Юлия Алейникова

Золотой камертон Чайковского

Разработка серийного оформления С. Курбатова

Обложка Н. Кудри

Редактор серии Ю. Милоградова

В коллаже на обложке использованы фотографии:

© Tatiana Popova, tanshy, Baturina Yuliya, Vadim Ivanov /

Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Алейникова Ю., 2020

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2020

⁂

Ты обойден наградой – позабудь.

Дни вереницей мчатся – позабудь.

Небрежен ветер – в вечной книге жизни

Мог и не той страницей шевельнуть.

Омар Хайям

Пролог

Июнь 1855 года. Санкт-Петербург

Жемчужно-перламутровые сумерки клубились за окном. Тревожный сумрак окутал углы полупустой неуютной комнаты. Легкий ночной ветерок заставлял зябко поежиться, наполняя скромную обитель бывшего правоведа не душистой свежестью, а речной сыростью.

Петр Ильич, мучимый бессонницей и необъяснимой тревогой, уже час бессмысленно бродил по комнате, кутаясь в старую маменькину шаль. Вдохновения не было, в голову лезли прозаические хозяйственные мысли. Чем заплатить долги, на что купить нотной бумаги и как долго будут отпускать в долг в бакалейной лавке?

Ах, как легкомысленно он покинул службу, стоило ли так рисковать, мучился в очередной раз Петр Ильич, вспоминая сытые беззаботные годы службы, веселые дружеские обеды и ужины, походы в театр и на модные концерты. Да, служба была скучна, рутина отвлекала от занятий, но жить ведь тоже на что-то надо.

А еще папенька уехал с братьями на Урал, Леля Апухтин – в Москву, ни одной родной души в городе не осталось, вздыхал Петр Ильич, мучаясь от беспричинной тоски и одиночества и вглядываясь в светлые безрадостные небеса.

Его неподвижную задумчивость прервал тихий стук. Чайковский вздрогнул, рассеянно взглянул на часы. Пробило уже час. Кто же в такое время? Может, Ларош? Почему так поздно? Руки Петра Ильича отчего-то едва заметно дрожали, когда он отпирал дверь.

На пороге стояла дама…

Он безмолвно взирал на ночную гостью, гадая, не видение ли это, не галлюцинация ли переутомленного мозга.

Дама была облачена во что-то светлое, воздушное, как жемчужно-серебристое небо за окном. За дымчатой вуалью невозможно было разглядеть ее лица, только смутные очертания, огромные глаза, тонкий нос…

– Простите за поздний визит, Петр Ильич, – первой прервала затянувшееся молчание гостья. – Вы позволите войти?

– О да! Да, прошу прощения, входите. Я… Одну минуту… – суетливо сбрасывая с себя старую шаль, поправляя пиджак и приглаживая волосы, бормотал Чайковский. – Садитесь, прошу вас, – указывая на единственное имевшееся в комнате кресло, предложил он.

– Благодарю вас. – Голос дамы звучал мелодично, как будто чья-то рука нежно коснулась струн арфы.

– Простите, сударыня, мы знакомы? – завороженно глядя на гостью, спросил Петр Ильич.

– О да. И близко. – Сквозь дымку вуали лица гостьи было не разглядеть, но Петру Ильичу послышалась в ее голосе улыбка. – Но позвольте мне остаться инкогнито.

– Как вам будет угодно, – проговорил он, едва владея собой от волнения, в визите незнакомки было что-то мистическое, будоражащее. – Но что же привело вас ко мне в столь поздний час?

– Сущий пустяк. – Вновь прозвучала арфа. – Я принесла вам маленький подарок в знак моего восхищения вашим талантом.

– Моим талантом? Но разве вы слышали мои сочинения? – удивленно спросил Петр Ильич. – Нет-нет. Помилуйте, я ведь едва начинаю… Я всего лишь скромный учащийся консерватории. Вы, должно быть, перепутали меня с кем-то.

– Поверьте, Петр Ильич, это исключено, – категорически возразила гостья. – И вот мой подарок. – Она извлекла из маленького шелкового мешочка вытянутую бархатную коробочку, щелкнул замочек, и что-то тепло блеснуло в неверном свете белой ночи. – Это золотой камертон, – пояснила дама, протягивая его Чайковскому.

Он бережно принял странный дар, легко дотронулся до камертона, и тот зазвучал так же чисто и завораживающе, как голос незнакомки.

– Когда вас посетят сомнения или муки творчества, прибегните к моему дару, – напутствовала Петра Ильича незнакомка, поднимаясь.

– Благодарю вас, – проговорил, кланяясь, Чайковский. – Но сообщите же мне хоть свое имя, прекрасная гостья, что бы я мог вспоминать вас.

– Зовите меня Муза, – разрешила она, стоя уже в дверях, и скрылась в темноте лестницы, словно растаяла во мраке.

Чайковский простоял некоторое время, зачарованно глядя на подарок, потом, опомнившись, поспешил к окну, но незнакомки уже не было на пустынной сонной улице.

Как странно, что не было слышно отъезжающего экипажа, подумал Петр Ильич, подходя к роялю. В голове рождалась легкая, светлая мелодия, наполняясь звуками, силой, жизнью…

Из письма Петра Ильича Чайковского А. Н. Апухтину:

«Июнь 1865 года.

Милый Леля!

Пишу тебе о том, о чем беспрестанно думаю все эти дни, что волнует меня необычайно. Ни с кем не имею сил поделиться я своею тайной, но ты, я знаю, поймешь меня и не будешь смеяться. Так вот.

На днях со мной произошел удивительный случай. Ночью, когда я страдал бессонницей и тосковал о тебе, мой друг, о наших с тобой вечерах и беседах, вдруг раздался стук в дверь, на пороге, ты не поверишь, стояла дама. Загадочная незнакомка, скрытая густой вуалью. Она пробыла не более десяти минут, но все время ее визита я испытывал непередаваемое волнение и трепет. Она явилась, чтобы преподнести мне в подарок золотой камертон, после чего удалилась, так и не назвав своего имени. Но самое удивительное, она преподнесла мне его в восхищении от моего таланта!

Но, милый Леля, если он у меня и есть, то никак еще не проявил себя, тем более в глазах широкой публики. Но даже не это самое удивительное!

Теперь стоит мне в минуты творческих затруднений или сомнений коснуться этого камертона, как словно озарение нисходит на меня. Сомнения исчезают, мысль становится яснее, чувства обостряются, и на меня нисходит вдохновение.

Ах да, едва не забыл, уходя, она все же представилась мне. Она назвала себя Музой.

Ах, милый Леля, теперь я сижу и размышляю о том, какой толчок творческой фантазии, какую пищу для души дает нам яркое, выходящее за границы обыденности событие. Я до сих пор храню в душе трепет и волнение, подаренные мне этой короткой встречей. Надеюсь, мои чувства найдут достойное выражение в музыке.

Обнимаю тебя. Твой П. Чайковский».

Глава 1

17 сентября 1957 года. Ленинград

– Ларочка, дорогая, ты не видела мой клавир? – суетливо перемещался по комнате Модест Петрович.

– Нет. Ты же знаешь, что твои ноты никто никогда не трогает! – крикнула из спальни Лариса Валентиновна.

– Ларочка, у меня же концерт! Ну помогите мне кто-нибудь! – снова донесся из кабинета полный трагического надрыва голос. – Я опаздываю! У меня сегодня эпохальный вечер! Лара! Лиза! Илья! Луша! Все немедленно сюда! Все ищем мой клавир!

– Ну да. Можно подумать, я отличу клавир от ноктюрна, – проворчала домработница, оставляя в покое раскатанное на столе тесто. – У него концерт, а у меня ужин на двенадцать человек, мне готовить не надо. – Но в кабинет пришлось идти.

Когда Модест Петрович впадал в паническую ярость, как сейчас, а такое случалось нередко, потому что он, как многие творческие личности, был рассеян и вечно терял самое необходимое, всем членам семьи надлежало явиться на место сбора и проявить бурную, хотя порой и бессмысленную энергию в поисках утраченного. После бестолковой суеты и препирательств Лариса Валентиновна находила искомое, как правило, на самом видном месте. После чего вся семья, измотанная и обессиленная, возвращалась к повседневным делам, а виновник этой сумятицы преспокойно отбывал на службу.

– Ох, ну вот же он! – радостно потрясая нотами, воскликнул Модест Петрович, оборачиваясь к семейству. – Лежал прямо на столе, неужели никто не видел? Ларочка, а почему вы до сих пор не готовы? Нам же скоро ехать! Юбилейный концерт! Немедленно собирайтесь, мне что, самому вас всех одевать? Лиза, Илья…

Но в комнате уже никого не было. Семейство, зная наизусть, что им будет сказано далее, в мгновение ока растворилось в глубине квартиры, а спустя час Луша подавала им в передней плащи.

– Ну, с богом, – напутствовала она в дверях Модеста Петровича и даже тайком перекрестила, оглядевшись предварительно по сторонам, не идет ли кто из соседей.

Концерт, посвященный тридцатилетнему юбилею творческой деятельности выдающегося советского композитора Модеста Петровича Щеголева, в Большом зале филармонии прошел с огромным успехом. В первом ряду сидели представители руководства города, видные деятели искусства, члены семьи юбиляра. Второй и третий ряды также были заняты значимыми в городе фигурами, в том числе несколькими известными врачами, а также стоматологом, протезистом, директором крупного гастронома и его уважаемой супругой, представителем Внешторга с семьей, скорняком, директором известного в городе ателье и прочими друзьями, приятелями и знакомыми семьи.

На концерте исполнялись наиболее масштабные и популярные произведения юбиляра. Было множество оваций, официальных поздравлений, речей, цветов. В концерте приняли участие известные на всю страну вокалисты, солисты ведущих театров города, что очень украсило программу.

А затем был банкет в «Метрополе» – пышный, громогласный, роскошный. После чего семейство с самыми близкими друзьями отправилось домой, где состоялось камерное семейное застолье, где звучали самые теплые и искренние тосты и пожелания, где можно было без опаски обсудить прошедший вечер во всех подробностях, посмеяться над напыщенностью Н., над неумеренной говорливостью М., над глупой чопорностью Л. и еще, и еще раз поздравить виновника торжества.

Спать Щеголевы легли под утро, Модесту Петровичу постелили в кабинете. Он очень устал за вечер и удалился на покой еще до ухода гостей. Так что провожать их пришлось Ларисе Валентиновне и усталой ворчливой Луше.

– И что за манера цельную ночь в гостях сидеть? Поели, попили, и милости просим по домам. А тут еще посуду за ними мой. А Иван Игоревич? Это ж надо придумать – посреди ночи во все горло запеть? Соседи, наверное, подумали, что у нас с ума все посходили. Хорошо еще, милицию не вызвали.

– Не ворчи, Луша. А посуду можешь и с утра помыть, иди ложись. Все сегодня устали, завтра будем прибираться, – добродушно посоветовала Лариса Валентиновна, подавляя зевоту.

– Ну вот еще. Не приучены в грязи спать ложиться, – упрямо возразила Луша.

– Ну тогда завтра рано не вставай, я сама кофе подам, и пирожки еще остались. В общем, завтрак не готовь, спи сколько спится, мы сами управимся, – щедро разрешила хозяйка.

– Справятся они, – отмахнулась от нее Луша. – Небось и понятия не имеете, где кофий стоит.

А утром Модест Петрович не вышел к завтраку.

– Луша, Модест Петрович так и не выходил? – спросила с порога Лариса Валентиновна, возвращаясь домой с прогулки.

– При мне нет. Я же в булочную выходила и в гастроном за гречей, – выглянула с кухни Луша. – Но я ему на столе завтрак оставляла, салфеточкой прикрытый, так он нетронутый стоит.

– Гм, – взглядывая на маленькие наручные часики, озабоченно вздохнула Лариса Валентиновна. – Думаю, надо пойти его разбудить. Вдруг он от переутомления заболел, может, его в банкетном зале просквозило или потом на улице, когда в такси садились? Только бы не воспаление легких, – торопливо снимая пальто, волновалась все больше Лариса Валентиновна. – А Лиза с Ильей еще не возвращались?

– Не было пока.

– Луша! Луша! – донесся из кабинета такой пронзительный, истошный вопль хозяйки, что у Луши от страха кастрюля с начищенной картошкой из рук выпала.

– Господи, тута я! Чего так кричать-то, ведь едва от страха не померла. Ой, батюшки! – без всякого перехода заголосила Луша, увидев на диване неподвижного, уставившегося в потолок немигающими глазами хозяина.

– Сердце, это наверняка сердце. Такое переутомление, столько волнений… – бормотала себе под нос Лариса Валентиновна, комкая в руке маленький, насквозь мокрый платочек.

– Конечно, конечно. Наверняка, – согласно кивала, обнимая ее за плечи, Людмила Валентиновна, ее старшая сестра, вызванная Лушей на подмогу.

– Люсенька, если бы он лег в спальне, я бы услышала, я бы успела… А так… Бедный, бедный… Бедные мы, как же мы теперь? А Лизонька с Ильюшей, как нам теперь?

– Ничего, не пропадете, – успокоительно гладила сестру по спине Людмила Валентиновна. – В советской стране живете, не дадут пропасть. Помогут. И с похоронами, и вообще, – кивала она головой. – Такой человек! Такой талант… Да и на книжке у вас небось что-то отложено, а у тебя образование есть. Проживете. Ох, Модя, Модя.

– Лариса Валентиновна, там к вам следователь пришел, приглашать? – заглянула в комнату заплаканная Луша.

– Следователь? Ко мне? А зачем? – все еще всхлипывая, оторвала от платочка красное, порядком распухшее лицо Лариса Валентиновна. – В смысле, конечно, пусть проходит. Люся, как я выгляжу? А впрочем, какая разница?

– Добрый день! Щеголева Лариса Валентиновна? – поздоровался, войдя в комнату, средних лет ничем не примечательный мужчина в штатском костюме и с полевой сумкой в руках.

– Да, прошу вас. А это моя сестра, Людмила Валентиновна. Вы проходите, пожалуйста, садитесь. И извините меня за мой вид, сами понимаете… – прерывисто выдохнула Лариса Валентиновна, стараясь снова не расплакаться.

– Конечно, – сдержанно ответил следователь, присаживаясь. – Разрешите представиться, капитан Рюмин Евграф Николаевич. Сотрудник Ленинградского уголовного розыска.

– Очень приятно. Уголовного розыска? – тут же удивленно уточнила Лариса Валентиновна. – Но я не понимаю… что вам от нас угодно? – У нее даже слезинки от удивления высохли.

– Дело в том, что, как показало вскрытие, ваш муж Щеголев Модест Петрович был отравлен.

– Отравлен? В смысле – умер от отравления? – От обрушившегося на нее несчастья Лариса Валентиновна стала медленнее соображать, и любая тема, не относящаяся к смерти Модеста Петровича, плохо доходила до ее сознания. Но сообщение капитана касалось именно покойного мужа и было столь неожиданным, что тоже требовало осмысления. – Вы имеете в виду, что он отравился несвежими продуктами? Мне еще вчера показалось, что у салата был какой-то странный привкус. Люся, ты не обратила внимания?

– Ваш муж отравился не испорченными продуктами, а редким химическим соединением, которое могло быть добавлено и в салат, и в любое другое блюдо. Скажите, кто-нибудь из ваших друзей, родственников или гостей, присутствовавших на банкете, имеет отношение к химической промышленности?

– Нет, насколько мне известно. Но я не понимаю, если это вещество было в еде, то почему кроме мужа никто больше не отравился? Или есть еще жертвы? – с замиранием сердца спросила Лариса Валентиновна, с ужасом думая, зачем они с Модестом потащили на банкет детей, а не оставили их дома с Лушей.

– Нет. Больше жертв не имеется, а потому у нас есть основание полагать, что ваш муж был умышленно отравлен. Причем, судя по содержимому его желудка, отравлен именно на банкете. Который состоялся, по вашему свидетельству, в ресторане «Метрополь», – заглянув в свой планшет, сообщил сотрудник УГРО.

– Умышленно отравлен? Вы, должно быть, шутите, – выпрямив спину и чинно сложив на коленях руки, строго проговорила Лариса Валентиновна. – Мой муж известный всей стране композитор, вчера был его юбилейный концерт. Кто и зачем мог его отравить?

– Вот это я и хочу выяснить, – сухо ответил капитан Рюмин. – Составьте мне полный список гостей, присутствовавших на банкете. Желательно указать их адреса и место работы.

– Ну, знаете ли! – возмущенно выдохнула Лариса Валентиновна, но сестра мягко сжала ее ладонь, удерживая от опрометчивых слов.

