улыбкой.

– Так и быть. Я всем расскажу, что здесь не только вкусно готовят, но и очень гостеприимны и доброжелательны. В следующий раз приду с подругами.

Прощаясь, седая старушка то и дело заглядывала в бумажку с непривычным для нее названием «Сливочная нежность».

Не прошло и получаса после ее ухода, как появились следующие гости – две женщины с кричащим макияжем и множеством колец и цепочек. Одна из них, одетая в желтую блузку, прямиком направилась в дамскую комнату.

– Эй, – усевшись за столик, поманила меня пальцем ее спутница в зеленой рубашке. – Что такое «Сливочная нежность»? Это изысканное блюдо?

– Да, изысканное.

«Сливочная нежность», которую я и сам сегодня увидел впервые, действительно выглядела дорого благодаря нежному цвету, а еще аппетитно пахла.

– Да? А на вкус?

– Что-то типа супа. Если любите поострее, можем приготовить с перчинкой.

– А оно как на вид? Дорого? Я имею в виду, не выглядит, как дешевый фастфуд?

– Вовсе нет.

В этот момент подошла ее подруга в желтом.

– Давайте закажем «Сливочную нежность». Я уже ела это блюдо, путешествуя по Европе. Гм-м… дайте-ка вспомнить. Ах, да. Это было в Чехии, в Праге. Прекрасное блюдо в прекрасном городе. Изысканный суп с замечательным пикантным вкусом, – с легкой улыбкой похвасталась гостья в зеленом.

Как же складно она врет!

– Ой, вы так много знаете о еде, наверное, потому что много путешествуете. Закажите на ваше усмотрение. – Собеседница положилась на ее вкус.

– Хорошо, – дама в зеленом высокомерно подняла подбородок и поманила меня пальцем. – Нам обеим по «Сливочной нежности».

Не знаю, к чему она произнесла слова «Сливочная нежность» таким противным гнусавым голосом. Может быть, пыталась изобразить из себя итальянку?

В ожидании заказа дама в зеленом без конца хвасталась тем, в каких местах побывала во время путешествий. По ее словам, она летала только бизнес-классом, останавливалась в семизвездочных отелях и ела в самых знаменитых ресторанах. Вряд ли кто-то, кроме олигархов, сможет позволить себе путешествовать с таким размахом.

Спутница, кивая головой, слушала ее с серьезным и внимательным видом.

– Я же говорю вам: если купите тот участок земли, он за год поднимется в цене в четыре раза. Тогда вы тоже сможете путешествовать, как я. Поверьте мне. Попросите отца отдать вашу часть наследства при жизни. Почему он держит при себе весь капитал?

– Вот-вот! Он держит его в своих руках и не отдает. Боюсь, у него нет ни капли любви к детям. Мне кажется, он не сказал нам ласкового слова даже в детстве, – по лицу женщины в желтом пробежала легкая тень.

Когда пришло время расплачиваться за еду, гостья в зеленом, старательно изображавшая из себя богатую и успешную, упорно делала вид, что смотрится в зеркальце.

– Сегодня мы обслуживаем бесплатно в честь открытия, – сообщил Ачжосси, когда женщина в желтом собралась оплатить счет.

– Да вы что! Разве можно такую изысканную еду раздавать бесплатно? – радостно воскликнула та.

– Она не настолько вкусная, как в Праге, – соизволила вступить в разговор другая.

Шеф покосился на нее. Заметив его бледное лицо и мрачный взгляд, та испуганно повела плечами.

– Порекомендуйте наш ресторан своим знакомым. Обязательно расскажите всем, что у нас готовят «Сливочную нежность», – попросил Ачжосси, медленно отводя тяжелый взгляд от посетительницы в зеленом.

– Непременно, обязательно. Дайте карточку вашего ресторана с адресом и телефоном.

– У нас нет карточки. Да она и не нужна, нас легко найти. Станция метро «Канду», пятый выход, пятьдесят метров прямо.

Дама в желтом ушла из ресторана необычайно довольная, пообещав порекомендовать нас знакомым.

После обеда небо заволокло темными тучами, а вскоре по стеклу застучали капли дождя. Ачжосси стоял у окна, задумчиво глядя на улицу. Мимо станции метро торопливо сновали прохожие.

– Знаешь, я ведь чуть не вышвырнул эту бабенку в зеленом, когда они ели. С трудом сдержался. Больше всего на свете терпеть не могу людей, которые врут. Просто ненавижу их. Эта особа так непринужденно врала с совершенно бессовестным видом. И при этом в ней столько тщеславия. Сразу видно, она хочет развести на деньги свою спутницу. Нужно быть осторожным, когда в твоем окружении появляются такие люди. Они могут пустить по миру не только тебя, но и твоих родителей. Все-таки хорошо, что я сдержался. У нас не так много времени, а чтобы от посетителей отбою не было, нужна хорошая репутация. Ах, да… – оглянулся он, будто вспомнив о чем-то.

– Пойди в комнату, посмотри, есть ли там календарь. Нет, давай я сам схожу. – Он метнулся в спальню. – Календаря нет. Но мы можем воспользоваться вот этим.

Ачжосси повесил на стену листок бумаги.

– Сегодня третий день из отведенных нам сорока девяти.

Он нарисовал три кружка на бумаге. Посетители сегодня больше не приходили.

Так прошел третий день из отпущенного нам срока.

Неожиданная встреча

Старушка с каре привела с собой подружек – всех, как на подбор: таких же сгорбленных и седых, а еще очень говорливых. Блюда, которые они выбрали, были мне незнакомы: тушеная пророщенная соя; густой соевый суп, состоящий только из одной соевой пасты; тушеная картошка без добавок. Как я понял, старушки, вспоминая голодное детство, заказывали то, что состояло из одного продукта. Восхищаясь насыщенным вкусом, они с аппетитом уплетали еду, приготовленную шефом.

Умирая от любопытства, украдкой всё это попробовал и я. Мои ощущения невозможно описать одним словом. Вкус у этой пищи был невыразительный. Как же так? Возможно, бедняжки уже не ощущают его так, как раньше?

Неожиданно я вспомнил бабушку. Оказывается, у нее с возрастом возникла такая же проблема. Она постоянно жаловалось, что с каждым годом вкус все больше притупляется: один похож на другой, всё труднее их различать. Бабушка даже солила пищу кое-как: сегодня суп недосолен, а завтра настолько пересолен, что невозможно было его есть.

Ачжосси приготовил блюда именно так, как просили подруги седой старушки и опять не стал брать деньги за заказ. Взамен он вновь попросил порекомендовать наш ресторан и обязательно упомянуть «Сливочную нежность». Старушка с каре искренне пообещала отблагодарить за бесплатное угощение. Уже несколько дней подряд она пыталась запомнить название этого блюда, усердно его повторяла, но тут же забывала. Ее подруги тоже записали его на ладони, чтобы не вылетело из головы.

Видимо, благодаря стараниям седой дамы, в наш ресторан повалили посетители. Они прибавлялись и прибавлялись, и нам с Ачжосси приходилось работать все больше и больше. Он почти не выходил из кухни, а я один и обслуживал гостей, и стоял на кассе, и занимался уборкой.

Хоть и занятый готовкой, шеф время от времени поглядывал на посетителей, и всякий раз на его лице отражалась угрюмая тень разочарования.

В кассе мы держали наличные, а безналичные суммы попадали неизвестно на чей счет. Когда касса наполнялась, шеф пересыпал деньги в мешок и относил его в тайник между холодильниками.

Число посетителей увеличивалось, мы крутились как белки в колесе, количество кружков на нашем импровизированном календаре росло, а человек, которого ждал Ачжосси, так и не появлялся.

– Уже прошло двадцать дней. Эх, сорок девять – не так уж и много. Нужно еще что-нибудь придумать: не дай бог потратить оставшееся время на стряпню. Раньше я не понимал, что время летит так быстро. Думал, у меня впереди вечность. А жизнь, оказывается, пролетает как ветер, – трагически заметил Ачжосси, добавляя двадцатый кружок. – Сегодня, когда будешь обслуживать посетителей, обрати внимание на тех, кто зависает в инстаграме или фейсбуке[6]. Нужно будет подарить им купон на пятнадцать дней и попросить выложить пост о промоакции в нашем ресторане.

– Что за акция?

Мы и сейчас-то заняты по горло, а если посетителей еще прибавится, нас ждет настоящая катастрофа.

– Скоро все узнаешь. Мне нужно любым способом встретиться с этим человеком, чтобы спокойно уйти. Ты обязательно должен найти людей, которые торчат в соцсетях. Чем больше ты их найдешь, тем лучше. Черт, как же я не догадался от этом раньше. Вот я болван!

Воодушевившись мыслями о промоакции, шеф принялся делать заготовки, напевая что-то себе под нос.

Ближе к обеду послышались раскаты грома, засверкали молнии и начался дождь, вскоре превратившийся в настоящий ливень. К тому же налетел ветер. Крыша ресторана была ненадежной и дрожала так, словно готова была обвалиться.

Все вокруг помрачнело, завеса дождя и ветра стала такой плотной, что даже перед собственным носом ничего невозможно было разглядеть. В такую погоду вряд ли в ресторан придут посетители.

– Эх, даже небо не на нашей стороне, – вздохнул Ачжосси, глядя за окно.

Он удалился в комнату, оставив в раковине все заготовки, которые сделал в приподнятом настроении. Я посмотрел на бумажку, висящую на стене. Двадцать! Осталось двадцать девять дней.

Интересно, кого же он так ждет? И что у них за отношения с этим человеком, раз он так сильно хочет его увидеть?

Я уселся на корточки в одном из углов ресторанного зала и уткнулся лицом в колени. Шеф был прав: время летело быстро. Я тоже раньше не задумывался об этом.

Дождь и ветер усиливались, небо грохотало от грома и сверкало от молний. Внезапно я ощутил необъяснимый страх, который тут же исчез, но этот короткий миг оставил гнетущее впечатление: смерть не давала себя забыть. Ведь я умер в тот день, когда мчался на мопеде, угнанном у отца моего друга Сучана. С тех пор прошло двадцать дней.

Неужели и правда умер?

Я провел пальцами по лицу. Оно было маленьким, не таким, как раньше – с трудом помещающимся в ладонях. Большие глаза, узкий подбородок, – всё так незнакомо. Да, я умер. Не могу выходить на улицу, ношу чужой облик… Я постепенно осознавал тот факт, что все-таки мертв.

Ачжосси был прав: я ни с кем не успел попрощаться перед смертью. Ведь даже в страшном сне я не мог себе представить, что умру.

Как всегда, я хорошенько разогнался на пустой дороге, легко надавливая на педаль газа. Я был уверен, что, прокатившись по привычному маршруту, вернусь к своей обычной жизни. Верил, что она продолжится и сегодня, и завтра, и послезавтра.

Ах да, я вспомнил, что не успел сделать одну вещь: потратить одиннадцать тысяч вон, спрятанных от брата в школьном шкафчике. Эх, досада. А еще я всего лишь пару раз надел новый спортивный костюм, за который бабушка меня неоднократно ругала. До него я стоически донашивал одежду брата. Бабушка сердилась: «Почему другие носят спортивный костюм по три года, а ты и двух лет не можешь проносить, на тебе все горит?» От обиды я не хотел покупать новый, но наш физрук терпеть не мог учеников, которые приходили на урок без спортивной формы. Жаль, что не придется носить костюм, купленный с такими нервами. Знал бы, что так получится, ни за что бы не покупал. Эх, лучше бы продал его за копейки в день смерти.

А еще стерва Минчжи… Я ведь ни разу не проучил эту засранку, которая, проходя мимо меня, брезгливо морщилась и втягивала носом воздух, словно от меня воняло, как от мусорного бака… Если бы я знал, что так выйдет, проучил бы ее как следует.

Знай я, что умру, поблагодарил бы и ту женщину с большой родинкой на правой щеке. Каждый раз в столовой она накладывала побольше мяса в мою тарелку на подносе, приговаривая, что надо много есть, чтобы вырасти. Почему-то я стеснялся сказать ей «спасибо» и каждый раз откладывал это на завтра, на послезавтра и на потом. Эх, теперь уже не вернуться назад, в то время. Не жаль, что я умер; жаль, что невозможно повернуть время вспять. Разве мог я представить себе, что в один прекрасный день без всякого предупреждения просто отправлюсь на тот свет.

Раздался скрип входной двери. Подняв голову, я чуть не потерял сознание, увидев старшего брата. Потерев рукой глаза, снова бросил взгляд в ту сторону. Без всякого сомнения – это был он. Что привело сюда этого типа? Зачем он здесь? Казалось, мое сердце вот-вот выскочит из груди.

Я ползком пробрался на кухню и затаился.

– Есть кто-нибудь? – раздался грубый хрипловатый голос, от которого мне хотелось заткнуть уши.

Послышался стук открывающейся комнатной двери.

– Добро пожаловать! – бодро прозвучал голос шефа.

– Мне сказали, что вы ищете работников.

Что-о-о? Услышав эти слова, я чуть не подскочил со своего места.

– А, да. Присаживайтесь.

Что значит, мы ищем работников? Я вообще впервые слышу об этом. Даже если мы ищем кого-то, почему пришел именно этот тип? И вообще, что с ним? Может, в него молния ударила? Как этот урод может искать работу? Ведь в его голове укоренилась мысль, что деньги нужно тратить, а не зарабатывать.

– Вы студент?

– Нет, мне двадцать лет. Пару лет назад я бросил старшую школу. Не было сил ходить туда, так в ней было скучно.

– Ах, значит вы готовитесь сдавать экзамены экстерном?

Какой еще, к черту, экстерн? Он же вообще не склонен к учебе.

– Ну, допустим так.

– Есть опыт работы в ресторане?

– Да.

Ох, черт! Ну и ну, врет без малейших угрызений совести. Как это на него похоже. Он мог украсть у бабушки деньги, а потом, когда она начинала допытываться у нас, врал глазом не моргнув, что видел, как я выходил из ее комнаты. В таких случаях она не устраивала ему взбучку.

Сердце нашей бабули было полно безграничной любви к брату, но только не ко мне. Она относилась ко мне иначе. Наверное потому, что мать брата вызывала у бабушки меньше злости, чем моя. Она называла мою мамашку хитрой бестией. Мол, соблазнила моего сыночка, выжила из дома законную жену, чтобы занять ее место. Бабушка ругала мою мать на чем свет стоит, брызжа при этом слюной, мол, коль заняла чужое место, так и сидела бы на нем, нечего сбегать через четыре года, еще и бросив ребенка. Вряд ли сын такой матери будет ей дорог.

– Как долго работали в ресторане?

– Я всегда там работал.

Я чуть не потерял дар речи. Брат даже рамён[7] сам не сварит. Обычно он говорил, что есть ему не хочется, а когда я или бабушка варили лапшу и собирались есть, он забирал себе всю кастрюлю. Такого говнюка еще надо поискать.

Я с трудом поборол желание выскочить из укрытия и спросить: «Когда это ты работал в ресторане?»

Шеф расспрашивал о том о сем. А потом сказал, что сообщит о своем решении через седую старушку. Ах, вот оно что. Значит, это она порекомендовала ему наш ресторан. Интересно, как она вообще связана с этим типом?

– Ах да, ты есть в соцсетях?

– Еще бы, это мое хобби. Мое единственное занятие.

Что правда, то правда. Каждый божий день, проснувшись утром, брат первым делом заходил в фейсбук и инстаграм, чтобы всячески там понтоваться. Например, похвастаться одеждой, купленной на бабушкины деньги, которые он выманивал у нее не нытьем так катаньем, а то и шантажом. А еще выкладывал невесть откуда взятые фотографии с изысканной едой и утверждал, будто сам все это ел, не говоря уж о многочисленных фото, сделанных на фоне чужих машин. Помню, как однажды он сильно облажался, сфоткав автомобиль вместе с номерами, на что настоящий владелец оставил комментарий: «Эй ты, аферист несчастный, это моя тачка!» После того случая брат тщательнее отбирал каждое фото. Читая его посты, можно было подумать, что он отпрыск семейства, входящего в чеболь[8]. Этот тип состоял только из понтов и вранья.

– Ну хорошо… Завтра выходите на работу.

Боже мой!

– С какой стати? – заорал я, подскочив с места.

Мои глаза встретились с глазами брата.

– А это еще кто?

Он меня не узнал. Ну еще бы, узнать меня невозможно.

– Ах, это… мой сын.

– Разве вы говорили, что ищете работника? – снова заорал я.

– И зачем так глотку драть? Фу, какой невоспитанный, – пробормотал брат.

– Ты и сам знаешь, как мы сильно загружены. У нас нет времени даже дух перевести. Тебе самому будет легче, если наймем помощника, почему ты злишься? – поинтересовался Ачжосси.

– Сейчас дети такие невоспитанные. Орут, грубят взрослым. Таких надо палкой учить. Вам бы тоже не мешало заняться воспитанием сына. Ну ладно, я завтра утром приду.

Брат закончил поддакивать шефу и пошел к входной двери. Взявшись за дверную ручку, он обернулся:

– Ах, да, чуть не забыл. Сколько вы платите за час работы?

– Сколько скажете.

– Какой хороший ресторан! – с довольным лицом оглянулся брат, открывая дверь.

– Тот же костюм… Хотя нет, не может быть. В мире полно похожих спортивных костюмов. – Он окинул взглядом мою одежду и вышел на улицу.

После ухода брата я накинулся на Ачжосси:

– Хоть я и ребенок, но ведь мы с вами не посторонние люди. Если нам нужен помощник, нужно было обсудить это заранее со мной. И прежде, чем принять решение, кого взять на работу, тоже нужно было посоветоваться.

– Мы же берем помощника не на несколько лет. Осталось всего-то двадцать с лишним дней. Можно как-нибудь потерпеть, даже если человек не нравится.

Черт знает что! Я ни одной секунды не хочу быть рядом с братом.

– А если этот мерзкий тип – мой брат? Вы и тогда скажете, что можно потерпеть двадцать дней?

– Твой брат? – Глаза шефа полезли на лоб от удивления.

– Да, брат. Самый противный на свете брат.

– Ты же знаешь нашу постоянную клиентку, старушку? Я просил ее найти кого-нибудь для работы в нашем ресторане. Я и представить себе не мог, что из огромного множества людей на этом свете к нам придет именно твой брат. Как же нам быть? У нас нет его номера. И не предупредишь, чтобы не приходил. Завтра, когда придет, скажем, что нашли другого, – не стал заморачиваться Ачжосси.

Нет, от него так просто отделаться не удастся.

– В таком случае он устроит здесь настоящий погром.

От моего братца и не такого можно ожидать.

– У него такой скверный характер?

– Да, он хулиган и бездельник.

– И что нам делать? – растерялся мой компаньон.

Не было никакого способа решить проблему.

– Ничего не поделаешь. Дело сделано. Вы ведь сами согласились его взять. А сказанного обратно не воротишь. К счастью, он меня не узнал. Поэтому придется мне потерпеть.

– Так и быть. Ты извини меня. А это правда, что он каждый день проводит в соцсетях?

– У него настоящая зависимость от соцсетей.

– Ну, хоть это радует.

Мда-а, странновато. Откуда друг друга знают седая старушка и мой брат? Да и вообще не похоже это на него – соглашаться выполнять тяжелую работу ради денег. С какой стати он сам пришел сюда? Не хватает средств на пересадку тысячи волос? А может, ему нужна новая одежда, чтобы повыпендриваться? Не знаю причин, побудивших его выйти на работу, но всё это довольно подозрительно.

Ведь что ни говори, а мой братец не из тех, кто сам зарабатывает деньги.

«Сливочная нежность»

Ослепительно яркие солнечные лучи врывались внутрь ресторана сквозь оконное стекло. Небо сияло благодатной чистотой, словно и не было проливного дождя и ветра. Воздух наполнился свежестью.

Я плохо спал прошлой ночью, раздумывая о брате. Хоть он и не узнал меня, но при мысли о том, что теперь придется находиться с ним бок о бок, у меня перехватывало дыхание. Разговаривать и даже просто видеть его с утра до вечера – это настоящая пытка.

Брат появился в то время, когда мы, открыв настежь двери, пытались избавиться от сырости, тяжело осевшей по углам ресторана. Он был одет в любимые кожаные брюки, как вторая кожа облепляющие ноги и блестевшие под яркими лучами солнца, словно панцирь черепахи.

Как обычно, три верхние пуговицы на его рубашке были расстегнуты и открывали чужому взору грудь. Ума не приложу, с какой целью он круглый год оголяет ее – хилую, без намека на мускулы. Там и посмотреть-то не на что.

– Привет, малой! – поздоровался он, подняв руку вверх, и жест этот означал, что у него отличное настроение.

Я сделал вид, будто не увидел его.

– Гаденыш невоспитанный! Ты покойник, – сквозь зубы процедил брат, проходя мимо меня.

– А я и так покойник, – не растерялся я с ответом.

– Ты о чем? Ну и придурок! – Брат покрутил пальцем у виска.

– Привет! – поздоровался Ачжосси с кухни.

– Доброе утро, шеф! – брат помахал поднятой рукой в сторону кухни.

– С тобой ведь можно на ты?

– Ну, конечно, о чем разговор?

Брат с шумом подтянул к себе стул и уселся на него. Интересно, что он тут делает, закинув ногу на ногу? Раз пришел работать в ресторан, возьми в руки веник или на худой конец тряпку, найди себе хоть какое-нибудь занятие.

– Уборкой занимается мой сын, пусть тебя это не волнует… Кстати, как тебя зовут?

– Джон Ван.

Тоже мне Джон Ван. Ведь твое имя Ван Досу.

– Джон Ван? Это имя такое – Джон Ван?

– Имя Джон, а фамилия Ван. У меня, знаете ли, английское имя.

Да, никому не угнаться за понтами этого типчика. И это при том, что до первого курса старшей школы за все десять лет обучения он сумел выучить лишь английский алфавит.

– Отлично, Джон.

В тот момент, когда шеф назвал его Джоном, я непроизвольно хихикнул. Ситуация была настолько нелепой, что не вызвала у меня ничего, кроме смеха.

– А ты чего смеешься? – с недовольством посмотрел в мою сторону брат.

Я не стал встречаться с ним взглядом.

– Джон, напиши объявление в соцсетях, что наш ресторан проводит акцию. Укажи свой номер телефона для эсэмэсок. Ах да, не забудь указать местонахождение ресторана.

Шеф протянул ему лист бумаги:

Акция в ресторане «Кумихо»

Участвуй в акции и угадай основной ингредиент

нашего фирменного блюда «Сливочная нежность».

Отправь эсэмэску с составом бульона.

Если угадаешь, приходи в ресторан и угадай состав гущи!

ПРИЗ: 3 млн вон.

P.S. Если тот, кто знает рецепт, не появится, мы найдем его сами.

От крайней степени удивления и недоверия глаза брата округлились:

– Вы правда дадите победителю три миллиона?

– Разумеется.

– Ого, круто! – Брат смотрел какое-то время в потолок, словно мечтая о чем-то, и его кадык поднимался вверх-вниз. Но брат вскоре вернулся к реальности и взялся за мобильник.

– Вы говорите, что отправитесь на поиски человека, знающего рецепт «Сливочной нежности», если он не появится. Что это за промоакция такая? Вам так неймется потратить деньги?

– Только так можно заставить его прийти.

– Неужели? Я вообще ничего не понимаю. Вы такой щедрый человек, шеф, а по виду и не скажешь. Народ повалит толпой, чтобы попробовать «Сливочную нежность» и угадать состав. Ого, в таком случае, вам придется еще человек десять набрать в штат. Обещаете поставить меня начальником над ними?

Брат выложил в соцсети пост о нашей акции. Три миллиона оказались очень веской мотивацией, ведь стоило ему закончить, репосты посыпались как из рога изобилия. Среди них были и такие: «Раз ресторан называется «Кумихо», значит основной ингредиент – это лягушка? Лисичка-лисичка, что ты делаешь? Я ем. А что ты ешь? Лягушку. Ты мертва? Или жива? Я мертва! Ой, нет, жива!»[9]

Шеф готовился к открытию, я вытирал столы и мыл пол. Брат громко зачитывал беспрерывно приходящие сообщения.

Его ожидания подтвердились. В обеденное время начался наплыв посетителей. Все столики были заняты, а на улице выстроилась длинная очередь. Брат раздавал всем талончики и предварительно принимал заказы. Большинство заказывало «Сливочную нежность».

Гости медленно жевали, пытаясь определить, из чего же приготовлено блюдо. Они фотографировали его и отправляли друзьям, стараясь угадать состав по внешнему виду.

– А ты знаешь? – ткнул меня в бок брат, когда я носился как белка в колесе.

– Что?

– Из чего приготовлена «Сливочная нежность»?

– Не знаю.

– Правда? Твой отец готовит, а ты не знаешь из чего?

– Правда. Ты что, не смотришь рекламу по телеку? Говорят же, что свекровь не делится секретом приготовления кочхуджана[10] даже с невесткой.

– Черт тебя побери! Какие могут быть секреты между членами семьи? Должно же быть доверие.

Брат харкнул на пол. Опомнившись, он украдкой растер плевок подошвой кроссовки.

Между членами семьи? Тебе ли говорить об этом? Как ты смеешь говорить о доверии, если для тебя ничего не стоит оболгать человека?

– Погоди-ка! Тебе сколько лет, малой, что ты так неуважительно разговариваешь со старшим? – Брат ни с того ни с сего начал придираться ко мне.

Я сделал вид, что не слышу его.

– Я кого спрашиваю? Тебе сколько лет? – снова спросил он, сжав кулаки.

– Ну, пятнадцать. А тебе-то что?

– Малой, да ты младше меня на целых пять лет. Это очень большая разница в возрасте. Если поставить в ряд чашки с рисом, съеденным за пять лет, можно несколько кругов вокруг земного шара намотать. Моему брательнику тоже пятнадцать. Он всегда со мной вежливо говорит. И это правильно. Усек, сопляк невоспитанный?

Когда это я с тобой вежливо говорил? Я с трудом подавил желание сцепиться с ним. Что еще за брательник? Меня грела мечта о том, как через двадцать восемь дней, перед тем как уйти, я со всей силы дам ему подзатыльник и от души выругаюсь: «Гребаный ублюдок, больше всего меня бесило быть твоим братом!» Зубы мои скрипели от бешенства, но я сумел взять себя в руки, несколько раз сделав глубокий вдох.

– Кстати, у меня вопрос.

– «Можно спросить?» – вот как надо говорить. Да ну тебя. Зачем мне воспитывать чужого пацана? Оно мне надо? Ну, что ты хотел?

– А зачем ты подрабатываешь? – Этот вопрос страшно мучил меня со вчерашнего дня.

– Я вообще много работаю. Подрабатываю, чтобы дать брату денег на карманные расходы, да и в помощь семье. Разве по мне не видно, что я добрый?

Придурок… Зря спросил. От такой наглой лжи я потерял дар речи.

За целый день мы продали больше ста порций «Сливочной нежности». Основная часть постов в аккаунте брата была следующего содержания: «Сегодня попробовал "Сливочную нежность". Трудно сказать, из чего приготовлено блюдо». На мобильник брата сыпались сообщения от участников акции.

– Куда вы тратите деньги? Купите себе последнюю модель телефона. Ну, у кого в наше время нет мобилы? – посоветовал брат, передавая шефу листок бумаги, на который переписал текст входящих эсэмэсок.

По лицу Ачжосси, разглядывающего написанное, мелькнула тень разочарования. Видимо, никто так и не смог угадать состав.

– Шеф, скажите из чего вы готовите? Не бойтесь, я не буду участвовать в акции. Ну скажите, я умираю от любопытства, – брат упрашивал Ачжосси, но тот не удостоил его ответом.

Обычно я вообще не интересовался такой ерундой как приготовление еды и даже не пытался узнать, из чего она состоит. Но этот секрет вызывал любопытство. «Сливочная нежность» с бульоном молочного цвета. Вкус блюда может варьироваться от легкого до острого, но на цвете это никак не отражается.

Из чего же оно приготовлено?

Мы закрылись после восьми часов вечера.

– Я тоже хочу попробовать «Сливочную нежность», – заявил брат, объяснив это необходимостью узнать вкус блюда, чтобы рекомендовать его посетителям. Шеф не стал возражать и быстро его приготовил.

– Черт, из чего же оно состоит? Я впервые пробую такой вкус. М-да, просто объеденье.