– Лариса обязательно составит такой список, но позвольте не сегодня, у нее был очень тяжелый день. Смерть Модеста и все такое, – вмешалась в разговор Людмила Валентиновна. – Если вы позволите, она составит его завтра, вы можете кого-нибудь за ним прислать. Скажем, после обеда, – взглянув вопросительно на сестру, предложила Людмила Валентиновна. – Кстати, я там тоже была вместе с мужем. Вы можете сразу же нас записать.

– Модеста отравили! Люся, ты можешь в это поверить? Каким-то сложным химическим веществом! Дикость какая-то, – всплеснула руками Лариса Валентиновна, поднимаясь с дивана. – Этого не может быть, они наверняка там что-то напутали. Он же просто музыкант, композитор, он просто сочинял музыку. Никому не мешал, никого не обижал, никому не угрожал. За что же?

– Ох Лариса, ну что ты говоришь? Никому не мешал! – с едва заметным раздражением усмехнулась Людмила Валентиновна. – Модест мешал очень многим. Ему завидовали, его ненавидели. За успех, за блага, которые он имел. Да и вообще, убить могут кого угодно, хоть колхозного тракториста за то, что он себе новую гармошку купил, хоть американского миллиардера за то, что он у кого-то десять центов в карты выиграл. Дело не в убитом, все дело в убийце, в его личности, в его мотивах. И вообще, вспомни Моцарта и Сальери.

– Люда, тебе что-то известно? Откуда у тебя такие мысли? – уставилась на сестру Лариса Валентиновна.

– Да так, – улыбнулась Людмила Валентиновна. – Недавно переводила роман Агаты Кристи для издательства, вот там и набралась. А вообще, отравление дело не шуточное. И если Модеста отравили каким-то сложным веществом, значит, заранее готовились. Так что ты хорошенько подумай, кому он насолить мог.

– Мама, а разве папу убили? – раздался справа робкий, тихий голос.

– Илья, ты что здесь делаешь, ты почему не в своей комнате? – обернулась к сыну Лариса Валентиновна.

– Я есть захотел, шел к Луше на кухню и увидел того человека. Он из уголовного розыска, да? – напряженным тихим голосом продолжал расспрашивать Илья.

– Илья, ты же знаешь, что подслушивать нехорошо, – не пожелала отвечать на его вопросы Лариса Валентиновна, еще не решив, как правильно вести себя в сложившейся ситуации, слишком быстро все произошло.

– Мама, я знаю, кто папу убил, – глядя на мать серьезным, даже строгим взглядом, сообщил Илья.

– Боже мой, сынок! Ты что такое говоришь? – всплеснула руками Лариса Валентиновна.

– Правду, – твердо проговорил Илья. – Я сам слышал, и Лиза может подтвердить, как один человек на банкете говорил другому, что ненавидит папу. Обзывал его бездарным интриганом, холуем, партийным подпевалой и говорил, что с удовольствием подсыпал бы ему мышьяку, чтобы избавить мир от такой плесени. Я едва сдержался, чтобы не ответить ему. Я даже папе про него рассказал. Но папа сказал, что этот дядя просто шутит и чтобы я не подслушивал взрослые разговоры. И отправил нас с Лизой на первый этаж, в фойе, под фикусы.

– Ну вот, – многозначительно приподняв брови, проговорила Людмила Валентиновна, глядя на сестру.

– Илюша, а как звали этого дядю, ты не помнишь?

– Нет. Но я могу его узнать. Он такой высокий, как полярник, с волосами назад, и нос у него толстый, и губы.

– Умница, Илья. Ты пойди пока покушай, а мы с мамой посоветуемся, как лучше поступить, – распорядилась Людмила Валентиновна. – Ну, Лара, что ты думаешь, кто это мог быть?

– С толстым носом? Понятия не имею.

– А ты подумай. Представителей горкома, Ивана Кондратьевича с семьей, Григория Дмитриевича и так далее, можно сразу исключить. Это мог быть только кто-то из музыкальной среды. Какой-нибудь завистливый неудачник. Вспоминай, кто был в «Метрополе»?

– Да много кто. Высокий… Как полярник… Даже не знаю, – терла виски Лариса Валентиновна. – У Зубровского рост большой, и нос, пожалуй, крупный.

– Точно, Зубровский подходит. Но он бас, а не композитор, вряд ли у него были серьезные причины ненавидеть Модеста.

– Тогда еще, пожалуй, Коченов, композитор.

– Кто такой? Почему я его не знаю?

– Ну он в основном симфоническую музыку пишет. Всякие оратории и прочее, – неопределенно повертела рукой Лариса Валентиновна.

– И что, он завидовал Модесту?

– Пожалуй. Модест всегда над ним посмеивался. Коченов вечно сочинял что-то помпезное, обожал всякие там даты и так далее и за счет этого продвигал свои сочинения. Но дважды ни одно из его сочинений, кажется, ни разу не исполняли.

– Ну вот. Чем не кандидат? Еще кто-то подходит?

– Не знаю. Может, еще профессор Мешков из консерватории? Он в свое время тоже писал, но как-то неудачно. Я его плохо знаю, Модест всего только год как начал преподавать, но знакомы они, кажется, давно. Мешков, по-моему, откуда-то из Сибири приехал, он, кажется, на народной музыке специализируется или инструментах?

– Ты обязательно должна все это рассказать следователю.

– Как-то неловко, а вдруг эти люди не виноваты, а я на них напраслину возведу? Да и мало ли что мы болтаем? Я, когда рассержусь, чего только не наговорю. Вон, Илюша новое пальтишко порвал, когда с ребятами из соседней школы подрался. Я пальтишко увидела, сразу сказала, придет домой – убью. Ну и что? Поругала, конечно, и то не сильно, потому что все объяснил, а Луша пальто зашила. Мало ли что в сердцах человек сказать может.

– Конечно. Только вот Модеста и впрямь убили. Причем отравили! – не сдавалась Людмила Валентиновна.

– Ну, не знаю, – все еще сомневалась Лариса Валентиновна. – А может, они там все же ошиблись? Может, вещество это случайно в еду попало? Или Модест таблетку какую-то по ошибке принял? У него после концерта от переутомления голова болела, я ему порошок дала, может, он его перепутал с чем-то в грим-уборной?

– Не хочешь следователю говорить, я сама расскажу, – решительно проговорила Людмила Валентиновна, поднимаясь.

Глава 2

18 сентября 1957 года. Ленинград

– Лариса Валентиновна, – непривычно топчась на пороге комнаты, проговорила Луша. – Непорядок у нас.

– В каком смысле непорядок? – вяло поинтересовалась Лариса Валентиновна. После смерти мужа она впала в тоскливую апатию, почти ничем не интересовалась, а сидела целыми днями на диване, закутанная в пуховый платок, с поджатыми ногами и остановившимся взглядом. Почти не ела, не подходила к телефону, даже делами детей не интересовалась. Теперь все заботы по дому и семейные дела легли на плечи Луши.

Она собирала детей в школу, причесывала Лизу, проверяла, как сделали уроки, оценки в дневнике, решала, что покупать, что готовить, распоряжалась деньгами.

Ларисе Валентиновне было все равно. Повезло, что Луша была человеком глубоко порядочным и считала себя полноправным членом семьи, радея за ее благополучие.

– В кабинете Модеста Петровича беспорядок. Я до похорон там ничего не трогала, даже пыль не сметала, а сегодня пошла прибраться. Так вот, похозяйничал кто-то в кабинете-то. У Модеста Петровича, у него ведь как? Карандаши в ящике всегда в коробочке слева, перья справа, чернильница запасная всегда посередке в специальной коробочке, чтобы не пролилась. Нотная бумага ровненькой стопочкой, ни один листик не высовывается.

– Ну?

– А сейчас все как попало запихано. А потом еще в книжных полках тоже ковырялись, а уж в бюро, том, которое возле двери, и вовсе все переворошили. Но книжки сберегательные, правда, не тронуты.

– Да, может, это Модест Петрович, когда клавир искал, или тело когда выносили?

– Да кому же понадобилось в бюро-то лезть, с телом-то? Нет, там искали чего-то. Может, убийца и искал! – высказала наконец свою главную мысль Луша и замерла, поджав губы.

– Да что там искать, тем более если сберкнижки не тронуты? – равнодушно пожала плечами Лариса Валентиновна. – Луша! А камертон?

– Нету его. Коробочка раскрытая, в книжную полку на книги засунута, – кивнула головой Луша. – А только в тот вечер Модест Петрович его с собой брал. А потом домой пришел и переоделся, фрак в спальне на спинку стула повесил, я потом его в шкаф убрала.

Обе женщины как по команде подхватились и бросились в спальню.

– Здесь, слава тебе господи, – выдохнула с облегчением Лариса Валентиновна, бережно держа в руках драгоценность. – Луша, а может, его надо было вместе с Модестом Петровичем похоронить, а?

– Еще чего? Такую вещь в землю! Еще живым пригодится. А вот припрятать бы его надо. И милиции рассказать, что в кабинете рылись, небось это важно. Вот только я уже все полки протерла, поздно сообразила про вора-то, – сокрушенно поведала Луша.

Милиции все рассказали, приехала бригада из уголовного розыска, обсыпала все поверхности в кабинете специальным порошком, ничего, как и обещала Луша, не нашла и, сердито ругаясь на старательную домработницу, уехала.

И снова потянулись серые тоскливые будни.

– Ну что, Евграф Никанорович, как там с делом Щеголева? Продвигается расследование? – почесывая лысеющую макушку, поинтересовался начальник Ленинградского уголовного розыска полковник Шеляпин.

– Работаем, Леонид Гаврилович. Очень уж много подозреваемых, а тут еще новые данные всплыли, половина работы насмарку, – с горечью доложил капитан Рюмин.

– Ну, ты, главное, не затягивай, убийство это, сам знаешь… В общем, человек был известный и в стране, и в городе, так что, можно сказать, дело чести – раскрыть. Да и начальство интересуется.

– Леонид Гаврилович, вы меня не первый год знаете, для меня раскрыть любое убийство – дело чести. И не важно, кого убили – посудомойку тетю Любу из заводской столовой или композитора, на всю страну известного. Убийство – оно и есть убийство, самое страшное на свете преступление, и зверь, его совершивший, должен ответить по всей строгости, – без всякого пафоса, но резко и решительно заявил Евграф Никанорович.

– Да знаю. Знаю. Потому и не тормошу, – примирительно проговорил полковник. – Ладно, работай, если помощь нужна, не стесняйся.

«И на том спасибо», – невесело размышлял Евграф Никанорович, шагая по коридорам уголовного розыска.

Убийство композитора, простое на первый взгляд, оказалось на деле весьма запутанным. Химика, работавшего с веществом, которым отравили Щеголева, в окружении композитора обнаружить не удалось. Был врач – хирург Тобольский, известный в городе человек. В медицинском институте он наверняка изучал основы фармакологии, а может, и саму химию, и в любом случае был человеком образованным, способным из нужных ингредиентов получить необходимое соединение. Это Евграфу Никаноровичу и патологоанатом подтвердил. А еще имелся среди гостей некто Абросимов Кирилл Генрихович, скорняк по профессии, а выделка шкур тоже, как известно, требует каких-то там растворителей, пропиток или чего-то еще. Правда, Абросимов шкуры не выделывал, а шил шубы из готовых, но химические составы наверняка использовать умел. Хотя и не те, которым был отравлен Щеголев. Еще был известный пианист Альт Семен Михайлович, заслуженный артист, его родной брат, физик, работает в научно-исследовательском институте. А где физика, там и химия. А еще был композитор Забродин, у того отец в заводской лаборатории работает. А еще скрипач Минкин Исаак Борисович, у того сосед по квартире на медицинском складе подвизается, и жена кандидат биологических наук. И это из очевидного.

А что касается мотивов, сперва за основную версию были приняты зависть, ненависть и месть. Потом выяснилось, что в кабинете убитого был обыск, убийца что-то искал, и, по свидетельству жены, это мог быть золотой камертон, некогда принадлежавший самому Чайковскому, о котором даже равнодушный к музыке Евграф Никанорович слышал, и доставшийся Щеголеву по наследству от какого-то дальнего родственника.

Золотой камертон – вещь сама по себе ценная. Капитан его видел. Золото высокой пробы, чистого весу граммов триста, не меньше, за такой, конечно, убить можно, но для музыкантов он имел еще особый смысл, так как считался своего рода талисманом Петра Ильича Чайковского. Со слов Щеголевой, муж с ним практически не расставался во время работы, дорожил им больше всего на свете.

А значит, музыканта могли убить из зависти, движимые желанием завладеть камертоном как талисманом, приносящим удачу, или из жажды золота. Но люди, бывавшие в доме Щеголевых, были все сплошь не бедные, не мелкие жулики, и мотив примитивного ограбления Евграф Никанорович решил исключить. Оставались месть, зависть и желание завладеть камертоном. Хотя, по мнению Евграфа Никаноровича, если бы не золото, камертон этот – вилка вилкой.

Ладно. Не это сейчас важно, а важно, кто же все-таки убил? Благодаря композиторской домработнице ни одного отпечатка пальца в кабинете не осталось, с какого бока подходить к поиску преступника, неясно.

– Слушай, Рюмин, а ты попробуй следственный эксперимент провести, – глядя на мучения коллеги, предложил Никита Чугунов. – Собери их всех у композитора, посади за стол, и пусть вспоминают, кто куда и когда выходил из-за стола. М-м? Тут голубчика и вычислишь.

– А что… – почесал макушку Евграф Никанорович. – Может, и правда, собрать эту публику, и пусть вспоминают.

Вокруг овального, покрытого скатертью стола собрались все десять человек, бывших в роковой вечер в доме Щеголевых. Горела люстра, за окном сгустились сумерки. На столе стояло блюдо с пирогами, был расставлен любимый чайный сервиз Ларисы Валентиновны, но никто из собравшихся так и не притронулся к угощению. Пустое кресло хозяина во главе стола возвышалось словно могильный камень, давя на присутствующих, в теплой светлой комнате царили кладбищенский холод и сумрак.

Хозяйка в простом темном платье, бледная, осунувшаяся, сидела на своем месте, во главе стола, стараясь не смотреть на кресло мужа, и беспрестанно перебирала кисти на скатерти.

– Ну что, товарищи, приступим, – решительно проговорил Евграф Никанорович, взглянув на часы. – Понятые готовы?

– Да-а, – нестройно ответили супруги Солнцевы из двадцать четвертой квартиры, приглашенные в качестве понятых.

– Где домработница?

– Тута я, – буркнула из-за его спины Луша. – Придумали тоже людей мучить.

– Попрошу прекратить не относящиеся к делу разговоры, – строго одернул ее Евграф Никанорович. – Итак, все на местах? Начнем. Во-первых, гражданин Тобольский, почему вы сидите рядом с хозяином?

– В каком смысле? – растерялся хирург. – Я сидел здесь в тот самый вечер, вы сами распорядились…

– Да. Я спрашиваю, почему в тот вечер вы сели рядом с хозяином?

– Странный вопрос, – пожал плечами врач, нервно поправляя очки.

– Вениамин Аркадьевич – давний друг моего мужа. Они еще с детства дружат, со школы, – усталым голосом пояснила Лариса Валентиновна. – И когда у нас собираются компании, вполне естественно, что Вениамин Аркадьевич садится рядом с Модестом Петровичем. Садился, – с горьким вздохом поправила сама себя вдова.

– Хорошо. С этим выяснили. Теперь вы… – на секунду замялся Евграф Никанорович.

– Гудковский Анатолий Михайлович, – пришел ему на помощь высокий худощавый мужчина с редкими темными волосами. – Я тоже близкий друг Модеста Петровича, во всяком случае, очень надеюсь, что был им, – под одобрительный кивок Ларисы Валентиновны сообщил Гудковский. – Мы дружны еще со студенческой скамьи. Но рядом с хозяином я оказался потому, что мы вместе вошли в комнату из прихожей и, продолжая разговор, прошли к столу, как-то естественно было сесть рядом. К тому же, как мне кажется, никто не обиделся?

– Что за глупости? – фыркнул плотный лысоватый мужчина в немного тесном пиджаке.

«Скорняк Абросимов», – припомнил Евграф Никанорович.

– Это же просто домашние посиделки, а не торжественный прием, сели как вышло, никто специально место не выбирал. Вот вы, когда гостей собираете, разве раскладываете именные карточки на столе?

– Нет, – коротко ответил Евграф Никанорович, не пускаясь в объяснения о том, что живет до сих пор в общежитии, что нет у него своего угла и семьи. По молодости не сложилось, а потом вроде как уж и привык бобылем жить. И что гостей он не собирает, и вот таких вот домашних посиделок не устраивает.