Все то время, пока брат ел порцию «Сливочной нежности», он старательно чавкал и шмыгал носом, пытаясь распробовать вкус ингредиентов. Если бы рецепт был так прост, что даже мой братец смог бы его угадать, то акция, наверное, уже бы завершилась.

Дядька обещал платить брату еженедельно, но тот попросил рассчитываться с ним ежедневно.

– Ты пришел в девять часов и отработал до восьми. Получается одиннадцать часов.

– Да ну, свыше одиннадцати часов. В делах с деньгами нужно соблюдать точность.

– Хорошо, пусть будет двенадцать. Сколько ты хочешь? – спросил Ачжосси.

– Чем больше, тем лучше. А вы и правда заплатите столько, сколько я попрошу?

– Меня не интересуют деньги. Если ты будешь активно вести акцию в соцсетях, я не пожалею денег.

– Да, конечно. Я же говорил, что профессионал в таких делах.

Ачжосси демонстративно открыл ящик кассового аппарата, битком набитый деньгами. Глаза брата непроизвольно полезли на лоб.

– Хоть сегодня и была хорошая выручка, но я не думал, что настолько. – Брат несколько раз подряд завистливо сглотнул.

Шеф вручил брату сумму, слишком щедрую для человека, который целый день только и делал, что раздавал талоны на очередь, принимал заказы и пялился в телефон. Беря в руки заработанные за день деньги, брат неотрывно смотрел на ящик кассового аппарата. В его глазах загорелся жадный огонек. Внезапно я интуитивно почувствовал, что дурные привычки Джона вскоре дадут о себе знать.

– Где же ты, в конце концов, и чем занимаешься? – пробормотал шеф, глядя вдаль через оконное стекло, после ухода брата. Его голос, измученный ожиданием, был лишен жизни.

Легко догадаться, как сильно он ждал сегодня этого человека.

– Он придет, когда «Сливочная нежность» станет еще популярнее. Не знаю, кто это, но ведь вы говорили, что он любит ее больше всего? Значит, он обязательно придет. – Я постарался его утешить.

– Да, очень любил. Говорил, что этот вкус ему по душе. Если он узнает об акции, то когда-нибудь придет, но у меня мало времени. Сегодняшний день прошел, осталось всего двадцать семь дней. Время летит слишком быстр. – По его бледному лицу проскользнула печальная тень.

– Завтра, когда придет этот Джон Ван, я скажу, чтобы он сообщил об акции в аккаунтах других людей.

– Спасибо. Как хорошо, что рядом есть ты. – Ачжосси взглянул на меня и улыбнулся.

«Как хорошо, что есть ты». Как приятно слышать такие слова. Особенно первый раз в жизни. При более близком знакомстве оказалось, что дядька не лишен душевного тепла. Я не знал, кого он ждет, но мог догадываться: человека, которому он хочет дать больше любви прежде, чем уйти навсегда; человека, о котором глубоко переживает и который стал частью его души.

Я решил: завтра любыми путями я заставлю брата развернуть широкую рекламную кампанию. Хотелось бы, чтоб Ачжосси обязательно встретился с тем, кого ждет. А еще – чтобы он без остатка отдал ему всю оставшуюся в сердце любовь.

Подозрительная парочка

– Добро пожаловать, дорогой гость!

Брат встречал посетителей профессиональным приветствием сотрудников колл – центров. Его приторная любезность не вызывала у меня ничего, кроме отвращения. С того момента, как он увидел деньги в кассе, его поведение резко изменилось. Еще бы! Намного проще и быстрее украсть разом кругленькую сумму, чем получать крошечную почасовую плату за временную подработку. Он точно не из тех, кто откажется от легкой добычи. По-моему, такой способ добывания денег был ему привычнее. Да и мой жизненный опыт подсказывал, что брата нужно остерегаться, когда он без всякой причины вдруг становился дружелюбным и постоянно приторно улыбался. Именно в такие моменты он замышлял неладное. Ведь и со мной он порою бывал очень ласков и сладко улыбался перед тем, как перевести на меня стрелки или отобрать мои деньги.

– До свидания, дорогой гость! Приходите еще!

Брат решил взять на себя расчет посетителей. Но я и тут легко разгадал его замыслы.

– Отец сказал, чтобы ты рекламировал акцию. Рекламируй ее везде, где только можно. – Я старался любым способом не подпускать его к кассе.

– В самом деле? Ну, раз шеф так хочет, значит нужно подчиниться, – согласился брат, оставаясь стоять у кассового аппарата.

Он положил свой мобильник возле кассы и при каждой свободной минуте передавал шефу эсэмэски от участников. Видимо, вознамерился сначала войти к нам в доверие. Это тоже было на него очень похоже.

Перед тем, как совершить плохой поступок, он делал несвойственные для него вещи, например, накрывал на стол или варил и угощал нас с бабушкой лапшой, о чем его никто не просил. Именно в тот момент, когда он резко менял поведение, а мы ошибочно думали, будто он взялся за ум, нас и ожидала коварная подстава. Чаще всего жертвой становилась бабушка. Я же с какого-то момента совершенно перестал верить его поведению и словам. Но бабушка, как это ни странно, с поразительным постоянством попадалась в его коварные сети. По отношению к проделкам брата она проявляла невероятную забывчивость, и порой это наводило на мысль о ее старческом слабоумии.

Прочитав записанные братом эсэмэски, Ачжосси совсем упал духом и, кажется, отчаялся. Его лицо, и без того болезненно бледное, стало и вовсе безжизненным.

– Эй, я все хочу спросить. Ты и твой отец – вы чем-то больны? Ну типа наследственной болезни? У вас обоих такой странный цвет лица. Можно сказать, у вас поразительно неприятные лица, при виде которых портится настроение, – признался брат.

– Тебе что, интересно? – агрессивно спросил я, встав к нему боком и вздернув подбородок.

– Ой, ну и тон! Вы только гляньте на него. Ты чего такой агрессивный? Малой, у тебя особый дар выводить людей из себя. Если ты так хочешь умереть, то как-нибудь допросишься. Ну, допустим, интересно! – И он сделал вид, что хочет запустить в меня телефоном.

– Мы такие, потому что покойники. А тебе-то что? – припечатал я.

– Псих ненормальный. Будешь так говорить, в натуре помрешь, понял? Ты разве не слышал, что как скажешь, так и будет? Не знаешь древнюю истину, что слова материализуются? Да и откуда тебе знать? Придурок! – Брат снова покрутил пальцем у виска.

– Говорю, потому что мы и правда мертвые.

– Ну если ты покойник, то я президент. Да что я с тобой сюсюкаюсь? Иди лучше протри столы. Ты чего такой медлительный?

Он уже вел себя так, словно был владельцем ресторана.

Я крутился как белка в колесе, обслуживая столики, когда пришла седая старушка. Сегодня она была одна.

– Ах, какой ты молодец, так стараешься. Эй, хозяин! Ну как, тебе нравится помощник? – с довольной улыбкой обратилась старушка к Ачжосси, увидев брата.

– Да, он молодец. Нравится мне.

– Ну, раз молодец, плати побольше.

Слушая разговор старушки и шефа, брат с самодовольным видом расправил плечи.

Старушка заказала твенчжан ччигэ[11] и рис на гарнир. А затем, украдкой поглядывая на меня, незаметно подошла к брату и стала что-то шептать ему на ухо. Лицо его при этом становилось все мрачнее. Поведение этих двоих вызывало подозрения.

«Что бы это могло значить? Может, они подельники и собираются нас ограбить?» – эта мысль возникла у меня случайно, но не казалась такой уж и абсурдной.

Вполне возможно, Седая узнала, что торговля у нас идет хорошо и каким-то неизвестным мне образом вступила в сговор с братом, мол, давай мы с тобой провернем одно дельце. То, что она старая, еще ни о чем не говорит, – не нужно недооценивать ее. Не у всех с возрастом развивается слабоумие и не все ощущают бессилие.

Как-то давно я смотрел фильм, где главными героинями были пять старушек-воровок лет семидесяти пяти. Пожилые женщины работали так слаженно, что ни один из тех, кто стал их мишенью, не смог избежать ограбления. Они тщательно продумывали план и успешно осуществляли его. В обычной же жизни старушки, подобно всем простым пенсионеркам, сидели за столиками кафе на тихих безлюдных улочках и нежились на солнышке. Никто и не догадывался, что это воровки, совершившие громкие преступления, о которых несколько дней подряд сообщали во всех СМИ. Втайне от людских глаз они покупали на украденные деньги дорогие сумки, красивую одежду, ели полезную и дорогую еду. Из того фильма я понял, что с возрастом у людей искушений меньше не становится.

А почему наша Седая не может оказаться воровкой, как одна из тех героинь? Да, точно! Если понаблюдать за ней, можно прийти и к такому выводу. Ела она большими порциями, пищу пережевывала как попало и, видимо, обладая крепким желудком, совсем не страдала от несварения. Хороший аппетит указывает на крепкое здоровье, то есть на физическую силу, которая может способствовать решимости бросить вызов тому, что многие считают невозможным.

Я внимательно наблюдал за этой старушкой, тщательно перемешивающей рис с твенчжан ччигэ. Сегодня я заметил, что у нее очень хороший цвет лица. Кожа упругая и блестящая. А ее мускулистым икрам, видневшимся из-под юбки, позавидовал бы даже атлет. Если не обращать внимание на сгорбленную спину, бабка была крепка настолько, что не уступала и молодым.

Седая в один присест расправилась с супом и рисом, ободряющее похлопала брата по плечу и ушла.

Оставшуюся часть дня тот вел себя как обычно.

Интересно, что у них на уме? Когда я обслуживал посетителей и убирал столики, все мое внимание было направлено на брата.

В послеобеденное время посетителей стало еще больше. Время ланча уже прошло, но поток клиентов ничуть не уменьшался. Они приходили группками и все как один заказывали «Сливочную нежность», словно боялись упустить возможность попробовать это блюдо. Без передышки крутясь между залом и кухней, я думал о том, что неплохо было бы иметь с десяток тел. Мое внимание, которое до той минуты было всецело направлено на брата, естественным образом ослабло.

– Черт побери! И зачем я так надрываюсь после смерти? – психовал я.

Мой искренний порыв сделать напоследок доброе дело ради Ачжосси становился все слабее и обещал в скором времени совсем исчезнуть. Болели руки, ныли ноги, ломило поясницу.

А теперь к физическим страданиям прибавились еще и душевные муки.

Видимо, сегодня выдался день коллективного посещения самых вредных клиентов. Посетители, все как один, придирались то к одному, то к другому и все время пререкались. Были и такие, кому не нравилась моя одежда – якобы мой внешний вид не соответствует работнику общепита. Можно подумать, мне самому хочется ходить в этой одежде. Я бы хоть сейчас сбросил с себя этот синий спортивный костюм. Ведь я вынужден носить его, лишь бы только не быть голышом, а меня еще и ругают из-за него. Обидно до слез.

Шеф вышел из кухни, когда мне в очередной раз выговаривали за одежду, однако поспешил скрыться подальше с глаз и больше не показывался. Обычно он выставлял готовое блюдо в окошко, выглядывал в него и кричал: «Заказ готов!» Теперь были видны лишь его руки, в которых он держал тарелку с едой, а вот лицо он упорно прятал. Я прекрасно понимал: он хотел избежать возможных замечаний в свой адрес из-за растянутой футболки и брюк с отвисшими коленками. Но, с другой стороны, он не заступился за меня, и это было так подло. Меня трясло от злости и обиды.

А еще случалось, что посетители доставали меня своим чрезмерно богатым воображением. Находились и те, кто предполагал, будто «Сливочная нежность» приготовлена из тараканов. И на что им только глаза? Тараканы частично черного цвета, но больше коричневые, включая лапки и панцирь, а наша «нежность» – молочного цвета. Никакого другого оттенка там нет и в помине. То есть тараканы с этим блюдом и рядом не стояли. Нужно быть настоящим волшебником, чтобы суметь приготовить из них такое блюдо.

– Вокруг каждой тайны всегда витают всевозможные домыслы. – Шеф довольно спокойно реагировал на вредных посетителей. И добавлял, что благодарен людям за то, что они проявляют так много интереса к нашей акции, потому что самое страшное на свете – это не претензии, а равнодушие.

Очередная волна посетителей схлынула, и я с трудом разогнул спину.

– Рассчитайте нас, пожалуйста! – попросил посетитель, только что вышедший из-за стола.

– Эй, Джон Ван! Прими оплату… Ой!

На кассе никого не оказалось. Брата, который только что сидел и рассчитывал посетителей, не было видно. На миг в моей голове, словно молния, пронеслась страшная мысль: опять сработала его дурная привычка. Я с самого утра чувствовал, что это произойдет именно сегодня, когда он чересчур громким и наигранно слащавым голосом приветствовал посетителей.

Рассчитывая клиента, я не мог скрыть дрожь в руках. Этот урод подставлял меня не только при жизни, но и после смерти, – невероятно обидно. Мое самолюбие было сильно задето. Я сожалел, что не смог сконцентрироваться и уследить за братом.

– Шеф! – Я со всех ног побежал на кухню. – Шеф, нас развели как последних лохов!

– Ты о чем?

– Наш помощничек развел нас…

– То есть твой брат развел нас? Каким образом?

К чему сейчас делать упор на то, что он мой брат?

– Да какой к черту брат? Джон Ван обокрал нас. Вот, гляди! – Я показал на пустующую стойку кассы. Дядька посмотрел в ту сторону, но не сразу понял, что случилось.

– Джон выгреб все деньги и сбежал. Украл всю сегодняшнюю выручку, ради которой мы работали как проклятые. Ой, нет, вы же вчерашнюю выручку не забирали из кассового аппарата? Значит, он и ее прихватил. Я так и знал. Он всегда был подонком!

Я сделал ударение на слове всегда. Стоп! Если это двухдневная выручка, сколько же там было денег? Мы не считали, но сумма, должно быть, приличная.

До шефа наконец дошла серьезность ситуации. Его и без того бескровное синеватое лицо стало еще бледнее.

– И что теперь будет с акцией? – Его волновала только она.

– Поезд ушел… Этот тип не из тех, кто будет подрабатывать ради денег. Я тут сделал некоторые выводы. Седая старушка тоже вызывает подозрения. Она убедилась, что торговля у нас идет хорошо, поэтому спланировала кражу и подговорила на дело Ван Досу. Она сегодня заходила обедать и, когда шепталась с ним, выглядела очень подозрительно.

– Ван Досу?

– Это настоящее имя Джона Вана.

– Может, есть какой-нибудь способ найти его? Акция в самом разгаре. Сегодня было много посетителей, значит, участников акции должно быть не меньше. – Его занимали только мысли об акции.

– Давайте заявим в полицию!

Надо бы воспользоваться этим случаем и хорошенько проучить его. Бабушка совсем избаловала его, поэтому он так спокойно ворует чужое, как будто возвращает свое кровное, отданное на хранение.

Нужно было успеть найти деньги, пока этот ублюдок не вживил себе волосы или не купил дорогущие шмотки для похода в ночной клуб. Хоть мне и плевать на деньги, но я из принципа решил не отступать. На душе скребли кошки от того, что даже после смерти брат оставил меня в дураках.

– И как мы заявим в полицию? У нас даже телефона нет.

– Когда придут посетители, одолжим у кого-нибудь мобильник.

– Нежелательно. Ни к чему, чтобы все услышали об этом. Если клиенты узнают, они перестанут ходить в ресторан с криминальной репутацией. Ни в коем случае! Эх, сегодня должно было быть много участников акции…

Продолжать с ним разговор было бессмысленно. Мы оба молча уставились в потолок, каждый думая о своем. Я представлял себе разные способы, как хорошенько проучить вора. Меня пронзила неожиданная мысль.

– Послушайте! Этот человек, которого вы ждете! Разве вы не знаете его номер телефона? Ведь можно просто позвонить ему и попросить прийти. Это же так элементарно, не пойму, зачем мы так вкалываем в поте лица? Ну и ну… – Я хлопнул себя по лбу. – Когда придет посетитель, скажите, что не возьмете с него денег, а взамен попросите мобильник и сразу позвоните этому человеку, чтобы тот немедленно пришел сюда.

– Думаешь я бы занимался этим, если бы знал номер телефона? – усмехнулся Ачжосси.

– Не знаете номер человека, которого не можете забыть даже после смерти? Выходит, вы очень долго не виделись с ним. И как вы собираетесь найти его за несколько дней?

Это казалось просто невозможным.

– Нет, мы часто виделись. Я знал его телефон. Но в тот день, когда я следил за ним, выяснилось, что он номер сменил. Он менял его каждый месяц.

– Каждый месяц?

Наверное, у такого человека бурная личная жизнь. Либо это мошенник, который живет за чужой счет.

Скри-ип… – открылась входная дверь.

Это вернулся брат.

– Ой! – Мы с Ачжосси, словно сговорившись, открыли рты и уставились на него.

Преступник вернулся на место преступления. Все это казалось настолько неправдоподобным, что мы оба впали в ступор.

– Простите меня. – С абсолютно невинным выражением лица наглец уселся на стул.

– Да ладно, чего уж извиняться… Ничего. С кем не бывает.

Что-о-о? Что значит ничего? Люди в окружении брата всегда к нему так снисходительны, потому он все больше наглеет.

– Я должен был вас предупредить. Просто очень торопился. – Он прокашлялся и собирался харкнуть. Видимо, хотел сплюнуть на пол, но испугавшись, сглотнул.

– Если предупредил и украл, то значит не вор? Давай сюда деньги! Или ты уже успел их потратить? – наехал я на него, разозлившись от его самоуверенного вида.

– Какие деньги? – Брат раскрыл пустые ладони.

– Хватит отнекиваться. Мы знаем, что ты натворил.

– Натворил? Да я с утра ничего не ел. Такой суматошный день, что даже поесть было некогда.

– Ты же украл деньги из кассы!

– Придурок, о чем ты говоришь? А ю крейзи? – Брат покрутил пальцем у виска.

И когда он успел улучшить свой английский?

– Ты же выгреб все деньги отсюда. – Я картинно открыл ящик кассового аппарата. В таких ситуациях одна вещественная улика весомее десяти слов. – Ой!

Опустив глаза в ящик, я подумал, что меня разыграл домовой. Туго придавленные стопки купюр лежали в неприкосновенности.

– Малой, ты хочешь сделать из меня вора? Ах ты, скотина! Ведь рассчитывая посетителей, я клал деньги в щель ящика с деньгами, а сдачу выдавал мелочью из банки, что стоит на прилавке. А кассовый аппарат даже не открывал. Мне и отлить-то было некогда, когда бы я успел обчистить кассу? Мда-а, ну ты даешь! Даже руки марать не хочу о такого сопляка, как ты. Не хочу! Думаешь, мне больше подработку найти негде? – Наглый лицемер демонстративно вскочил со стула.

– Мне кажется, между нами возникло недоразумение. – Ачжосси придержал брата за полу рубашки.

– Какое еще недоразумение? Вы что, не видите, этот сопляк делает из меня вора! Чем я только не занимался в своей жизни, но никогда не делал две вещи: не воровал и не врал, – орал тот, выпячивая хилую грудь.

Хоть было очевидно, что это наглая ложь, но глядя на заискивающего шефа, я промолчал. Как такое могло произойти? Каким образом деньги снова очутились в ящике кассового аппарата? Я попытался восстановить в памяти события дня. И тут я вспомнил. Я увидел, что брата нет, сразу решил, что деньги украл он, и поспешил рассказать об этом шефу, даже не проверив свою догадку.

Но, как ни странно, я не чувствовал перед братом ни капли вины.

«Ну что, обидно? Когда тебя обвиняют в том, чего ты не совершал, то просто трясет от негодования? А ведь я благодаря тебе пережил такое не единожды».

Мне было ничуть не стыдно. Даже наоборот – очень кайфово от чувства удовлетворения.

Дорогой гость! Поздравляю, вы стали победителем

Шефу с большим трудом удалось уговорить брата остаться.

– Впредь постарайся не создавать проблемы, – сделал он мне замечание.

Я объяснял ему, что брат – далеко не единственный, кто ведет активную деятельность в соцсетях и пообещал найти другого человека, постоянно зависающего в сети, но все было бесполезно. Мой товарищ по несчастью твердил, что у нас нет времени. Я решил уступить ему, ведь он был прав: времени и вправду мало.

После уговоров со стороны шефа мой братец так возгордился и обнаглел, что терпеть его стало просто невыносимо. Он шагал по ресторану вальяжной походкой с гордо задранным носом, и от одного его вида становилось тошно.

– Ты почище протирай столы. Самое главное в ресторане – это чистота, – выговаривал он мне.

Под вечер, после того как схлынул очередной наплыв посетителей, брат показал шефу эсэмэски от участников акции.

– Ох! – Шеф издал короткий пронзительный крик.

В нем было столько силы, что у меня появилась твердая уверенность: наконец-то он нашел того, кого так искал.

– Джон, иди сюда! Скорее! – Его указательный палец, которым он показывал на сообщение, сильно дрожал.

– Ой, не может быть! Рисовая мука; мутная вода, в которой промыли рис; белый сахар; молотый ямс. И это ингредиенты «Сливочной нежности»? Неужели все так просто? – Брат, прочитавший ответ, выглядел не на шутку разочарованным.

– Скажи, что рецепт гущи я готов выслушать при встрече. Отвечать по телефону слишком рискованно. Кроме того, для вкуса блюда очень важен не состав, а пропорции. Ну же, звони быстрее!

– Шеф, поговорите сами. Думаю, для того, кто выиграет три миллиона, это очень важно, – посоветовал брат.

На лице Ачжосси отразилось замешательство.

– Будет лучше, если ты позвонишь. Видишь ли… – Шеф опустил глаза и пристально разглядывал стол, словно пытаясь придумать правдоподобную причину.

В тот момент я вдруг кое-что сообразил.

– Минутку, Ачжосси! А как насчет острого вкуса? Я, конечно, не гурман, но из этих продуктов ни за что не получится острый вкус. Мне кажется, вы слишком взволнованы тем, что кто-то почти угадал состав. Успокойтесь немного и прочитайте эсэмэску еще раз.

Если за что-то объявлено вознаграждение, то тут же объявляется множество аферистов. Но после моих слов в лице шефа ничего не изменилось.

– Тот человек не любит острый вкус. Он всегда любил нежный, сладковатый привкус. Поэтому вряд ли ему интересен состав острого рецепта. Ох, оказывается чудеса случаются. Мне кажется, что это сон… – Шеф всхлипнул от счастья, а потом принялся без конца приговаривать: «Мне кажется, что это сон».

Брат нажал на номер телефона, обладатель которого пользовался в Какао[12] ником «Нана». На том конце не брали трубку.

– Не берет? Но почему? – мертвенно-бледное лицо шефа стало еще белее.

Брат набирал этот номер еще несколько раз. Но абонент «Нана» все так же был недоступен. Тогда Джон сказал, что после работы у него важная встреча и предложил попробовать позвонить еще раз завтра, но шеф его не отпустил. Брат добился от него обещания оплатить ему переработку и продолжил дозваниваться.

– Какого черта носить с собой телефон, если не реагируешь на звонки? Как будто телефон – аксессуар! – Лицо брата, который не скрывал раздражения, вдруг посветлело.

Наконец-то абонент «Нана» взял трубку!

Брат обратился к нему наигранным тоном, которым сегодня целый день обращался к гостям:

– Дорогой гость! Поздравляю, Вы стали победителем в президентских выборах!

– Победителем акции! – поправил я этого невежду.

– Ха-ха-ха! Вы, наверное, растерялись от шутки? Вы стали победителем акции! – Брат смерил меня неприязненным взглядом. – Скажи, пусть приходит за деньгами. И что мы угощаем «Сливочной нежностью», – торопливо подсказывал брату Ачжосси. – Вы можете прийти в любое время и получить три миллиона.

– Какое еще, к черту, любое время? Скажи, пусть обязательно приходит завтра, – не выдержал шеф, ткнув брата в бок.

– Обязательно приходите завтра. Что? Не можете завтра? Ну, в таком случае, нам тоже затруднительно ждать. У нас нет времени, чтобы бесконечно ждать победителей, которые не приходят за призом. Я имею в виду, мы можем аннулировать вашу победу в акции.

Брат нес отсебятину, но так складно и непринужденно врал, что я сам испытующе посмотрел на Ачжосси – а как тот реагирует на такую болтовню

Абонент «Нана» пообещал завтра прийти и положил трубку.

– Ты молодец! Хорошо сработал! – На синем лице шефа расцвела улыбка. Но до чего же она не шла этому лицу и странным образом производила неприятное впечатление.

– Шеф, я давно хотел вам сказать. Может быть, вы сходите в больницу? – Нахмурившись, брат разглядывал лицо Ачжосси.

Тот повернул голову в другую сторону, игнорируя слова брата.

– Ну да, вы и сами разберетесь. Денег у вас много. А я пока напишу пост, что акция закончилась.

Брат выложил пост и ушел, получив щедрую дневную оплату.

Шеф погрузился в глубокие раздумья, глядя в окно. За стеклом высоко в небе, ярко сияя, застыла необычно большая звезда.

– Этот человек был для меня чем-то вроде вон той звезды. Я жил, постоянно вращаясь вокруг него.

Что же это за человек, к которому обращена такая всепоглощающая любовь дядьки? Завтра я наконец-то увижу его. Хоть он и не имел ко мне никакого отношения, я волновался при мысли о встрече с ним.

Когда я проснулся, шеф все так же смотрел в окно. На небе, с которого сошла темнота, зарождался дымчатый рассвет.

– Вы совсем не спали?

– Я хочу сделать непревзойденную «Сливочную нежность». И потому подготовил ингредиенты для нее со всей душой.

Он махнул подбородком в сторону ярко освещенной кухни, и я отправился туда. Видимо, Ачжосси провел здесь всю ночь – в ней все еще ощущалось человеческое тепло. Я вдруг подумал, что чувства шефа, устремленные к таинственному человеку, сродни этому теплу.

На кухонном столе были разложены продукты, аккуратно подготовленные для нашего фирменного блюда. Я мельком взглянул на лист бумаги на стене. Там было уже двадцать пять кружочков. Из всего отпущенного нам с дядькой времени здесь осталось провести двадцать четыре дня.

– Ачжосси, если вы завтра встретитесь с человеком по имении Нана, то сможете увидеть его еще двадцать четыре раза. Скажите ему, чтобы приходил каждый день, – крикнул я.

Он все также безмолвно стоял у окна, глядя вдаль и думая о своем.

– Давайте не будем сегодня принимать других посетителей. – Я подумал, что так будет лучше.

– Нет, лучше встретиться в непринужденной обстановке. Да, в непринужденной.

Шеф глубоко втянул в себя воздух и пошел на кухню, на ходу отряхивая полы фартука. Вскоре он вынес завтрак: яичницу и томатный сок.

Без аппетита ковыряя яичницу и медленно потягивая сок, он все время облизывал пересохшие губы. Видимо, переживал и робел. Наблюдая за ним, я умирал от любопытства; что же это за человека здесь ждут с таким волнением?

После завтрака я настежь открыл входную дверь и начал уборку. Теплые и ласковые лучи утреннего солнца заполнили собой ресторан. Я помыл полы и до блеска протер столики.

– Странно, почему брат сегодня запаздывает?

Я глянул на часы. Время, когда он появлялся, смачно харкая, уже прошло.

Я стоял перед дверью и смотрел на открывшуюся взору оживленную улицу. Автобусы без конца подъезжают к остановке и вновь отъезжают. Людской поток исчезает в пасти станции метро, все без исключения прохожие куда-то торопятся.

В это время ребятня, наверное, сидит на занятиях. К школьным воротам подбегают опаздывающие на уроки ученики; среди них, наверное, есть и Сучан. Перед мысленным взором предстает его затылок со взлохмаченными волосами. Он всегда приходил в школу непричесанный. Поначалу девчонки, увидев его шевелюру, хихикали между собой, но вскоре привыкли и перестали обращать на нее внимание.

После того, как опаздывающие разойдутся по классам, лучи утреннего солнца упадут длинными полосами на баскетбольные ворота в дальнем конце спортивной площадки. До самого прихода учителей в аудиториях будет стоять невообразимый гвалт орущих во все горло и скачущих учеников.

Привычная мне еще буквально двадцать с лишним дней назад рутина теперь представлялась событием из далекого прошлого.