– Вот видите, – по-своему истолковал его ответ Абросимов. – И мы все расселись как пришлось.

– Совершенно верно.

– Да, да.

– Это же естественно, – поддержали его другие собравшиеся.

– А вот это мы еще выясним, – угрожающе тихим голосом заметил Евграф Никанорович, и разговоры снова смолкли. – Итак, начинаем вспоминать, кто где был, кто что говорил, кто куда выходил.

– Я на кухне была, горячее готовила, – сообщила Луша и потопала на кухню, шлепая тапками.

– Как же теперь вспомнить, кто что делал? – растерянно протянула высокая крупная блондинка с пышным бюстом, певица из оперного театра.

– Мария Александровна права, во-первых, прошло довольно много времени, во-вторых, в тот вечер все были немного, как бы это выразиться, подшофе, атмосфера была самая свободная, все что-то говорили, иногда вставали с мест, перемещались по комнате. Менялись местами. Я, например, очень хорошо помню, что оказался рядом с Модестом Петровичем, когда Веня вышел покурить с Анной Ивановной.

– Аня, ты же не куришь! – тут же воскликнул маленький пузатенький пианист Альт, ревниво уставившись на жену.

– Я хотела проконсультироваться с Вениамином Аркадьевичем по поводу маминой грыжи, – лениво ответила та супругу. Евграф Никанорович в ее искренности усомнился.

– Да, действительно, а потом Модест встал и пошел к Марии Александровне целовать ручку, она дивно пела в тот вечер, а на его место сел я, хотел спросить у Анатолия Михайловича, когда планируется гастрольная поездка, – припомнил скрипач Минкин, – а заодно рассказать один забавный анекдотец.

– Да, да. Я тоже пересаживалась.

– А я выходил курить.

– А мы с Риммой Тимофеевной играли на рояле в четыре руки.

– А мы с Ларисой Валентиновной сидели на диване, и к нам сперва Модест Петрович подходил, а потом Анатолий Михайлович, и потом мы вчетвером у рояли пели, когда Римма Тимофеевна с Семеном Михайловичем играли.

Еще через полчаса Евграф Никанорович окончательно убедился в безнадежности затеи.

Гости, освоившись и осмелев, принялись ходить по комнате, вспоминая свои действия в роковой вечер, спорить, переговариваться, выходить из комнаты, толкаться в дверях, пересаживаться вокруг стола. В итоге получился форменный бедлам, именно такой, какой творился в вечер убийства, по признанию собравшихся. В такой обстановке можно было безнаказанно отравить всех массово и каждого в отдельности. В отчаянии тер лоб Евграф Никанорович, с тоской наблюдая за происходящим.

Отравить – да. А вот обыскать кабинет? Эта мысль помогла ему собраться. Но увы, ему и тут не повезло. Очень скоро стало ясно, что никто толком ни за кем не следил, любой из гостей мог выйти незамеченным из комнаты и незамеченным же вернуться. Потому что выходили в уборную, покурить, подышать воздухом, на балкон и на лестницу. Заглядывали к Луше на кухню. По одному и компаниями. Никто из них через минуту не мог вспомнить, что делал другой, все были заняты собою, и только.

Идея Никиты Чугунова провалилась. А Евграф Никанорович снова оказался у разбитого корыта. Когда следственная бригада покидала квартиру убитого композитора, он заметил в глазах вдовы выражение безнадежности, и ему стало стыдно.

Эх ты, старый опер, стреляный воробей, герой, а простую загадку бытового отравления раскрыть не можешь, стыд, да и только, корил себя всю дорогу до УГРО капитан Рюмин.

– Да что ты все себя изводишь? – сочувственно спросил его Никита Чугунов, вновь приходя коллеге на помощь. – Что ты все какие-то сложные версии прорабатываешь, начни с простого. Ты вот сам подумай, кому проще всего было отравить этого Щеголева?

– Кому? – устало вздыхая, спросил Евграф Никанорович.

– Домработнице. Она еду готовит, подает, ей это и сподручнее, – бодро сообщил Никита.

– Ну а мотив какой?

– Да мало ли найти можно? Недоплатил, оскорбил, на ногу наступил, щи обругал. Ты ж сам знаешь, из-за какой ерунды порой народ ближнего своего на тот свет отправляет. Вспомни хоть дело Луковых, а? Там муж жену, мать своих детей, зарезал за то, что она ему холодный борщ подала!

– Ну, это, знаешь, дикость чистой воды. Таких, как Луков, отстреливать надо как бешеных псов. А тут нормальные люди, воспитанные, и домработница у них всем довольна, про хозяина только хорошее.

– Ага. Это она тебе. А ты с хозяйкой побеседуй, с соседями, – посоветовал Никита, и Евграф Никанорович неожиданно задумался.

– Ой, да что вы! Луша обожала Модеста Петровича. Они знаете когда познакомились? Еще до меня, – уверенно рассказывала Евграфу Никаноровичу вдова Щеголева. – Луша только в Ленинград из своей деревни приехала, в середине тридцатых. Голодно у них там было, а еще родители у нее умерли, одна она осталась, вот и подалась в город, думала сперва на завод устроиться или на фабрику. Вот вышла она из вокзала на улицу и растерялась, а тут какие-то лихие ребята налетели, вырвали узелок из рук. Это возле Витебского вокзала было. Луша стояла на тротуаре, глазами хлопала, дома вокруг большие, трамвай, народу много, все непривычное. Вот они и воспользовались. Дело вечером было, фонари еще не зажгли, толчея, хорошо, Модест Петрович мимо шел. Луша когда заголосила «помогите, грабят», он рядом оказался. В молодости Модест Петрович был крепким, сильным, он же в простой семье рос, рабочей, ну вот и не испугался, бросился вдогонку, одного парня с ног сбил, второму тоже дал как следует, а тут и милиция подоспела. А потом он Лушу к себе домой привел, потому что ей идти было некуда, он тогда с матерью в подвале на Разъезжей улице жил. Луша у него дня два прожила, пока место себе не нашла. На фабрику так и не пошла, а устроилась в прислуги к кому-то, я уж не помню, у нее спросите. А потом они с Модестом уже перед самой войной встретились, он тогда женат был, ребенок у них с женой только родился. Вот она к ним и пошла жить. А потом война была, Модест Петрович на фронт с концертными бригадами ездил, дома почти не бывал, мать его от голода в первую же зиму умерла, жена с ребенком во время бомбежки погибли. А Луша чудом в живых осталась, дома ее не было, когда бомба в здание попала. Карточки ходила отоваривать. Так что, когда мы с Модестом Петровичем познакомились, Луша уже у него жила. Она ему как родная. Да вы сами ее расспросите, – посоветовала Лариса Валентиновна. – Да и камертон ей не нужен, и комнату обыскивать незачем. Сколько лет она у нас живет, ни копейки не пропало.

Да, выходит, домработница отпадала.

И он снова возвратился к списку подозреваемых. Хирург с женой, скорняк с женой. Учитывая золотой камертон, их можно пока исключить. Зависть и золотой камертон не по их части. Хотя… а если ревность? Евграф Никанорович припомнил жену скорняка, пучеглазую пышнотелую шатенку с выдающимся носом, и супругу хирурга, миловидную блондинку с тонкими пальцами, пианистку Римму Тимофеевну. Первую можно было решительно вычеркивать, а вот вторая… Этот случай требовал проверки. Покойный Щеголев и хирург Тобольский дружили всю жизнь, а жизнь штука сложная, чего только в ней не бывает. Может, у Тобольской со Щеголевым был давний роман? Например, после гибели первой жены Щеголева и до повторного брака? Глаза Евграфа Никаноровича загорелись надеждой.

С этой же точки зрения стоило рассмотреть сопрано Марию Александровну Бессонову с супругом. Дама была хоть и в возрасте, около пятидесяти, но вполне интересная. Ее муж – военный, весьма видный мужчина. Герой, полковник, хотя, может, и простоватый для такой особы, как Мария Бессонова, честный служака, боевой офицер, всю войну прошел. Да, такой травить не станет, скорее пристрелит или морду набьет. Значит, эту пару можно пока вычеркнуть.

Далее семейство Альтов. Муж – известный на всю страну пианист, не менее популярный и заслуженный, чем сам убитый Щеголев. Значит, зависть скорее всего отпадает. Золотой камертон ему тоже вряд ли так уж остро нужен, стоит только вспомнить серьги, которые были на его супруге в день злосчастного эксперимента. Любовный мотив тоже, по-видимому, можно вычеркнуть, насколько помнил Евграф Никанорович, ревновал Семен Альт супругу к хирургу Тобольскому, а не к покойному юбиляру. Хотя… когда гости повторяли тосты, которые говорились в памятный вечер убийства, лицо Анны Ивановны Альт неприятно кривилось. А что, если именно она, а не супруг, ревновала к славе и известности покойного Щеголева? Да и к яду, как известно, чаще прибегают женщины, чем мужчины. А что, если у нее когда-то все же был роман со Щеголевым, тот ее бросил, и она его до сих пор не простила? Такое вполне могло быть. Анна Альт была женщиной хоть уже и немолодой, но все еще интересной, с фигурой, а лет пятнадцать-двадцать назад так и вовсе, наверное, была красавица. Значит, Альтов со счетов сбрасывать пока не станем, решил Евграф Никанорович.

Оставались скрипач Минкин и композитор Гудковский. Оба были холосты и дружили с Щеголевым еще с консерватории.

По свидетельству супруги Щеголева, отношения между покойным и этими двумя были всегда ровными и дружескими, никаких конфликтов у них не было. Но это со слов супруги.

Скрипач играл в оркестре, был первой скрипкой, Гудковский писал музыку для театральных постановок, радиопередач, в общем, до славы Щеголева ему было ой как далеко. Сам по себе этот факт ничего не доказывал, но мотивом мог быть. То есть в случае с Гудковским и Минкиным могли иметь место два мотива: ревность и месть, а также жадность в какой-то мере.

Итого у капитана набралось четыре подозреваемых. Не мало, если подумать, но и не слишком много, чтобы запутаться. А что, как ни крути, а дело двигается, довольно крякнул Евграф Никанорович, закидывая руки за голову.

Глава 3

28 сентября 1957 года. Ленинград

Привлекать к делу лишних людей Евграф Никанорович пока что счел нецелесообразным, а решил начать с опроса самих подозреваемых, собрать, так сказать, их мнение друг о друге.

– Римма Тимофеевна? – приподняла красиво подведенную бровь Анна Ивановна Альт. – Прекрасная женщина, мы уже многие годы знакомы. Как пианистка она, возможно, и не обладает ярким талантом, но как человек очень приятная, интеллигентная женщина.

– А напомните мне, где она служит?

– Аккомпаниатором в Ленконцерте, – охотно сообщила Анна Ивановна, игриво наматывая на пальчик выбившийся из прически рыжеватый локон.

Анне Ивановне было определенно за сорок, но выглядела она хорошо, моложаво, подтянуто: прямая спина, ясный открытый взгляд, вокруг лица ореол из пушистых локонов.

– Скажите, а какие у Риммы Тимофеевны отношения с мужем?

– С мужем? – искренне удивилась Анна Ивановна. – Нормальные, насколько я знаю. А в чем дело? – тут же оживилась она. – Вы знаете, мы же встречаемся только у Щеголевых, поэтому близко я Римму Тимофеевну не знаю.

– Жаль, – вздохнул Евграф Никанорович. – А мне бы как раз хотелось побеседовать с человеком, хорошо ее знающим.

– А почему? Что-то случилось?

– Да вот, до нас дошли слухи, что у Риммы Тимофеевны был когда-то роман с Модестом Щеголевым, хотели проверить информацию.

– Ах вот оно что! – оживилась Анна Ивановна. – Я, признаться, о нем никогда не слыхала, я как-то даже думала, что Римма Тимофеевна любит своего мужа, знаете, они очень давно женаты, еще будучи студентами поженились по большой любви. Но, знаете, все может быть, – тараторила оживленно Анна Ивановна. – Все же Римма Тимофеевна женщина интересная, одевается хорошо. Вениамин Аркадьевич на жене не экономит, а он, знаете ли, очень известный в городе хирург, у него все городское руководство лечится. Мы все у него лечимся.

– Значит, вы лично о романе Риммы Тимофеевны ничего не слышали?

– Нет, – категорически покачала головой Анна Ивановна.

– А что вы можете рассказать о Марии Александровне?

– У нее тоже был роман со Щеголевым? Ай да Модест, а таким семьянином преданным прикидывался. Так вокруг Ларочки суетился. Я даже завидовала, грешным делом. Нет, Сема, конечно, тоже прекрасный муж и отец, но, знаете, в нем все как-то вяло. Он весь в музыке, а вот Модест очень красиво за Ларочкой ухаживал, даже после свадьбы. Подарки дарил на день рождения дорогие, цветы без повода. Когда я моему Семе про цветы раньше говорила, он всегда делал удивленное лицо и напоминал, что у нас их девать некуда. Поклонницы ему после концерта их охапками дарят. Ему даже не понять, какая разница между цветами, которые дарят ему, и теми, что он дарит лично мне, – с обидой в голосе пожаловалась Анна Ивановна. – Да и подарки… Вечно он спрашивает, чего мне хочется, а потом дает деньги и велит купить эту вещь. А Модест был настоящим рыцарем, как красиво он преподносил подарки, всегда сюрпризом, и даже часто при гостях. Вот сидим мы все вместе за столом, Модест Петрович кричит: «Луша, подавай десерт!» Входит домработница с подносом, прикрытым такой специальной серебряной крышкой, а под ним не торт, не пирожные, а большой красиво перевязанный сверток. Лара его начинает разворачивать со смехом, а там обертки, обертки, а внутри маленькая коробочка, а в ней кольцо или подвеска, разве не прелесть? И это у всех на глазах. Или велит специально Луше окно открыть для проветривания. Лара начинает жаловаться, что дует, а он ей раз – и шубу на плечи!

– Ничего себе, шубу! Откуда же у него такие деньги?

– Ну, что вы! – отмахнулась от капитана Анна Ивановна. – А за произведения? А гонорары от концертов, а за выступления на радио, а гастроли? С деньгами у Щеголевых все было хорошо. Мы тоже, разумеется, не бедствуем, у меня тоже есть шуба, украшения, домработница, но все это не то. Все буднично, прозаично, без романтики и фантазии, – вздохнула Анна Ивановна.

Зависть к Щеголевым определенно имела место в этом семействе, но уж если бы кого и надумала травить Анна Ивановна, то скорее уж Ларису, решил про себя Евграф Никанорович.

– Ну а золотой камертон Петра Ильича Чайковского, который принадлежал Щеголеву, вы о нем слышали?

– Да, и даже видела. Вскоре после войны мы некоторое время жили у Модеста Петровича, когда только из эвакуации вернулись. У него тогда была одна комната в коммунальной квартире, мы ее занавесками разделили на части и жили все вместе. Еще и Луша, – пояснила Анна Ивановна.

– И ваш муж тоже видел этот камертон?

– Ну разумеется. Модест всегда вертел его в руках, когда думал или искал тему.

– Гм, – помолчал некоторое время Евграф Никанорович, соображая, что бы еще такое спросить, но так и не придумал.

– Анна Альт? Да она бы счастлива была, обрати Модест на нее внимание, – задорно хохотнула глубоким грудным смехом Мария Александровна Бессонова. Сегодня она принимала капитана скромно, по-домашнему, в шелковом, вышитом драконами халате и с небрежно уложенными в пышную высокую прическу волосами. Смотрелась Мария Александровна величественно, по-королевски и даже с восточной роскошью, поскольку, несмотря на домашний наряд, все ее пальцы были унизаны перстнями, а в ушах болтались серьги с крупными камнями. Ничего себе у нас творческая интеллигенция поживает, крякнул про себя Евграф Никанорович. И это в то время, когда трудовой народ из последних сил, с нечеловеческим напряжением воли восстанавливает страну после войны.

Евграф Никанорович был простым служакой, все эти оперы и оперетты были для него делом пустым и непонятным, а вот барские условия жизни, которые позволяли себе всякие там певички и музыкантишки, его искренне возмущали.