– Джон Ван, кажется, опаздывает? – произнес шеф, подходя ко мне.

– Ему вообще не стоит доверять.

– Ну, не знаю. Ты все время так говоришь о нем. Я понаблюдал за ним несколько дней, лично мне он показался неплохим парнем. Он, конечно, немного грубоват на язык. Но ведь не всегда грубияны – плохие люди.

– Ха, вы сейчас защищаете Ван Досу, а точнее Джона Вана?

Мне стало обидно до слез.

– Да нет же, никого я не защищаю. Просто говорю о том, что увидел и почувствовал.

– Вот только не надо делать вид, что все знаете. Бесит страшно!

– Ну да, тебе, конечно, лучше знать. Кажется, ты говорил, что у тебя есть бабушка? Ты вроде ни слова не спросил о ней у Джона. Можно ведь как-то ненавязчиво поинтересоваться. Например, задать наводящие вопросы, мол, какая у тебя семья.

– Бабушка меня совсем не интересует. Она ни разу не вышла искать меня, когда мне приходилось сбегать из дома от пьяного отца и ночевать под открытым небом. Ее даже не интересовало, жив ли я или замерз от холода, когда убежал из дома зимой в одних тапках. Помню, как выскочил на улицу в жуткий мороз, тогда еще в новостях трындычали, что такое критическое похолодание случилось впервые за десять лет. Всю ночь валил густой снег, и бешено дул ветер. Я пытался хоть как-то согреться, прижавшись к чужому забору, когда меня начал одолевать страх, что я окоченею до смерти. Но я не решался вернуться домой. Отец мог запросто избить меня как собаку. Я думал тогда, что лучше: умереть от побоев или от холода, но так и не смог выбрать. Меня, десятилетнего пацана, пугало и то и другое. И знаете, что я тогда решил? – Я вопросительно посмотрел на собеседника.

– И что же ты решил?

– У наших соседей была собака. Забор вокруг дома они не возвели, но в углу участка стояла собачья будка, служившая границей между улицей и соседским двором. Эта собака, смесь чиндо[13] и какой-то длинношерстной породы, на всю округу славилась своим злобным нравом. Даже у случайных прохожих, ничего не слышавших об этом чудище, дрожали поджилки от одного ее вида, когда она скалила острые зубы и угрожающе рычала, морща нос.

Перед моим мысленным взором отчетливо проступили сцены той ужасной ночи с метелью – словно это случилось вчера.

– Я на четвереньках заполз в собачью будку. Подумал, что это лучше, чем околеть от холода, – настолько невыносимо было его терпеть. И знаете что? Эта свирепая собака совершенно спокойно смотрела на меня, непрошенного гостя, забравшегося в ее конуру. Я ведь ожидал, что она сразу кинется рвать меня зубами. В ту ночь я спал в будке, а собака с безучастным видом простояла до утра на улице в страшную метель.

– Ну и чудеса. Неужели собака пожалела тебя?

– Это до сих пор загадка для меня. Спустя какое-то время после того случая ее выкрали. Хозяин говорил, что, наверное, это дело рук торговцев краденными собаками. В таком случае она погибла и, скорее всего, ее продали на мясо. Я ревел весь день. Ведь в ту ночь собака отдала мне все, что имела. Впервые кто-то поступил со мной вот так. Да и я никогда в жизни не плакал, горюя о ком-то.

За рассказом я и не заметил, как на мои глаза навернулись слезы. В памяти всплыл профиль собаки, покорно пережидающей метель.

– Да, наверное, так оно и было. А отец только тебя выгонял из дома? А твоего брата?

– Думаю, неприязнь отца к Ван Досу не была такой сильной, как ко мне. Даже приходя домой пьяным, отец редко придирался к нему. Я один был козлом отпущения что для отца, что для бабушки.

Ачжосси медленно кивал головой. Я не мог понять, что означают его кивки. То ли он понял теперь, почему я не интересуюсь бабушкой, то ли сочувствовал, что в меня летели все шишки, – но его отношение меня в любом случае не волновало. Ведь, что бы он ни сказал, вряд ли куда-то денется тот тяжкий ком обиды и боли, глубоко въевшийся в мою душу. Я и при жизни никогда не просил кого-то понять меня, а сейчас – и подавно.

– Джон Ван что-то сильно опаздывает.

При этих словах шефа я увидел вдали брата. Тот шел с невозмутимым видом, неся на плечах теплых солнечных зайчиков. Он был в своем репертуаре, его нисколько не волновало, опоздал он или нет.

Брат выглядел сильно уставшим. Под глазами образовались темные круги, а губы были сильно обветренными. Чем же он занимался вчера ночью, что так плохо выглядит?

– Джон, поставь карточку «Зарезервировано» на столик в самой глубине зала. Напиши имя «Нана», – попросил шеф.

– Хорошо.

Брат без лишних слов написал на карточке «Зарезервировано. Нана» и поставил на самый дальний столик, что было совсем не в его духе. Уж лучше бы он ворчал, мол зачем давать три миллиона и при этом оказывать такой почетный прием?

Деньги за украденную собаку

К двенадцати часам начали подтягиваться посетители. Кажется, за несколько дней мы успели приобрести в округе репутацию приличного местечка.

Шеф занимался стряпней и при этом постоянно выглядывал в зал. Он с нетерпением ждал человека по имени Нана, но тот не появлялся. Лицо шефа становилось все тревожнее и тревожнее.

Закончилось обеденное время, было уже три часа дня. После окончания ланч-тайма поток посетителей почти прервался.

– Может, позвонить? – обратился к Ачжосси брат.

– Нет, подождем еще немного. Не нужно торопить. – Шеф, не в силах скрыть обеспокоенность, вытянул руки ладонями вниз, как бы призывая самого себя успокоиться.

– Не знаю, что это за человек, но выглядит все очень странно. Я бы на его месте прибежал с восходом солнца. Можно подумать, что три миллиона – цена бродячей собаки и просто так на дороге валяются. Я как-то продал собаку, поэтому хорошо знаю. Когда мне было пятнадцать, я украл соседское злобное чудовище и продал торговцам. Какими же они оказались скупыми, дали мне, можно сказать, копейки. Я тогда впервые узнал, что цена за собак такая мизерная.

Я чуть не завопил во весь голос, пока брат рассказывал эту историю. Если бы Ачжосси не удержал меня за руку, я бы кинулся на него и свернул ему шею.

Я вспомнил собаку, которая с невозмутимым видом мужественно противостояла метели. Узнала ли она перед смертью человека, укравшего ее и отдавшего торговцам? Наверняка узнала. Потому что видела его каждый день, утром и вечером.

Из глубин души вихрем поднялось незнакомое чувство:. пронзительнее, чем грусть, но тягостнее, чем боль. Меня слишком душили эмоции и слезы.

– Скотина! – Я пронизал брата ненавидящим взглядом.

В другое время он назвал бы меня придурком и покрутил пальцем у виска. Но сейчас он выглядел явно уставшим и никак не отреагировал.

– Куда ты потратил деньги, вырученные за собаку? – спросил я сквозь зубы. Хотя спрашивать было бесполезно.

– Я, собственно, по поводу акции… – В ресторан именно в тот момент, когда брат шевелил губами, раздумывая над ответом, вошла высокая женщина с длинными волосами.

– Вы Нана? – быстро переключился на нее брат.

– Да.

В тот миг, когда женщина произнесла это слово, лицо нашего шефа настолько угрожающе исказилось, что невозможно передать словами.

– Шеф, она пришла, пришла.

– Поздравляю вас. Пожалуйста, присядьте вон туда, за тот столик. Мы оставили его свободным специально для вас. – Брат с наигранным радушием указал на зарезервированный столик.

– Ну что вы, не стоит так беспокоиться…

– Очень даже стоит. Ведь вы выиграли приз в три миллиона. Что и говорить, такие деньги на дороге не валяются, как бездомные дворняги.

Я чуть не задохнулся от слепой ярости.

Нана, пугливо оглядывая ресторан, осторожными шагами прошла к столику.

– Минуточку! – Ачжосси подбежал к женщине и грубо схватил ее за руку. – Откуда вы знаете рецепт «Сливочной нежности»? Это невозможно. На всем белом свете рецепт блюда знают только два человека. Да-да, только двое. Так откуда вы знаете рецепт? – начал он допытываться.

Видимо, Нана оказалась не тем человеком, которого он так неистово ждал.

– Эй, что с ним? Мы же успешно провели акцию, и чего он вдруг? Передумал вручать три миллиона? Нет, так не пойдет. Ведь пост об акции был выложен на моем аккаунте. А если он не сдержит обещание, то как я буду выглядеть? Черт, если эта женщина напишет правду в соцсетях, я опозорюсь как последняя собака, – кипел от негодования брат.

– Я спрашиваю, откуда вы узнали рецепт «Сливочной нежности»? – Шеф продолжал допрашивать гостью.

– А вы здешний повар? – поинтересовалась та.

– Да, я шеф-повар этого ресторана. Это я изобрел рецепт «Сливочной нежности». Признавайся, как ты узнала рецепт? – грубо допытывался шеф.

Нана смерила его уничижительным взглядом.

– А вы-то как научились готовить «Сливочную нежность»? Как вы сами сказали, рецепт блюда знают всего два человека на этом свете, – теперь уже Нана накинулась на собеседника.

– Я первый задал вопросы.

– Сначала вы ответьте.

Глаза у обоих сверкали от ярости.

– Эй, – брат хлопнул меня по руке, – что с ними?

Признаться, мне и самому было любопытно.

– Послушай! А вдруг «Сливочная нежность» запатентована? И кто-то из них двоих украл патент? Да, так оно и есть. Кто-то из них воришка. Ну и люди… Зачем же воровать чужое? Ну и подлость. – Брат цыкнул языком.

– Не тебе судить. Ворам собак вообще слова не давали.

– А при чем здесь собаки? – рассердился брат.

– Ты знакома с Со Чжиён? – обратился шеф к Нане.

– А вы в таком случае знакомы с Ли Минсоком? – спросила Нана.

– Кто ты ей? Это она тебя прислала?

– А вы какое отношение имеете к Минсоку? Я должна знать.

Двое продолжали осыпать друг друга вопросами. Казалось, что ни один из них не собирается уступать.

Конец затянувшейся перебранке положила Нана. Она просто повернулась и пошла к выходу, ни словом не упомянув о трех миллионах, как будто и не собиралась их получить. Ачжосси побежал до двери вслед за хладнокровно уходящей женщиной и схватил ее за руку:

– Дайте мне номер Чжиён.

– Не могу. Откуда я знаю, что вы за человек? – Нана равнодушно отбросила руку шефа.

– Ну так передай ей, что таким образом она ничего не добьется. Передай, что Минсок ни за что не отступится. Ведь она знает об этом, раз прислала сюда тебя? Она знает, что я найду ее любыми путями, если она не придет сама! – выкрикнул он в спину уходящей Нане.

Та сделала вид, что не услышала его, и ушла семенящей походкой.

– Шеф, а кто из вас двоих воришка? Это подло – воровать патент на чужое изобретение.

Вместо ответа Ачжосси обхватил обеими руками голову и ушел в комнату.

– На сегодня торговля окончена, мы закрываемся. Так что можешь идти. – Я махнул брату, чтобы тот поскорее убирался.

– Почему? А как же вечерние посетители?

– Ты что, не видишь в каком он состоянии? – Я кивнул подбородком в сторону комнаты.

– А моя оплата? – Брат протянул ладонь.

Я выдал ему деньги, рассчитав оплату с утра до четырех дня. Он с суммой не согласился и начал горячо спорить, говоря о том, что планировал работать до вечера. А поскольку его преждевременно освободили по вине владельца, значит, мы должны компенсировать ему ущерб. Мне было лень препираться с ним и даже противно глядеть на него и встречаться взглядом.

– На, подавись! – Я почти швырнул деньги на столик, находящийся перед ним.

– Малой, больше так не делай. С деньгами нужно обращаться бережно. – Ван Досу собрал купюры, одну за другой.

– Можно тебя спросить? – обратился я, наблюдая за ним.

– О чем угодно. – Брат, обслюнявив палец, пересчитал деньги и спрятал в карман.

– Ты на что потратил деньги за украденную собаку?

– А тебе-то что? – Он поднял голову и пристально посмотрел на меня.

– Просто интересно, на что ты потратил деньги, вырученные от такого плохого поступка. Ты что, шмотки купил? Или в клуб сходил?

– Какой еще клуб? Мне тогда всего пятнадцать было, придурок! Да я и не помню уже, давно было дело. Так, гроши несчастные. – Он похлопал рукой по карману с деньгами.

– Гребаный ублюдок!

Слова «гроши несчастные» больно резанули мою душу. Я прикрыл ладонью переносицу – так неистово защипало в носу.

– Что? Гребаный ублюдок? Ты что, сдурел? Думаешь, если я тебя терплю, то уже можно и берегов не видеть? Ты за своим базаром следи! – Брат занес руку над головой.

Я нагнул голову в его сторону:

– Ну давай, бей! Бей, не стесняйся!

Мне казалось, что я перенесу любые побои, если это облегчит душу бедной собаки, погибшей пять лет назад.

Ван Досу, который был готов вот-вот ударить меня по голове, неизвестно по какой причине опустил руку и потер ее об полу рубашки.

Брат ушел, и я закрыл за ним дверь ресторана. На улице еще было светло, но внутри повисла мертвая тишина, присущая только глубокой ночи, и меня охватило чувство полного одиночества.

Я бросил взгляд за окно. Автобусная остановка и станция метро были все так же оживленны, как и утром.

В это время школьники возвращаются с занятий. Они наперегонки выбегают за ворота школы и идут или домой или в хагвоны[14]. Кто-то отправляется в дешевые кафешки, а кто-то в укромные места возле рынка. Дети, выбравшие закоулки, будут курить и смачно ругать учителей, которые сегодня им чем-то не угодили. В одной из таких ребячьих стаек наверняка окажется и Сучан. После перекура он пойдет в ресторан своего отца, а затем поможет ему с доставкой жареной курицы. Лица других одноклассников я помнил смутно, но вот его лицо отпечаталось в памяти.

Семья Сучана открыла в нашем районе ресторан, где готовили жареную курицу, когда мы с ним были первоклашками. Я намного позже узнал, что он на год, даже почти на два, старше меня, хоть мы оба и учились в одном классе. Не знаю, почему он пошел в школу позже других детей.

Сучан делал вид, будто не замечает, как я временами катаюсь без спроса на их ресторанном мопеде для доставки. Наверняка он догадывался, что у меня нет водительских прав, но знал и о том безграничном ощущении свободы, которое я испытывал во время езды. Потому молчал.

Мы с Сучаном не разговаривали ни в школе, ни на улице, но отлично понимали друг друга.

Он занялся доставкой курицы около двух месяцев назад. До этого ею занималась его мать, и причины, почему она бросила это делать, я не знал. В общем, я каким-то шестым чувством угадывал, когда ему не хотелось работать, и именно в это время угонял мопед.

Обычно, прокатившись с ветерком, я оставлял мопед в укромном закоулке, а Сучан его там находил. Мы с ним стали соучастниками преступления, связанными большой тайной. А еще начали доверять друг другу благодаря одной общей беде.

Однажды я стал свидетелем того, как отец нещадно избивает Сучана прямо перед рестораном. Тяжелая и мускулистая мужская рука раздавала такие оплеухи, что худенький мальчишка, не удержавшись на ногах, приземлялся то пятой точкой, то падал ничком, ударяясь головой. Это происходило регулярно. Каждый раз, наблюдая такую картину, я думал, как было бы здорово, если бы я был суперменом. Мне хотелось схватить в охапку Сучана и подняться с ним высоко в небо.

Он тоже нередко видел, как я убегаю из дома, спасаясь от побоев отца. Как и я, Сучан никогда не утешал меня. Вполне возможно, что он тоже мечтал превратиться в супермена и спасти меня, но я не мог знать этого наверняка, ведь мы никогда не разговаривали друг с другом; мы только переглядывались, чувствуя товарищескую солидарность. Единственное преимущество Сучана передо мной состояло в том, что у него была мать, которая иногда защищала его от побоев отца. Она казалась такой же худой, как и Сучан.

Его мать? Когда я подумал о ней, в памяти всколыхнулись смутные воспоминания. На душе стало тоскливо.

Бах… – открылась комнатная дверь. Это Ачжосси отправился в туалет.

– Я не отступлюсь, – сообщил он, вернувшись и усаживаясь на стул.

– Со Чжиён – это имя того человека, которого вы хотели увидеть?

– Сколько дней у нас осталось?

Не дождавшись ответа, он посмотрел на бумажку на стене.

Раз, два, три, четыре… – глазами считал он кружочки.

– Тогда почему Нана не дала вам ее номер телефона? Ведь они знакомы друг с другом?

Ачжосси, как и прежде, ничего не отвечал.

– Ни за что, ни за что не отступлюсь.

Глаза его сверкнули зловещим блеском, когда он резко сжал кулаки, словно приняв какое-то решение. Невозможно объяснить, что выражал его взгляд, но что-то в нем вызывало страх. Я впервые увидел Ачжосси таким за двадцать с лишним дней.

Вскоре он опять скрылся в комнате.

Я вытащил из кассового аппарата ящик с деньгами, которые переложил в целлофановый мешок и спрятал в укромное место на кухне возле холодильников.

– Так, а продукты у нас остались? – Я открыл один из них.

Его содержимое заметно убавилось с того времени, как мы впервые появились здесь.

Я оглядел кухню, на которую практически не заходил за исключением пары раз, когда жарил яичницу и мыл посуду, – она полностью принадлежала шефу и сейчас блестела чистотой. Даже посуда, оставшаяся после обеденных посетителей, была уже вымыта и аккуратными стопками стояла на кухонном столе, – кроме той, что в перевернутом виде лежала на сушилке. Тряпки сверкали белизной, а раковины Ачжосси начистил до блеска. Он в совершенстве владел качествами, необходимыми шеф-повару: вкусно готовил, любил порядок. Такие педантичные люди почти никогда не допускают ошибок в общении с другими. Вот только почему-то женщина по имени Нана смотрела на него, как на врага. Очевидно, что отношения у них были непростые.

Интересно, какая же между ними тайна?

Ночное происшествие

Брат не появлялся целых пять дней. Я попросил у одного из посетителей мобильник, чтобы позвонить ему, но тот не брал трубку. Что ни говори, а от этого типа никакой пользы. Мало того, что помощи от него не дождешься, так он еще и все нервы истрепать может.

Ачжосси ждал, не забывая о нем ни на минуту. Очевидно, он жаждал узнать телефон Наны. Словно сговорившись с братом, не появлялась и седая старушка, иногда заходившая к нам по пути. И без того синеватое лицо шефа стало таким жалким и отчаявшимся, что на него было тяжело смотреть, а остальная кожа, которая до этого была сиреневатого оттенка, теперь и вовсе стала фиолетовой. Казалось, что при таком раскладе он не протянет и нескольких дней, не говоря уж о двадцати.

– Может, нам лучше закрыть ресторан? Как бы у посетителей аппетит не пропал при взгляде на ваше лицо.

– Ни в коем случае!

– Вы хоть взгляните на себя в зеркало!

– Мы продолжаем работать.

– Мне кажется, все это бесполезно.

Ачжосси заблуждался. Он впал в иллюзию, думая о том, что если ресторан продолжит работать, то Нана и Со Чжиён придут сюда. По моим подсчетам, такая вероятность была почти равна нулю.

– Лучше поищи своего брата. Узнай, почему он не приходит, – попросил он.

Голос его был колючим. Я догадывался, что у него на душе, но где мне искать брата? У кого я должен узнать, почему он не приходит?

Ох уж этот так называемый братец! Я не обманывался на его счет, но, с другой стороны, мне было любопытно, что с ним.

– Время летит, как ветер. – Ачжосси нарисовал очередной кружок и бессильно уронил ручку.

Он несколько дней толком не спал и, видимо, сегодня, очень уставший, пораньше удалился в комнату. Я тоже ощущал тяжесть во всем теле, словно оно состояло из набухшей от воды ваты. Потушив свет, я плашмя повалился на столики.

Вдруг раздалось легкое дребезжание. Спросонья я подумал, что это ветер раскачивает плохо закрытое окно. Мне было лень вставать, да и открытое окно не сулило никаких проблем, поэтому я перевернулся на бок и попытался снова уснуть.

Бабах! – от резкого звука я проснулся. Когда глаза привыкли к темноте, мне удалось разглядеть размытую тень, отражающуюся в кухонном окне. Человеческую тень. Я вмиг стряхнул остатки сна. Вор! Нужно было закричать, но губы мои не двигались, словно мне их заклеили, тело одеревенело и не слушалось.

Тень осторожно пробралась на кухню. Послышался шорох, словно вор что-то искал. Дзынь! – раздался громкий звон упавшей кастрюли. Внезапно все стихло. Очевидно, грабитель испугался шума и затаился. Повисла напряженная, пугающая тишина. Через некоторое время он снова оживился. Тихие шорохи сменились более громкими. Видимо, вор решил, что хозяева спят глубоким сном, раз не отреагировали на звон.

Шшшш – послышался характерный звук, словно что-то тащат волоком. Я догадался – мешок с деньгами. Как же быть? Может, закашлять, чтобы вор сбежал? А вдруг он не сбежит, а нападет на меня? Это ни к чему. Но ведь нам с дядькой деньги не нужны; что с того, если их украдут? Нет, нельзя позволить унести мешок! Ни в коем случае! Будет обидно, если неизвестный грабитель утащит всё, с таким трудом нами заработанное.

Бабах! – Ачжосси в один миг избавил меня от колебаний. Видимо, он вышел в туалет. Двое против одного. Даже если грабитель силен, вдвоем у нас есть шансы одолеть его. Нужно действовать!

– Вор! Ачжосси, на кухне вор! – заорал я во все горло.

Вжих! – одновременно с шумом ветра на окне повисла тень. Я сам не понял, как бросился по направлению к ней. Вор хотел отшвырнуть меня, но я вцепился в его одежду, чтобы не дать ему уйти.

В тот момент, когда Ачжосси включил на кухне свет, грабитель оттолкнул меня и, выскочив в окно, скрылся в темноте.

– Ну и дела, – шеф не мог закрыть рта от удивления.

– Он приходил за этим, – я показал пальцем на мешок с деньгами, брошенный посреди кухни.

В тот момент я понял, что сжимаю в руке какой-то предмет. Это были две пуговицы. Без сомнения, они оторвались, когда я схватил вора за рубашку.

Ачжосси задвинул мешок с деньгами обратно между холодильниками.

– Зачем класть их на то же место, которое известно грабителю? Это равносильно тому, что сказать: «Забери их». Спрячьте в комнате. И впредь закрывайте окна хорошенько. Ведь это вы открыли их, чтобы проветрить помещение, а потом притворили, не задвинув шпингалет?

– Мы все равно уйдем через девятнадцать дней, оставив эти деньги в ресторане. – Он безучастно смотрел на мешок.

– Все равно – деньги желательно хранить в укромном месте.

Я затащил мешок в комнату и поставил в один из свободных углов, затем вышел и плотно закрыл окно. И только потом внимательно осмотрел пуговицы, все еще зажатые в руке. С первого взгляда они показались мне знакомыми: черные, с узором из мелких коричневых капель. Кажется, я уже где-то видел их, но где?

В тот момент, когда я выключил свет и собирался лечь, меня ошеломила страшная догадка. Я вспомнил рубашку брата. Точно! Эти пуговицы – с той рубашки.

– Так я и знал!

Я сжал их в руке. Подтвердились мои худшие опасения. Вот с какой целью он не появлялся несколько дней – хотел отвлечь внимание, заставить забыть о себе. Мое предположение, что брат и седая старушка сообщники, полностью подтвердилось, если судить по тому, что Седая тоже не показывалась последнее время в ресторане.

Уснуть не получалось. Ненавистный братец, как всегда, в своем репертуаре. Мало того, что он издевался надо мной при жизни, так и сейчас продолжает преследовать и надоедать мне. Он, конечно, не догадывался, что я Ван Доён. Ему такое и во сне не могло присниться. Уверен, в предыдущей жизни, мы были заклятыми врагами из знаменитой легенды: кошкой и собакой, которые переходили реку с жемчужиной и обронили ее в воду[15]. Очень уж подходящее сравнение.

Наступило утро, а я так и не успел толком поспать. Ачжосси отравился на кухню со словами, что нужно хотя бы яичницу приготовить. А я сидел за столом и пялился на пуговицы.

– Что ты там разглядываешь? – поинтересовался шеф, вынося две тарелки с яичницей и яблочный сок.

– Я оторвал эти пуговицы с рубашки грабителя.

– Правда? Ты что, дрался с ним? Зачем ты? Это же опасно.

– Сам не знаю, как так получилось. Тело само среагировало.

– Тело само среагировало? Значит, ты тоже борец за справедливость.

Ну как вам сказать? За свои пятнадцать лет я не совершил ничего плохого, но и не был настолько правильным, чтобы постоянно бороться с несправедливостью. Напомню: я без зазрений совести угонял мопед у Сучана.

Мне хотелось сказать шефу, что пуговицы принадлежат брату, но передумал. После того случая с наличными из кассы, я побоялся, что шеф снова обвинит меня: мол, создаю проблемы, не имея на то веских оснований. Конечно, пуговицы – доказательство, но, с другой стороны, на воре могла быть такая же рубашка, как у брата. Нужна была достоверная улика.

– Осталось девятнадцать дней, – произнес Ачжосси.

– Да.

– Время быстро летит, не так ли?

В последнее время он очень часто говорит об этом.

Шеф не стал продолжать разговор.

Я запихнул в рот жареное яйцо целиком и запил его яблочным соком, затем открыл настежь окна и принялся за уборку.

Со скрипом открылась входная дверь и в ней показалась чья-то голова. Это была седая старушка, наша старая знакомая. С какой же целью она пришла именно в такой момент? Я запутался: разве она не должна скрываться, если состоит в сговоре с грабителем?

– Добро пожаловать! Давненько вы у нас не были. А мы так ждали вас. – Ачжосси радушно встретил ее, не подозревая даже, что старушка и мой брат – соучастники неудавшегося ограбления.

– Зачем ждать меня? Я ведь вас бесплатно объедаю. У вас не было происшествий? – Она покрутила головой, внимательно оглядывая ресторан.

Вид ее показался мне немного странным, не таким, какой был обычно. В прошлые разы она заходила в ресторан и сразу садилась за столик. Ума не приложу, почему сегодня она так озирается, как будто попала в незнакомое место.

В тот миг меня пронзила догадка – преступника тянет на место преступления!

Да! Так оно и есть! Седая пришла осмотреть его вместо брата и получить ответы на волнующие вопросы: догадались ли мы о том, что тот является преступником; приезжала ли полиция; что стало с деньгами, которые не удалось украсть. Брат, конечно, не осмелился заявиться, ведь он увидел, что оторвались пуговицы. Старушку могут интересовать только они.

Я решил ни слова не говорить о пуговицах и понаблюдать за ней.

– Каких происшествий? – хором спросили мы с шефом.

– Да так, к слову… А где ваш помощник?

Вот! Я знал, что в первую очередь она спросит о брате. Ее больше всего волнует, подозреваем ли мы с шефом, кто именно проник ночью в ресторан.

«Ха! Так вы, наверное, лучше знаете. И почему вы спрашиваете о нем у нас? Вы же пришли проверить, догадались ли мы, что вор есть не кто иной как брат», – так и хотелось мне сказать, но я сдержался, чтобы не произнести это вслух.

– А я у вас хотел спросить о нем. Джон Ван уже несколько дней не выходит на работу. – пожаловался Ачжосси.

– Ой! Неужели? – Седая притворно удивилась.

– Он и трубку не берет. Может быть, у него номер поменялся? Дайте мне номер Джона. Нужно проверить, тот ли у него номер или нет. Я очень беспокоюсь о нем. Кстати, ведь вы же порекомендовали его. Стало быть, знаете, где он живет? Может быть, проведаете его?

– Не выходит на работу и даже не предупредил? Зачем же он так делает, ведь он знает, как нужны рабочие руки в ресторане. Какой безответственный! – Седая сделала удивленное лицо.

Надо же, как она убедительно играет. Ей даже актеры позавидовали бы.