Да что, разве вот от этой здоровой разряженной куклы, которая каждый вечер со сцены рот открывает, больше пользы, чем, скажем, от рядовой ткачихи, колхозницы или, скажем, сталевара? Нет. Так почему она так жирует? Ладно бы еще Клавдия Шульженко была или Лидия Русланова, это талант, это он понимает, а то какая-то Бессонова, кто ее знает, кому она интересна, – закипал в душе Евграф Никанорович, болезненно переживая классовое неравенство и социальную несправедливость, с которыми, не щадя своей жизни, воевали его отец с дядьями, да и сам он, несмотря на молодость, помогал старшим товарищам бороться со всякими буржуями недобитыми да нэпманами, чтобы потом строить новую жизнь, свободную от всяких там мещанских предрассудков. А тут налицо ведь загнивание, и никому никакого дела нет. Шубы у них, видите ли, шляпки, тряпки, халаты с драконами, сердито смотрел на Марию Александровну Евграф Никанорович.

– Модест был яркой личностью. Одаренный, решительный, внешне интересный, он ведь, знаете ли, из самых низов пробился, – не обращая внимания на капитана, рассказывала Мария Александровна. – Отец его на заводе Сименса простым рабочим до революции трудился, семья жила, сами понимаете, скромно, у Модеста еще трое братьев и две сестры было, все умерли, кто в революцию, кто в Гражданскую, кто в Великую Отечественную. Он ведь музыкой еще в детстве увлекся. Башмаки на улице чистил, чтобы на уроки музыки себе заработать, учился у какого-то пьяницы, что с ними по соседству жил, какой-то старый скрипач. А когда подрос, на завод пошел работать, к отцу, а по вечерам все равно музыке учился в клубе при заводе. Вот какая настойчивость, какой талант был у человека. В консерваторию он уже в зрелом возрасте поступил. У Модеста большой талант был, – сказала она со вздохом. – Жаль, что так рано ушел из жизни, мог бы еще много хорошего сделать.

– Вы любили его? – сообразил спросить Евграф Никанорович.

– Конечно, – просто ответила Мария Александровна. – Мы подружились еще в консерватории. Я, Модест, Ляля Коломина, она в войну погибла, Толик Гудковский, он был в нее страстно влюблен, но, увы, безнадежно, и Сема Альт. Правда, Сема скорее был сам по себе, так, прибивался к нам время от времени.

– А Минкин?

– Исаак Борисович тоже с нами учился, правда, курса на два помладше. Модест с ним близко уже после консерватории сошелся.

– А Тобольского вы как давно знаете?

– Да столько же, сколько и Модеста, они с Веней друзья неразлейвода. Еще с детства, родители их вместе на заводе работали.

– Ясно. А что же вы за Щеголева замуж не вышли, раз так любили? – вернулся к интересующей его теме Евграф Никанорович.

– Ну, во-первых, я любила его не так, а как друга, – улыбнулась прежней озорной улыбкой Мария Александровна. – А во-вторых, у Модеста была невеста, девушка с его родной Выборгской стороны, Зиночка, милая такая, они в одном доме жили. Она к музыке никакого отношения не имела и вообще была очень скромной и ничем не выдающейся, но Модест ее очень любил, и после окончания консерватории они поженились. Она погибла в войну во время бомбежки.

– А когда же у Анны Альт были отношения со Щеголевым?

– Думаю, уже после войны. В молодости она умудрилась Семку Альта подцепить. Он, знаете ли, своеобразный человек, капризный, болезненный, с таким свяжешься, всю жизнь будешь нянчиться. Вот Анна за ним и ухаживала. Встречала его после учебы, домой провожала. Потом женила на себе. Но вы же понимаете, какой нормальной девушке такое может понравиться?

– А зачем же она с ним связалась?

– Семен был талантливым пианистом, ему прочили большое будущее. Вот Анька и старалась, и в принципе живет себе не тужит, вот только всю жизнь на Модеста посматривает.

– Гм. А что же Щеголев?

– Да ничего. Во-первых, она жена его друга, потом, до войны, как я уже говорила, Модест был счастливо женат, а во-вторых, после войны он Лару встретил. И вообще, не знаю, может, у них и не было ничего, – в сомнении подняла глаза к лепному потолку Мария Александровна. – Хотя… Аня с Семеном жили у Модеста после эвакуации, их квартиру заняли во время блокады, так что им какое-то время пришлось ждать, пока жилье выделят. Может, у них что и было, не знаю. А, впрочем, был один случай, я о нем уже забыла давно… – наморщила лоб, вспоминая, Мария Александровна. – Это было в конце сорок шестого, я спешила домой с репетиции и встретила на набережной канала Грибоедова Модеста с Анной. Они стояли возле парапета и, как мне показалось в первый момент, целовались, но, когда я подошла ближе, они просто разговаривали, сказали, что ждут Семена. Правда, Анна тогда была какой-то неестественно румяной, да и Модест… он был как-то подозрительно возбужден. Но мне было тогда не до них, я быстро ушла. Так что, возможно, какие-то отношения между ними все же были.

– А потом он женился на Ларисе Валентиновне?

– Да, они познакомились под Новый год, в сорок шестом. Лара была молоденькой, восторженной, почти красавицей. А Модест уже зрелым человеком, не очень здоровым, с грузом потерь за плечами, – снова посерьезнев, рассказывала Мария Александровна. – Но знаете, после войны девушкам выбирать не приходилось, почти все Ларины ровесники погибли на фронте, так что ей, можно сказать, повезло. К тому же, мне кажется, она искренне в него влюбилась.

– А кем работала Лариса Щеголева до замужества?

– Если не ошибаюсь, училась в аспирантуре, что-то связанное с литературой, – с сомнением проговорила Мария Александровна.

– А Анна Альт, она работала, у нее была какая-то специальность?

– Да, какое-то время после замужества она еще работала в какой-то лаборатории. Может, в поликлинике? – предположила неуверенно Мария Александровна. – Она не любила говорить о работе, считала ее непрестижной.

– Скажите, а вы знали, что у Модеста Щеголева был золотой камертон, принадлежавший прежде самому Чайковскому?

– Золотой камертон? Что-то не припомню, – вновь задумалась Мария Александровна. – Нет, не знала.

Значит, Анна Альт работала в лаборатории, и романчик у нее со Щеголевым все же был, радостно потирал ладони Евграф Никанорович, покидая квартиру Марии Бессоновой. Сопрано оказалась бесценным источником информации.

Оставалось еще допросить Гудковского и Минкина.

– Что, с кем был роман у Модеста? – нервно сжимая и разжимая ладони, переспросил Исаак Борисович. Евграф Никанорович наведался к Минкину прямо в антракте концерта. Тот, счастливый, возбужденный, в концертном фраке, с охапкой букетов в руках, легко впорхнул в свою гримерную и растерянно замер на пороге, заметив сидящего в углу на стуле Евграфа Никаноровича.

Капитан, приземистый, кряжистый, в старом потертом пиджаке и давно не глаженных брюках, плохо вписывался в окружающую среду. Зеркало в обрамлении ярких ламп, пестрые афиши, напыщенные портреты известных артистов с дарственными подписями, цветы в вазах, вышитая старинная ширма в углу, кресло с резными подлокотниками возле туалетного столика. Изящный мир искусства. Поэзия. Евграф Никанорович же являл собой яркий образец наискучнейшей прозы. Серой, повседневной, лишенной искры привлекательности.

– Зд-драсте, – пугливо поздоровался Исаак Борисович, неосознанно пятясь к двери.

– Добрый вечер, товарищ Минкин, заходите, – пригласил музыканта Евграф Никанорович. – Проходите, вам же отдохнуть нужно в антракте. А я займу вас всего минут на пять, не больше, – пообещал капитан.

Минкин бочком вошел в гримерную, прикрыв за собой дверь.

– Скажите, у Модеста Щеголева был когда-нибудь роман с Анной Альт?

Этот простой вопрос поверг Исаака Борисовича в длительный ступор.

– Возможно, не сейчас, а в прошлом? – подтолкнул его Евграф Никанорович.

– Понятия не имею. Я, видите ли, не слежу за личной жизнью коллег. Я сам не женат, у меня мама болеет, – пояснил свою позицию скрипач. – А со Щеголевыми и Альтами я встречаюсь крайне редко, только по большим праздникам или в сборных концертах. У меня мама болеет, я должен за ней ухаживать и не могу надолго оставлять ее одну.

– Что-то серьезное? Она у вас не ходит? – сочувственно поинтересовался Евграф Никанорович.

– Нет, отчего же? – неожиданно обиделся Минкин. – Ходит, разумеется. И даже выходит на прогулки.

– А что же у нее тогда?

– Просто слабое здоровье. Сердце, давление, слабость, ей требуются повышенная забота и внимание, – с вызовом ответил Минкин, и Евграф Никанорович взглянул на него с жалостью.

– Значит, о взаимоотношениях Модеста Щеголева с женщинами вам ничего не известно?

– Нет. Я не старая сплетница, – гордо дернул тощей шеей скрипач.

Старая сплетница, сообразил Евграф Никанорович и поспешил проститься.

Исаак Минкин проживал с матерью в небольшом флигеле во втором дворе старого доходного дома. Дворик был маленький, с дровяными сараями и шаткой деревянной лестницей на второй этаж.

– Вам кого? – раздался из-за обитой старыми ватниками двери высокий надменный голос.

– Минкины здесь проживают?

– Здесь. Представьтесь пожалуйста, – не торопилась открывать дверь хозяйка.

– Уголовный розыск, капитан Рюмин, – громко и четко сказал Евграф Никанорович, так что эхо во дворе повторило его слова, а где-то хлопнула форточка.

Дверь мгновенно отворилась.

– О боже, что за манера так громко кричать! Я прекрасно вас слышу! – укоризненно прошептала полненькая цветущая гражданка неопределенных лет, втаскивая Евграфа Никаноровича в полумрак прихожей.

– Розалия Карповна Минкина, – представилась она строго, щелкая выключателем.

Маленькую прихожую залило бледным желтым светом.

– Итак, что вам угодно? – поджав ярко накрашенные губы, спросила хозяйка.

– Я расследую смерть Модеста Щеголева.

– И что же вы хотите от меня?

– Помощи, разумеется, – мягко пояснил Евграф Никанорович.

– Ах, вот оно что. Но я, признаться, не совсем понимаю… Я, конечно, была знакома. Но все же… Давайте пройдем в комнату, – спохватилась Розалия Карповна.

Комнатка, куда пригласили капитана, была маленькой, но уютной. С низкими подоконниками, кружевными занавесочками, старинной громоздкой мебелью и множеством вышитых подушечек, салфеточек и вазочек.

– Садитесь где удобно, – позволила хозяйка, устраиваясь в кресле у окна. – Итак, чем же я могу вам помочь?

– Я слышал о вас как о человеке очень глубоком и наблюдательном. А мне важно прояснить некоторые подробности жизни покойного Модеста Петровича.

– Ну разумеется, чем смогу, – Розалия Карповна была явно польщена.

– Скажите, у Модеста Щеголева был роман с Анной Ивановной Альт? И вообще, с кем из женщин он состоял в отношениях?

– О, это сложный вопрос, я не могу всего знать, но, прежде чем уйти на пенсию, я работала в консерваторской канцелярии, а там, знаете ли, чего только не услышишь, – извиняющимся тоном сообщила Розалия Карповна.

Евграф Никанорович с энтузиазмом закивал.

– Так вот, поговаривали, что после войны, когда Альты жили у Щеголева, что-то такое было, сам Семен Альт, конечно, ни сном ни духом, знаете, как бывает в таких случаях, супруг всегда узнает последним. Поговаривали даже, что Модест собирался жениться на Анне. Но вскоре после этого он встретил свою нынешнюю супругу, и что бы там ни было между ним и Анной Альт, все это ушло в прошлое.

– А как вы думаете, Анна Альт сильно переживала эту историю?

– Ну, мне трудно судить… – развела пухлыми ручками Розалия Карповна, – но знаете, – тут же перешла она на театральный шепот, – одна моя знакомая, она тогда соседствовала со Щеголевым по коммунальной квартире на Невском проспекте, рассказывала, что Анна, узнав об отношениях Модеста Петровича с Ларисой, грозила покончить с собой. Но все это, разумеется, сплетни. Анна жива-здорова, живет с Семеном и в ус не дует.

– Гм. Ну а что вы можете рассказать о Гудковском?

– Анатолии? А что о нем рассказывать? В гении он не выбился, так, крепкий середняк. Жены у него нет, детей тоже. Со Щеголевым, Альтом и моим сыном дружен еще с консерватории. Никаких сплетен о нем не ходит. Хотя нет. Было пару лет назад. Ухаживал он за генеральской дочкой, вроде все к свадьбе шло, но закончилось скандалом. Что там точно случилось, не скажу, но свадьбу отменили за несколько дней до даты регистрации. Вот, все, пожалуй.

– А что вы можете рассказать о Марии Бессоновой?

– Выскочка, хотя и не без таланта, – скептически поджала губы Розалия Карповна. – Приехала откуда-то из провинции, была совершенно дремучая девица, никаких манер, хотя голос был, безусловно, выдающийся, ну и фигура, разумеется, этакая кровь с молоком. Исаак просто голову потерял, еле удержала его от безрассудной женитьбы, – сердито рассказывала Розалия Карповна. – Он был совершеннейший мальчишка, она просто охмурила его, запутала, он голову потерял, а она и рада, из общежития в отдельную квартиру, в приличную семью… К счастью, у нее вскоре появился какой-то воздыхатель со стороны, и она выскочила за него замуж. То ли конструктор, то ли летчик-испытатель, уж не помню.

Евграф Никанорович с интересом смотрел на Розалию Карповну. До сих пор ему никто и словом не обмолвился об отношениях Бессоновой с Минкиным, а, впрочем, он же интересовался только Модестом Щеголевым, но все равно круг консерваторских друзей оказался гораздо теснее, чем представлялось на первый взгляд.

– Ну а доктора Тобольского вы знаете?

– Вениамина Аркадьевича? Ну, разумеется. Он мой спаситель, без него я бы давно покинула сей бренный мир, – приложив к глазам маленький, извлеченный из декольте кружевной платочек, поведала Розалия Карповна. – Он просто кудесник. Одно его слово лечит.

– А какие у него были отношения со Щеголевым?

– Ну как же, это лучшие друзья еще с детства, благодаря Щеголеву мы и познакомились с Вениамином Аркадьевичем.

– А ссор между ними не было?

– Нет, из-за чего же? Один музыкант, второй врач. Тобольский счастливо женат, на личной почве недоразумений между ним тоже не было.

Спрашивать Розалию Карповну про скорняка Евграф Никанорович не стал.

– Скажите, а вы знали о золотом камертоне, принадлежавшем Модесту Щеголеву? Этой вещью прежде владел сам Чайковский. – Задавая этот вопрос, капитан внимательно наблюдал за женщиной.

– Да, я слышала о камертоне, не знаю уж, откуда у такого скромного юноши, каким был во времена учебы в консерватории Модест Петрович, могла взяться такая ценная вещь.

– А почему вы решили, что он появился у него еще в консерватории? Может, он приобрел его, уже будучи известным композитором?

– Потому что Ися мне, еще учась в консерватории рассказывал об этом камертоне. Согласитесь, странно, что у мальчика из простой рабочей семьи, а Модест, несмотря на всю напыщенность своего имени, имеет весьма простое происхождение, – пояснила с легким высокомерием Розалия Карповна, – имеется такая вещь. Папа Иси был известным музыкантом, а дедушка знаменитым на всю губернию антрепренером, – в слове «антрепренер» Розалия Карповна все буквы «е» произнесла как «э», – но у него нет золотого камертона.

– Значит, вы не знаете, откуда у Щеголева взялся этот камертон?

– Нет. Но я знаю, что он очень им дорожил.

– А кто еще мог знать о камертоне?

– Жена, разумеется. Думаю, что многие знакомые, например, Вениамин Аркадьевич, или вот Анатолий Гудковский, или Семен Альт. Та же Бессонова, не знаю, почему Лариса Щеголева терпела ее в своем доме, такая умная, тонкая женщина принимала у себя эту особу, – видимо, с годами материнская ревность в сердце Розалии Карповны не погасла.

Глава 4

Сентябрь 1957 г. Ленинград

Значит, все-таки Анна Альт, заключил про себя Евграф Никанорович, покидая квартиру Минкиных. Анатолий Гудковский показался Евграфу Никаноровичу человеком чрезвычайно легкомысленным и безалаберным. Занимал он просторную комнату в трехкомнатной квартире, больше похожую на закулисье какого-то театра, чем на жилище солидного человека. Она была беспорядочно заставлена разномастной мебелью, здесь имелись изящный, даже хрупкий на вид стул с украшенной тонкой резьбой спинкой, обитый розовым шелком, старинный сундук, громоздкий пузатый буфет, наспех сколоченные из старых ящиков книжные полки, старинная ширма с кое-как залатанной дырой посередине вышитого полотна, кожаный громоздкий диван с полкой для слоников, на которой чередой выстроились запыленные бутылки из-под горячительных напитков. Этажерка с книгами, часть которых заменяла подломившуюся ножку, кое-как заправленная железная кровать, странный мрачный шкаф, из которого того и гляди полезет какая-нибудь нечисть.