– Сходите, пожалуйста, домой к Джону. Передайте ему, если он не хочет больше работать, то пусть хотя бы зайдет на минутку. Я заплачу вам за беспокойство, – взмолился Ачжосси, сложив ладони перед грудью.

– Я сама не знаю, где он живет, – покачала головой старушка.

– А я думал, вы его хорошо знаете. И поэтому порекомендовали нам, разве нет? – шеф жалобно потряс сложенными ладонями.

– Ну да, я его порекомендовала. Но я сама в тот день с ним только познакомилась. Я стояла у автомата с горячим кофе и услышала, как рядом глотает слюнки молодой парень. Подумала, что он хочет кофе и угостила его. Ведь стаканчик стоит всего двести вон. Цена не обременительная, чтобы сделать кому-нибудь приятно. Из благодарности парень помог донести сумку и был очень дружелюбен. Так мы с ним разговорились, и я узнала, что он ищет подработку. Кажется, он говорил, что у него кто-то заболел, и нужны деньги. Вот я и порекомендовала ваш ресторан. Вы же сами просили найти помощника.

– То есть вы на самом деле не знаете, где он живет? – Казалось, что от разочарования Ачжосси вот-вот разрыдается.

– Ну я же говорю. А, вот его телефон. Я сохранила его, когда он просил найти работу. – Седая показала нам экран мобильника. Номер брата был тот же.

Старушка ушла, пообещав снова прийти. Я вышел вслед за ней.

– Помните, вы приходили несколько дней назад, когда заказывали твенчжан ччиге? Вы что-то шептали Джону на ухо. Говорите, что плохо знакомы друг с другом, но уже тогда между вами были какие-то секреты? Мне показалось, вы очень хорошо знакомы, – саркастично произнес я.

«Хм, бабуля, ты думаешь, что ты идеально сыграла свою роль, потому что Ачжосси безоговорочно поверил тебе, не так ли? Но не все так просто в жизни», – вертелось у меня в голове.

– Я шепталась с Джоном? Не было такого, – отрезала Седая, не моргнув и глазом.

– Ну вспомните. В тот день, когда вы с аппетитом съели твенчжан ччиге с вареным рисом. Вы еще одна приходили, без подруг.

– Я в последнее время забываю даже свое имя и возраст, как же я вспомню, что было несколько дней? Доживи до моих лет. В моем возрасте девять из десяти – склеротики.

Было очевидно, что она всячески старается увернуться от разговора, ссылаясь на возраст. Но в ее годы многие люди занимают даже президентские посты. Возраст – не убедительная отмазка.

– Джон Ван стоял рядом с кассой. Вы осторожно к нему подошли, чтобы не заметили другие. Вот так, – я изобразил ее действия.

– Ах, тот день! – Только после этого старушка закивала головой.

Видимо, она решила, что лучше признать очевидное.

– Что вы ему сказали? Тогда лица у вас обоих были мрачными. Ведь что-то произошло? Именно с того дня он больше не приходит в ресторан. Да и вы тоже. После того случая вы только сегодня явились.

– Неужели? – Старушка сделала вид, что задумалась, подняв глаза в потолок.

Я снова подумал, что играет она просто виртуозно. Но меня не убедила.

– Даже не знаю, можно ли об этом говорить. Если парень узнает, может обидеться. По правде говоря, он просил одолжить ему денег. Клялся накопить с подработки и вернуть. Я пообещала узнать. У меня и самой денег немного, потому хотела занять у подруг. Но ни у кого из них лишних не нашлось. Вот эти слова я ему и нашептала.

– Просил одолжить ему денег?

– Именно так.

– Зачем?

– Наверное, раз у него кто-то заболел, нужно оплатить лечение. Мы ведь говорили об этом, когда встретились у автомата в больнице.

– А с чего вы ему поверили, раз даже хотели занять для него денег у подруг?

– Ты что хочешь узнать от меня? Допрашиваешь, будто следователь. А почему бы ему не поверить? По нему же видно, что он хороший парень.

Ну и ну, до чего же она не разбирается в людях. Этот парень, бабуля, очень плохой человек.

– А вы знаете, кто у него заболел?

– Кто его знает? Он не говорил, кто заболел. В ту больницу в основном старики обращаются. Возможно, кто-то из его стариков тоже там.

Я-то знал, что Джон Ван не настолько хороший человек, чтобы зарабатывать своим трудом или занимать деньги на чье-то лечение, и хотел дать старушке это понять. Если Седая и брат не соучастники, то она сильно заблуждается на его счет; но если все-таки соучастники, то старушка – гениальная актриса.

Я все еще не верил ей, она вызывала у меня подозрения, но по необъяснимой причине в глубине души шевелилась и не давала покоя мысль, что все слова старушки – правда. Если так оно и есть, то на чье лечение брату понадобились деньги? Неужели для бабушки? Нет, быть такого не может. Она даже простудой редко болела, а ее желудок был настолько крепкий, что мог переваривать даже камни; от расстройств она никогда не страдала. С какой стати нашей бабушке болеть? Но даже если такое случилось, брат не стал бы так активно искать деньги ей на лечение.

Да и что с того, что бабушка больна? Какое мне до этого дело?

Я попытался отмахнуться от этих мыслей, отогнать ее образ, возникший в памяти. Меня это не касается. Между нами, застыла неприязнь, словно кусок льда, и его ничем не растопить.

После ухода Седой я долгое время не мог привести мысли в порядок, но со временем во мне окрепла убежденность, что все-таки они с братом сообщники. Досадно, ведь я почти поверил в слова старушки.

Я думал, что ты не способен плакать

Низкое пепельно-серое небо наконец-то пролилось дождем. Улицы в мгновение ока оказались под властью ливня. Дождь зачастил в последнее время. В такую погоду посетителей наверняка будет мало.

И хотя уже наступило обеденное время, ресторан пустовал. Ачжосси безучастно наблюдал за тем, как дождевая вода стекает по кухонному окну. Свет лампы падал на его устало согнутую спину, а темно-синяя рубашка сегодня выглядела на нем еще более потрепанной и выцветшей.

Открылась входная дверь, пришел первый посетитель – господин лет тридцати с небольшим. Вопреки плохой погоде, он нарядился в ослепительно белые джинсы и белую рубашку с узором из синих капелек.

– Мне «Сливочную нежность». – Гость сел за самый дальний столик и сделал заказ, бросив быстрый взгляд в сторону кухни.

– Одна «Сливочная нежность», – крикнул я шефу, который продолжал смотреть в окно, но даже не заметил, что пришел посетитель.

– Ах да. – Ачжосси резко помотал головой из стороны в сторону, словно пытаясь прийти в себя, подошел к раковине и достал глубокую сковородку.

Влажный и тяжелый воздух внутри ресторана становился теплее, наполняясь аппетитными ароматами. Посетитель в ожидании заказа то и дело посматривал в сторону кухни. Ничего предосудительного в этом не было, но почему-то все равно выглядело подозрительно.

– Заказ готов! – раздался вскоре крик шефа.

Я подал еду.

– Могу я попросить шеф-повара на минутку? – спросил он, даже не взглянув на блюдо, стоящее перед ним на столе.

Я пошел на кухню и передал Ачжосси просьбу посетителя. Шеф вытер тряпкой мокрые руки и подошел к столику. Гость неловко привстал, чтобы поздороваться.

– Вы хотели видеть меня?

– Да. Не присядете? Если не торопитесь… – Посетитель явно нервничал и говорил обрывистыми фразами.

Ачжосси сел напротив.

– Могу я узнать, в чем дело?

– Я не буду ходить вокруг да около и спрошу прямо. Как вы связаны с Ли Минсоком?

При этих словах Ачжосси, сидевший до этого с опущенной головой, вскинул подбородок.

– Вы знакомы с Со Чжиён? – спросил он дрожащим голосом.

– Да.

– Откуда вы ее знаете? – Лицо Ачжосси становилось все более напряженным от удивления, пока вконец не одеревенело.

Внезапно он вскочил со стула и встал рядом с господином, внимательно изучая его профиль. Я наблюдал за ними со стороны и терялся в догадках, с какой целью шеф рассматривает его с такого ракурса.

– Так это ты… – Ачжосси неожиданно стукнул по столу. – Зачем ты пришел ко мне?

– Я первый задал вопрос. Как вы связаны с Минсоком? Сначала я должен получить ответ на свой вопрос. Только после этого я смогу сказать, зачем я пришел.

– Разве это важно, какая между нами связь? Совсем не важно, какая между нами связь. Это вообще не имеет отношения к сути разговора. И я совсем не хочу тебя видеть.

Ачжосси так громко кричал, что посетители, входившие в этот момент в ресторан, поспешно выходили вон. Я никак не мог понять, почему он сразу начинает грубить людям, когда злится. Ведь это плохая привычка, которая неизбежно портит настроение собеседника.

– Очень даже имеет отношение. Я должен это знать, чтобы решить, что я могу вам рассказать. – Посетитель был спокоен и по-прежнему вежлив.

– В самом деле? Так и быть, отвечу, раз ты так настаиваешь. – На губах Ачжосси показалась язвительная усмешка. – Я и есть Ли Минсок, а Ли Минсок – это я.

– Что? – собеседник недоверчиво скривился.

– Так что можешь рассказывать, все что хочешь.

– Ах вот как. Кажется, вы очень близки с ним. Ну хорошо. Я пришел сегодня к вам только потому, что узнал кое-что от Мины, точнее, от Наны.

– Нана? Вот как. Значит, Нану тоже прислал сюда ты.

– Минсок сказал ей, что не отступится от своего. Я искренне хочу встретиться с ним. Вы мне поможете в этом?

– Ты можешь сказать мне. Ведь я и есть Минсок, а Минсок – это я. – Ачжосси глубоко и прерывисто дышал сквозь зубы.

– Я буду с ним говорить только при личной встрече.

– Ты что слов не понимаешь? Говорю же, я и есть Минсок, а Минсок …

– Хорошо. Я вижу, что говорить с вами бесполезно и вы не поможете встретиться с ним. Тогда передайте ему мои слова. Пусть он остановится и прекратит делать то, что делает. Это совершенно бесполезно. Правда – бесполезно, – с нажимом произнес посетитель и встал из-за стола.

– Что значит «бесполезно»?

– Судя по тому, насколько глубоко вы вмешиваетесь, думаю, что вам все известно. Я имею в виду, что абсолютно ничего не изменится, несмотря на его действия.

– Чжиён сказала тебе, что абсолютно ничего не изменится? Или это твои предположения? – на губах Ачжосси заиграла жестокая, злобная улыбка.

– Передайте, что это мнение Чжиён. Она хочет свободы.

– Свободы? Это ведь тебе нужна ее свобода. Если ты поможешь мне встретиться с ней, я передам твои слова Минсоку. Скажи ей, чтобы пришла сюда.

– Вы хотите встретиться с Чжиён?

Ачжосси кивнул в ответ. Тот подумал немного и замотал головой:

– Чжиён не поверит вам, потому что Минсок уже не раз заманивал ее таким образом, когда она совсем не хотела видеть его. В общем, обязательно передайте Минсоку ее слова.

– Хорошо. Я один встречусь с ней. Минсока не будет даже поблизости.

– Он уже потерял доверие в этом вопросе. – мужчина ушел, так и не притронувшись к фирменному блюду.

– Я не отступлюсь. Ты ведь знаешь? – исступленно заорал вслед ему Ачжосси. Но тот даже не оглянулся.

После его ухода Ачжосси бессильно упал на стул и просидел целую вечность, безучастно уставившись на тарелку со «Сливочной нежностью».

– Сегодня больше не будем принимать посетителей, – сказал шеф, наконец придя в себя, а потом ушел в комнату.

Я шел на кухню, неся тарелку с нетронутым супом, когда открылась дверь и вошел посетитель небольшого роста в коричневом дождевике. Капюшон наполовину закрывал его лицо, но судя по кроссовкам, это был мужчина. Из насквозь промокшей обуви вытекала дождевая вода.

– Мы уже закрылись на сегодня.

Я нахмурился при мысли, что мне придется мыть пол, если он пройдет вот так в зал и оставит после себя лужу. Мне совсем не хотелось заниматься хлопотной и неприятной уборкой. Гость снял капюшон. В то мгновение, когда я увидел его лицо, я чуть не заорал: «Сучан!»

Ну надо же, к нам пожаловал мой друг.

– Я… пришел за «Сливочной нежностью».

Он заметно растерялся, не зная, как обращаться ко мне, на равных или как ко взрослому:

– Можно заказать на вынос?

Я посмотрел на тарелку у себя в руках. Тот господин не притронулся к блюду. Наверное, можно отдать эту порцию Сучану. Я вошел на кухню и начал искать емкость, чтобы перелить в нее «Сливочную нежность». Мои руки плохо слушались меня. Мне никак не удавалось найти подходящей посуды: плошки и контейнеры выскальзывали из рук и с грохотом разлетались в разные стороны. Я и представить себе не мог, что встречу Сучана.

Интересно, он получил деньги за разбитый мопед? А вдруг отец избил его за то, что тот плохо приглядывал за мопедом? Мысли вихрем сменялись в моей голове.

– Мама пробовала, сказала, что очень вкусно… Помогает согреться, попросила купить у вас… – голос Сучана отдавался в затылке.

– Мне тоже пятнадцать. Так что можешь на «ты», – предложил я, не оглядываясь.

Тот ничего не ответил.

– Ты прогулял школу?

В такое время он должен быть в школе.

– Сегодня суббота, – негромко ответил Сучан.

– Ах вот как. А мне без разницы – хоть суббота, хоть будни. Я ведь не хожу в школу. – Не знаю почему, но мне казалось, что я должен говорить хоть что – то.

– Ага…

– Ходил до прошлого месяца, а сейчас не хожу. По личным обстоятельствам.

«Нашел!» Я наконец-то отыскал подходящий контейнер, чтобы переложить в него «Сливочную нежность».

– Вот как.

– Тебе не любопытно, что за личные обстоятельства?

– Даже не знаю… – неопределенно ответил Сучан.

– Ты заболел? – спустя некоторое время поинтересовался он.

Он интересовался очень осторожно. Наверное, увидев мое лицо, подумал, что раз я не хожу в школу по личным обстоятельствам, то значит, по болезни.

– Да нет. Несчастный случай. Попал в аварию.

Я переложил еду в пластиковый контейнер и протянул Сучану. Надев капюшон и взяв в руки емкость, он вытащил из кармана деньги. С его одежды капала дождевая вода.

– Не надо денег, я не возьму. Забирай просто так.

– Почему?

– Мы все равно уже закрылись на сегодня. Некому съесть эту порцию.

– Ну все-таки… – Он никак не решался опустить руку с деньгами обратно в карман.

– Забирай просто так.

– Неудобно…

– Ничего подобного. Нет, если тебе так неудобно, считай, что это часть денег за разбитый мопед. – Я испуганно встрепенулся от собственных слов, которые сами собой слетели с языка.

Глаза Сучана стали круглыми от удивления. Я судорожно придумывал, как мне разрулить эту ситуацию.

– Ты знаешь, что наш мопед поломался? Но почему ты хочешь оплатить его стоимость? – удивился Сучан, прежде чем я успел придумать подходящее объяснение.

– Что-что? Ах это… Как я узнал. Как же я узнал… От Досу, точно, от него. Он подрабатывал у нас в ресторане. Ты ведь знаешь Досу?

– Досу? Да, знаю. Он старший брат Доёна. А что, он, правда, работал здесь?

– Ну да. Проработал немного. Но вот уже несколько дней не выходит на работу, причем без всякого предупреждения. Досу рассказывал, что его младший брат сломал мопед. Вот и вся причина. Он хорошо работал и мне хочется отблагодарить его. Мне не жалко оплатить вместо него часть от стоимости мопеда.

– Ты совсем не должен, – еле слышно произнес Сучан. – Оказывается, Досу хорошо работал. Конечно, ему ведь нужны деньги, причем очень большие…

– Что-то случилось у него в семье? – испугался я.

Деньги, конечно, нужны всегда, но, мне показалось, что сейчас Сучан имел в виду что-то другое.

– У него бабушка сильно болеет.

– Бабушка?

В таком случае, Седая не обманывала нас.

Значит, она не притворялась и говорила правду.

– Расскажи поподробнее. – Я обхватил руками ладони Сучана.

От неожиданности он неуклюже попятился с испуганным выражением на лице.

– Эй, я просто имею в виду, что раз дело касается парня, который работает у нас, то я тоже должен об этом знать. Потому и спрашиваю, чтобы помочь ему, если понадобится, – объяснил я ему с равнодушным видом, чтобы он не придавал слишком большого значения моим словам.

Сучан нерешительно поколебался и заговорил:

– Не знаю, можно ли рассказывать посторонним такие вещи. Но раз Досу работал здесь, и тем более теперь уже не работает, причем без всяких объяснений, думаю, будет лучше рассказать. Скорее всего, он не может прийти, потому что ухаживает за бабушкой в больнице. Она серьезно больна. – Он замолчал на минутку, чтобы облизать пересохшие губы.

– А еще, на самом деле… – Лицо Сучана, виднеющееся в прорези капюшона дождевика, скривилось. – Не знаю, слышал ли ты. Но раз ты знаешь, что мопед поломался, значит, и о том происшествии должен знать. Совсем недавно Доён… попал в аварию и… на мопеде… я должен был помешать ему… – всхлипывая, Сучан так и не смог договорить до конца.

Внезапно по щекам его потекли слезы, и он зарыдал. Это произошло так неожиданно, что я совсем растерялся. Дав волю слезам, мой друг уже не смог остановиться.

Как его утешить, чтобы он перестал реветь? Я просто молча наблюдал за ним, как это делал всегда, хотя его горестный вид отозвался в моей душе острой жалостью.

Сучан еще немного поревел, пока наконец с трудом не успокоился, и продолжил историю:

– В тот день, когда разбился Доён, его бабушка слегла. Она так рыдала в больнице при опознании, что упала в обморок. И до сих плохо себя чувствует. Мама ходила в больницу проведать ее, говорит, что она все время плачет и приговаривает, когда приходит в себя: «Доён, наш Доён…»

При слове «Доён» он опять начал всхлипывать.

Бабушка слегла от горя? Я не удержался и переспросил Сучана – настолько в это невозможно было поверить. Сучан кивнул. Не может быть. Просто не может быть. Ведь бабушка при виде меня повторяла как мантру: «Хоть бы глаза мои тебя не видели! Лучше бы ты не родился!» Когда она смотрела на меня, на ее лице отражалось столько неприязни! Я даже не сомневался, что моя смерть принесла ей облегчение.

Было от чего прийти в замешательство. Но Сучан не стал бы врать!

– Мама говорит, что бабушка Доёна периодически забывается, теряя связь с реальностью. Даже я скучаю по нему, а представь, каково ей? Нужно было помешать ему угнать мопед. Я так жалею, что не помешал ему, так жалею. – По щекам Сучана вновь потекли слезы.

Дружище, ты оказывается, еще тот нытик. А я думал, ты из тех, кто не плачет, ведь ты никогда не ревел, когда тебя избивал отец.

– Я скажу маме, что ты не взял деньги. Спасибо тебе. – Он прижал под мышкой контейнер со «Сливочной нежностью», наглухо застегнул дождевик и пониже натянул капюшон.

Нужно было сказать что-то вроде: «Чего уж там, не за что. Приходи еще, денег не возьму. Давай видеться почаще», – но я не мог вымолвить ни слова. Эмоции Сучана, упрекающего себя в том, что он не удержал меня от езды на мопеде, полностью передались мне. Я тоже захотел хорошенько выплакаться.

Сучан продолжал тихо бормотать, но для меня его тихий голос звучал громче всех других:

– Да, кстати, мопед не сильно поломался. Говорят, что Доён как будто обнимал его, словно хотел прикрыть, защитить своим телом. Мне кажется, что в тот миг Доён беспокоился обо мне, – что отец побьет меня, если мопед поломается. Да, наверняка. Не надо было так делать. Ну подумаешь, мопед, всегда можно купить новый. Для меня ведь Доён был дороже мопеда.

«Доён был дороже мопеда». Никто не говорил мне таких слов. Точнее, я даже не представлял себе, что услышу их от кого-то.

Признание Сучана шокировало меня так, будто огромный динозавр ударил меня по голове передней лапой. В груди что-то ухнуло, словно сердце упало в пятки. Я ощутил, как меня с головой накрыла волна какого-то незнакомого, загадочного чувства. Это ощущение было новым, но за короткий миг согрело меня.

– Аа-а-а, – зарыдал я неожиданно для себя самого, совсем не ко времени и не к месту, но остановиться и взять себя в руки не мог. Я спрятал лицо за раскрытыми ладонями.

Сучан растерялся от неожиданности.

– Прости, – повторял он без конца, даже не зная причину моей печали.

– Ничего. Это не из-за тебя. Я вспомнил про другое. – Я утер слезы с лица.

Сучан тоже украдкой смахнул слезы, оставившие следы на щеках:

– Ну я пойду. Да, кстати, если хочешь увидеться с Досу, сходи в больницу Халла. Его бабушка лежит там.

Сучан нырнул в потоки дождя, и я глядел ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из виду.

Надо было подружиться с ним. Вместе ходить в школу, вместе играть, вместе развозить курицу, вступаться за него, когда отец избивал его. Вот как надо было дружить с ним. Мы бы стали очень близки.

Сожаление о несбывшемся душило меня. Я долго думал о разных вещах, которые сейчас не имели никакого смысла. Нужно сказать Сучану, что он не виноват в моей смерти и сделать это как можно быстрее, ведь вскоре закончатся дни нашего пребывания здесь.

Я боялся, что он будет всю жизнь винить себя. Нельзя этого допустить. Это не его вина.

Долгожданная встреча

До того дня, когда был нарисован тридцать седьмой кружочек, не происходило никаких особых событий. Тихая рутина, как море в штиль – безмятежное, без единой волны. Но и в такое время шеф все равно тревожно чего-то ожидал. Как только выдавалась свободная минутка, он звонил брату, а тот по-прежнему не брал трубку.

После встречи с Сучаном я забеспокоился о бабушке. Вначале беспокойство было смутным и крохотным, размером с горошину, но затем стало расти, обретать очертания и со временем заняло центральное место в моих мыслях. Оно было таким назойливым, словно его пригвоздили стрелой. Но, несмотря на это, моя неприязнь к бабушке никуда не подевалась. Я по-прежнему не любил ее и до сих пор таил на нее обиду. Вот только с тревогой ничего поделать не мог: как сильно она больна? Стало ли ей лучше? Неужто я был ей так дорог, что она слегла от непосильного горя?

«Что со мной?»

Я пытался отогнать от себя мысли о бабушке. Ведь она меня так сильно не любила.

Я посмотрел за окно. Сучан уже, скорее всего, пришел из школы. Нет, сейчас он наверняка, прячась от всех, курит в закоулке. Я кусал губы, поглядывая на часы: может, позвонить? Хотелось услышать его голос. А еще меня не покидала навязчивая идея рассказать ему, что авария с мопедом произошла не по его вине.

Само собой, я не знал его номер. Но если одолжить у посетителя мобильный и вбить в поисковик «Танмандон Коко Курица», можно узнать номер ресторана. Я немного поколебался и попросил телефон у одного из гостей.

«Добро пожаловать в «Коко курицу»! Подождите, пока идет соединение. Ла-ла-ла-ла ко-ко-ко!»

– Алло! Ресторан «Коко курица», – раздался звучный и даже приятный мужской голос – тот самый, который обычно ругал и материл Сучана, самый ненавистный для меня после голоса моего папаши, – голос отца моего друга.

«Можно Сучана?» – хотел спросить я, но остановился.

А вдруг он начнет спрашивать, зачем мне Сучан или кто я такой? Что мне ему ответить? Сказать, что я друг? А если спросит, что за друг? Или если я друг, то почему я не позвонил на мобильник, а звоню в ресторан? Если я начну неубедительно мямлить и он что-нибудь заподозрит, это будет катастрофа, и Сучану влетит.

Я решил сделать по-другому.

– Мы возле станции метро. Доставка сюда возможна?

– Конечно возможна. Где вы находитесь? Продиктуйте ваш адрес.

– Ресторан «Кумихо».

– Ресторан «Кумихо»? Так вас будет трудно найти. Подскажите какой-нибудь ориентир. Мы доставим очень быстро. – С посетителями он был удивительно вежлив, а тон кардинально отличался от того, каким он орал, когда избивал сына.

– Станция метро Канду, пятый выход. От кофейни «Ариран» заверните в переулок и пройдите прямо пятьдесят метров. Увидите ресторан «Кумихо». Примите заказ на две курицы в чесночном соусе.

Отец Сучана пообещал доставить все через сорок минут и отключился.

Значит, скоро приедет Сучан с заказом. При мысли, что я снова увижу его, у меня бешено заколотилось сердце. Я должен сказать ему: «Это не твоя вина, что Доён умер. Просто у него такая судьба». Нет, на судьбу вечно жаловалась наша бабушка. Разве можно банальными словами искреннее передать то, что у меня на душе?

Вряд ли подойдут и такие слова: «Доён больше всего любил кататься на мопеде. Он мчался по улицам и наслаждался свободой. Так что все нормально». А вдруг он спросит, откуда мне известно, что Доён больше всего любил кататься на мопеде? Что ответить? Эх, как все сложно.

«Наверняка Доён был счастлив, когда носился на мопеде. Я ведь тоже такой. Да и не только я, а большинство пацанов моего возраста, которым нравится быстрая езда. Так что тебе нечего винить себя. Уверен, что Доён наоборот, благодарен тебе». Я придумал довольно убедительную речь и репетировал ее.

Услышав на улице шум двигателя, я вихрем выскочил за дверь. Но заказ привез вовсе не Сучан. Мои ожидания вмиг рассыпались, как замок из песка.

– Ой. – Я сильно удивился, увидев лицо курьера..

Та самая женщина. Лохматая и беспокойная, с кудрявыми волосами. Первая посетительница нашего ресторана.

– Значит, и сюда курицу заказывают? Ты любишь курицу?

С первой встречи лицо ее показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить ее, и только теперь понял, кто она. Мать Сучана, которая раньше собирала в хвостик длинные прямые волосы. Она никогда не меняла прическу. Да и здорово похудела. Потому я и не узнал ее.

– Да, люблю.

Чего уж там? Я даже не могу сказать, люблю или нет. Как говорит бабушка, вкус мяса знает лишь тот, кто его пробовал. Если бы я хоть раз пробовал курицу из ресторана, наверняка бы знал, люблю ее или нет. Ведь хрустящую курицу я пробовал только во время школьных обедов.

– Правда? Ешь на здоровье. И тебе и твоему отцу нужно не только работать, но и хорошо питаться. Нельзя работать на износ в погоне за деньгами. Не дай бог заболеешь, нет ничего обиднее на свете. Не плати за курицу, я ведь тоже не раз бесплатно ела у вас. – Мама Сучана вложила мне в руки горячую коробочку с курицей.

– Нет, я заплачу. У нас много денег.

– Ха-ха-ха, я знаю, что много. Нельзя пренебрегать чужой добротой и искренним отношением других людей, ты понял меня? Приятного аппетита! – Она собиралась уйти.

– А где Сучан? Разве не он развозит заказы? – быстро остановил ее вопросами я.

– Ты знаешь нашего Сучана?

– Что? Да-да, видел его как-то, когда он приходил за «Сливочной нежностью». А еще я слышал о нем от Досу, который работал у нас в ресторане. Знаю, что он друг его младшего брата. Сучан говорил, что в основном он занимается доставкой.

– Ну да. Спасибо за тот день. Я тогда сильно приболела, но после «Сливочной нежности» мне стало лучше. Не зря говорят, что еда может исцелять. Мне кажется, что «Сливочная нежность» очень помогает мне. От нее становится лучше, словно после лекарства. Просто чудо какое-то. Как же это готовится? Знать бы рецепт, чтобы можно было и дома приготовить. Но это, наверное, секрет, не так ли? В общем, чудодейственное блюдо. – Мать Сучана продолжала восторгаться «Сливочной нежностью», совсем забыв про мой вопрос.

– А почему Сучан не приехал с заказом? – повторил я.

– Ах да, ты же спрашивал. Я стараюсь не посылать его. Очень опасно ездить на мопеде. А наш мальчик делал это. Видишь ли, я нездорова. Эх, поскорее бы выздороветь, чтобы взять на себя доставку. Торговля не так хороша, чтобы нанять человека только для доставки. Ну, приятного аппетита! – Она уселась на мопед.

– Значит, если я закажу курицу, Сучан не привезет ее?

– Ну почему, он будет доставлять в те дни, когда я хожу в больницу. Я регулярно хожу в больницу, а еще, если мне становится хуже, тоже могу пойти. В такие дни приходится Сучану развозить заказы. Я вижу, ты хочешь подружиться с ним. В таком случае я буду посылать его с заказом вашего ресторана.

При слове «больница» я вспомнил о бабушке:

– А можно еще один вопрос?

– Конечно, спрашивай.

– Бабушка Досу чем-то сильно больна? Интересно, когда Досу сможет снова выйти на работу? Сучан говорил, что Досу не приходит, потому что у него бабушка в больнице.

– Видишь ли… У нашего сына был друг Доён. Но… несчастный случай… Доён, младший брат Досу, учился на одном курсе с нашим Сучаном.

Слово «был» как-то особенно отозвалось во мне, повергнув в шок. «Был» – это о чем-то в прошлом. Теперь я стал мальчиком, которого больше нет в настоящем времени. Возникло ощущение, что какая-то ось, удерживавшая меня, пошатнулась, и мое тело проваливается в землю.

– Так получилось, что Доён попал в аварию на нашем мопеде, который он угнал без спросу. А его бабушка слегла от такого неожиданного горя. – На лицо матери моего друга легла мрачная тень.

– Я знаю об этом, слышал от Сучана. Она сильно больна? – Я с трудом справился с эмоциями.

– Она не идет на поправку, видимо, из-за глубокой душевной боли. Представляю, каково ей потерять внука. Позавчера ей сделали операцию. Скорее всего, что-то произошло с сосудами в голове, вот она и слегла. Ах, какое горе! Сучан тоже очень страдает. Ему сообщили, что в момент смерти Доён словно защищал мопед своим телом. Полицейские сказали, если бы мальчик не думал о сохранности мопеда, а сгруппировался и сжался в комок, то смог бы остаться в живых. Да что этот мопед? Как бы там ни было, я стараюсь почаще навещать его бабушку, но не получается, дел много. Думаю, Досу не сможет выходить на подработку из-за бабушкиной операции. Я слышала, что из-за возраста она может не выдержать последствий. Ну все, я поехала. – Мама Сучана нажала на педаль газа: дрын-дрын – громко заурчал мотор.

– Постойте! – Я внезапно вспомнил про цену мопеда. – А бабушка Доёна заплатила вам за поломанный мопед?

– Разве в деньгах дело? Ребенок умер. Подумаешь, мопед. Человек намного ценнее.

Вот и мать Сучана сказала, что я важнее.

В этот момент зазвенел ее мобильник:

– Да-да, я еду. Буду мигом.

Это был ее муж.

– Заказы накопились, нужно торопиться. Увидимся! – Мать Сучана с силой надавила на педаль.

Я смотрел ей вслед до тех пор, пока она не исчезла. Если не считать тот день, когда она зашла поесть в наш ресторан, я впервые разговаривал с ней лицом к лицу, несмотря на то что мы несколько лет жили поблизости в одном районе.

– Ты курицу заказал? Попросил бы меня приготовить. У нас в морозилке столько курицы. Нужно все съесть до нашего ухода. Осталось всего несколько дней, – сообщил наблюдавший за мной Ачжосси, как только я вошел на кухню с коробкой жареной курицы.

– Да вот захотелось курицы, которую пробовал при жизни, – соврал я.

– Еще бы, любимая еда всегда вспоминается. Говорят же, что вид привычной для родных мест еды напоминает человеку давно покинутые края. Да-да, она тоже когда-нибудь почувствует ностальгию и придет сюда, – пробормотал шеф, имея в виду Чжиён.

Было четыре часа дня, посетители уже разошлись и ресторан пустовал.

– Ачжосси, когда вы выходили отсюда, – я подошел к нему, сидящему на стуле, – какова была боль?

– Почему ты спрашиваешь? Зачем это тебе?

– Да так… Просто интересно.

– Лучше не интересуйся. А если ты спрашиваешь, чтобы выйти отсюда, советую даже не думать об этом, – он резко помотал головой.

– Насколько это больно?

– Мда-а, с чем же сравнить, чтобы поточнее выразить эту боль? – Ачжосси уставился в потолок.

– Чтобы у тебя появилось примерное представление, объясню на таком примере: ты можешь себе представить боль, которую чувствует человек, когда его оперируют без наркоза и кромсают плоть хирургическим скальпелем наживую? Думаю, это более-менее подходящее сравнение. – Лицо Ачжосси скривилось от воспоминаний о пережитой боли.

«Тяжелая хирургическая операция без наркоза. Боль, словно плоть режут скальпелем», – даже страшно представить, каково это – терпеть такую боль, находясь в сознании. Но я ничего подобного не переживал, поэтому мне не с чем было сопоставить такую боль.

– Если бы боль была терпимой, я уже раз двадцать отправился бы за тем человеком, которого я ищу, – добавил он.

– А зачем вы написали в посте про акцию, что начнете поиск? Судя по вашим словам, у вас и мысли нет искать этого человека.

– Хмм, только тогда этот человек придет. Потому как знает, что я обязательно найду его. Я имею в виду себя при жизни до того, как умер. А почему ты начал спрашивать про боль?

– Я же сказал, просто интересно.

Честно говоря, для себя я уже решил, что выйду отсюда. Хочу встретиться с Сучаном. Хочу бродить с ним по улице и хохотать. Хочу узнать, о чем он думает чаще всего в течение дня? А еще хочу рассказать ему о себе. Мне кажется, что бы я ни говорил, он все внимательно выслушает. Почему мне только сейчас приспичило, а не при жизни? Столько времени потрачено зря… А еще… я хочу разок увидеть бабушку.

После часа покоя начался наплыв вечерних посетителей. Шеф занимался готовкой, но при этом посматривал в зал. Хоть он и продолжал ждать, я был уверен, что женщина по имени Со Чжиён никогда не появится. Догадался по поведению Наны и того господина, который приходил сюда. Это стало очевидно даже мне – стороннему наблюдателю. Возможно, Ачжосси и сам всё понимал. Хорошо, если бы он нашел в себе смелость еще и принять это. В таком случае можно было бы не впускать посетителей и провести оставшееся время с большей пользой, ведь у нас с ним осталось совсем не много дней, около десяти. Жаль тратить эти дорогие, как теперь казалось, мгновения на готовку и обслуживание клиентов.

Я впервые подумал о том, как жалко впустую тратить время. Это случилось тогда, когда я передал шефу заказ на «Сливочную нежность» и уже собирался вернуться в зал. В дверь осторожно вошла женщина в белом платье с двумя длинными косами и прямым пробором. Она медленно обвела взглядом ресторан. Посетительница выглядела так, словно была чем-то напугана.

– Присаживайтесь вон туда. – Я указал ей на свободный стол.

Гостья медленно подошла и села.

– Что будете заказывать? – поинтересовался я, разглядывая ее лицо.

В больших глазах застыл страх. Она все время нервно покусывала губы. А потом вытащила из сумки влажные салфетки и вытерла руки, очень тщательно протирая кожу между пальцами.

– Еды не надо. Я… хочу увидеть шеф-повара, – сообщила она, положив на стол упаковку влажных салфеток.

Меня пронзила догадка: возможно, она – и есть та самая Со Чжиён.

Я пошел на кухню и передал шефу слова посетительницы. Тот бросил быстрый взгляд в сторону гостьи и моментально подошел к ней.

– Вы шеф-повар? – незнакомка встала из-за стола.

Невозможно описать словами бурю чувств в глазах шефа. Они светились безграничной радостью и в то же время были наполнены глубокой обидой.

– Добрый день! Меня зовут Со Чжиён. Мне кажется, я впервые вижу вас. А вы со мной уже знакомы?

– Разумеется, – ответил Ачжосси, не отрывая глаз от ее лица.

– Вот как? А мне кажется, мы с вами не знакомы. Ну да ладно… Я пришла сюда, потому что… Лучше мне самой прийти сюда и все сказать, чем посылать других людей. Вы ведь знаете Ли Минсока? – словно спасаясь от пристального взгляда собеседника, гостья провела ладонью по лицу.

– Да, – коротко ответил Ачжосси.

В воздухе между ними витало странное напряжение.

В этот миг раздался голос:

– Принесите маринованных огурцов, – поднял руку посетитель, сидевший за столиком возле двери.

Когда я принес ему огурцов, он попросил горячей воды. Когда я принес ему воды, посетитель за другим столиком попросил маринованный лук.

Я поставил полное блюдце лука на стол, когда Чжиён уже встала со стула.

Она быстро шла к двери. Ее белое платье трепыхалось, как крылышки стрекозы. Ачжосси, до этого сидевший напротив с безучастным лицом, словно лишившись рассудка, вскочил и кинулся вслед за ней.

– Обязательно передайте мои слова Минсоку. – Гостья остановилась перед дверью.

– Это правда то, что ты сейчас сказала? – быстро произнес шеф.

Чжиён посмотрела на него округлившимися глазами. Видимо, ее испугал его внезапно изменившийся тон:

– Да, правда.

– Быть такого не может! – внезапно заорал Ачжосси.

Женщина испуганно отшатнулась на пару шагов назад.

– Я Минсок. Я и есть Минсок. Я никогда не слышал от тебя таких слов. Ты ведь никогда не говорила мне об этом. – Ачжосси сжал кулаки и, как свирепая горилла, начал бить себя в грудь кулаками.

В замешательстве и страхе я подошел к нему сбоку и схватил за руки. Он отшвырнул мои руки с бешеной силой.

– Я Минсок, – снова крикнул он.

– Ачжосси, все бесполезно, – пробовал я его утихомирить.

Вряд ли кто поверит ему, ведь теперь он – другой человек с чужим лицом.

Чжиён бросила на него равнодушный взгляд, а потом повернулась и ушла быстрыми шагами.

– А-а-а, – истошно в отчаянии завопил Ачжосси, закрыв уши обеими ладонями.

Его вопли напомнили мне крик смертельно раненого большого животного. Глаза его сверкали зловещим блеском.

Что же она сказала ему такого, что он так взволновался и разозлился?

За неделю до смерти

Мы с шефом решили больше не принимать посетителей и закрыть ресторан – теперь это уже не имело смысла. Ачжосси целыми днями смотрел в окно. У нас осталось всего восемь дней до конца отпущенного времени. Через восемь дней нам придется навсегда покинуть этот бренный мир.

Когда я впервые встретил Сохо, у меня не было причин оставаться сорок девять дней на этом свете. Я думал, это станет лишь продолжением моего безрадостного существования. Ведь с самого рождения, будучи Ван Доёном, я не любил жизнь. Мне никогда не доводилось в радостном предвкушении ждать следующего дня. Быть Доёном – невыносимо трудно. Поэтому в какой-то момент я отказался от всего, что мне было дано. Я решил забыть, кто я такой. С наступлением утра я механически, как робот, делал то, что положено было делать. По возможности я старался ни о чем не думать. И мне стало легче терпеть эту жизнь. Я решил прожить так до самой смерти. Может быть, поэтому я не испытал боли, когда понял, что умер. Просто неотвратимое событие наступило быстрее положенного – и я равнодушно это принял. Даже был благодарен за то, что пришел конец моей постылой жизни. Если бы не Ачжосси, я не раздумывая отказался бы от предложения Сохо.

Теперь, когда осталось восемь дней, я не знал, как мне поступить. От осознания, как короток отведенный нам земной срок, я сжимался, словно мое тело сдавливали тиски, и не мог дышать полной грудью. Было безумно жаль уходящего времени.

– Если проехать пять станций метро, можно прийти к отелю, в котором я работал, – задумчиво расправил скрещенные на груди руки Ачжосси, довольно долго неподвижно простоявший у окна.

– Что за отель? – спросил я из вежливости, не испытывая особого интереса.

– Он находится в таком месте, откуда видно реку.

Аа! Тот отель… Я видел его, проезжая на метро. Его черепичная крыша и особенно стены, на которых красовалася, окруженная витиеватый узор из птицы фениск, выглядели роскошно. Помню, как однажды мы ехали с бабушкой на метро. Обычно я никуда не ходил с ней. Сам не знаю, почему мы были вместе в тот день. При виде отеля бабушка опечалилась:

– Моя знакомая справляла в этом отеле семидесятилетний юбилей. У нее завидная судьба, потому что все дети очень хорошие. А мне до самой смерти не то что юбилей в таком отеле не справить, но и постоять перед ним не придется. Эх, судьба моя злая.

Приговаривая «эх, судьба моя злая», бабушка терла под носом засаленным носовым платком. «Еще бы, что делать в шикарном отеле таким как ты, бабушка?» – думал я про себя, глядя на ее морщинистое лицо с темным старческим пятном, расплывшимся под носом.

– Интересно, сколько же там стоит поесть? – Бабушка все терла и терла его.

– Не знаю.

– Хорошо бы при жизни разок в таком месте пообедать, – помечтала бабушка, с жалобным видом глядя на отель.

Я только фыркнул про себя, потому что вероятность осуществления этой мечты была близка к нулю.

– А что вы делали в том отеле?

– Как что делал? Работал шеф-поваром. Я готовил блюда итальянской кухни.

Значит, те блюда, которые Ачжосси готовил для наших посетителей, соответствовали уровню того отеля. С трудом верилось, что все это время я ел еду, приготовленную шеф-поваром шикарного отеля. Интересно, что скажет бабушка, когда узнает об этом? Наверное, что-то вроде этого: «Ну-у, Доён, тебе крупно повезло, с твоей-то судьбой попробовать такие блюда!»

– В том отеле я впервые встретил Чжиён. Вообще-то она была медсестрой, но бросила работу, выучилась на повара и пришла в наш отель на практику. Она мечтала открыть красивый ресторан и готовить изысканные блюда. Когда я увидел ее в первый раз, у меня перехватило дыхание. Именно тогда я понял, что значит влюбиться с первого взгляда.

Ачжосси снова скрестил руки на груди и посмотрел в окно. Его голос едва заметно дрожал:

– Чжиён хотела принять участие в крупнейшем в стране конкурсе поваров. Все повара, получившие призы на этом конкурсе, прославились и снимались в телепередачах. Получали профессиональное признание. Я хотел помочь ей. Вдвоем мы придумали несколько новых блюд. То время было для меня самым счастливым. «Сливочная нежность» – ее самое любимое блюдо. Но, как назло, незадолго до начала конкурса я уехал в заграничную командировку. На два месяца. А когда вернулся из командировки… – Он замолчал.

Я ждал продолжения, но он не спешил.

– Она проиграла?

– Нет. – Ачжосси помотал головой. – Она получила приз, самый главный. Но после этого я больше не видел ее.

– Ох, она получила денежный приз и пропала?

Мне казалось, что в моей голове сложилась картина. Чжиён получает денежный приз за победу в конкурсе и скрывается от шефа, чтобы не делиться с ним. Ачжосси делает все возможное, чтобы найти ее. Я думал, что история их отношений необычна и полна романтики, но оказывается, дело банально было в деньгах.

– Проблема была не в призе. Она потом перевела сумму на мой счет.

– И в чем тогда причина? – Едва прояснившаяся, было в моей голове картина опять стала запутанной.

– Потом, давай поговорим потом. – Ачжосси окончательно замолчал.

Небо, нависшее над станцией метро, медленно окрасилось багряными красками. Приближался конец еще одного дня.

– Разве нам не нужно потратить все деньги? Как-то жалко оставлять их здесь, – осенило меня вдруг.

– В любом случае, люди умирают, так и не успев израсходовать накопленные деньги. Они знают об этом, но все равно продолжают рвать жилы и пашут в поте лица, чтобы побольше заработать. Они так трясутся над ними, что порой даже не позволяют себе их потратить. А потом все деньги достаются другим людям. У меня в банке тоже лежит довольно крупная сумма. Я ведь хотел жениться на Чжиён, купить красивый дом, сделать сногсшибательный ремонт. Хотел украсить двор живой изгородью из кустов камелии. Она обожает их. Считается, что цветы камелии сохраняют красоту до самого конца, даже когда их лепестки опадают. Все, что любит Чжиён, люблю и я. А еще я хотел посадить во дворе деревья: айву и ююбу. Хотел выкопать маленький пруд, чтобы в нем цвели лотосы и плавали карпы. А под стрехой крыши повесить множество ветряных колокольчиков, чтобы слушать, как поет ветер. Я был так счастлив, когда копил деньги, рисуя в воображении все эти картины.

– Так надо было быстрее осуществлять мечту. Почему вы откладывали ее до такого возраста? А теперь ваши деньги потратят родственники. – Ни с того ни с сего мне стало жалко чужих денег: копить-копить и даже не получить от них удовольствия.

– Не так просто встретить девушку, на которомй захотелось бы жениться. За сорок с лишним лет своей жизни я впервые задумался о женитьбе только после встречи с Чжиён. До этого был убежденным холостяком. Из родных у меня никого нет.

– А что будет с вашими средствами на банковском счете?

– Сам не знаю, что с ними будет. Не только с деньгами, но и с ценными бумагами и квартирой-студией, где я жил.

– Ачжосси, а вы были богатенький, – подытожил я. Раз он работал шеф-поваром в фешенебельном отеле, значит, наверняка хорошо зарабатывал. – И вы не знаете, что будет с квартирой?

– Понятия не имею, – равнодушно ответил он.

– Ну вы правда раздражаете меня. Хоть бы заранее оставили завещание, что делать с вашим имуществом в случае смерти. Как можно быть таким непредусмотрительным, тем более, если живешь один? – Я никак не мог успокоиться – так жалко мне было денег, пусть и не моих.

– Я не знал, что умру так скоропостижно. Мне было всего сорок два, и я был совершенно здоров по результатам прошлогоднего обследования. Посуди сам, разве я мог себе представить, что все случится именно так?

– Вы такой странный! Просто зайдите в интернет и посмотрите: в день происходит такое количество несчастных случаев, что и не счесть. Никто не знает, как умрет: попадет под машину, сгорит при пожаре или случайно упадет в яму на дороге. Смерть сейчас подкарауливает повсюду. Когда мой папаша пил каждый божий день, бабушка пугала его, что он так заболеет и умрет раньше времени; уговаривала его бросить пить. А он, самоуверенный, только шутил, что ни в коем случае раньше бабушки не помрет, на что она отвечала, что рождаются по старшинству, а умирают без очереди, и никто не знает, кто раньше отправится на тот свет.

– Ну, раз ты такой умный, то наверняка приготовился к смерти и заранее написал завещание, – предположил он.

– Я?

– Ну да, ты.

– Нет, у нас же с вами разные ситуации. У меня ничего нет. Зачем завещание, все равно жилья у меня нет. У меня нет и денег, кроме одиннадцати тысяч вон, спрятанных в школьном шкафчике. Ведь смешно писать завещание на такую сумму, несчастная мелочь.

– Ну почему? Завещание не всегда касается денег. Разве нельзя написать важные, последние слова близким людям?

– Ха!.. И кому это я должен был написать? – грубо спросил я.

Но в этот миг в мыслях возникло лицо бабушки. Может быть, стоило заранее написать ей записку: «Бабушка, я хочу тебя предупредить на всякий случай: если вдруг я умру, ты шибко не пугайся, ладно?» И Сучану: «Если я вдруг умру, ты не виноват».

– Как было бы здорово, если бы я узнал день своей смерти примерно за неделю до этого. Я бы смог как следует подготовиться, – с сожалением вздохнул я.

Ачжосси украдкой посмотрел на меня:

– Да, вся ирония в том, что мы живем и не знаем, когда это случится.

– А что, если представить, будто мы с вами вернулись в прошлое, до смерти. и кто-то предупредил нас, что нам осталось жить всего неделю. Что бы вы сделали за это время? – полюбопытствовал я.

Шеф вскинул подбородок и всерьез задумался:

– Думаю, что даже если бы меня предупредили, я вел бы привычный образ жизни. Но бумажку с завещанием, наверное, написал бы. Ведь каждому есть, что сказать перед смертью?

– Мне кажется, вы не привыкли сожалеть о чем-то в своей жизни.

– Ну-у, я бы не сказал, что это именно так. Хотя за неделю до своей смерти, скорее всего, ни о чем не сожалел бы. Ну а ты, как ты бы проведел неделю до смерти? – спросил Ачжосси после длительного молчания.

– Гм-м… Даже не знаю. – Я задумался, стуча пальцем по столу. – Думаю, что записку в любом случае оставил бы.

– Кому? Ах да, ты же говорил, что ты дружил с мальчиком по имени Сучан. Ты, наверное, хочешь ему что-то сказать? «Ни в коем случае не вини меня, если я попаду в аварию на угнанном у тебя мопеде» или что-то в этом роде.

Ну и воображение у Ачжосси.

– Нет, не только это.

– А может, ты хочешь ему сказать, чтобы он не терпел побои отца?

– И это тоже. Чтобы не стоял на месте, как дурак, а сопротивлялся или хотя бы бежал от него. Но больше всего… В общем, нужно оставить ему послание. Хоть и не могу сказать точно какого содержания. У меня в голове акая каша из мыслей, которые я никак не могу привести в порядок.

Я нащупал и вырвал острую занозу, опасно торчавшую из деревянной поверхности в углу стола, но сделал это неудачно, и она воткнулась мне в палец. От неожиданной и острой боли хаос в голове рассеялся. В это мгновение я осознал, что смерть приходит так же неожиданно, без предупреждения.

– Ачжосси, я все хотел узнать. А кому достаются деньги с карт, которыми посетители расплачивались за еду? Ведь Сохо не человек, и ей не нужны деньги. Разве вам не любопытно?

– Кто еще, кроме Сохо посмеет воспользоваться этими деньгами? Нежити тоже могут понадобиться деньги. Ну, чтобы вводить в искушение людей, например. Она могла и нас использовать, потому что ей нужны были деньги. Если бы я заранее знал, что не смогу выйти из ресторана, я бы поторговался бы с ней. Подлая лиса. Отбрехалась, всучила бумажку с предосторожностями и упорхнула с дуновением ветра, не сказав самого главного. Ну, погоди, я этого так не оставлю, припомню при встрече.

Подумав над его словами, я понял: Сохо хотела не только глоток крови. Мы с шефом нужны были ей как рабочая сила для добычи денег:

– А что вы сделаете, если не хотите все так оставить?

Сохо почти за тысячу лет напилась горячей крови тысячи человек. Она говорила, что одной ногой уже находится на пороге бессмертия и вот-вот станет птицей феникс, которая намного могущественнее человека и во многом превосходит его: не ходит, а летает, может обходиться без еды. И Ачжосси для нее совсем не равный противник.

– На худой конец, хоть усы ей вырву?

Я не сдержался от смеха в ответ на его слова:

– Позовите меня, когда будете это делать.

– С твоей помощью я лисе не только усы, но и с головы все волосы повыдергиваю. – Он тоже рассмеялся. – А с другой стороны, я даже благодарен ей, что получил такой шанс.

– И я.

– Что? Ты ведь не шибко и хотел? Разве не я тебя притащил сюда?

– Вначале да. Но потом я всё переосмыслил. А что делать с мешком денег, который у нас в комнате? Мы можем потратить их, как захотим? Даже если и можем, как же мы их потратим, не выходя отсюда? Эх, они совершенно бесполезны.

– Наверное, Сохо сама распорядится ими.

Ачжосси безучастно смотрел в окно, глубоко задумавшись над чем-то, и лишь поздно ночью ушел к себе. Свет в комнате погас почти сразу. А я, как всегда, сдвинул столики и улегся на них.

Через час нам останется семь суток из отпущенного времени. Ровно неделя.

– Через неделю я умру по-настоящему, навсегда, – ворочался я, тщетно пытаясь заснуть.

Секреты ачжосси

Ачжосси исчез.

Утром, когда я проснулся, стрелки часов уже перевалили за половину десятого. Направляясь на кухню, чтобы приготовить яичницу, я заметил, что дверь в комнату открыта. Сначала я удивился, ведь Ачжосси всегда закрывался, но подумал: а может, он пошел в туалет? Я пожарил два яйца и выжал сок из трех вялых помидоров., Разглядывая их сморщенную кожицу, я проникся реальностью проведенных здесь сорока с лишним дней.

– Ачжосси, завтрак готов, – крикнул я, неся из кухни яичницу и сок.

Дверь в комнату все так же была открыта, но ответа не последовало. Я почувствовал неладное и заглянул внутрь. Там никого не было. В туалете тоже.

– С ума сошел, – простонал я.

Ачжосси вышел из ресторана. Он опять ушел, несмотря на невыносимую боль, похожую на ту, которая бывает, когда отрывают пальцы ног или режут скальпелем без наркоза.

На душе стало тревожно, и я не знал, как поступить. Может, мне тоже вслед за Ачжосси уйти отсюда? Нельзя же так бессмысленно провести оставшуюся неделю? Но мне не хватало смелости – настолько шокирующим был вид шефа в тот день, когда он вернулся после вылазки из ресторана.

Когда на часах уже стукнуло начало двенадцатого, я обнаружил коротенькую записку на входной двери: «Ухожу, потому что не могу провести в бездействии оставшееся время».

Прочитав записку, я тоже решил выйти. Как и Ачжосси, я не мог провести оставшееся время в бездействии. Нужно было выяснить все, что не давало мне покоя: действительно ли бабушка слегла от горя после моей смерти? Скучает ли она по мне? При жизни я думал, будто она испытывает ко мне только неприязнь и вечно мной недовольна. Хотелось теперь убедиться, ошибался я или нет.

Я вышел из ресторана. Солнечный свет слепил глаза, теплые лучи ласкали кожу совсем не так, как сквозь оконное стекло. Яркие блики приятно щекотали, незаметно переползая по лицу и рукам. Солнечный свет был живым. И воздух казался совсем другим. Он врывался в ноздри, перекатывался вниз по горлу и бродил по всему телу. Воздух тоже был живым. Я чувствовал, как клетки моего увядающего тела вновь наполняются неожиданной бодростью, обретают свежесть.

Я двигался по направлению к больнице Халла. Боль, которую я ждал со страхом и тревогой, пока еще не давала о себе знать, но тело сковало из-за страха перед неизведанной болью, которая могла подступить в любой момент. Походка моя была неуверенной. Иногда я спотыкался о низкие, почти незаметные бордюры и неуклюже шатался.

Пеший путь до больницы занял у меня почти час с лишним. В обычное время мне за глаза хватило бы и полчаса.

– Правильно ли я сделал, что пришел сюда? – думал я, стоя у входа на территорию больницы. – А что, если слова Сучана и его матери окажутся неправдой?

В таком случае, наряду с разочарованием моя неприязнь к бабушке только вырастет. И еще обида. Мне было страшновато.

– Ну, раз уж пришел… – Я решительно шагнул внутрь.

Как и говорила Седая, большинство пациентов больницы были стариками. В небольшом дворике стояло пять-шесть скамеек, на них сидели пожилые люди и грелись под лучами солнца.

Я вошел в здание и сразу напротив входа увидел информационную стойку.

– Не подскажете, в какой палате лежит пациентка Ким Окча?

– Палата пятьсот четыре! – моментально отреагировала сотрудница в коричневой униформе.

Дзынь! – лифт остановился на первом этаже. В тот миг, когда из открытых дверей кабины стали выходить люди, я чуть не вскрикнул от удивления. Внутри я увидел Ачжосси, а рядом с ним с каменным лицом стояла Чжиён в униформе медсестры. Я быстро метнулся в сторону.

Эти двое вышли из лифта и направились к скамейкам во дворе. Я проследовал за ними на безопасном расстоянии. Как шефу удалось найти Чжиён?

Ачжосси и его спутница сели рядышком на скамейку в самом дальнем углу двора, где было поменьше людей. Я впервые видел шефа в ослепительно ярком солнечном свете. Даже издали его лицо пугало уродливо синюшным цветом.

Вспомнился наш первый день в ресторане «Кумихо». Ачжосси, увидев свой облик, отраженный в лунном свете оконного стекла, возмутился, что на него нацепили голову покойника. Тогда его слова вызывали во мне всего лишь страх. Но сейчас казалось, что он прав.

Ачжосси и женщина обменялись какими-то фразами. Я незаметно обошел дворик и приблизился к ним сзади. Очень кстати позади скамейки росло дерево с довольно толстым стволом, за которым я и спрятался.