– Что, неуютно? – смущенно взлохмачивая волосы, спросил у гостя Гудковский, следя за взглядом следователя. – Увы. Живу бобылем, из мебели – все, что сумел собрать на театральной свалке. Знаете, в театре иногда списывают всякий реквизит или мебель старую, вот я все и тащу, где что под руку попадется. На солидные мебеля денег, увы, не хватает, – смущенно усмехнулся Анатолий Михайлович. – Да вы не стесняйтесь, проходите, садитесь. Вон хоть на диван. У меня, конечно, беспорядок ужасный. Да я, знаете, гостей не часто приглашаю. Так чем могу? – оседлав старый потертый венский стул, поинтересовался он у Евграфа Никаноровича.

– Хотел поговорить о вашем покойном друге.

– О Модесте? Ну, конечно, – серьезно ответил Анатолий Михайлович.

– Скажите, какие у Щеголева были отношения с женщинами?

– В смысле? Нормальные, – пожал недоуменно плечами Гудковский. – Модест был человеком воспитанным, вежливым, я бы даже сказал, галантным, так что у слабого пола не было поводов на него жаловаться.

– А были у него отношения с женщинами помимо жены, например с Анной Альт?

– А почему вы спросили именно об Анне? Насколько мне известно, между ними никогда ничего не было. Модест был примерным семьянином. Очень крепко любил свою жену, детей, и никаких историй на стороне у него не было. Во всяком случае, мне о них не известно.

– А вот Розалия Карповна Минкина говорила мне, что у Модеста Щеголева и Анны Альт вскоре после войны были отношения и что она даже хотела покончить с собой, когда Щеголев решил второй раз жениться.

– Ну, раз Розалия Карповна сказала… – многозначительно закатил глаза Анатолий Михайлович.

– А что, она соврала?

– Ни в коем случае, – категорически покачал головой Анатолий Михайлович. – Розалия Карповна – это просто кладезь сплетен и досужих пересудов. Она, знаете ли, своеобразная женщина. Сидит, как, простите за сравнение, жирная паучиха, и только подтягивает к себе мух поаппетитнее, что попадают в ее паутину. Она из любого вытянет всю подноготную, а потом разнесет по миру, расцветив собственными фантазиями. Да это еще полбеды. Беда – это когда она пытается «помочь», вот тут уж точно караул, – с насмешкой рассказывал Анатолий Михайлович. – Но самая несчастная жертва Розалии Карповны – ее собственный сын, – с сочувствием проговорил Анатолий Михайлович.

– Почему же?

– Насколько я понимаю, вы же с ними встречались? Минкин, простите, мы его всегда между собой по фамилии называем, Исаак как-то напыщенно, а Ися как-то несерьезно, – словно извиняясь, пояснил Анатолий Михайлович. – Так вот, бедный Минкин всю жизнь под пятой у мамаши живет. Он без ее согласия пирожок в консерваторском буфете купить боялся. А уж как она ему личную жизнь испортила, и говорить нечего. В молодости он был влюблен в Машу Бессонову, причем даже не без взаимности, но Розалия Карповна ему и шанса не дала, влезла в их отношения, как бегемот в посудную лавку, и все разрушила, и с тех пор держит его на коротком поводке. Не желает ни с кем делить свое сокровище. Но Минкину на старости лет, кажется, все же повезло, появилась у него одна женщина, серьезная такая дама, кандидат наук, я ее видел однажды случайно, а так Минкин ее ото всех прячет, чтобы матушка не пронюхала.

– Это все очень интересно, но меня интересовали взаимоотношения ваших знакомых со Щеголевым, – напомнил Анатолию Михайловичу капитан.

– Ах да, простите. Кажется, я и сам повел себя не лучше Розалии Карповны, – смутился Анатолий Михайлович. – Но я действительно ничего не знаю о романе Модеста и Анны.

– Ну а что вам известно о золотом камертоне, принадлежавшем Щеголеву?

– Тоже Розалия Карповна наболтала?

– Так вы о нем знаете?

– Да, видел пару раз. Модест с ним почти не расставался. А, между прочим, Розалия Карповна очень ревновала Модеста к этому камертону.

– Каким образом?

– Ну, понимаете, Модька был обычным парнем из рабочей семьи, я хорошо помню его родителей. Такие простые скромные люди, мама очень приятная, добрая. Ну а семейство Минкиных – музыканты в третьем поколении, уж не знаю, насколько его отец был выдающимся музыкантом, послушать Розалию Карповну, так все у них в семье были гениями. Но дед Исаака был при старом режиме провинциальным антрепренером, ничего выдающегося, но на фоне нас, босяков, это было внушительно. И квартира у них была приличная, и жили не бедно. Но вот камертона Петра Ильича Чайковского у Исаака не было, что Розалии Карповне казалось крайне несправедливым, она одно время проходу Модьке не давала, все пытала его, где он камертон взял. И, кажется, даже хотела его купить, да Модька не согласился. Он был для Модеста вроде как талисман.

– Значит, Минкины знали о камертоне и мечтали его заполучить? – подвел черту Евграф Никанорович.

– Не Минкины, а Розалия Карповна. Если Исааку чего и хотелось в жизни, так это вырваться из-под власти мамаши, но он в этом и себе бы не признался.

– Гм. А с кем из знакомых дам у Щеголева могли быть отношения, например, до женитьбы на Ларисе Валентиновне?

– Ну, до Ларисы, еще до войны, Модест был женат на Зине, у них и ребенок родился. Но Зина с ребенком погибли в блокаду. А вскоре после войны Модест встретил Ларису, снова женился и, как я уже упоминал, стал примерным семьянином. Так что… Хотя… знаете, вот сейчас я припомнил, ходили какие-то сплетни о нем и Анне Альт, но это давно было, еще до его знакомства с Ларисой, и насколько это было правдой, не скажу. А вообще, Анна Ивановна – женщина серьезная, – добавил задумчиво Анатолий Михайлович. – Иначе бы ей с Семеном не выжить. Он же у нас как экзотический цветок. Требует особого ухода и заботы. Так что вся семья, все проблемы, заботы, все на Анне. Она даже машину научилась водить, чтобы на дачу ездить. Семен, видите ли, не может, у него руки. А Аня и колесо поменяет, и огород вскопает, и клизму поставит. Помню, однажды Семку скрутило, продуло на каком-то концерте так, что он шевельнуться не мог, так она его на себе в туалет носила. Каково?

Впечатляло. Настоящая русская женщина, которая и коня на скаку остановит, и в избу горящую войдет, и бывшего возлюбленного на тот свет недрогнувшей рукой отправит, крякнул про себя Евграф Никанорович.

Семейство Тобольских новых сведений к делу не добавило.

Анну Ивановну Альт взяли в оборот, проверили все ее связи, обыскали квартиру, допросили друзей, знакомых, соседей, и все же не нашли никаких доказательств ее причастности к убийству. Никаких следов яда в ее квартире обнаружено не было, не смогли установить, как и где она могла достать это вещество. Сколько ни проводили дополнительных экспертиз, допросов, бесед, все оказалось тщетно. Сама Анна Ивановна категорически, непреклонно, изо всех сил отстаивала свою невиновность. Супруг, к удивлению Евграфа Никаноровича, встал на ее защиту, заявив, что все обвинения в адрес жены не более чем происки завистников, а факт адюльтера жены с покойным Щеголевым назвал выдумками досужих сплетников.

– Евграф Никанорович, я тебе как старому сыщику доверяю, и чутью твоему, но пойми, что-то тут не то, – уговаривал капитана Рюмина полковник Шеляпин. – Мы уж так плотно ее в оборот взяли, а результата ноль. Хоть бы зацепочка какая… Может, ошибся ты, а?

– Похоже на то, – неохотно согласился Евграф Никанорович. – Дал маху старый дурень. Гоните в шею.

– Ну, это ты брось, никто тебя гнать не собирается, а только дело раскрыть надо, – твердо закончил полковник.

Да он и сам бы всей душой, а если ухватиться не за что? Тяжело вздыхал капитан, трясясь в хвосте пустого вагона. Он засиделся на работе и едва успел на последний трамвай. Вагон потряхивало, стучали колеса, за окном моросил противный холодный дождь, который зарядил еще с обеда и все никак не мог закончиться. Желтый свет фонарей расплывался в лужах, словно яичный желток на сковороде, в животе протяжно заурчало. Эх, старый ты сыч. Так и проживешь всю жизнь один, без дома, без семьи, попенял себе капитан. А как бы было здорово прийти домой, а там щи или, скажем, борщ в подушке завернутый, или картошечка, и жена не ложится спать, тебя ждет, и приголубит, и накормит, и выслушает. А ведь ему, горемычному, и голову некуда приклонить. Совсем пригорюнился капитан и с тоской подумал, что так, наверное, подкрадывается старость. С мыслями об одиночестве, неустроенности и жалостью к себе. Трамвай прогрохотал через мост, и Евграф Никанорович, подняв воротник и надвинув поглубже на глаза фуражку, пошел к дверям.

– Здорово, Евграф Никанорович, слушай, чего расскажу! – входя утром в кабинет, окликнул его Никита Чугунов, как всегда, бодрый и довольный жизнью.

Оптимист, комсомолец. Молодой дурак, – невесело и даже зло подумал про себя капитан, неодобрительно глядя на Никиту.

– Ну что там у тебя?

– У меня сестра старшая врачом в больнице работает, так вот, представь, к ним вчера по «Скорой» тетку какую-то привезли. Очень тяжелый случай, отек легких, сердце, еще там что-то, я уж, признаться, забыл, – шлепаясь на стул, рассказывал Никита. – Они ее, значит, спасать: капельница, еще чего-то, давление померили, и не могут понять, что же с ней такое, а когда анализы взяли, выяснилось, что у тетки тяжелое отравление. И ты знаешь, чем? Тем самым веществом, которым Щеголев отравился. Хлор оксид, или оксид гексид… вот ведь и не выговоришь. В общем, я даже обалдел и подумал, что ты уже целый месяц бьешься, где убийца этот редкий яд достал, а он вот, пожалуйста, вовсе и не редкость, им даже какая-то уборщица отравиться могла, – беззаботно болтал Никита.

– Какая больница? Как сестру зовут? – вскакивая с места, спросил Евграф Никанорович.

– Куйбышевская, а сестру Варварой звать. Носова Варвара Евгеньевна, она по мужу Носова! – вслед Евграфу Никаноровичу зачем-то прокричал Никита.

– Добрый день, это вы меня спрашивали? Вы извините, у меня сейчас обход, – объясняла Евграфу Никаноровичу строгая молодая женщина в крахмальном халате и шапочке. – Вот тут ординаторская, подождите. Через двадцать минут я закончу, и мы сможем поговорить.

Возражать строгой докторше Евграф Никанорович не решился. Только удивился про себя, до чего же не похожи брат с сестрой. Никита всегда даже при праздничном параде выглядел этаким шалопаем, а вот сестра у него женщина серьезная, с такой не поспоришь…

– Итак, товарищ, слушаю вас, – усаживаясь за стол, проговорила Варвара Евгеньевна, вернувшись с обхода.

– Я, доктор, из уголовного розыска, капитан Рюмин, вот мои документы. Мне стало известно, что вчера к вам с тяжелым отравлением поступила пациентка…

– А, так вы коллега Никиты? Что же вы сразу не сказали? – улыбнулась приветливо Варвара Евгеньевна. – Никита вчера как услышал про этот случай, так весь и заерзал, у нас, говорит, как раз похожее дело расследуют. Вот история болезни. Сидорова Евдокия Михайловна, работает уборщицей в филармонии.

– Где? В фриламонии? – оговорился от волнения Евграф Никанорович. – Мне непременно нужно ее допросить, немедленно. Дело государственной важности.

– В принципе ей уже лучше, но долгой беседы я вам разрешить не могу. Десять минут, – привычно категоричным голосом проговорила Варвара Евгеньевна.

– Спасибо, доктор.

На кровати возле окна лежала бледная пожилая женщина с головой, повязанной косынкой, из вялой безжизненной руки ее тянулся к капельнице тоненький проводок. Лежала она не шевелясь, с закрытыми глазами, как неживая. Евграф Никанорович испуганно обернулся к врачу, неужто опоздали?

Та успокаивающе кивнула.

– Евдокия Михайловна, Евдокия Михайловна, – тихонько позвала врач, и глаза больной открылись, взгляд не без труда сфокусировался. – К вам товарищ пришел из уголовного розыска, поговорите с ним, пожалуйста.

Евдокия Михайловна, медленно перевела взгляд на капитана, и он снова засомневался, сможет ли получить от женщины хоть какие-то сведения. Но та смотрела на него выжидающе и вполне осмысленно.

– Евдокия Михайловна, вы работаете уборщицей в филармонии?

Та молча прикрыла глаза.

– Вы знаете, когда и как отравились?

– Яд попал в кровь через рану на пальце, – вмешалась в разговор Варвара Евгеньевна.

– Как вы поранили палец?

– Я гримерки убирала, пыль сметала, мусор из шкафов и столов выгребала. Артисты, они такие, – слабым голосом, с паузами рассказывала Евдокия Михайловна. – Любят после концерта выпить, а бутылки потихоньку в шкаф или под диван, а фантики или бумажки какие – в ящик стола. Главное, чтоб на виду не валялось, вот и ползаешь за ними, убираешь. А тут в ящике стола стала прибирать, вместе с мусором какая-то стекляшка попала да и выскользнула, шлеп на пол и разбилась, а из нее высыпалось что-то белое, вроде сахарной пудры или крахмала. Вот, думаю, чего только не притащат, хотела собрать и палец порезала. Стеклышко-то больно тоненькое оказалось. Ну, я палец пососала и дальше убирать, ранка-то невелика, а уж через час мне как-то совсем заплохело, пришлось неотложку вызывать, – едва слышно проговорила Евдокия Михайловна, прикрывая глаза.

– Все, на сегодня хватит, – беря Евграфа Никаноровича за рукав, проговорила Варвара Евгеньевна.

– Сейчас доктор, сейчас, один вопрос. А чья это была гримерка? Кто ею пользуется?

– Восьмая, – не открывая глаз, проговорила Евдокия Михайловна, и Евграфа Никаноровича вывели из палаты.

– Восьмая грим-уборная? – взглянул на Евграфа Никаноровича поверх очков статный, безукоризненно причесанный, одетый в костюм-тройку администратор. Экий щеголь напыщенный, подумал про себя с неодобрением Евграф Никанорович, стеснительно пряча под стул ноги в старых сапогах.

– У нас одной грим-уборной сегодня одни пользуются, завтра другие, репертуар у нас очень обширный, много гастролирующих коллективов выступает, в том числе и зарубежных, – объяснял Самсон Гербертович, шурша страницами журнала. – А, вот, пожалуйста. За последний месяц. Извольте, – пододвинул он к гостю журнал, и Евграф Никанорович тут же вцепился взглядом в фамилию Минкин, она повторялась за этот месяц не менее десяти раз, в том числе в те числа, что был убит Щеголев.

Вот оно! Вот та сыщицкая удача, что вытягивает любое безнадежное дело, вот та мелочь, тот выверт судьбы, что никогда не дает убийце уйти от расплаты.

Ни одно самое идеально продуманное преступление не остается безнаказанным! Ни одно!

– Я понятия не имею, о каких склянках вы толкуете! Я ничего в шкаф не клал, я вообще не представляю, как туда могли попасть какие-то бутылки, я не пью! И вообще, почему вы обращаетесь именно ко мне? Я что, единственный пользуюсь этой гримерной? Да там куча народу бывает, она же не закрывается никогда, да туда можно что угодно спрятать, никто не заметит! Никому дела нет, – горячился Исаак Борисович, сидя в кабинете следователя.

– Да, но никто из прочих музыкантов, занимавших ту же грим-уборную, не был близко знаком с Модестом Щеголевым и не присутствовал в вечер убийства на его домашнем торжестве, – мягко проговорил следователь.

– Да объясняю же вам, мне подкинули эту дрянь, и сделать это мог кто угодно! – со слезами в голосе возопил Исаак Борисович.

– Разумеется. Только вот какая загвоздка: вещество, которым был отравлен Модест Щеголев, в аптеках не продается.

– И что?