– Почему ты не веришь мне? Говорю же тебе, я Минсок. Ты помнишь это кольцо? Оно всегда было на моем пальце. – Он широко раскрыл ладонь и протянул к ней. На указательном пальце правой руки засияло кольцо.

– Зачем вы так? Ведь этого не может быть! Перестаньте издеваться и объясните, зачем вы пришли? А про себя я уже все сказала в прошлый раз.

Женщина не верила ему. Да и как этому поверишь? Вот и моя бабушка ни за что не поверит, если я приду к ней и скажу: «Я Доён». Не только не поверит, но разозлится и заорет, что приперся какой-то сумасшедший.

– А почему ты перестала готовить изысканную еду и опять работаешь медсестрой?

– Разве вы не слышали об этом от Минсока? Он считает, будто я получила главный приз на конкурсе только благодаря тем блюдам, которые он придумал. Я говорила, что это совершенно не так, но он не верит. А еще он уверен в том, что я обязана вечно любить его, так как благодаря ему получила признание в качестве повара. Он из тех, кто считает свои убеждения, однажды засевшие в голове, абсолютно правильными. Как я ни старалась, но переубедить его не смогла. Вот почему я бросила кулинарию и вернулась к своей первоначальной профессии.

– Разве ты не хотела стать самым лучшим поваром?

– Конечно, хотела. Поэтому и начала так поздно учиться этой профессии. Но я отказалась от всего, чтобы не подвергаться бесконечным преследованиям с его стороны. Я верила, будто это единственный способ сжечь все мосты, связывающие меня с ним. – Лицо Чжиён было мрачным.

– А тот мужчина по той же причине бросил кулинарию? Я до сих пор не могу тебе это простить. И не прощу. Как ты могла участвовать в конкурсе с ним, воспользовавшись тем, что я был в заграничной командировке? Расстанься с ним, если хочешь, чтобы я простил тебя.

– Чушь собачья! У меня слов нет! Мое участие и победа в конкурсе не имеют никакого отношения к Минсоку. На конкурсе я готовила совсем не то блюдо, которое мы придумали вместе с ним. Я уже устала это повторять. Я не знаю, почему он не верит мне, ведь он знает название блюда, занявшего главный приз. Кроме того, там совсем другие ингредиенты и способ приготовления, – голос Чжиён зазвучал громче. – Я признаю, что была увлечена Минсоком, поддавшись его душевной теплоте, нежности, любви. Мы были по-настоящему счастливы, когда изобретали «Сливочную нежность». Это было легкое, утонченное блюдо, похожее на него самого, эх… – Она коротко вздохнула и замолчала. – Но во всем остальном, кроме приготовления еды, мы были слишком разными. Я люблю свободу, а Минсок пытался вмешиваться в мои даже самые незначительные дела и хотел, чтобы я обо всем рассказывала ему. У меня постоянно было ощущение, что он считает меня своей собственностью. Перед подачей заявки на конкурс я советовалась с ним, мне хотелось участвовать в нем со «Сливочной нежностью». Ведь для меня и тогда и сейчас это самое любимое блюдо. Но он был категорически против. Разумеется, он имел на это право, мы ведь вместе придумали его. Если бы причина была в этом, я бы спокойно согласилась с ним. Но Минсок сказал, что «Сливочная нежность» навсегда останется нашим секретным блюдом. Он не хотел готовить его для других, оно предназначалось только для нас двоих. – Она снова замолчала и смотрела вдаль, облизывая пересохшие губы.

– У меня была мечта – готовить красивые и вкусные блюда и радовать ими людей, именно поэтому я увлеклась кулинарией. Когда я услышала эти его слова – стала возражать, мол, настоящий повар не должен так поступать. Он очень разозлился и даже поднял на меня руку. Воспоминания о той ночи до сих пор отзываются болью во всем моем теле. После того дня я хладнокровно, трезвым взглядом пересмотрела наши с ним отношения, и поняла, что не люблю его всей душой. Я призналась ему в этом за неделю до его отъезда в заграничную командировку.

– Нет, твои слова на той встрече не были искренними. Ты просто была обижена на меня и не сказала причину, а я до сегодняшнего дня не знал ее. Но теперь, кажется, догадался. Причина в том, что я был против того, чтобы ты участвовала в конкурсе и готовила «Сливочную нежность», не так ли?

– Я очень прошу вас, не прикидывайтесь Минсоком. Вы смахиваете на шизофреника. Чтобы окончательно освободиться от его притязаний, я отдала ему денежную премию, а я и мой молодой человек отказались от кулинарии.

– Твой так называемый молодой человек – он приходил ко мне несколько дней назад. Это он заставил тебя расстаться со мной?

– Он был моим другом еще до того, как я встретила Минсока. Он был рядом и защищал меня, когда я страдала от преследований этого ужасного человека. Пожалуйста, передайте Минсоку, чтобы оставил меня в покое. Новость об акции на «Сливочную нежность» поразила меня, как гром среди ясного неба. Я догадалась, это он затеял что-то в надежде найти меня. Я провела в ужасном состоянии несколько дней и ночей. Меня страшно напугало его намерение начать поиски, если я сама не приду. Зная об этом, и Нана и мой друг пошли в ресторан. Боже, пусть он оставит меня в покое! – В отчаянии Чжиён обхватила голову обеими руками.

– Ты правда выйдешь за него замуж? Я чуть не умер, когда узнал об этом несколько дней назад. Ты, действительно, выйдешь замуж? – завелся Ачжосси.

– Я же сказала вам при прошлой встрече. И просила передать ему.

– Не может быть! Я ни за что не примирюсь с этим!

Они оба были до предела взвинчены, их голоса звенели от бешенства.

– Он просил вас передать мне эти слова? Он всегда так говорил. Нельзя было сделать ничего такого, что он не признавал, для него это было бы недействительным. Почему я должна делать только то, что признает Минсок? С какой стати? Вообще непонятно.

– Ты совершенно точно любишь меня. Но из-за чувства долга и привязанности к своему другу не можешь расстаться с ним. Я уверен в этом.

– Ох-х… – раздался тяжелый вздох собеседницы.

Мне казалось, что Чжиён искренна и говорит правду. Она ни капельки не любила человека по имени Ли Минсок. Проблема заключалась в том, что Ли Минсок, а точнее Ачжосси, никак не мог это признать. Мне пришли на ум слова бабушки: «Влюбленный теряет способность трезво мыслить и видеть, становится дурачком, который не различает, что правильно, а что нет. У влюбленных затуманен взгляд, они становятся глупыми и не соображают». Якобы и с моим папашей произошло то же самое.

Совершенно очевидно, что Ачжосси находился в плену глубокого, как омут, чувства и никак не мог выкарабкаться из него. Чжиён из этого омута уже выбралась и даже успела забыть, что когда-то попала в него. Только Ачжосси все еще барахтался там в безнадежном ожидании возвращениялюбимой.

Я покачал головой: «Всякий раз, когда в интернете попадались подобные истории, я думал, что за люди живут вот так. Оказывается, такие, как наш Ачжосси».

Если подумать, то и противная Минчжи, которая при виде меня втягивала носом воздух и недовольно хмурилась, была из той же породы. Она свято верила, что нравится Сучану. Но она на сто, нет, на тысячу процентов заблуждалась. Сучан не испытывал никаких чувств к Минчжи. Просто однажды он угостил ее несколькими кусочками хрустящей жареной курицы. Я как раз стал свидетелем той сцены. Сучан развозил на мопеде заказы и, не справившись с управлением, упал. Коробка открылась, и несколько кусочков выпало на асфальт. Доставлять неполный заказ было нельзя. Как раз в этот момент рядом появилась Минчжи. Охая и ахая, она помогла Сучану подняться и все переживала за него. Тот повздыхал, глядя на остатки курицы в коробке, а потом отдал их девчонке. Только и всего. Он угостил ее совсем не потому, что она ему нравилась.

Но Минчжи с того дня непоколебимо верила в то, что Сучан влюблен в нее и частенько говорила об этом одноклассникам, а после пренебрежительно поджимала губы, мол, он ей совсем не нравится и сохнет по ней без всякой взаимности Конечно, все это было нелепо с точки зрения Сучана, но он не обращал на Минчжи никакого внимания. Именно поэтому я еще больше терпеть не мог эту противную девчонку. Человек имеет право заблуждаться, но зачем же вредить другому? Даже сейчас мне было обидно, что при жизни я не проучил ее, как следует.

Оказывается, Ачжосси был точно таким же, как и Минчжи.

– В таком случае, что ты скажешь про это кольцо? Если ты меня не любишь, почему оно на моем пальце? – Он помахал правой рукой.

– Ума не приложу, каким образом у вас оказалось кольцо Минсока. Я подарила его в знак благодарности за то, что он от всей души учил меня поварскому делу. Без всякого иного смысла… – не договорила Чжиён. – Пожалуйста, скажите ему, чтобы оставил меня в покое. Я скрывалась от него, а он всякий раз умудрялся найти меня. Если я снова скрывалась, он снова находил меня. Он вечно следил за мной, мог появиться в любой момент, искал причины для ссоры и отравлял мне жизнь. Рукоприкладство стало для него обычным делом.

О, боже! От крайнего изумления я смотрел на Ачжосси с открытым ртом. Подумать только: рукоприкладство стало нормой!

Да, нужно очень долго дружить с человеком, чтобы узнать его. Оказывается, в нем таились и такие черты. Бить того, кто слабее тебя, – это самое низкое и подлое на свете.

– Я боюсь Минсока до ужаса. Но зря он так делает, я все равно не полюблю его. Говорят же: насильно мил не будешь. Нужно просто довериться душе, она сама знает, что ей нужно. Обязательно передайте ему: мне осточертело все, связанное с ним.

Чжиён с особым чувством произнесла слово «осточертело». В этот миг крупная рука Ачжосси взметнулась в воздух и с силой опустилась на затылок Чжиён.

«Ым-м-м», – послышался ее беспомощный стон. Все произошло за считанные мгновения. Я так испугался, что впал в ступор и не мог ничего сделать, только стоял с открытым ртом.

– Никуда ты от меня не денешься, никуда! Я даже после смерти буду преследовать тебя! – Он снова поднял руку.

Выскочить и вмешаться или нет?

– Аа-а… – внезапно Ачжосси согнулся пополам и повалился ничком на скамейку. Все его тело стало корчиться.

Видимо, его настигла адская боль.

До смерти напуганная Чжиён смотрела на него, прикрыв ладонью рот.

Шеф катался от боли, а она побежала внутрь больницы.

– Ачжосси. – Я подошел к нему и потряс за плечо.

Губы его посинели, а лицо приобрело землистый оттенок. Он тяжело дышал от невыносимой боли.

К нам подбежали врач и две медсестры.

– Очнитесь, вы слышите меня? Вы слышите меня? – кричал врач, хлопая Ачжосси по щекам. – Ты знаешь его? – обратился он ко мне.

Я помотал головой. Интуитивно я решил, что так будет лучше. Врач и медсестры повели его внутрь больницы.

Возникло такое ощущение, будто за короткий миг пронесся ураган. Не зная, что делать, я в растерянности тупо простоял на месте некоторое время. Наблюдая за Ачжосси во время приступа боли, я осознал, насколько она мучительна. А ведь меня ждет такая же боль. Нужно быстрее вернуться в ресторан, пока не начался приступ. Да-да, именно так.

Когда я принял решение и уже повернулся, чтобы уйти, случилось непредвиденное.

– О, кого я вижу? Кумихо! – Кто-то хлопнул меня по спине.

Я резко обернулся.

Это был Ван Досу.

– Я тебя еще оттуда увидел. Подумал, не может быть, но вот подошел поближе – и точно, ты. Что ты здесь делаешь? Как здорово встретиться здесь. – Брат широко улыбался.

– Ты пришел навестить кого-то из знакомых? А может, твой отец заболел? Я так и знал… Обследование делали? Ну что, он серьезно болен? Плохой прогноз? Судя по твоему лицу, ему сказали что-то в этом роде? А ведь я советовал быстрее обратиться в больницу. Эх, денег много, а толку мало.

Ну-ну, сочиняет прямо на ходу:

– Ты почему без предупреждения бросил подработку?

– Ты что, для этого пришел? Ох, я бы и рад работать, да не могу. Бабушку прооперировали. Она совсем беспомощная, как я ее оставлю? Хотел сиделку нанять, но слишком дорого. Нам и на жизнь денег не хватает, откуда еще на сиделку? Приходится самому ухаживать. – Брат смачно харкнул.

– И поэтому ты приходил ограбить нас?

– Что-о-о?

– Ты для этого залез ночью в ресторан? – Я хотел окончательно выяснить этот вопрос.

– Ты чего? А ю крейзи? – Брат покрутил пальцем у виска.

– Ты ведь залез к нам ночью через кухонное окно, несколько дней назад. Думаешь, я не знаю?

Я порылся в карманах и вытащил пуговицы. В этот миг у брата громко зазвенел мобильник. Звонила медсестра из палаты. Кажется, бабушка была в критическом состоянии. Брат побежал сломя голову.

То, чего я не знал раньше

Немного погодя я тоже поднялся в палату пятьсот четыре. Дверь была открыта настежь, на табличке возле нее значились имена пациентов. В этой многоместной палате лежали четыре человека, включая бабушку.

Ким Очжа

Ее имя.

Я заглянул в палату в поисках бабушки, но ее нигде не было видно. Скорее всего, ее перевели в другое место в связи с тяжелым состоянием.

Просидев какое-то время на лестничной площадке между пятым и шестым этажами, я снова пошел в палату. Бабушки все еще не было, на одной из кроватей сидела пациентка и ела чипсы. Она показалась мне ровесницей нашей бабушки, но я не был уверен в этом. Трудно определить возраст стариков. Они все – и в семьдесят с лишним, и в восемьдесят с лишним, и в девяносто с лишним, и даже в сто лет, – выглядели для меня одинаково.

Я решил еще немного подождать на лестничной площадке. Шагая по коридору, я почувствовал странные ощущения в ногах: покалывания и жжение, похожие на слабый удар током или уколы острым предметом.

«Может быть, так начинается боль?» – от внезапной догадки у меня сердце упало в пятки и навалился жуткий, всеобъемлющий страх.

Нужно было скорее вернуться в ресторан.

Я торопливо пошел к лифту. Жжение и покалывание в стопах понемногу усиливалось. Сердце билось так быстро и сильно, что казалось, вот-вот разорвется.

В этот момент напротив меня открылись двери грузового лифта для лежачих больных. Я увидел бабушку на каталке. Она лежала, вытянувшись, и моргала. Мне пришлось повернуться боком, чтобы не встретиться с ней глазами. Рядом с ней был брат, но, кажется, он не увидел меня. Медсестра покатила бабушку по направлению к палате. Брат следовал за ней.

«Как она?»

Я немного поколебался и пошел к палате пятьсот четыре, подволакивая правую ногу, в которой началась боль. Бабушку перекладывали на кровать. Когда брат повернул лицо в мою сторону, я быстро вжался в стену. Вскоре медсестра вышла из палаты.

– Ох, как я испугался. Подумал, что ты умираешь, – послышался ворчливый голос брата.

– Поскорее бы умереть, – раздался голос бабушки.

Когда я услышал знакомый голос, на меня волной накатила буря самых разных чувств, которые невозможно передать словами. Внезапно на глаза навернулись слезы.

– Черт, ну так умри. Умирай быстрее! – закричал брат.

Ну и грубиян.

Мне захотелось ворваться в палату и схватить брата за грудки. Его хамская натура никуда не делась. Опять я ошибся насчет него. Я думал, он зарабатывает на бабушкино лечение. Верил, что он пробрался в ресторан с целью раздобыть деньги на операцию. Но, видимо, я вновь наивно заблуждался.

– Ну и помру, недолго тебе ждать осталось. Ой-ой-ой, Доён, мой Доён. Зачем же ты меня опередил… ой-ой-ой… – причитала бабушка, – мой Доён…

От этих слов, которые я впервые слышал от бабушки, в груди сперло дыхание. За все пятнадцать лет жизни она ни разу не обращалась ко мне «мой Доён». «Засранец», «гаденыш» – вот привычные слова, которыми она меня звала.

– Ну и помри вслед за ним, если так хочется, – разозлился брат.

Скотина, как он с ней разговаривает?

– Не беспокойся, я вот-вот помру, не задержусь, – послышался хрипящий от мокроты голос бабушки. Говорила она натужно. – Ой-ой-ой, Доён…

– Черт, как ты уже достала! Что же ты при жизни каждый божий день шпыняла его, если теперь так горюешь по нему? Засранец, гаденыш, сукин сын от шалавы, ведь ты обзывала его заодно с его мамашей. Даже несчастный спортивный костюм купила с такими воплями и истерикой! А когда у нас было мясо на столе, тебе ведь жалко было для него? Зачем же ты так делала, раз теперь сожалеешь?

– Когда это я мяса пожалела? – удивилась бабушка.

– Да пожалела ты. Кажется, ему тогда было лет десять. Малой жадно ел мясо, а ты на него так косо глядела, прямо как злая мачеха.

Бабушка замолчала.

– Вспомни хорошенько. Я бы на его месте обиделся. Знаешь, что самое противное на свете? Когда еду жалеют.

Я тоже помню тот день.

Бабушка так бранила меня за съеденное мясо, что после этого я вообще перестал его есть дома.

– Эх ты, в тот день твой отец плохо себя чувствовал, и я купила мяса, чтобы накормить его. Денег взяла в долг. А Доён чуть все не съел, вот я и разозлилась. Разве мне мяса жалко было? Ну, раз я такая плохая, так ты-то уж к нему хорошо относился. Ты же видеть не мог, когда у него что-то появлялось; только и делал, что всё отнимал.

– Ты чего наговариваешь-то? Кто у кого отнимал?

– Тебя же корежило, если у Доёна какая-то монетка появлялась. Это ведь ты украл мои деньги, спрятанные в шкафу, а вину свалил на него.

– Ты знала?

– Конечно знала, засранец ты этакий. Я ведь с закрытыми глазами на сто верст вижу.

Значит, бабушка знала, что настоящий воришка не кто иной как брат.

– Ты ведь тоже его объедал. Постой, когда же это было? Помнишь, как ты купил домой сундэ[16] и сам все сожрал. А Доён рядышком давился слюной и хотел было взять кусочек, да ты начал всячески угрожать ему. Вкусно тебе было все сожрать в одного, и даже кусочка кишки не оставить? Эх ты…

– Не помню такого, – ответил брат.

Но я отчетливо помню тот день. Когда брат без остатка умял всю порцию сундэ, я подобрал и съел несколько лапшинок, упавших на пол. Красных лапшинок, пропитанных кровью. Возможно, бабушка и брат говорили или делали что-то не со зла, но я с горечью вспоминал эти случаи так живо, словно они произошли вчера. Слушая разговор родных, я осознал, насколько несчастным я был ребенком.

– Нечего строить из себя белого и пушистого.

– А кто строит? Это ты, бабушка, обижала Доёна. Хоть ты сейчас сильно больна, но все равно должна признать свою вину.

Ну и сволочь! Зачем сейчас искать виноватых? Я переживал, что он доведет бабушку, и у нее опять поднимется давление.

– Эх, да разве я его со злости обижала? От жизни тяжелой и несчастной. Я ведь от жалости, что он родился и страдает. И раздражало еще вот что: слова ему ни скажи – сразу начинает психовать. Такой немногословный, но так часто обижался, боже упаси. Был бы он поласковей, я бы не шпыняла его, ой-ой-ой. – Бабушка опять начала причитать.

– Ну да, характер у малого тот еще, сразу начинал злиться. Кажется, у засранца переходный возраст начался с десяти лет.

– Не называй его засранцем. Неприятно слышать.

– Ох, ничего себе. Это ведь ты его так называла.

– Все равно не называй его так, не называй…

– Ладно, не буду. Короче говоря, у нашего Доёна переходный возраст начался с десяти лет. Ты помнишь тот снегопад, когда он сбежал из дома из-за отца? Ты ведь искала его ночью по всему району, но так и не нашла. А потом мы обнаружили его в собачьей конуре. Засранец… ой, снова извиняюсь за засранца. В общем, мы с тобой всю ночь не спали, искали его, а он в это время спокойно спал в будке. Этот засранец… Черт! это слово прилипло к языку и не хочет отлипать! Думаю, он слышал, как ты его зовешь, но не откликнулся.

Бабушка ходила меня искать? Я даже не догадывался об этом.

– Я тут подумала, каково ж ему было, если он сделал вид, что не слышит, как мы его зовем? Ох, в душе-то я жалела беднягу, но стоило мне увидеть его лицо, как начинала злиться. Ой-ой-ой, бедный малыш, мало того, что мать его бросила, так еще и умер так рано, – с трудом проговорила бабушка хриплым голосом.

– Ну хватит. Врач ведь сказал, что тебе нужен покой. Не дай бог осложнения начнутся после операции.

– Ну и что, подумаешь, умру.

– Тогда помирай быстрее.

– Ну и помру, – словно песенка с припевом, разговор вернулся к исходной точке.

Бабушка затихла. А через некоторое время раздался громкий звук – это она высморкалась.

Боль, начавшаяся в стопах, постепенно поднималась по ногам выше. Сейчас уже покалывало коленные суставы.

Появилось ощущение тесноты в груди. Боль явственно давала о себе знать. Нужно было скорее возвращаться.

– Ах, кстати? А где урна с прахом Доёна? – послышался голос бабушки, когда я собрался уходить.

От этих слов у меня все тело покрылось мурашками.

Урна с моим прахом?

Меня уже кремировали, а пепел положили в урну.

Мое тело сгорело в огне? Но ведь я спокойно хожу. Этого не может быть!

– Дома она. Ты выписывайся быстрее, тогда и поедем на реку, развеем его прах над водой. Ты же слегла в тот день, когда Доён умер. Вот урна так и стоит.

– Давай не будем развеивать прах Доёна над рекой, а лучше найдем ему место в колумбарии. Поставим туда урну и фотографию, будем навещать его, когда захочется. Если развеем над рекой, что мы будем делать, когда соскучимся по нему?

– Откуда у нас деньги? Думаешь, места в колумбариях бесплатные?

Боль постепенно усиливалась. Я был не в состоянии более слушать разговор бабушки и брата. Казалось, что кто-то перекручивает мои внутренности, как белье после стирки. Я схватился обеими руками за живот.

– На это нам хватит денег. Я ведь откладывала по чуть-чуть, чтобы накопить ему на учебу в университете.

Я затаил дыхание. Эти слова я тоже слышал впервые.

– По правде говоря, ты к учебе и не способен и не стремишься. А Доён другой. Он в ведь начальной школе хорошо учился. Умненький был. Вот я …

Я не мог больше терпеть и, с трудом преодолев коридор, очутился перед лифтом.

– Что с тобой? – спросила медсестра, проходившая мимо меня.

Я помотал головой и вошел в подъехавший к тому моменту лифт.

Когда прямые лучи яркого солнечного света коснулись лица, боль переместилась к нему. Помню, как Ачжосси потерял сознание, успев сообщить, что ему будто отрывают пальцы ног. Мне же казалось – кто-то разрывает мое лицо. Я почти ничего не видел перед собой. Мысли о предстоящем пути до ресторана вызывали отчаяние. Знал бы, что так получится, взял бы денег с собой и добрался бы быстро на такси.

Я шел на полусогнутых ногах. Боль становилась все сильнее. Я стиснул зубы при мысли, что стоит мне упасть, это будет конец.

К тому времени, когда я очутился перед рестораном, одежда на мне была насквозь мокрой от пота. Из последних сил я пытался открыть входную дверь, но она не поддавалась. Меня трясло от холода и подташнивало.

Стиснув зубы и собрав все силы, мне удалось открыть дверь. Я с трудом вошел в ресторан и свалился у порога. Стоило мне оказаться внутри боль каким – то загадочным образом начала утихать, Сознание помутнело и появилось ощущение, что тело проваливается сквозь землю.

Я плотно закрыл глаза.

Я жмурился от слепящего солнечного света и нехотя открыл глаза. Лучи солнца, нахально проникая сквозь окна, щекотали мое лицо. Я резко сел.

Неужели мне стало лучше? Я ощупал руками все тело. Адская боль бесследно прошла. Только сейчас я огляделся вокруг себя. Помещение ресторана было наполнено умиротворяющей тишиной.

Память медленно возвращалась. Я вспомнил лицо бабушки.

Оказывается, в ту злосчастную ночь со снегопадом и метелью бабушка выходила меня искать. А я был уверен, что она даже и не пыталась. И об учебе в университете я мечтать не смел, да и в старшую школу не собирался идти. Ведь я считал, что заурядный жизненный порядок, в котором после начальной школы идешь в среднюю, после средней – в старшую, потом в университет, а после его окончания которого устраиваешься на работу, – относится к другому, чуждому, далекому от меня миру.

Если бы она сказала заранее… Если бы мне было известно то, что я случайно услышал сегодня, моя судьба могла бы сложиться по-другому. Знай я, что бабушка искала меня в ту ночь, груз моих душевных обид стал бы немного легче. По крайнее мере, не вырос бы до таких размеров, что грозился придавить меня самого. Мне было трудно нести эту тяжестью, она сжирала мою жизненную силу.

Я тщательно воспроизвел в голове разговор брата с бабушкой в больнице. Бабушкина речь была грубая, у брата тоже. Но, как ни странно, в этом эмоциональном диалоге я не почувствовал их неприязни друг к другу. Наоборот, в нем таилась необъяснимая душевная теплота. Мне удалось услышать и почувствовать это, лишь отдалившись от них.

А что если насчет бабушки я тоже ошибался? А может быть, она совершенно одинаково относилась к нам с братом, а я это воспринимал по-своему? Наверное, я видел бабушку слишком близко и сумел рассмотреть лишь одну грань ее характера – так смотришь на предмет, находящийся совсем рядом, и не можешь разглядеть его целиком.

«Бабушка совсем не любит меня, потому что не любит мою мать», – быть может, эта мысль так прочно засела в моей голове, что я не хотел разглядеть другие качества родного человека. Возможно, я жил, отгородившись от мира бетонной стеной.

Почему я только сейчас обо всем догадался? Поздно. Сожалей не сожалей, а вернуть прошлое невозможно.

Я подтянул коленки к туловищу и уткнулся в них лицом. В памяти всплыло лицо Сохо. Может, попробовать ее разжалобить, чтобы отсрочила мою смерть? Нет, Сохо говорила, что не властна над человеческими жизнями; что не каждому дано распоряжаться жизнью.

Ах да, Ачжосси…

Только сейчас я вспомнил о нем.

Комната пустовала. Мое сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Неужели он не смог вернуться и все еще находится в больнице под присмотром врача и медсестер? Это было ужасно. Казалось, что моему телу передалась та боль, которую, должно быть, испытывает Ачжосси.

Как же поступить? Может, поискать его в больнице? Я помотал головой, не уверенный, что снова смогу вытерпеть эту боль. Но нельзя же бездействовать…

Будучи в замешательстве, я не мог принять решение, но вдруг услышал доносившийся из ванной слабый стон.

Я резко открыл дверь:

– Ачжосси!

Он, скорчившись, лежал в ванне на боку.

Время быстротечно

– Я был в больнице, когда начался приступ боли. Все произошло так неожиданно, я попал в реанимацию. Кое-как сбежал оттуда. – Это было первое, что сообщил Ачжосси, придя в сознание.

– Вокруг меня суетились врач с фонендоскопом и медсестры с капельницей, а боль становилась все сильнее. Я знал, что, лечи ее – не лечи, она не пройдет, и тогда, собрав остатки последних сил, я сбежал из больницы, пока они осматривали другого больного. Сколько времени я пробыл без сознания? – поинтересовался он.

– Сам не знаю. Я увидел вашу записку и тоже вышел из ресторана. Еле-еле смог вернуться и сразу потерял сознание.

– Ты тоже уходил?

– Мне было ужасающе больно. Не хотелось бы испытать такое дважды. А вы как решились выйти после того случая?

С его стороны это была огромная смелость.

– Нам дали мало времени. У меня была надежда получить желаемое в эти сорок девять дней, даже перетерпев боль. А по прошествии отпущенного срока и такой возможности уже не представится. Я ведь все равно покойник, неужто от боли умру еще раз? С такой решимостью я и ушел. А куда ходил ты?

– В больницу Халла, – ответил я без малейших колебаний.

Времени у нас с ним осталось мало. И потому мне было жалко тратить его на размышления, говорить ему правду или соврать.

– В больницу Халла? – Он вздрогнул от неожиданности.

– Я видел вас там. Как вы узнали, что она работает там? Вы ведь понятия не имели, где находится человек по имени Со Чжиён. – Я спросил его прямо.

– Ты что, шел за мной по пятам?

– Нет, зачем мне это?

– Тогда что ты делал в больнице Халла?

– Я первый спросил.

Ачжосси не ответил. Он молчал, уставившись в потолок.

– Давай сначала перекусим, а потом поговорим. – Шеф поднялся на дрожащих от слабости ногах и отправился на кухню шаткой походкой.

Было заметно, что он испытал гораздо более сильную боль, чем когда вышел в первый раз, и последствия теперь были очень ощутимы.

Прошло довольно много времени, прежде чем он вынес яичницу. Это заняло у него намного больше времени, чем обычно.

– Мне даже яйцо разбить трудно. Сколько дней у нас осталось? – спросил Ачжосси, протягивая мне вилку.

– Шесть. Ответьте на мой вопрос. – Я сунул в рот кусочек яичницы.

– Когда Чжиён приходила к нам, она пользовалась влажными салфетками. Так вот, на упаковке было написано «Больница Халла». Видимо, больница изготовила их в рекламных целях. Я предположил, что она работает там. Потому вчера пошел туда и убедился, что был прав. – Он ничего не ел, лишь ковыряя яичницу вилкой.

– А ты зачем ходил в ту больницу? – спросил Ачжосси.

Как раз в это время с улицы раздался стук в дверь: «Тук-тук-тук».

В дверях показался брат, он выглядел заметно осунувшимся.

– Давно не виделись. Мы тебя так ждали, а ты не появлялся. Какими судьбами пожаловал? Мы закрыли ресторан и помощник нам больше не нужен, – поднял руку в знак приветствия Ачжосси.

– Я пришел не по работе. – Брат некоторое время наблюдал за реакцией шефа, а потом потянул меня за рукав.

Он вывел меня на кухню, подальше от глаз Ачжосси.

– Я хотел сказать тебе в тот раз в больнице, но бабушке стало очень плохо, и я не успел. Только сначала пуговицы отдай. Ты хоть знаешь, какая она дорогая – та рубашка? Вдруг оторвалось целых две пуговицы, и я не знал, что с ней делать. Повезло, что смог найти их. – Брат протянул руку.

Я вытащил из кармана штанов пуговицы и отдал ему.

– Такие пуговицы трудно найти. И другие сюда не пришьешь. Рубашка не будет так круто смотреться. – Брат засунул пуговицы в карман и заговорил тише: – Да, кстати? А шеф знает об этом?

– О чем?

– Ну ты и трудный! Об этом.

– О чем об этом?

– Во, дятел! Я же говорю – «об этом». Неужели трудно догадаться? Ну, что это я залез ночью в ресторан.

Сказал бы сразу – «как приходил украсть деньги», – я бы догадался. Начал тут крутить вокруг да около. Наверное, все-таки стыдно, что приходил воровать. Думаешь, если назовешь тот постыдный поступок, совершенный посреди ночи, другими словами, то будешь круче выглядеть?

– Нет, не знает. Я не говорил.

– Правда-а-а? – По губам брата пробежала легкая улыбка. – Хм, да ты, оказывается, не трепло, хотя по виду не скажешь. Мне пофиг, я за ту старушку переживал, которая меня порекомендовала.

Слава богу, оказалось, что совесть у него есть.

– Раз об этом зашел разговор, давай проясним все до конца. Ты говоришь, что я залезал к вам украсть деньги, но я приходил за другим. Подробнее сказать не могу, но хочу, чтобы ты уяснил этот момент. Я ведь уже говорил раньше, мне многое доводилось делать, но только не воровать и врать.

Ты хоть смотри, кому врешь. Я ведь пятнадцать лет прожил, будучи твоим братом. Это все равно, что сидеть на куче куриных перьев и говорить всем, будто съел утку, а не курицу. Тоже мне, не воровал и не врал!

Но, как ни странно, брат уже не вызывал у меня такой жгучей неприязни, как раньше. Наоборот, я даже беспокоился, почему же так осунулось его лицо?

– Ну и зачем ты приходил, если не за деньгами? Если ты не виноват, почему не можешь сказать, зачем залез к нам среди ночи?

– Ну хватит! Я ухожу. – Брат резко повернулся, показывая тем самым, что разговор окончен.

– Как там бабушка? – бросил я ему вдогонку.

– Малой, да ты, оказывается, и приличия знаешь. Несколько дней назад, когда ты приходил в больницу, я так перепугался за нее. Но после реанимации ей стало получше. Не просто получше, она даже говорить стала больше, чем до болезни. Я раньше не догадывался, что бабушка такая болтливая. Сейчас ее не заткнешь, так много говорит. Может, она боится, что будет сожалеть на том свете, если не выговорится при жизни. Врач сказал, все в норме. – Брат повернулся ко мне и улыбнулся.

Странно. Почему он все время говорит про несколько дней? Разве это произошло не вчера?

– А разве мы не вчера встретились в больнице?

– Ты чего? Это было три дня назад. Постой. Сегодня четверг, а ты приходил в больницу в понедельник. Ты что, потерял счет дням, как ресторан перестал работать? Кстати, а почему вы закрылись? Из-за болезни шефа, что ли? В больнице сказали, что ему нужно хорошенько отдохнуть? Ну да, деньги деньгами, а здоровье важнее.

Брат вытащил мобильник и показал сегодняшнее число и день недели. Я застыл в ступоре, словно кто-то ударил меня чем-то тяжелым по затылку. Получается, что я и Ачжосси очнулись на третий день.

Я сообщил шефу об этом, когда брат ушел.

– Боже мой! – Ачжосси издал протяжный вздох, больше похожий на стон.

Пошатываясь, он подошел к бумажке на стенке и нарисовал еще три кружочка.

– Значит, нам осталось всего три дня. В это воскресенье наступит сорок девятый день. Это уже действительно слишком!

Мы с Ачжосси стояли какое-то время, глядя друг на друга. По его глазам читалось, в каком он смятении, да и я чувствовал себя не лучше. Я все еще не задался никакой целью, но должен был хоть что-то сделать. Казалось, только сейчас я начал понимать, почему Ачжосси без малейших колебаний согласился на предложение Сохо. Наверное, его тоже мучило это ощущение – «будто не подтерся после того, как сходил по-большому».

Шеф без конца ходил туда-сюда по ресторану. Это отвлекало и мешало сосредоточиться. Мне тоже нужно было придумать, как провести оставшиеся три дня.

– А вы можете спокойно посидеть?

– Я проверяю, смогу ли я ходить, если сейчас выйду отсюда.

– Хотите снова уйти? Это опасно.

– Я знаю, что опасно. Боль будет еще сильнее, чем во второй раз. Но я не могу провести оставшееся время в этом ресторане.

Он весь ослаб и казался неуверенным, но глаза горели решимостью. В перерывах между ходьбой он отжимался от столиков или делал приседания.

– Знаете, – осторожно начал я разговор, – я не хотел об этом говорить, но раз вы опять собираетесь уйти… В больнице Халла я слышал, о чем вы говорили с женщиной по имени Со Чжиён. Я стоял чуть позади и наблюдал за вами как бы со стороны. Я просто хочу высказать вам свое мнение, поэтому не обижайтесь на меня, хорошо?

Я внимательно наблюдал за его лицом. Он медленно кивнул головой.

– Ачжосси, она терпеть не может вас. Причем очень искренне. Я хочу, чтобы вы знали это. А точнее, чтобы приняли. Конечно, эта женщина могла любить вас в прошлом. Но человеческая душа переменчива. В кино или в сериалах очень часто такое изображают. Вы видели сериал «За рекой»? У него еще рейтинг выше тридцати процентов.

– Нет, я почти не смотрю сериалы.

– Он действительно крутой. Если в интернете появлялась статья об этом сериале, под ней в миг появлялось до нескольких тысяч отзывов. Так вот, главный герой сказал такие замечательные слова: любовь к человеку похожа на речную воду. Ведь воду в реке невозможно поймать.

«Какой я мудрый», – подумал про себя.

– Я и сам знаю, что Чжиён не любит меня.

Знает? Тогда зачем он преследует ее? Да ведь он самый настоящий псих!

– А зачем вы это делаете? Зачем преследуете ее? Получается, вы вернулись на этот свет на сорок девять дней только для того, чтобы преследовать ее и отравлять ей жизнь? Боже мой!

– Мм-м…

– А может, из-за блюда, которое изобрели вы, а Чжиён и ее друг выступили с ним на конкурсе, обманув жюри, будто они его создали? Она говорила, что ингредиенты и способ приготовления блюда были другими. Она соврала? Оно было такое же, как ваше?

Ачжосси молчал.

– В любом случае, вам лучше не выходить отсюда.

Я искренне беспокоился за него, но он не ответил. Больше говорить я ничего не стал – знал, что это бесполезно. Я думал только об одном: если он опять выйдет и не сможет вернуться в ресторан, что тогда случится? Ведь Сохо этого так не оставит.

– А что будет, если вы сейчас уйдете и не сможете вернуться? – спросил я после длительного молчания.

– Думаешь, лисица не сможет отыскать меня? Не беспокойся. Даже если я не смогу вернуться в ресторан, она любым способом отыщет меня ради глотка горячей крови, – голос его был абсолютно спокойным.

Душа подобна луне

Ачжосси все-таки снова ушел. Было дождливое раннее утро. Воздух в ресторане наполнился сыростью; возможно, из-за нее тревога в моей душе еще больше усилилась. К ней прибавилась беспокойные мысли: а должен ли я сидеть здесь, когда время безвозвратно уходит? Может, мне тоже нужно выйти? Ведь утекающие минуты не вернуть. Да, нужно пойти повидаться с бабушкой. Другого раза не будет.

«Мы закрылись» – написал я водоотталкивающим маркером на табличке, повесил ее на входную дверь и вышел из ресторана.

Дул сильный ветер и шел дождь. Я взял с собой зонт, но от него не было никакого толку. Синие штаны, которые я бессменно носил сорок шесть дней, намокли под дождем и растянулись, подвернутые штанины волочились по земле.

Когда я вышел на проспект, подумал, что нужно было прихватить с собой наличные и вернуться в ресторан на такси. Видимо, мы умрем, так и не потратив ни копейки из денег, заработанных тяжким трудом.

Хотелось идти быстрее, но мое тело не поспевало за душой, я сильно отставал от своих же намерений. Казалось, насквозь промокший под дождем, я стал в два раза тяжелее. И еще появилось ощущение, что мои ноги как будто укоротились. Хотелось идти широкими шагами, а на самом деле я семенил, но все равно шел так быстро, как мог.

Видимо, из-за дождя на улице было пустынно.

Когда я остановился напротив больницы Халла, бешено ливший до этого момента дождь поутих.

Стоя на пешеходном переходе, я уже собирался перейти на противоположную сторону, как мимо промчался грузовик, шумно разбрызгивая дождевую воду в лужах. Он проехал на красный свет.

«Что за сволочь?» – Я пнул воздух вслед грузовику и хотел уже перейти дорогу, когда загорелся красный свет.

Я ругался, глядя на удаляющийся грузовик. Если бы не он, я бы успел перейти. Почему из-за одного незаконопослушного водителя остальные должны страдать?

В этот момент кто-то мелькнул на противоположной стороне. Человек без зонтика торопливо бежал без оглядки.

Когда я увидел его лицо, у меня от изумления перехватило дыхание.

Это была Чжиён. Вслед за ней, очень напуганной, мчался, как зомби, Ачжосси. Ну дает, теперь еще и преследование устроил! Чжиён была в опасности: казалось, шеф вот-вот догонит ее. Она выглядела такой беззащитной, что незаметно для себя я начал больше сочувствовать ей и болеть за нее, чем за Ачжосси. Быстрее, ну же, еще быстрее! Миг – и Чжиён без малейших раздумий бросилась на проезжую часть, по которой мчались машины.

– Аа-а-а… Не-е-т…

На Чжиён с бешеной скоростью несся автобус, словно дожидавшийся этого момента. Сердце мое упало в пятки, а в глазах потемнело.

Вж-ж-ж… – от громкого визга тормозов, казалось, будто весь мир содрогнулся.

Проезжая часть, мокрая от дождя, была очень опасной. Автобус заскользил по поверхности дороги, как по льду, с визгом тормозя. Казалось, что тысячи, нет десятки тысяч волосинок на моем теле встали дыбом. Я не мог даже дышать.

Ачжосси застыл, как вкопанный, на другой стороне дороги.

За секунду до того, как автобус врезался в Чжиён, к ней подбежал какой-то мужчина. Молниеносным движением он схватил ее и отпрыгнул на обочину. Автобус пронесся мимо с громким визгом шин и остановился метрах в двадцати от них.

– Уф-ф. – Я громко выдохнул.

Чжиён и мужчина без движения лежали на дороге в той же позе, в какой упали. Погибли? Живы? Сердце немилосердно стучало в груди.

Вскоре мужчина, прижимавший к себе Чжиён, пошевелился. Она опомнилась быстрее своего спасителя, освободилась из его объятий и, пошатываясь, поднялась с асфальта. Кажется, благодаря мужчине, который упал на спину и обнял ее всем телом, она почти не пострадала.

Рыдая, Чжиён трясла человека, лежавшего без движения.

Из автобуса вышли несколько пассажиров и водитель, который в панике вызывал скорую.

Все это время Ачжосси продолжал стоять на месте. Вскоре, когда мужчина поднялся, я смог разглядеть его лицо.

– Ох, – издал я короткий стон.

Это был тот господин, который приходил в ресторан, одетый в белые джинсы и белую рубашку с необычным узором.

Машины медиков и полиции прибыли одновременно. Пострадавшего уложили на носилки и погрузили в карету скорой помощи. Чжиён уселась рядом с ним. Скорая унеслась под пронзительные звуки сирены. Полицейские осматривали место происшествия. Ачжосси к тому времени бесследно исчез. Может, вернулся в ресторан? Я отказался от идеи пойти в больницу и тоже отправился обратно.

Ачжосси лежал в комнате. Боль не должна была быть очень сильной, поскольку он недолго находился на улице… Несмотря на это, он весь день не выходил из комнаты, ничего не ел и даже не пил воду. А у меня боль даже не появилась..

После обеда опять полил дождь. Ачжосси за все это время лишь однажды, после десяти вечера, сходил в туалет.

Так прошел еще один наш день. Я нарисовал кружочек вместо шефа. Их было сорок семь штук. Нам осталось пробыть здесь всего два дня. Нет, Сохо сказала, что придет под утро сорок девятого дня. Значит, остался всего лишь день.

Когда шеф вышел из комнаты, было уже чуть за полночь.

– Я отлучусь ненадолго.

– В такое время? Куда вы пойдете?

– Мне хватит и часа. За это время сильная боль не придет. Не беспокойся за меня, ложись спать, – голос его был таким низким и угрюмым, что я не решился задавать дальнейшие вопросы.

Ачжосси вышел на улицу, даже не прихватив зонтика.

Он говорил, что вернется через час, но прошло два часа, а его все еще не было. За это время у него вполне могла начаться боль, ему будет трудно вернуться под дождем. Но я не мог пойти на его поиски, поскольку не знал, куда он отправился.

Послышались громкие раскаты грома, а дождь усилился. Почти в два часа ночи Ачжосси вернулся – насквозь промокший. Он вошел, шатаясь и едва волоча ноги, отжал рубашку, с которой капала дождевая вода, повесил ее на стул и скрылся в комнате. Вид у него был такой, что спрашивать, куда он ходил, не хотелось.

Не спалось. Я ворочался до самого утра. Перед рассветом дождь совсем прекратился.

Ачжосси надел все еще влажную рубашку и пошел на кухню.

Тук-тук-тук… вжих – вжих – вжих… – было слышно, как он очень долго что-то чистит и нарезает. Вскоре по всему ресторану разнесся аппетитный запах «Сливочной нежности».

Он что, решил отметить наш последний день вкусной едой? Я стоял за порогом кухни и безучастно смотрел на его спину.

Ачжосси долго и тщательно мешал деревянной лопаткой кипящий бульон. Со спины весь его облик был благоговейным.

Он нашел керамическую супницу и перелил в нее «Сливочную нежность». Один половник, второй – шеф перекладывал блюдо бережными движения.

– Хотите кому-то отнести?

Я подумал, что он не стал бы перекладывать блюдо в керамическую супницу ради нас с ним.

– Угу, – коротко ответил он.

– Кому?

При других обстоятельствах, я бы не сомневался, что это Чжиён. Но ведь она уехала в неизвестном направлении после вчерашнего дорожного происшествия.

– Чжиён.

– Что? Откуда вы знаете, где она находится?

Он не ответил на мой вопрос. Достал из кухонного шкафчика красный платок и красиво обвязал им супницу.

– Сегодня ведь сорок восьмой день? Я скоро вернусь.

Ачжосси взял в руки красный узелок с супницей и пошатнулся, – видимо, ноша оказалась для него тяжеловатой.

– Пойдемте вместе. – Я вышел вслед за ним.

Он шел по направлению к больнице Халла. Когда я хотел уже спросить, находится ли Чжиён там, он сообщил:

– Она лежит в больнице Халла. Я вчера ночью сходил и проверил. Подумал, что, раз авария произошла в том месте, то ее должны были доставить в ближайшую больницу, а это и есть Халла.

– Лежит в больнице? Вчера после аварии она выглядела невредимой.

– Я навел справки у медсестры. Та сказала, что у Чжиён на ноге нашли трещину в кости.

Я поколебался: спросить ли, что случилось с тем мужчиной или не спросить. Как раз в это время Ачжосси, словно прочитав мои мысли, сообщил:

– А ее молодой человек отделался ушибами. Вчера казалось, что он сильно пострадал, но раз говорят, что он в порядке, я рад. Они оба лечатся в больнице Халла.

Но я не знал, можно ли заявиться к ним без разрешения. В мыслях возник вчерашний образ Чжиён, убегающей от Ачжосси. Я переживал, а вдруг она обругает его на чем свет стоит, хотя он и принесет «Сливочную нежность». А еще я беспокоился, что шеф рассвирепеет, если Чжиён начнет сердиться и обвинять его в случившемся.

Ачжосси, пошатываясь, шел передо мной.

– Давайте я понесу.

– Нет, ведь это будет последняя встреча. Я сам хочу принести и отдать ей, – голос его был безжизненным.

– Прошу вас, на всякий случай… пожалуйста не устраивайте там скандал…

Шеф безучастно молчал.

– Сохо говорила, что придет завтра на рассвете. Значит, сегодня наш последний день. Зачем нам портить последний день? Если будете скандалить, Чжиён проклянет и возненавидит вас. Это, конечно, мое мнение. Но раз вы до сих пор портили ей жизнь, то хоть сегодня покажите ей свое великодушие. Тепло улыбнитесь и скажите: «Прощай! Будь счастлива».

Я сделал вид, как будто помахал рукой.

Ачжосси оглянулся.

– Отравлял ей жизнь? – переспросил он.

– А разве нет? Вы даже избивали ее. Преследовали и угрожали, как псих. Это и есть отравлять жизнь. Представляете, каково ей было?

Ачжосси, остановившись, поглядел на меня, а потом снова зашагал.

– Я тут вспомнил одну вещь, которую прочитал в книге так давно, что даже не помню, когда это было. Она довольно легкая. Я вообще не люблю читать, поэтому трудные книги даже не открываю. Но вот та оказалась легкой и интересной, книга рассказов. Жил-был один человек… – Я шел позади Ачжосси и болтал без передыха.

Мне хотелось обязательно донести до него одну мысль. Почему-то содержание книги, которую даже не помню, когда прочитал, всплыло сейчас в моей памяти. Это был знак судьбы.

– Какой-то человек захотел обладать полумесяцем, сияющим в небе. С большим трудом он достал его оттуда и был безмерно счастлив, когда принес его домой. Ведь он наконец получил то, что так страстно хотел иметь. Но полумесяц каждый день только и делал, что тосковал. Подумайте. Ведь полумесяц со временем должен превратиться в месяц, а потом и в луну. Но в неволе это всё невозможно.

– Если думать, как полумесяц, наверное, ему было действительно тоскливо. – Ачжосси остановился и обернулся.

– Все дни напролет полумесяц плакал горькими слезами. Так прошло много дней. Наконец, человек решил отпустить пленника на волю. Как-то глубокой ночью он залез на крышу и выпустил его. Полумесяц, взлетающий в бескрайнее синее небо, выглядел абсолютно счастливым. Глядя на него, человек тоже почувствовал себя счастливым. История о том, что настоящая любовь – это когда ты даешь любимому человеку свободу. Я счастлив только тогда, когда счастлив тот, кого я люблю. Но несчастлив тот, кто насильно удерживает любимого рядом с собой, – ха-ха-ха, я и сам узнал об этом из послесловия автора. Но даже без его пафосных слов, я понимал и героя, и полумесяца, когда читал книгу.

Я говорил и сам восхищался тем, что рассуждаю о таких высоких чувствах.

– Да, очень поучительная история, – коротко бросил дядька, продолжая идти.

– Ачжосси, я хотел кое-что спросить.

– Что?

– «Сливочная нежность». Из чего вы ее готовите? Я уже знаю рецепт бульона. Но из этих ингредиентов ни за что не получится такой вкус. Настоящий смак исходит из гущи, не так ли? Из чего вы готовите гущу? Все равно сегодня последний день, а завтра мы с вами перейдем реку и умрем по-настоящему. Так что мне-то вы можете доверить свой секрет.

– Из курицы.

– Что-о?

Из курицы. Так неожиданно. От «Сливочной нежности» совсем не пахло курицей. Да и жиру не было совсем.

– Нужно хорошенько отварить курицу, отделить и порубить мясо. Запах курицы не чувствуется из-за особых ингредиентов в составе бульона, которые его и устраняют. А жир я снимаю в начале, когда курица варится на сильном огне. Ну, а для острого вкуса нужно использовать мясо курицы, отваренной вместе с острым перцем чили. Это моя последняя «Сливочная нежность». – Он приподнял в руке супницу, завернутую в платок.

Теперь можно уйти с миром

Уже знакомый нам молодой человек в больничной пижаме и с катетером в вене ухаживал за Чжиён, беспомощно лежащей с загипсованной ногой.

– Сможешь его позвать? – попросил Ачжосси, наблюдавший за ними.

Я вошел в палату и выполнил просьбу. А потом, стоя чуть в сторонке, наблюдал за ним и шефом. Взгляд, которым последний глядел на собеседника, был совсем не таким, как во время их прошлой встречи. Я бы сказал, он стал более мягким. Или более миролюбивым.

– Как вы посмели явиться сюда? Вы успокоитесь только тогда, когда Чжиён умрет? Я не знаю, кем вы приходитесь Ли Минсоку, но ваше поведение и речь невероятно похожи, – взбешенным тоном произнес господин.

– Ээ-э, нет-нет. Сегодня я пришел извиниться. Я искренне приношу извинения за вчерашнее происшествие. Я должен был первым выскочить на дорогу и спасти Чжиён, когда на нее несся автобус, но я не смог. Я повел себя как трус. – Казалось, что Ачжосси вот-вот прослезится.

– Я не хочу вас слушать. Убирайтесь, – холодно отреагировал его собеседник.

– Я всегда был трусом. Делал вид, что сильный, хотя на самом деле был слабым. Я думал, что если притворяться сильным, то все получится. Верил, что только так я смогу обрести желаемое, – разрыдался Ачжосси.

Мужчина заметно растерялся:

– Почему вы плачете? Вы, конечно, виноваты в том, что вынудили Чжиен броситься под колеса, но я не собираюсь винить вас за то, что не бросились вслед за ней. Само собой, что я первым должен был это сделать. Ведь я люблю ее.

При этих словах Ачжосси виновато склонил голову:

– Я рассказал Ли Минсоку о вчерашнем происшествии. Он обещал никогда больше не беспокоить Чжиён. И он больше не будет присылать меня. Возьмите. – Он протянул керамическую супницу, обернутую в платок.

– Что это?

– «Сливочная нежность».

– Кто вас просил об этом?

– Дело в том, что Минсок завтра утром уезжает за границу. Я тоже еду вместе с ним. Это его последнее блюдо, которое он приготовил для Чжиён в качестве извинения. А еще он просил передать, что вложил в это блюдо всю душу и будет очень благодарен, если вы с удовольствием съедите его.

– Уезжает за границу?

– Да, он сказал, что больше не вернется, – с чувством произнес Ачжосси и снова протянул супницу.

Мужчина принял ее.

Он вернулся в палату, а Ачжосси приник к двери палаты, наблюдая за происходящим внутри. Судя по улыбке, расцветшей на его губах, можно было догадаться, что Чжиён с удовольствием ела «Сливочную нежность».

Я понаблюдал за шефом, а потом поднялся на пятый этаж. Мне хотелось увидеть бабушку напоследок и прежде чем начнется приступ боли. Брата тоже хотелось увидеть.

Они оба сладко спали – бабушка на кушетке, а брат возле койки, раскинув руки и ноги.

Я тихонько вошел в палату, медленно подошел к больничной койке и посмотрел на лицо бабушки. Впервые я разглядывал ее так пристально. Прежде я всегда поглядывал украдкой, а если можно было не смотреть, то лишь говорил все, что хочу.

Оказывается, на правой брови у бабушки есть родинка, а возле уха другая родинка размером с фасолину. Я ни разу за пятнадцать лет, пока был ее внуком, не заметил их. А стоило лишь чуть внимательнее приглядеться.

– Бабушка, будь здорова! – бормотал я. – Выздоравливай быстрее и больше не болей! – На глаза предательски навернулись слезы.

– Эй! – Кто-то изо всей силы хлопнул меня по спине.

Казалось, что мой позвоночник чуть не провалился в штаны.

– А ты что здесь делаешь? – Брат поднялся с кушетки, утирая слюни. – Пришел навестить нас? Я же говорю, что малой с понятиями. А почему приперся с пустыми руками? Хоть бы сок купил. Эх, что отец, что сын – одинаково жадные. Отец из жадности не ходил в больницу, пока совсем не припекло, а сын пришел навестить больную с пустыми руками. Кто же так делает, засранец?

– Нечего называть меня засранцем. Да и не за этим я пришел.

– А зачем ты пришел? Что ты тогда делаешь в палате, если не пришел навестить больную?

Боясь разбудить бабушку, я оставил брата и вышел из палаты. Он выскочил вслед за мной.

– Ты чего пришел? А ну, говори! – Он начал допытываться.

– Пришел с тобой повидаться.

– Опять ты за свое? И почему ты мне тыкаешь? Я, между прочим, на пять лет старше тебя. Ой, да ну тебя. Нафига мне надо воспитывать тебя? Говори, зачем пришел? Я же сказал, что больше не буду работать. Ресторан, кажется, закрыт, значит, и помощники не нужны. Какие у нас могут быть общие дела? А, вы что, снова начали торговлю? Потом, когда бабушке станет лучше, я подумаю насчет подработки. Где еще найдешь такого хорошего работника, как я.

– Ты сказал, что залез к нам ночью в ресторан не для того, чтобы украсть деньги. Тогда зачем ты залез? – Мне было очень любопытно и хотелось обязательно выяснить это, раз уж я пришел сюда.

– Ха! Ты приперся сюда только для того, чтобы узнать причину? Дело ведь прошлое, почему тебе так интересно? И не пытайся узнать. Я потом тебе расскажу, если снова буду у вас работать. Мне нужно бабушке дать лекарство. – Брат поспешно махнул рукой, словно выпроваживая меня.

Оттого, что он утаивал причину, любопытство мое еще больше возросло.

– А может, рассказать отцу, что Джон Ван среди ночи залез в ресторан через кухонное окно, чтобы украсть деньги? И сказать, что тот вор, с которым я сцепился – это Джон Ван? Тогда отец все расскажет седой старушке. Представляешь, как ей будет неловко? Она будет чувствовать вину за то, что порекомендовала тебя.

– Ах ты, гаденыш! Ты шантажируешь меня? Иди за мной. – Брат пошел к лестничной площадке.