– А то, что достать его непросто, не каждый может.

– Вы намекаете, что я могу? Где? В музыкальном магазине? У настройщика? – как бы ни храбрился Исаак Борисович, но вид он имел бледный, почти до синевы, руки его дрожали, а на лбу выступила испарина.

– Ну что вы, нет, конечно. Я даже не намекаю, я утверждаю, что это вещество вы без труда могли достать в Научно-исследовательском институте химической промышленности, в котором работает ваша хорошая знакомая Анфиса Павловна Рудквист. Вы сами взяли это вещество в лаборатории или попросили вашу знакомую его достать?

– Что? Ничего я не брал и ничего не просил! Клянусь вам, даю вам слово чести! Я никого не убивал, никаких веществ не брал, я даже не знаю, чем именно занимается Анфиса, мы никогда не разговариваем о ее работе!

Своей вины Исаак Борисович так и не признал. Его знакомая Анфиса Павловна категорически отвергла тот факт, что выносила когда-либо с работы химические вещества, но вынуждена была признать под давлением следствия, что Исаак Минкин несколько раз бывал у них в НИИ с шефскими концертами, где они, собственно, и познакомились. И даже несколько раз заглядывал к ней в лабораторию. Но никакие вещества, тем более ядовитые, у них не пропадали, и никаких разговоров о ядах они с Минкиным никогда не вели.

Учитывая положительные характеристики, выданные гражданке Рудквист на работе, ее ценный вклад в развитие советской науки, а также ходатайства товарищей, против нее не были выдвинуты обвинения в пособничестве, она проходила по делу как свидетель, а вот гражданин Минкин, хоть и не признал своей вины, но все же под давлением неопровержимых улик был признан виновным в убийстве Модеста Щеголева и осужден. Это дело громко освещалось в прессе, капитан Рюмин за успешное раскрытие преступления получил очередное звание и премию, но морального удовлетворения получить не смог. Слишком уж упорно настаивал на своей невиновности Минкин, неожиданно упорно, учитывая его мягкотелость и характер, да и мать его было жалко. Розалия Карповна не смогла пережить позор сына, слегла, а вскоре умерла от сердечной недостаточности.

– Ларочка, тебе надо встряхнуться, нельзя так себя изводить. Луша сказала, ты целыми днями сидишь одна, никуда не выходишь, даже детьми перестала интересоваться. Разве так можно? Ты еще молодая женщина, у тебя вся жизнь впереди. В ней еще будет много хорошего, поверь мне. Главное, выбраться из этого состояния, – держа Ларису Валентиновну за руку, уговаривал Анатолий Михайлович Гудковский под одобрительные кивки Луши и при поддержке Лизы с Ильей. Со дня смерти Модеста Петровича прошел почти год. – Вот что, я завтра же вытребую в Союзе композиторов путевку на море для вас! У детей скоро каникулы, съездите, развеетесь. Сейчас как раз начало сезона, смена обстановки тебе пойдет на пользу. А завтра же мы с тобой пойдем в театр. Да! Причем в Музкомедию! – обрадовался своей идее Анатолий Михайлович.

Лиза и Илья, переглянувшись, заулыбались. Они очень любили отца и искренне по нему горевали, но мамино состояние их пугало. И они были рады, что дядя Толя так решительно взялся за нее.

И Лариса Валентиновна сдалась, уступила нажиму Анатолия Михайловича и детей, вышла из дома, медленно, словно нехотя стала возвращаться к жизни, а уже через полгода была прежней, улыбчивой, энергичной, деятельной Ларисой, какой и была до смерти мужа, а еще через год вышла замуж за Анатолия Михайловича, с полного одобрения семьи.

Глава 5

Июль 1965 года.

Дачный поселок под Ленинградом

– Мам, а дядя Толя сегодня приедет? – вбегая на веранду, спросил Илья. – Мы с ребятами завтра хотели на лодке в поход пойти, всего на два дня, ты не волнуйся, – поспешил он успокоить мать. – Как думаешь, дядя Толя разрешит лодку взять?

– Берите и поезжайте, – чуть резковато бросила Лариса Валентиновна, отрываясь от плиты.

– Мам, а вы что, опять с дядей Толей поссорились? – озабоченно спросил Илья, тут же забывая о своих делах.

– Нет, сынок. Просто голова сегодня побаливает, может, давление меняется к дождю? А Лиза на озеро ушла?

– Ага, с этим, как его, с Жоркой Альтом. Тоже мне, жених и невеста, – усмехнулся Илья.

– Илья, как тебе не стыдно? – пряча улыбку, проговорила Лариса Валентиновна. – Ты сам уже взрослый, с первого сентября в институт пойдешь, студент! Скоро начнешь за девушками ухаживать.

– Еще чего! – фыркнул презрительно Илья, встряхивая вихры.

– Ты над сестрой смеешься, а Лиза с Жорой, может, даже поженятся. Будет он твоим родственником.

– Большое счастье. Очкарик. Не могла получше найти.

– Зато Жора очень талантливый мальчик, еще известным пианистом станет, как папа, будем все им гордиться.

– А может, и не будет, к тому же он какой-то нюня. «Ох, мои пальцы, ох, мои уши, ох, моя спина, нога, рука…» Ноет, как девчонка. Надеюсь, они не поженятся, – выходя с веранды, вынес свое резюме Илья.

А Лариса Валентиновна устало опустилась на табуретку. Ее улыбка и напускное веселье стекли с лица, словно смытые дождем.

Со смерти мужа прошло всего восемь лет. Или целых восемь лет? Лариса Валентиновна размышляла, глядя невидящими глазами на заросший, неухоженный сад за окном.

Как она прожила эти годы без Модеста? Гм. Не умерла, не погибла, а как-то незаметно пришла в себя, вышла замуж, вырастила детей. Да, дети самая большая радость в ее жизни. Лиза умница и красавица, того и гляди, замуж выскочит, уже на третьем курсе института. Илюша тоже молодцом. Спортсмен, и учится хорошо, в престижный институт поступил. Все сам, никто не помогал. С детьми отношения сложись хорошие, доверительные, за второе замужество они на нее не рассердились, не обиделись, и отчима приняли хорошо. И жили они первое время очень дружно, весело. На отдых всегда вместе ездили, гостей принимали, да и без гостей в их доме было хорошо, уютно. А потом все как-то незаметно изменилось, Лариса Валентиновна даже не заметила, когда это произошло.

Зашипела плитка, полезла через край кастрюли пена от бульона. Лариса Валентиновна спохватилась, выключила плитку и снова села на табурет. Когда же их с Толей семейная жизнь дала трещину?

Перед ее глазами стали пролистываться страницы их семейной жизни – застолья, праздники, тихие воскресные утра, походы в театры, прогулки в осеннем Павловске, покупка новой машины, поездки на море, первый успех Анатолия.

Да, это была музыка к фильму, легкая комедия, но музыка захватила всех. Когда бы ты ни включил радио, всегда можно было услышать то один, то другой мотив. Толик стал востребованным, его приглашали для работы в кино, ему заказывали песни известные исполнители.

Да, да. В то лето они впервые поехали отдыхать без него. У Толи было много работы, он был бодр, полон энергии, планов, он был весел, внимателен к ним, засыпал подарками. А вот потом появились новые друзья, некоторые из них оказались не очень приятными людьми, несколько циничными, слишком насмешливыми, с какими-то непонятными взглядами, старые их друзья, бывавшие в доме еще при Модесте Петровиче, исчезли, удалились. Атмосфера в доме стала меняться, а три-четыре года назад у Ларисы Валентиновны впервые появилось подозрение, что муж ей изменяет.

Да, это было тоже летом, в тот год он стал реже бывать на даче, как-то отдалился от них, а потом Лариса неожиданно приехала с дачи домой, ей нужно было забрать кое-что из вещей, Толик все никак не мог выбраться к ним, и она решил съездить на денек в город. Дети остались на даче. В квартире было до странности пустынно, словно муж не появлялся дома несколько дней.

Луша к тому времени у них уже не работала. Толик сказал, что это буржуйские замашки – держать домработницу, к тому же большой расход, и что они сами могут справиться с хозяйством. Луша так плакала, прощаясь, у Ларисы Валентиновны чуть сердце не разорвалось от жалости. Будь жив Модест Петрович, Луша наверняка осталась бы с ними навсегда. Он воспринимал Лушу как члена семьи, любил ее, а вот с Толиком у нее отношения не сложились. Но Лариса Валентиновна была вынуждена согласиться с мужем, потому что он содержал ее, приемных детей, сама она тогда не работала, и это было его правом отказать Луше. Лиза с Ильей первое время ужасно тосковали по ней, а потом все как-то наладилось. А Лариса Валентиновна пошла работать, ей вдруг стало неуютно полностью зависеть от мужа. Да и тот одобрил ее решение, сказал, что так она не будет скучать.

А потом настал день, когда Лариса без предупреждения вернулась в город. Она несколько дней подряд не могла дозвониться до мужа, а когда приехала домой, нашла нежилую, какую-то мертвую квартиру. И пока она собирала нужные вещи, вдруг вернулся Толик. Сперва растерялся, увидев Ларису, потом почему-то рассердился. Они поссорились. А Лариса вскоре узнала от одной знакомой, что у Анатолия роман с молодой скрипачкой из Оркестра радио и телевидения. Лариса не поверила, но потом была аспирантка консерватории, потом журналистка, актриса, потом Лариса устроила скандал, они едва не развелись. Это было два года назад. Тогда Анатолий ее успокоил, уговорил, умолил. Они помирились. Как узнала позже Лариса, в этот период он как раз оформлял визу для работы за границей над каким-то дурацким совместным итальянско-советским кино. Фильм вышел настолько бездарным, что в итоге его не стали нигде показывать. Зато Толик привез из-за границы радиоприемник фирмы «Грюндик», роскошный костюм, джинсы и кожаное пальто. Ларисе и детям в подарок достались ручки и блокнотики.

Она молчала почти неделю, часами бродила по квартире, глядя, как сильно изменился дом со дня смерти Модеста Петровича, и вспоминала, вспоминала, вспоминала, а затем в один прекрасный вечер, дождавшись, когда Анатолий вернулся домой слегка навеселе, пахнущий французскими духами, поставила ему ультиматум. Или он завтра же съезжает с квартиры, прихватив только свои личные вещи, и Лариса тихо подает на развод. Или он раз и навсегда прекращает свой разгульный образ жизни, а если еще хоть раз позволит себе интрижку на стороне, развод состоится с участием профкома, парткома, руководства Союза композиторов, и этот скандал окончательно и бесповоротно разрушит его карьеру.

Тот вечер был не самым приятным в жизни Анатолия Гудковского, но Лариса хорошо подготовилась к разговору, и с тех пор держала мужа в ежовых рукавицах.

Анатолий долго шел к успеху и признанию и не готов был все это потерять в один миг. С той ночи в их жизни настал новый период, Анатолий вновь стал примерным семьянином, вот только радости это никому не приносило. В глазах общества они были благополучной супружеской парой, любящей и дружной. А на деле совершенно чужими друг другу людьми, живущими под одной крышей.

Так они прожили год, мучительный для обоих. Анатолий больше не бегал по бабам, зато стал выпивать.

Лариса Валентиновна тяжело и протяжно вздохнула. В последнее время ей все чаще стало казаться, что со смертью первого мужа закончилось в ее жизни все хорошее, что было ей отпущено богом.

Модест любил ее, любил детей, они были настоящей семьей, у них были друзья, их общие друзья, общие радости и общие печали. Жизнь казалась тогда Ларисе прекрасной сказкой. Наивная, тогда она считала, что и все так живут, радостно, счастливо, в любви и достатке. Потому что окончилась война, умер Сталин, потому что вокруг просыпался, набирал силу новый радостный мир, в котором вот-вот восторжествует коммунизм. Она искренне верила в это, пока не умер Модест.

Господи, какой же наивной и счастливой она была тогда! Лариса Валентиновна печально улыбнулась, качая головой, и увидела, как по дорожке к веранде идет Толя.

Она тут же встала, поправила косынку и, включив плитку, вернулась к нарезке овощей.

– Привет, Лариска! – это мерзкое обращение появилось в обиходе у Анатолия недавно, и только когда он бывал пьян.

– Ты опять напился? Не рано? – приподняв точеные брови, брезгливо переспросила Лариса Валентиновна. В свои сорок с хвостиком она все еще была хороша, ее красота обрела зрелость и законченность черт.

– Учитывая перспективу нашей встречи, в самый раз, – похабно улыбаясь, ответил Анатолий. – Что, опять своим оглоедам стряпаешь?

– Не смей так говорить о моих детях! – вспылила она, едва не просыпав мимо кастрюли нарезанный картофель.

– Не нравится… – засовывая в рот веточку укропа, самодовольно протянул Анатолий. – А на моем горбу кататься нравится? – мгновенно меняясь в лице, воскликнул он зло.

– Не смей меня упрекать. Ты все эти годы жил в квартире Модеста Петровича, пользовался его вещами, связями, славой! У нас с детьми были сбережения, я работаю! – едва не срываясь на крик, одернула его Лариса Валентиновна. Подобные разговоры возникали между ними все чаще, и если сначала она тушевалась, не знала, что ответить, чувствовала себя виноватой, то со временем обида и злость помогли ей собраться и найтись с ответом. Оттого и скандалы с каждым разом становились все острее и громче. – Ты всем обязан нашей семье! Это талант и имя Модеста помогли тебе выдвинуться!

– Я обязан?! – вскочил на ноги Анатолий, руки его дрожали. – До сих пор гением считаешь муженька своего бывшего? Талантом небось до сих пор восхищаешься, детишкам про него рассказываешь? Так вот, не было у него никакого выдающегося таланта! Не было! – брызгая слюной, кричал Анатолий, опасно нависая над Ларисой Валентиновной. – Был он обычным записным бездарем и таким бы и остался! Он и сам это знал, так что можешь глаза не пучить! Если бы не камертон, он бы двух нот вместе не сложил! Камертон, вот что сделало его знаменитостью.

Лариса Валентиновна с презрительным высокомерием взглянула на мужа. Его выпады в адрес Модеста были жалки и оскорбительны одновременно.

– Что таращишься, не знала, почему он за него так цепляется? Волшебный камертон этот, волшебный! – нетвердо стоя на ногах, теперь уже опереточно шипел Анатолий. – Он мне сам как-то по пьяни проговорился, давно еще. Сразу после консерватории, мы его первый успех отмечали, он так нажрался, так рад был, что болтал обо всем подряд, а когда понял, что сболтнул, сразу протрезвел. От страха, наверное, а потом в шутку все обратить попытался, натужно так. Вот тогда я и понял – правда все это. И точно, Модеста как на волне вверх вынесло, пикнуть не успел. А я вкалывал, пороги обивал, писал по ночам, по колхозам колесил с концертами, с нотами своими куда только не совался, никому не нужен был Анатолий Гудковский. Никому! А Модька уже весь в регалиях, званиях, квартира у него, машина, концерты в лучших залах, оперы, арии, песенки по радио. А я? С голоду подыхай в безвестности? Кукиш вам! – выкинул резко руку со сжатыми в фигу пальцами Анатолий, и глаза его блестели пьяным, каким-то бешеным блеском.

– Что ты несешь, при чем здесь камертон? – испуганно глядя на мужа, спросила Лариса Валентиновна. Таким страшным она Анатолия еще не видела. – Модест был просто талантлив и трудолюбив.

– Чушь! Не был! Бездарь он был, бездарь!

– Ты пьян, тебе надо пойти прилечь, ты сам не соображаешь, что несешь!

– Да, я пьян, – мрачнея, согласился Анатолий. – Пьян потому, что мне тошно! Тошно, слышишь ты, курица безмозглая! – Лариса Валентиновна вспыхнула. Так гадко Анатолий ее еще не обзывал.

– Я всю жизнь мечтал о славе, деньгах, почете. Смотрел на Модьку и завидовал, страшно завидовал, до слез. Иногда смотрел на его сытую счастливую морду где-нибудь в газете или на афише и думал: а где бы ты без камертона своего был, сволочь? А потом стал иначе думать, а отобрать бы его у тебя, сукина сына, вот было бы весело. Щеголев выдохся, исписался, новая опера композитора Щеголева провалилась!

– Что ты несешь? Толя, у тебя белая горячка, ты же не соображаешь ничего! – с тоскливым ужасом проговорила Лариса Валентиновна. Ей страшно хотелось, чтобы он замолчал, сейчас же, немедленно. Она не хотела его слушать и попыталась выскочить с веранды, но он преградил ей дорогу.

– Куда собралась? Нет уж, ты послушай, – в глазах Анатолия плескалась какая-то отчаянная решимость.

– Нет, нет. Хватит! – вырывалась Лариса Валентиновна.

– Слушай! – рявкнул Анатолий, прижав ее к стене. – Я решил отобрать у него камертон, и я отобрал! Ясно? И камертон, и всю жизнь! И квартиру, и славу, и даже тебя, курицу! – выкрикивал в лицо жене Анатолий.

– Я сама отдала тебе камертон после смерти Модеста, ты ничего не отбирал, – бормотала Лариса Валентиновна, пытаясь вывернуться из крепкой хватки мужа. – Ты просто подобрал его. У тебя бы не хватило ни сил, ни смелости отобрать что-то у Модеста! Он был сильнее тебя, выше, отважнее, он был Человеком, а ты и мизинца его не стоишь!

– Врешь! Дура! Ты все врешь! Ты ничего не знаешь! Это я отобрал камертон, я убил Модеста и отобрал камертон! Я его у-бил! – глядя в глаза жены, отчеканил Анатолий и пьяно, самодовольно хохотнул, но тут же спохватился и резко, без шуток схватил Ларису за горло. – Что, собралась в милицию бежать?

– Господи, нет! Ты правда бредишь… У тебя белая горячка! Модеста убил Исаак Минкин. – В голосе Ларисы Валентиновны против воли прозвучала жалость.

– Исаак Минкин сел за убийство, которого не совершал, – почти нормальным голосом проговорил Анатолий. – Я вообще не думал, что милиция докопается, что Модеста отравили. Не зря же я яд в институте спер, кстати, в том самом, в котором пассия дурака Минкина работала. Смешно. Никто даже не вспомнил, что мы вместе с Минкиным были на том шефском концерте, что нас с экскурсией по НИИ водили, рассказывали о развитии советской химической промышленности и ее вкладе в народное хозяйство, а я в это время одной лаборанточке глазки строил и про разные колбы и пробирочки расспрашивал. Вот так этот яд и стащил, а они и не хватились. Заверяли следствие, что у них ни грамма вещества не пропало.

– Боже мой! Что же ты наделал? Да нет. Ты врешь! Ты просто позлить меня хочешь!

– Хочу. Все эти годы смотрю на тебя и представляю твою физиономию, как бы тебя перекосило, узнай ты, что я, а не Минкин, Модеста прикончил. Все эти годы меня распирало от желания все тебе вывалить, чтобы тебя кошмары по ночам мучили, чтобы ты минуты покоя не знала.

– Так это правда ты, – в ужасе прошептала Лариса Валентиновна. – Ты убил Модеста! А свалил все на бедного Минкина! Нет. Ты бы не смог, нет. Как же так, ты же… мы же с тобой… ты жил с нами в его доме…

– Да, но в милицию идти не советую. Во-первых, не поверят, во-вторых, подумай, как у тебя за спиной шептаться начнут: она жила с убийцей, а дети так и вовсе проклянут! Они у тебя правильные. А если все же вякнешь, жалеть будешь долго, и тебя, и гаденышей раздавлю. Запомни, – Анатолий склонился к самому лицу Ларисы Валентиновны, уставившись зрачками в ее зрачки.

– Ты врешь, ты все врешь! Ты просто пугаешь меня! – затрясла она головой, вырываясь из его железной хватки. – Ты не мог этого сделать! Ты все врешь!

Анатолий одернул пиджак, встряхнулся и, проведя рукой по лицу, словно стирая с него мерзкую гримасу, проговорил твердо и уверенно, глядя в глаза жене:

– Хочешь и дальше спокойно жить, забудь все, что слышала. – И шагнул в прохладные сумерки дома.

Лариса Валентиновна упала на табуретку. Спина у нее была вся мокрая, на лбу выступили капельки пота, руки трясли так, что она поспешила положить на стол ножик.

Анатолий – убийца. Восемь лет с убийцей. В одной постели, за одним столом. Он обнимал ее, обнимал детей. Он целовал ее. Лариса схватила полотенце и принялась тереть свои губы, словно желая содрать с них кожу. Перед глазами мелькали картины, от которых ей становилось тошно, стыдно, смертельно стыдно. От которых хотелось умереть.

Лариса Валентиновна долго сидела недвижимая, оцепеневшая. Может, час, может, два. Суп давно выкипел, но ее это больше не волновало, в доме стояла тишина.

Она больше не может оставаться на даче. Илья ушел на два дня в поход, Лиза собиралась вечером в город на концерт с Жорой Альтом, она уедет с ними.

Лариса Валентиновна встала, тихо прошлась по дому. В кабинете, в кабинете Модеста Петровича, на его любимом диване спал Анатолий. Она осторожно вошла в комнату, ощупала его пиджак, висящий на стуле, осмотрела стол. Камертона не было. Ну что ж.

Утро принесло Анатолию Михайловичу острую головную боль и ужасающую сухость во рту, зато избавило от воспоминаний.

– Лара! Лариса! – прохрипел он пересохшими губами. – Принеси рассольчику. Ну или хоть чего. Хоть воды. Лара! Лиза! Люди!

Увы, на его призыв никто не отозвался.

– Бросили, – горестно всхлипнул Анатолий Михайлович, раздираемый жалостью к себе. – На озеро небось ушли. Бесчувственные нахалки.

Пришлось самому вставать с дивана, ползти на веранду, искать пиво, вино, воду, проводить реанимационные мероприятия.

Семейство как в воду кануло. Только ближе к вечеру, окончательно придя в себя, мучимый голодом и потерявший надежду дождаться обеда, Анатолий Михайлович сообразил, что жена, скорее всего, сильно на него вчера рассердилась и назло уехала в город.

Подробности вчерашнего разговора с Ларисой Валентиновной совершенно выпали из его памяти.

Лариса Валентиновна всю ночь провела без сна, думая, как ей жить дальше. Она сидела за столом в гостиной, за тем самым столом, за которым они сидели вместе с Модестом в ночь его смерти много лет назад, веселые, счастливые, муж был на пике своего успеха. Она прерывисто вздохнула.

Как слепы они были, за столько лет знакомства с Гудковским не разглядели в нем подлой, низкой, завистливой натуры, да что там натура! Зависть и подлость можно считать мелкими простительными пороками, а Анатолий оказался убийцей!

Убийство. Что может быть страшнее, ужаснее, бесчеловечнее? А она жила с этим человеком под одной крышей, обнимала его, целовала, думала, что любит. Или любила?

Нет. Любви не было. Были дружба, уважение, благодарность, любила она только Модеста, и до сих пор любит только его. Лариса Валентиновна подняла голову и взглянула на портрет мужа, висящий на стене. Парадный портрет в красивой раме, Модест на нем был очень красив, строен, во фраке и с белым галстуком-бабочкой он смотрелся величественно. Анатолий неоднократно порывался снять его, убрать в коридор, в кабинет, в кладовку, с глаз долой, но Лариса была непреклонна.

Да, должно быть, ему было невесело каждый день иметь перед глазами портрет убитого им друга. Сидеть напротив портрета за завтраком, обедом, ужином, спать в его постели, с его женой. Лицо Ларисы Валентиновны скривилось болезненной гримасой. Видеть, как растут его дети. Лиза копия отец, это замечают все.

Каково же было ему жить все эти годы в квартире Модеста с его женой и детьми? А несчастный Исаак Минкин? Этому человеку сломали жизнь, его мать умерла раньше времени, не снеся позора. Анатолий жил на чужих могилах, ел, пил, веселился. Что же это за страшный человек? И ведь пить он начал не от груза вины, не от раскаяния, нет! Он был вполне доволен жизнью, он преуспевал и с удовольствием пользовался плодами своего преступления! Пить он стал, когда понял, что не сможет отделаться от них, не потеряв камертон! Да, да! Так все и было.

Лариса Валентиновна взглянула на лежащий перед ней продолговатый бархатный футляр. Вот он.

Модест всегда им дорожил, даже был болезненно к нему привязан, но Лариса Валентиновна никогда не связывала успехи мужа с этой золотой вилкой. Скорее он был талисманом, приносящим удачу. Еще бы, ведь когда-то он принадлежал самому великому Чайковскому!

Когда-то давно Лариса Валентиновна спрашивала мужа, как к нему попал камертон, он никогда толком не рассказывал этой истории, был уклончив. Господи, что за глупости лезут ей в голову? При чем тут это?

Модест говорил что-то о наследстве, кажется, камертон достался ему от дальнего родственника, который состоял в родстве с Чайковским. Или что-то в этом роде. Модест никого не убивал, он даже мух старался не убивать, а выгонять в окно, сердито одернула себя Лариса Валентиновна.

Что ей теперь делать? Пойти в милицию? Какие у нее доказательства, кто ей поверит, да еще спустя столько лет? Развестись, выгнать Гудковского из их дома? Чтобы он блаженствовал на свободе? Ну уж нет! Она резко хлопнула ладонью по столу и тут же спохватилась. За стенкой спала Лиза, ей не хотелось будить дочь и уж тем более открывать ей ужасающую истину.

Что же ей делать? Написать в партком? Глупость, дикость, бред.

Да кого она обманывает? Ее не страшит, поверят ей в милиции или нет, ее пугает огласка. Да. Если преступления Анатолия станут достоянием общественности, как ей жить дальше? Как она будет выглядеть в глазах общества. В глазах детей? Невозможно!

Лариса Валентиновна уронила голову на руки. Боль, горечь, разочарование, стыд, ненависть, жажда мести кипели в ней, бурлили, сплетались, перемешивались, как зловонное ядовитое зелье, ища выхода, стремясь вырваться наружу.

Что же ей делать?

Как хочется с кем-нибудь посоветоваться, поделиться своим горем. Ах, если бы был жив Модест! После его смерти у нее не осталось настоящих друзей. Есть дети, но разве им можно такое рассказать. Сестра? Лариса Валентиновна представила ее лицо, презрительные, недоверчивые глаза и навсегда выкинула из головы эту мысль. Нет, нет, это их личное, семейное, ее не касается.

Луша! – неожиданно вспомнила Лариса Валентиновна. Луша была безгранично предана Модесту, их семье, она недолюбливала Анатолия, Луша ей поверит, поддержит ее, поможет. И Лариса Валентиновна, торопливо одевшись, вышла из квартиры.

– По закону за убийство полагается расстрел, – жестко сказала Луша, выслушав Ларису Валентиновну.

К счастью, Луша не сказала ей ни слова упрека, молча выслушала, и все. И потом коротко про расстрел.

– Да, Луша, но какие доказательства? Столько лет прошло, его даже тогда не подозревали, а сейчас? Даже если милиция начнет проверять, все вокруг скажут, что Анатолий порядочный человек, известный композитор, заботливый муж и отчим. Ну в крайнем случае скажут, что он мне изменял, и вот тут милиция решит, что я просто захотела ему отомстить. А уж про камертон и говорить нечего, никто не поверит.

– Да уж, ерунда, – мрачно согласилась Луша. – Никакой камертон из бездаря гения не сделает. Вона, дай мне циркуль или, скажем, скрипку, и что, из меня великий ученый выйдет или скрипач? Глупости это все.

– Да, но ведь Анатолий убил из-за камертона, значит, сам-то он в эту сказку поверил, – неуверенно проговорила Лариса Валентиновна. – И знаешь, Луша, он ведь до смерти Модеста и до нашей женитьбы никаких успехов достичь не смог, а потом вдруг – раз! – и такое дарование. Ведь Анатолий действительно очень красивую музыку стал писать, сильную, глубокую.

– И чего? Есть люди, у которых дарование рано открывается, есть у кого поздно. Я сама слыхала, как Модест Петрович покойный об этом говорил, – отмахнулась Луша.

– Луша, а ты не знаешь, откуда у Модеста Петровича тот камертон и почему он был так уверен, что тот самому Чайковскому принадлежал?

– Да рассказывал как-то давно, только не мне, а Зиночке, когда еще только поженились, а я тоже слыхала, жили-то мы тогда в одной комнате, – со вздохом проговорила Луша. – В общем, случайно к нему камертон этот попал, он потому и вспоминать не любил, но Зине врать не стал, она его с самого детства знала, чего уж тут скроешь. Так вот, в пятнадцатом году это было. Первая мировая уже шла, в городе кажный день стачки, забастовки. Мальчишкам, понятное дело, дома не сиделось, вот и носились по городу. Интересно. Так вот, был в тот день какой-то митинг, народу тьма, жандармы тут же конные, свист, топот, стрельба, крики, он уж и сам потом вспомнить не мог, на какой улице дело было, но недалеко от Невского, во куда их занесло, Модеста Петровича с приятелями! В общем, в этой кутерьме какого-то господина толкнули да об стенку шандарахнули, осенью это вроде было. Господин в приличном пальто, одетый хорошо и с саквояжем. Упал он, значит, на тротуар, а саквояж в сторону откатился, ну Модест-то Петрович с дружком его и прихватили, а сами дёру. Никто их в суматохе и не заметил. Сиганули дворами до какого-то тупика. Там за сараями сели добычу рассмотреть.

Белье там какое-то оказалось, денег сколько-то, пачка писем перевязанная, бритвенный дорожный прибор и футляр бархатный, а в нем золотой камертон. – Лариса Валентиновна слушала Лушу, не веря своим ушам. Модест Петрович ограбил на улице человека! Ужас, немыслимо, невозможно. – Деньги они с приятелем себе забрали и тут же в кондитерской и потратили на пирожные и мороженое. Наелись, говорил, аж тошнило, а саквояж спрятали, а то, если бы дома узнали, выпороли бы так, что кожа на заду потрескалась. Ну вот, потом пару раз наведывались в свой тайник, камертон разглядели, письма. Вот тогда-то Модест Петрович и запомнил, что это были письма от какого-то Петра Ильича Чайковского своему брату, Модесту Ильичу. Кто такие эти Чайковские, он, конечно, понятия не имел, а запомнил и заинтересовался только потому, что имя совпало. Он Модест, и там Модест. Он даже дрожь какую-то почувствовал, будто что-то роковое случилось. А потом камертон этот потихоньку от приятеля из саквояжа стянул, так он ему понравился, что из рук выпускать не хотелось. Вот тогда он музыку слышать и начал. Внутри себя слышать. А дружок его вскорости помер то ли от тифа, то ли от холеры, то ли еще от чего, и остался Модест Петрович единоличным владельцем камертона и писем. А о том, кто такой Чайковский, он уже потом узнал, когда музыке стал учиться.

Лариса Валентиновна сидела, молча обдумывая Лушин рассказ. Какая странная, почти невероятная история.

– Кто же был тот человек, у которого они камертон украли? – спросила она вслух.

– Модест Петрович думал, что это был тот самый Модест, брат Чайковского, которому композитор письма писал. Он его, конечно, в тот день плохо разглядел, но потом видел на портретах и говорит, что вроде похож был.

– Невероятно… А что же он с письмами сделал?

– Да выбросил от греха.

– Это так не похоже на Модеста Петровича… Ограбить человека, присвоить себе его вещи…

– Да что ж тут удивляться, ему и было-то лет десять, пацаненок совсем, а еще кругом такое творилось, вся страна ходуном ходила, в городе что ни день, то стачки, митинги, забастовки, военные, раненые с фронта, жандармы, полиция, лозунги всякие, чистое светопреставление, – замахала на нее руками Луша. – Нашли, о чем рассуждать. А честнее и добрее человека, чем Модест Петрович, обыщись не найдешь, – наставительно закончила домработница, и Лариса Валентиновна истово с нею согласилась, чувствуя, как легче и спокойнее стало на сердце.

– Дак чего ж мы с этим гадом делать будем? – вывела ее из состояния благодатного покоя Луша.

– Не знаю. А только человек, отнявший чужую жизнь, должен заплатить своей! – неожиданно горячо воскликнула Лариса Валентиновна. – Убийцу нужно убить! Вот именно, его нужно убить! – Господи, что она несет, какое убийство? Кто его убьет, она сама? Дикость. У них дома даже оружия нет, тут же спохватилась она.

– Убить – это, конечно, справедливо, да вот только как хорошему человеку такой грех на душу взять. Нет, – покачала головой Луша. – Не осилить нам такое дело, да и потом что? Расстреляют ведь.

– Его же не расстреляли! Живет сыт-пьян, пользуется всеми благами и ни о чем не печалится. Он ведь и проговорился о содеянном не из раскаяния, а чтобы мне досадить, – с горечью объяснила Лариса Валентиновна. – Это страшный человек, да это даже и не человек вовсе, а чудовище!