– Тут уж как посмотреть, но причина, по которой я залез в ресторан, схожа с той, по которой воруют деньги. Ведь я хотел украсть чужое. Но я сожалею о том проступке. Можешь говорить отцу или не говорить, это дело твое, – произнес он с серьезным лицом. – После того как бабушка слегла, я должен был работать. Нужны были деньги на жизнь и на лечение. Я подумывал о том, чтобы сбежать, но не смог. Что тогда стало бы с бабушкой? Видимо, есть во мне еще доброе.

Он еще и нахваливает себя в такой ситуации…

– Потому я и пришел к вам в поисках подработки. Но совсем неожиданно бабушке пришлось сделать сложную операцию. На меня давила необходимость зарабатывать деньги. Я ни в коем случае не собирался их воровать. Только хотел узнать состав «Сливочной нежности». Я узнал рецепт бульона из эсэмэски от Наны, но не узнал самого главного – рецепта гущи. Наблюдая, как работает шеф, я увидел целлофановый мешок, припрятанный в укромном месте за холодильником. Вот я и подумал, что в мешке хранится секретный ингредиент. Мне казалось, если я узнаю рецепт, то смогу готовить и продавать ее на улице. Вот почему я залез к вам в ту ночь, – признался брат, уставившись в пустоту перед собой.

– Ты же говорил, что подло воровать секретные рецепты чужих блюд. Забыл, что ли?

– Я же сказал, что сожалею. Я виноват перед вами, – извинился он.

В его голосе я почувствовал искреннее раскаяние.

– Мы с отцом завтра уезжаем за границу. Мы не вернемся. – Я повторил брату те же слова, которые Ачжосси сказал мужчине.

Брат изумленно вытаращил глаза:

– Не вернетесь? Вы уезжаете насовсем?

– Эмигрируем? Ах, да-да.

– Куда?

Не знаю почему в тот миг в моей голове всплыла Швеция:

– В Швецию.

– В Швецию? Ого, ну денег у вас много, вот и едете в хорошую страну. Говорят, что там прекрасна социальная система и хорошо жить. Повезло тебе! Ты обязательно возвращайся, когда достигнешь успеха.

Какой наивный. Избитая фраза из сериалов: стоило кому-то собраться за границу, как ему желали добиться успеха и вернуться. Ведь можно сказать: «Бывай! Будь здоров! Будь счастлив!» Почему обязательно нужно желать добиться успеха? Не все же едут за границу за ним.

Брат протянул мне руку. В этот миг на глаза предательски навернулись слезы. Не успел я ни подготовиться к ним, ни удержать их, как они ручьем полились из глаз. Я и сам порядком растерялся.

– Малой, ты чего? Плачешь, потому что успел привыкнуть ко мне? Не плачь! – Он крепко приобнял меня.

Рука была теплой. Оказывается, брат способен на такое. А я всегда думал, что он эгоистичный подлец. Ведь я жил, отгородившись от него непроницаемой защитной стеной по той лишь причине, что у нас разные матери, что он грубо разговаривает, что обижает меня. Оказывается, я видел его только с плохой стороны.

Я ревел, уткнувшись лицом в его грудь, когда почувствовал боль в кончиках пальцев ног. Она отрезвила меня, я сразу взял себя в руки и успокоился.

– Ну, я пойду, – поспешно отвернулся я.

Боль! Даже подумать о ней было страшно.

– Эй, – брат окликнул меня, когда я быстро шел по коридору.

– Как тебя зовут? Скажи хоть свое имя на прощание. Мое настоящее имя Ван[17] Досу. А твое?

– Ван Доён.

Черт побери! Я машинально произнес свое имя.

– Ван Доён… – Он растерянно хлопал глазами, не зная, что сказать. – Засранец, перестань шутить! Наверное, ты слышал от Сучана, что моего младшего брата зовут Доён… Значит, ты знаешь, что он умер… Доён, этот засранец, засранец… – Он беззащитно заморгал, закусив нижнюю губу.

– Он ведь был безбашенным ублюдком, сущим наказаньем? Грубым и непослушным? – быстро спросил я.

Ой, что я несу? Неужели нужно обязательно проверить, что брат думал обо мне? Ведь, если я узнаю правду, снова смогу возненавидеть его. Мне хотелось, как следует стукнуть себя по голове.

– Эй, ну я ведь уже говорил тебе. Мой брат был младше меня на пять лет, но он был очень вежливый и послушный. Думаешь, все такие, как ты? – Он судорожно сглотнул.

В тот миг я увидел слезы, навернувшиеся на глаза брата. Будучи братьями целых пятнадцать лет, мы, сами того не осознавая, были связаны одной нитью, несмотря на то, что не любили друг друга. Я понял это, заглянув в его глаза.

– Прости меня. Зря я пошутил. Ах да, доставай телефон и быстрее записывай. Мне уже нужно идти. Давай в темпе!

Он подошел поближе ко мне:

– Что записывать? Ты купил мобильник? Хочешь обменяться номерами? Хорошо, давай общаться. Если будет возможность, в гости к тебе приеду. Только не вздумай продинамить меня, когда я позвоню тебе в Швецию.

Брат достал мобильник. Я подробно пересказал ему рецепт «Сливочной нежности», услышанный от Ачжосси. И не забыл добавить, что он может совершенно спокойно готовить и продавать ее, ведь мы навсегда уезжаем за границу. За это время боль успела подняться до колен.

– Ну, я пошел, – торопливо отвернулся я.

Перед тем, как войти в лифт, я обернулся. Брат провожал меня глазами.

– Ах, да, – я снова подошел к нему. – Передай Сучану. Мы с ним долго болтали в прошлый раз, когда он приходил за «Сливочной нежностью». Он винит себя в смерти твоего брата Доёна и страдает из-за того, что не помешал ему взять мопед. Но я так говорю, ведь тоже люблю кататься на нем…

– Ты тоже любишь гонять на мопеде? Да у тебя, наверное, и прав-то нет, это и ежику понятно. Эй, малой! Не дури. Авария может произойти мгновенно. Сучан-то хоть с правами ездит на мопеде, он получил их несколько месяцев назад, когда достиг нужного возраста. Права хоть и кажутся бесполезными, но очень важны. Не дури, понял? Никогда больше не езди так. Кстати, а в Швеции тоже ребятня часто гоняет на мопедах? Да чем они могут отличаться? Молодежь везде одинаковая. Не езди! – Брат был настроен очень категорично.

– Хорошо. В Швеции не буду. Но, по мне, это такой кайф – нестись на мопеде, особенно когда паршивое настроение. В общем, передай Сучану, что Доён, наверное, был счастлив и горд иметь такого друга. Что благодаря нему Доён мог летать, когда ему было до смерти тоскливо.

– Хм, малой, ты так говоришь, как будто сам побывал в шкуре Доёна. Хорошо, так и передам. – Брат проглотил слезу.

– Все, брат, я по правде ухожу. – Я впервые назвал его братом, глядя прямо в глаза.

– Приятно, когда тебя называют братом! – с довольным видом засмеялся он.

Ачжосси ждал меня у выхода из больницы. Он очень страдал от боли, которая заставляла его корчиться. У меня боль тоже успела усилиться.

Не знаю, как мы добрались до ресторана. Страдания были такими жуткими, казалось, что кости, едва поддерживающие тело, плавятся. Мы с Ачжосси вошли внутрь ресторана и обессиленно рухнули на пол. Но, видимо, благодаря короткой отлучке, мы не потеряли сознания.

Под вечер шеф выгреб продукты из холодильников и кладовки и принялся за ужин. Он готовил последний банкет. На столе одно за другим появились аппетитные блюда.

– Мне стало легче на душе, – признался он, беря палочки. – Честно говоря, я знал, что блюдо, за которое Чжиён и ее друг получили приз, не имеет ко мне никакого отношения. Я спорил, мол, у наших блюд одинаковая концепция, несмотря на отличия в составе и способе приготовления, хоть в душе и признавал: это не так. Но знаешь, самым обидным было другое – осознание того, что она получила приз за блюдо, не имеющее ко мне никакого отношения. Я бы не впал в такое глубокое отчаяние, если бы она победила в конкурсе с блюдом, которое придумала вместе со мной. Мне казалось, будто мной пренебрегли. Конечно, мной двигала ненависть к ее молодому человеку, с которым Чжиён участвовала в конкурсе. Я верил, что я люблю ее больше, чем мой соперник. Вот почему это было невыносимо, эх… – Он замолчал и глубоко вздохнул. – Зародилось странное соперничество, что-то типа: «Ну давай, посмотрим кто кого уделает, пойдем до победного конца». Я решил ни в коем случае не отказываться от Чжиён. Ведь я был уверен, что мое чувство к ней сильнее, чем у того, другого, и она вернется ко мне, если я до конца не отступлюсь от нее. Но вчера я осознал, как невообразимо заблуждался. Знаешь, о чем я подумал в тот миг, когда ее жизнь находилась в опасности? Аа-а-а, – раздался его мучительный стон.

Он посмотрел на меня, не скрывая выражения страдания на лице:

– Автобус несся на нее, как огромное чудовище. А я подумал, что могу умереть, если брошусь под него, чтобы спасти Чжиён, совсем забыв, что я уже покойник. Ну разве не смешно? Но тот, ни секунды не раздумывая, кинулся спасать ее. – Лицо Ачжосси скривилось еще больше.

– Наконец-то я понял, что мое чувство к Чжиён было ничем иным, как одержимостью. Во всяком случае, сейчас у меня в душе покой. Как было бы здорово, если бы я понял это раньше. Моя жизнь сложилась бы по-другому. Слава богу, что я узнал это сейчас и теперь смогу уйти с миромв душе. Нужно будет поблагодарить Сохо. Я думал, что она хитрая лиса-аферистка, но это не совсем так. Она ведь сказала, что нам повезло встретить ее. Так оно и есть. Попробуй вот это. Я вложил в это блюдо все свое мастерство, приобретенное за долгие годы. – Он придвинул ко мне рагу из тушеного батата.

Я тоже был благодарен Сохо. Если бы не она, я бы так и не узнал, что бабушка и брат чувствуют по отношению ко мне. Никогда бы не узнал и как ко мне относится Сучан. Но, как сказал Ачжосси, было бы намного лучше узнать это при жизни.

Если бы можно было повернуть время вспять, я попробовал бы стать хорошим внуком и братом. Это невозможно, но, по крайней мере, я не жалею о том, что жил бабушкиным внуком и младшим братом. Я горжусь и тем, что был другом Сучана.

Мы с Ачжосси съели без остатка всю его обильную стряпню.

Бессмертия нет

Прошла ночь, за ней наступил рассвет, а Сохо все не появлялась.

Ачжосси предположил, что она забыла о том, что мы находимся здесь. Ведь она встречает огромное количество людей, не мудрено и запутаться. Либо она уже напилась горячей крови тысячи человек, стала бессмертной птицей феникс и улетела.

– В таком случае, что теперь будет с нами? – забеспокоился он.

В этот миг бесшумно открылась дверь. Наши с ним лица почти синхронно приняли напряженное выражение.

Но посетителем оказалась не Сохо. Это был незнакомый господин в темно-синем костюме и черной рубашке с белым галстуком.

– Мы закрылись! – доброжелательно сообщил Ачжосси.

– Я пришел за вами вместо Сохо, измучился искать вас. Так раскидала людей то тут, то там, я чуть ноги не стер, пока нашел всех. – Гость устало выдохнул и уселся за столик.

– Ну-ка, ну-ка, судя по вашим лицам, вы частенько выходили отсюда. Ведь покойников, которые бродят среди живых, ожидает мучительная боль. Разве Сохо не предупреждала вас? Ну да, вряд ли эта коварная лисица позаботилась о таких мелочах, – фыркнул гость. – Вы случайно не потратили деньги, полученные от живых? Если вас не предупредили, вы могли их с удовольствием потратить. Но в этом случае вам придется терпеть ужасную боль в пути.

От слов об ужасной боли мы вернулись к реальности.

– Нельзя тратить деньги? Правда? Об этом нас не предупреждали. Но мы не потратили ни копейки.

– Вот и отлично! Если покойники жалуются в последнем пути на тяготы и боль, мне тоже становится тяжко.

– Ах да, припоминаю. Когда я порвал бумажку с предосторожностями на мелкие кусочки, кажется, видел мельком пару строчек после слов о том, что нельзя выходить на улицу. Вот значит, о чем они предупреждали, – тихим голосом произнес Ачжосси.

– Ну что, пойдем? – Гость резко встал с места.

– А можно спросить? Что будет с деньгами, которые мы заработали? – Я забеспокоился, можно ли оставить деньги в комнате.

– Ах это? Как только вы выйдете за дверь, они превратятся в бумагу. Разве вы не слышали, что человек приходит в мир с пустыми руками и уходит с пустыми руками. Такая вот истина. Деньги, заработанные покойником – это не деньги. Поторапливайтесь, – Господин плавно выскользнул за дверь.

Мы с Ачжосси последовали за ним.

Врум-врум, – когда мы вышли из ресторана, шумно подъехал мопед. Это была мама Сучана.

– Ой, ресторан закрыт. А ведь я приехала за «Сливочной нежностью». И курицу привезла, приготовила по особому рецепту. Как же быть? – Она громко стучалась в дверь.

Мы с Ачжосси стояли возле нее, но кажется, она нас не видела.

– Теперь на этом свете нигде не поешь «Сливочной нежности», – пробормотал шеф.

Он не знает, что вскоре в нашем районе может появиться уличная палатка, где будут продавать этот деликатес. А если торговля пойдет хорошо, то маленькая лавочка со временем превратиться в ресторан под названием «У Джона Вана» или, может, «У Ван Досу», который будет готовить только «Сливочную нежность». Мать Сучана станет его постоянной клиенткой. Сучан говорил, что для нее это блюдо нечто вроде лекарства. С его помощью она выздоровеет. Ее сын больше не будет развозить курицу на мопеде.

От этих мыслей мне стало радостно.

– А куда делась Сохо? – спросил Ачжосси, шагая рядом с незнакомцем.

– Умерла.

– Что-о-о? Умерла? Она ведь говорила, что скоро станет фениксом.

– Она верила, что станет бессмертной, если отберет у других возможность воскреснуть и напьется горячей крови. Все люди с рождения обречены не только на жизнь, но и на смерть. А заодно они обретают счастье и несчастье. Что они выберут на своем пути, зависит только от них самих. Жить по-настоящему – это и есть счастье. Жить по-настоящему – означает ни о чем не сожалеть. Каждый день проживать как последний, с открытой душой. Ведь человек, открывший душу, щедр не только к себе, но и к окружающим; он может позволить себе смотреть на мир с разных точек зрения. Но обычно люди заблуждаются, думая, что будут жить вечно. И потому всегда страдают от сожалений перед смертью – в тот момент, когда это совершенно бессмысленно. Эх, глупые создания. Ну а вы, случайно, не относитесь к глупцам? – поинтересовался господин.

Мы с Ачжосси, разумеется, относились к глупцам.

– Сохо, эта лиса, с самого рождения мечтала о бессмертии и тратила отпущенное ей время на тщетную суету. Она даже не знала, что такое счастье. А ведь могла прожить вполне счастливую жизнь, будучи могущественной Кумихо. Самовлюбленная идиотка! Благодаря ей у меня теперь забот прибавилось.

Наш спутник был таким серьезным и строгим, что Ачжосси не осмелился спросить, кто же он такой. Только подумал, что это, наверное, и есть ангел смерти, который уводит людей из жизни.

Неизвестно, насколько длинный путь мы преодолели. Лицо Ачжосси, ласково обогретое солнцем, приобрело прежний облик. Я жепочувствовал, что ко мне вернулся мой – тяжелая линия подбородка и выпуклые скулы. Это было мое родное лицо, Ван Доёна.

– Стоит поблагодарить глупую Сохо за то, что мы с тобой можем уйти со спокойной душой. Но раз ее больше нет, то люди, которые умрут, вряд ли смогут поймать такой чудесный шанс? – рассуждал Ачжосси, торопливо шагая за господином.

Он ни разу не оглянулся назад. Впрочем, как и я.

(Послесловие)

В юности я не была особенно заметной, бросающейся в глаза девочкой. Училась не слишком хорошо, но и не плохо, а на уроках была настолько неприметной, что пропусти я школу дней на десять, никто бы и не заметил моего отсутствия, кроме классного руководителя. Вот какой я была.

И сама я думала о себе, что я – никакая. «Никакой» девочке иногда бывало одиноко, зато у нее была свобода. Не будучи настолько способной, чтобы отлично учиться и затем попасть в престижный университет, я была свободна от тяжкого бремени – необходимости поступления в один из них. И потому я могла всегда быть на шаг позади и наблюдать за сверстниками, проживающими день за днем в духе ожесточенного соперничества. Наблюдать за жизнью других людей оказалось интересным и увлекательным занятием.

Одним из объектов моих наблюдений стала девочка, с которой я вместе училась в классе на втором курсе средней школы. К тому времени я только переехала в город. Скажу без ложной скромности, в сельской школе я числилась в отличниках и считалась одной из лучших. Но на новом месте моя успеваемость, а заодно с нею и самооценка, без особого сопротивления беспомощно рухнули вниз. Из боязни, что поднять отметки до прежнего уровня станет непосильной задачей, я быстро морально сдалась и забросила учебу. Не последнюю роль в этом сыграла и атмосфера в нашей семье, где детей не принуждали хорошо учиться. Следует отметить, что моего отца в детстве называли гением – настолько незаурядного ума человеком он был. Как и дедушка, который работал учителем, мой отец поступил в педагогический институт и всю жизнь преподавал. Но мне даже сейчас любопытно, почему он пренебрегал образованием собственных детей? С другой стороны, я благодарна отцу за свободное юношество.

Девочка, бывшая объектом моего наблюдения, привлекала внимание высоким ростом и светлой кожей. Если бы вы пригляделись к чертам ее лицам, она не показалась бы вам красавицей, но необъяснимым образом от нее исходило благородное обаяние. Училась довольно посредственно, наверное, потому что очень часто пропускала занятия, кажется, из-за больного колена. Она перенесла несколько операций и часто появлялась в школе в гипсе.

Обычно, когда болеешь и пропускаешь занятия, становишься неуверенным в себе и стараешься быть незаметным. Но только не эта девочка. Она всегда находилась в центре внимания и пользовалась популярностью. Кажется, ее семья была довольно обеспеченной. Она всегда ходила в начищенных до блеска кожаных туфельках, а обычная школьная форма на ней смотрелась как-то особенно. Ее блузки были ослепительно белоснежными, а складки на юбке идеальными.

Когда наши с ней взгляды встречались, она всегда улыбалась. Где бы мы с ней ни сталкивались, она улыбалась мне без всякой причины. Поначалу я недоумевала, задумывалась о том, почему она смеется, когда видит меня. Тогда я стала пристальнее наблюдать за ней. Но никакой причины не нашла. Она улыбалась просто так. У нас не было повода для разговора и не было общих школьных дел или обязанностей, но я чувствовала с ней какую-то духовную близость. Если бы меня спросили, с кем я дружна, я без раздумий назвала бы ее – настолько она всегда была в центре моего внимания.

Мы поступили в одну и ту же старшую школу. К тому времени перестала болеть ее нога, и девочка больше не пропускала занятия. В нашей школе было шесть классов на курсе, но за все три года обучения мы с ней ни разу не оказались вместе в одном из них.

Во время учебы в старшей школе мне приходилось добираться по утрам на занятия в переполненном автобусе, куда я попадала при помощи тычка в спину от кондукторши. Девочка же приезжала в школу на автомобиле. Стоя на автобусной остановке, я могла видеть ее в проезжающей мимо машине. Заметив меня из окна, она всегда улыбалась, но никогда не предлагала подвезти. Мне тоже не хотелось ехать вместе с ней.

Чтобы добраться к школьным воротам, нужно было преодолеть довольно крутой подъем, что в зимний гололед приравнивалось к спортивному состязанию. В такие дни она поднималась на пригорок за руку с отцом. Его желание позаботиться о дочери было вполне понятно. Но крупного телосложения тяжелый мужчина ей только мешал. Поддерживая отца, который скользил и падал, она улыбалась мне, когда я проходила мимо.

Эта девочка во всех отношениях не имела ничего схожего со мной, у нас не было общих интересов, мы ни разу не обмолвились и словом, но почти пять лет она казалась мне близкой.

После окончания высшей школы у нас было мало поводов встречаться, но мы жили в одном районе, и потому иногда случайно сталкивались на улице. Но все наше приветствие проходило без всякого обмена словами и сводилось к улыбке, которой я тоже научилась ей отвечать.

После окончания университета она осуществила свою мечту и стала стюардессой. Ах, какими модными и привлекательными были стюардессы в ту пору. Мне казалось, что к этой профессии ее внешность подходит как нельзя лучше. Мы никогда не дружили, но я гордилась ею. Во время случайных встреч на улице она, как всегда молча, улыбалась мне.

Она умерла, когда ей было двадцать с небольшим. Погибла в авиакатастрофе. Отчетливо помню трагедию тридцатилетней давности: самолет, следовавший рейсом KAL 858 из Багдада, взорвался в небе над Индийским океаном. Она летела в том самолете.

Эта печальная весть очень долго не отпускала и мучила меня. Мы жили в одном районе, и я верила, что всегда смогу ее встретить и увидеть ее улыбку. Верила также, что невидимая нить, связывавшая нас со второго курса средней школы, никогда не порвется. Но мои представления разрушились в одночасье, как фигурки из песка.

Меня терзали сожаления: почему я только наблюдала, почему упустила возможность подружиться с ней. Мне хотелось повернуть время вспять, но вернуться в прошлое невозможно.

Всякий раз, вспоминая ту девочку, память о которой не стерлась за долгие годы, я думаю о той невидимой нити, с помощью которой наши души, скитаясь по Вселенной, пересекались в какой-то точке. Я бесконечно сожалею, что мы не смогли оставить в этой точке наши общие воспоминания.

А девочка, считавшая себя «никакой», выросла и написала роман «Ресторан Кумихо», сюжетом которого стала история, хранившаяся очень долгое время в уголках ее памяти. Только для той, улетевшей девочки я не была никакой, я была особенной. Мне хотелось признаться, что для меня она тоже была особенной. Все мы знаем из жизненного опыта, что невозможно тепло улыбнуться человеку, если нет притяжения к нему. Только человеку, к которому устремлена наша душа, мы можем улыбнуться.

В романе «Ресторан Кумихо» я создала пограничный мир между царством живых и мертвых. Пространство, куда могут попасть не все, а только избранные люди. Героям романа повезло. Ли Минсоку только после смерти удалось взглянуть на себя со стороны и признать свои ошибки, благодаря чему он смог уйти с миром в душе. Отношения главного героя Доёна с Сучаном похожи на мои отношения с той девочкой. Я рада, что в романе эти подростки, хоть и поздно, но все-таки смогли лучше узнать друг друга. Сцена, в которой Доён узнает искренние чувства бабушки и брата к себе, облегчила и мою душу, словно я выполнила давнее домашнее задание и отдала моральный долг.

Сможем ли мы ни о чем не сожалеть, если узнаем, что сегодня нам придется умереть? Сможем ли мы не цепляться за безвозвратно ушедшее прошлое? Сможем ли мы не страдать от невозможности повернуть время вспять? К сожалению, это невозможно. Нужно успеть сделать все, что в наших силах, в отпущенное нам время.

Жизнь не дается нам в готовом виде, мы создаем ее сами. Как мы проживем жизнь, зависит только от нас самих. Время быстротечно! А не тратим ли мы впустую наше время, будучи твердо уверенными в том, что у нас обязательно будет завтра и послезавтра. Необходимо всегда помнить о том, что нет ничего вечного.

Хотелось бы, чтобы читатели любили жизнь и искренне относились к окружающим людям. Желаю вам построить свою жизнь мудро. Желаю осознать, что счастье всегда находится рядом. Достаточно всего лишь протянуть к нему руку.

Как ты там? Наконец – то я смогла открыть тебе свою душу!

2018г

Пак Хёнсук

Изменения в переводе из-за несоответствий в оригинальном тексте

* одиннадцать тысяч вон (с.58 оригинального текста на корейском)

* Минчжу (имя персонажа – школьницы), далее упоминается как Минчжи (с.59 оригинального текста на корейском) – в переводе изменено на Минчжи для соответствия предыдущему содержанию

* Минчжу (имя персонажа Нана) (с.132 оригинального текста на корейском) – в переводе изменено на Мина (чтобы не путать читателя)

* двенадцать тысяч вон (с.166 оригинального текста на корейском) – в переводе 11 тыс. вон для соответствия предыдущему содержанию

* Минчжи (имя персонажа – школьницы) (с.180–181 оригинального текста на корейском)

Примечания

1

Ачжосси – в Корее: уважительное обращение к старшему по возрасту мужчине; обычно используется детьми и подростками (может переводиться как господин, мистер или дядя). – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

Слова из популярной песни «Амор пати» исполнительницы Ким Ёнчжа, отражающие образ жизни современных корейцев.

3

Лиса – в восточной мифологии дух или оборотень, обычно предстает в облике красивой молодой женщины, питающейся жизненной энергией человека для совершенствования своих волшебных возможностей. Живет обычно 50-150 лет, но может прожить и дольше. Считается, что лиса получает один хвост за каждое прожитое столетие.

4

Кумихо – в корейской мифологии лиса с девятью хвостами, способная превращаться в оборотня: женщину или мужчину. Ею может стать очень старая и могущественная лиса, прожившая почти тысячу лет. В легендах почти всегда играет отрицательную роль, часто соблазняет мужчин, которых потом убивает и съедает их сердце или печень.

5

Мономеню – часто встречается в корейских ресторанах, которые предлагают посетителям авторские блюда или специализируются на приготовлении одного или нескольких общеизвестных блюд.

6

Здесь и далее: деятельность социальных сетей Instagram и Facebook запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

7

Рамён – блюдо восточной кухни, состоящее из пшеничной лапши и бульона. Пользуется широкой популярностью в Корее как недорогое, питательное блюдо быстрого приготовления.

8

Чеболь – южнокорейская форма финансово-промышленных групп. Часто состоят из формально самостоятельных фирм, находящихся в собственности определенных семей или под их контролем. На руководящие должности в таких структурах расставлены, как правило, родственники, чья власть может превышать законные полномочия. Чеболи возникли в Южной Корее в конце Корейской войны и существуют до сих пор.

9

«Лисичка-лисичка» – популярная в Корее считалка для детей.

10

Кочхуджан – традиционная корейская паста из особого клейкого риса и ферментированных соевых бобов, заправленная красным перцем в высокой концентрации.

11

Твенчжан ччигэ – корейское национальное блюдо, представляющее собой густой суп, приготовленный с использованием соевой пасты твенчжан и овощей. Является одним из самых популярных корейских блюд.

12

Какао или Kakaotalk – самое популярное мобильное приложение в Южной Корее для мгновенного обмена сообщениями и звонками, им пользуется 93 % владельцев смартфонов.

13

Корейский чиндо – порода охотничьих собак, происходящая с острова Чиндо в Южной Корее. Признана национальным достоянием страны, славится исключительной преданностью и отвагой.

14

Хагвон – коммерческий частный институт, академия, школа или курсы, распространенные в Южной Корее, фактически выполняют функции дополнительного образования.

15

Корейская сказка «Как собака с кошкой врагами стали».

16

Сундэ – блюдо корейской кухни, получаемое путём варки или парения коровьего или свиного кишечника, который предварительно фаршируется различными ингредиентами. Сундэ представляет собой своего рода кровяную колбасу с добавлением крахмальной лапши или овощей, является одним из самых дешевых и употребляемых фаст-фудов.

17

Ван – фамилия братьев, Досу и Доён – имена. Традиционно корейцы выбирают имена для детей с общим одинаковым слогом. В данном случае «до». Корейские имена обычно состоят из трех слогов, первый из которых является фамилией, а два следующих – именем. Иногда встречаются фамилии, состоящие из двух слогов или имена из одного слога.

Content

Пак Хёнсук
Ресторан «Кумихо»

Лиса мечтает о бессмертии

Ресторан «кумихо»

Как встретить нужного человека

Гламурное меню

Неожиданная встреча

«Сливочная нежность»

Подозрительная парочка

Дорогой гость! Поздравляю, вы стали победителем

Деньги за украденную собаку

Ночное происшествие

Я думал, что ты не способен плакать

Долгожданная встреча

За неделю до смерти

Секреты ачжосси

То, чего я не знал раньше

Время быстротечно

Душа подобна луне

Теперь можно уйти с миром

Бессмертия нет

(Послесловие)

Примечания