– Чудовище, он чудовище… – в полубреду-полуяви бормотала Лариса Валентиновна. Но ведь Анатолий не стрелял, нет. Он подло, тайно отравил Модеста. Отравил и остался безнаказанным. Вот и его надо отравить. Да еще так, чтобы он мучился, умирая, и вспоминал то, что сделал, мучился и вспоминал, мучился и вспоминал, мучился и всп-о-м-и-н-а-л…

Лариса Валентиновна от Луши вернулась на рассвете, сил дойти до кровати не было, она присела на минутку в кресло да так и уснула.

– Мам, мама, просыпайся. Мама! Ты что за столом спишь? Мам? – Лизин встревоженный голос прорвался сквозь ватную бесчувственную пелену, в которую провалилась, засыпая, Лариса Валентиновна. – Мама!

– Да, что? Что случилось? – еще плохо соображая после сна и резкого пробуждения, бормотала Лариса Валентиновна, с трудом разгибая спину и шевеля шеей.

– Ты в кресле уснула! – возмущенно воскликнула Лиза, встревоженно глядя на мать. – Мам, ты не пила? – В голосе дочери звучала тревога, подозрительность и едва уловимая нотка презрения.

– Бог с тобой, – отмахнулась Лариса Валентиновна, поправляя волосы и одергивая блузку. – Просто сидела вот вечером и вспоминала папу. – Она указала на камертон. – А ты еще помнишь отца?

– Ну конечно, – легко согласилась дочь.

– Нет, я имею в виду по-настоящему. Ты помнишь, каким он был, как вел себя, ходил, разговаривал, как брал вас с собой на репетиции и концерты, как мы на море ездили на машине?

– Не все, конечно, – присаживаясь за стол, проговорила Лиза. – Какие-то отдельные моменты помню. Как он мне куклу на день рождения подарил, как у Тамары, с бантами. Помню, как мы с Ильей мороженое просили возле зоопарка, а он ни в какую не хотел покупать, потому что было холодно, а я подговорила Илью, чтобы он заревел, и тогда папа схватился за голову, обозвал нас несносными детьми и купил-таки мороженое. Но в зоопарк с нами больше не ходил, – с невольной улыбкой принялась вспоминать Лиза. – И поездки на море помню. Я обожала высовываться в окно, а папа все время ругался, боялся, что я вывалюсь из машины. А почему ты вдруг о папе вспомнила?

– Я очень по нему скучаю, – тихо, словно стесняясь своих слов, ответила Лариса Валентиновна.

– Мамочка, ты все еще его любишь?

– Да. Ладно, Лизок, надо умыться и переодеться, а то я как-то неважно выгляжу. Надо же, уснула в кресле! – покачала головой Лариса Валентиновна, прихватила футляр с камертоном и вышла из комнаты.

Глава 6

Июль 1965 года. Ленинград

– Лариса, ты дома? – Анатолий Михайлович закрыл дверь, придерживая под мышкой букет гвоздик. Сидеть на даче одному смысла не имело, голодно, да и скучно. И хотя жену с ее детьми он не жаловал, но все же люди, да и горячее питание – вещь не последняя. А потому, немного оправившись от вчерашнего похмелья и напившись растворимого кофе, Анатолий Михайлович решил вернуться в город. По пути купил букет, не стоит без особой нужды злить женщину, которая готовит тебе еду, еще плюнет в тарелку.

– Ларис, хватит дуться, – входя в комнату, примирительно проговорил Анатолий Михайлович, надевая на лицо привычную обаятельную улыбку. С годами эта маска утратила свою привлекательность, как и лицо композитора, обрюзгшее и утратившее свежесть. Смотрелась она не задорно и лукаво, как в молодости, а жалко и фальшиво. Так же, как и поредевшие тусклые волосы, нелепо зачесанные набок так, чтобы прикрыть разрастающуюся на макушке лысину.

Ларисе Валентиновне потребовалось немало труда, чтобы стереть с лица отвращение при виде мужа.

– Здравствуй, – сухо поздоровалась она, принимая жалкие, словно неживые, гвоздики на болезненно тонких стеблях. Она терпеть не могла эти цветы, словно сошедшие с плаката, выставленного к празднику Седьмого ноября. Они хорошо смотрелись на похоронах, торжественных заседаниях и демонстрациях.

– Ларис, ну извини, напился как свинья, наговорил чего-то. У Сошкина день рождения был, вот, отметили узким кругом. Есть хочется ужасно, – чмокнув мимоходом в щеку жену, пожаловался Анатолий Михайлович. – Я пойду переоденусь, накрой на стол.

– Накрой, подай, приготовь, извини, не дуйся. Я тебя ненавижу – извини. Я убил твоего мужа – не дуйся. Я низкая, подлая, бесчеловечная тварь, не обращай внимания, – зло шептала Лариса Валентиновна, накрывая в кухне на стол. Ничего-ничего. Она потерпит. Послезавтра Гудковский уезжает в командировку в Ригу. Почему-то она больше не могла называть его по имени, в этом было что-то семейное, дружеское, непереносимое и отвратительное. Гудковского не будет неделю, за эту неделю они с Лушей все обдумают.

– Ешь.

– Спасибо. Ужасно голоден, – не обращая внимания на настроение жены, с аппетитом набросился на еду Анатолий Михайлович.

– Где же ты? – бормотала Лариса Валентиновна, шаря рукой в глубине старых, забитых всяким хламом антресолей. Как хорошо, что за эти годы у нее так и не дошли руки разобрать их. – Она должна быть где-то здесь. Точно должна быть. Ее не могли выбросить.

Детей дома не было – Лиза уехала к подруге, Илья остался на даче. Гудковский еще вчера уехал в командировку, и теперь Лариса могла не спеша приступить к осуществлению своего плана. Гудковского они с Лушей решили отравить. Точнее, решила она, Луша была категорически против, считала, что их поймают и обязательно посадят, а то и расстреляют, и все из-за этого гада. И предлагала просто сдать его в милицию.

– Вот она!

Лариса Валентиновна ухватила рукой поллитровую банку с коричневатым раствором. Эту штуку, раствор Клеричи, когда-то достал Модесту его поклонник, сотрудник какого-то геологического НИИ. В тот год у них в дачном поселке расплодились буквально орды крыс, и ничто их не брало. Тогда кто-то посоветовал Луше травить их таллием. Вещество, как оказалось, ни в аптеках, ни в магазинах хозтоваров не продавалось, но Модест достал его. Было это лет за пять до его смерти.

Главное, чтобы за столько лет этот раствор не испортился. А, впрочем, что может сделаться яду от длительного хранения, рассудила Лариса Валентиновна, он может только еще опаснее стать.

Она осторожно слезла с антресолей и, вернувшись в комнату, поставила банку на стол. Рядом лежал камертон. Она теперь почти все время носила его с собой.

– Ох, зря мы все это, – ворчала рядом Луша. – Да еще крысиным ядом, а вдруг не возьмет?

– Ничего, – зло ответила Лариса Валентиновна, – побольше насыплем, чтоб наверняка. – Луша только головой качала.

Лариса Валентиновна хорошо помнила, что Луша, работая с раствором, всегда надевала резиновые перчатки и даже лицо старым платком завязывала по самые глаза. И еще она говорила, что раствор очень сильный, им его на сто лет хватит.

Наверное, будет разумно добавить его в еду, если не хватит одного раза, можно будет повторить, причем класть прямо в тарелку. Или лучше влить в бутылку с водкой или коньяком, тогда Гудковский его сам себе в рюмку нальет и выпьет. Кроме Гудковского, в их доме никто не пьет.

– Да уж лучше в водку, а то мало ли что. Не дай бог ребята… – Луша, не договорив, перекрестилась.

– А если к Лизе или Илье зайдут друзья в мое отсутствие, они оба уже вполне взрослые люди, и вдруг им захочется немножко выпить, и они возьмут эту самую бутылку…

У Ларисы Валентиновны выступила на лбу испарина. Нет, нет, никакого риска. Если что-то случится с детьми, она никогда себе не простит. А если кто-то из детей случайно перепутает тарелки? А если… И тут перед глазами Ларисы Валентиновны замелькали картины одна страшнее другой. Илья, задыхаясь, хватается за горло, хрипит и закатывает глаза… Лиза, согнувшись от боли, смотрит на мать со смертной мукой в глазах… Нет, нет, нет! Никаких случайностей. Она должна быть уверена, что яд примет только Гудковский.

– А может…

Перед Ларисой Валентиновной замелькали другие картины. Вот она подносит Гудковскому отравленный суп, он съедает несколько ложек. Ему становится плохо, он просит открыть окно, продолжает есть, потом он начинает задыхаться, конечности его дергаются, как у той крысы, что показывала ей Луша, глаза закатываются. Он хрипит, просит о помощи, а Лариса стоит над ним, холодно глядя, как умирает в муках убийца ее Модеста.

– Нет! – Лариса Валентиновна вскочила с места. – Нет! Я не смогу! Не смогу смотреть, как он умирает, не смогу подать ему отравленную еду! Я просто тряпка, – зарыдала, опуская руки, Лариса Валентиновна.

– Вот и правильно, вот и слава богу, чего ради этого гада душу свою губить, – с облегчением приговаривала Луша, гладя Ларису Валентиновну по голове. Я бы его, гада, и сама придушить хотела, да разве смогу?

– Я безвольная, слабая, бесхребетная интеллигентка. Никчемная прожигательница жизни, большую часть своего существования просидевшая за спинами у мужчин, сначала у мужа, потом у Гудковского, – рыдала Лариса Валентиновна, упав на стул. – И не за спиной, а на шее. Даже сейчас, когда я пошла все же работать, жалованья хватает лишь на чулки, косметику и кое-какие мелочи.

Луша не мешала ей плакать, а стояла молча, прижав ее голову к себе, гладя как маленькую, давая выйти боли, обидам, горечи, накопившимся в душе. Луша любила их – Ларису, Лизу, Илью. Они были частью Модеста Петровича, его плотью, кровью, его продолжением, они были ее семьей. Не сложилось у Луши бабьего счастья, не выпало, что делать? Бывает. Зато у нее был Модест Петрович, добрый, умный, красивый, как королевич из сказки, кто Луша перед ним? Никто, она и сама это все понимала, а потому никогда и ни на что не надеялась, просто любила. Сперва его, потом Зиночку и их ребенка, горевала, что не уберегла, потом появилась Лариса Валентиновна, молодая, красивая, Луша приняла ее настороженно, но когда поняла, что та мужа любит всей душой, всем сердцем, приняла и ее, а уж Лизу с Ильей как своих нянчила. Вся ее жизнь в них, вздыхала Луша, продолжая гладить по голове Ларису Валентиновну.

Да и что у нее за работа, всхлипывала Лариса Валентиновна, уткнувшись в мягкий теплый Лушин бок. Читать вступительное слово перед началом тематических вечеров в филармонии? Готовить программы для детей и юношества? Полуконферансье? Полумузыковед? Жалкая содержанка! Надо прогнать Гудковского, прогнать навсегда! Немедленно, как только он вернется из командировки, и пусть судьба его накажет, пусть покарает его бог. А она не может убить потому, что человек, а не чудовище, вот и все. Не может. Она не такая, как он!

Луша ушла, а Лариса Валентиновна осталась в одиночестве, и хотя она уже приняла единственно верное решение, не переставала мучиться. Она постоянно видела перед собой то Модеста, то Анатолия, они обнимали ее, целовали, то она видела мертвого Модеста, лежащего в гробу, он открывал глаза и смотрел на нее с мягкой укоризненной улыбкой на губах.

Я схожу с ума, с ужасом думала Лариса Валентиновна, просыпаясь ночью. Бродила как во сне среди дня, отвечала невпопад, несколько раз забывала, куда и зачем идет, и повсюду ее преследовали видения. Господи, что мне делать? Подскажи, научи, Господи, неожиданно взмолилась Лариса Валентиновна, в очередной раз проснувшись среди ночи.

Она никогда не задумывалась о своей вере в Бога. Да, ее крестили в детстве, что не помешало ей потом благополучно вступить в комсомол, забыть о Боге, да и не забыть, а просто никогда о нем особенно не думать. Нужды не было. Были комсомол, мама с папой, потом Модест, Союз композиторов, всякие организации, в которые можно было обратиться за помощью, а вот Бог… о нем она вспомнила впервые.

Даже после смерти Модеста не обращалась к нему, а вот сейчас вдруг вспомнила. В комнате висело несколько старинных икон, Гудковский купил по случаю, говорил, что очень ценные, старые, очень выгодное вложение. Лариса Валентиновна его не одобряла, она чувствовала какой-то внутренний дискомфорт от подобных «вложений», было в этом что-то кощунственное, как в торговле убеждениями, как в предательстве. Но молчала, считая свои чувства глупыми предрассудками.

И вот сейчас, упав на колени перед темным ликом Господа в массивном серебряном окладе, на котором только глаза были ясны и ярки, она с мукой вопросила совета, помощи, подсказки, а может, просто любви и поддержки?

Она пролежала перед иконой долго, может, час, может, больше, обливаясь сперва слезами горя, потом слезами очищения, и когда встала, было ей легко и спокойно на сердце.

Она приняла решение, правильное, окончательное.

Да, Анатолий убил ее мужа. Он совершил страшное преступление, погубил свою душу. А ради чего? Ради камертона? Золотой безделушки, которой он приписывал какие-то волшебные свойства? А по сути, ради славы и денег, ради популярности? Так вот, она отнимет у него все это, сделает его жизнь пустой и лишенной смысла. Отберет у него самое дорогое, как он отобрал у нее мужа! И это будет справедливо, а там уж на небесах пусть Бог рассудит.

И Лариса Валентиновна отправилась на кухню к Луше. Луша теперь часто у них бывала, почти каждый день, без нее она бы не справилась.

– Ну вот и правильно. Бог-то, он получше нашего рассудит, – одобрила ее Луша. – И нечего грех на душу брать, что мы, людоеды какие? Камертон, главное, получше спрятать, хоть у меня, хоть на даче. И как это он без него на гастроли уехал, вот чего не пойму?

– Он с утра был на какой-то встрече, приехал слегка подшофе. Собирался в суете, едва на самолет не опоздал, пока брился и галстук менял, я камертон из чемодана и вынула, – пояснила Лариса Валентиновна.

– Ну вот и отлично, если что, скажете, что в аэропорту наверняка вытащили, когда багаж сдавал, – обрадовалась Луша. – А как вернется, гоните его из дома вон. Проживем и без его денег, я вон пенсию получаю, да еще в театре устроилась гардеробщицей. Да у вас зарплата, да ребята уже большие, год-другой, и заживут самостоятельной жизнью, а уж я помогу, как смогу.

Лариса Валентиновна обняла Лушу, пряча слезы, и пошла в ванную умываться. Теперь ей дышалось легко и свободно. Она снова почувствовала прелесть летнего дня, почувствовала сладкий дурманящий запах старой липы за окном, обратила внимание, как играют солнечные зайчики на хрустале в буфете, подумала о том, что неплохо было бы натереть пол, когда они вернутся с дачи, и сдать в химчистку шторы, бархат так собирает пыль…

– Лара, Лара, что со мной, что сказал доктор? – На Анатолия было страшно смотреть. Его обрюзгшее, но еще нестарое румяное лицо было до синевы бледным и ужасающе худым, глаза потухли, он почему-то лысел, его мучили боли во внутренностях, тряслись руки, то и дело случались приступы удушья.

Лариса Валентиновна держала его дрожащую руку и не могла ничего сказать. Если бы открыла рот, тут же заплакала бы навзрыд. От жалости, от ужаса, от страха.

– Лара, говори, что сказал доктор? – Чтобы выговорить эти несколько слов, Анатолию пришлось совершить нечеловеческое усилие.

– Толя, это какая-то инфекция. Они точно не знают, почему у тебя такая реакция, они делают все, что могут, – она тоже сделала над собой неимоверное усилие.

– Посетителей попрошу выйти, – распорядилась суровая, крепкая, одетая во все белое медсестра, входя в палату. Халат, шапочка, марлевая повязка, перчатки. Строгая, безликая, не ведающая сочувствия и жалости. Словно ее простерилизовали вместе с халатом, и от этого все ее чувства умерли вместе с микробами.

– Лара! – с мольбой смотрел на жену Анатолий, цеплялся за ее руку.

– Толик, я приду завтра, обещаю. Доктор сказал, что пустит, – слезы беззвучно катились по щекам на шею за воротник, их было так много, что ворот блузки намок. – Толя, ты держись, ты, главное, держись. Они делают все возможное, врач говорит, ты молодой, ты справишься. – А вот это уже вранье. То самое, во спасение. Доктор ни во что уже не верит, ни в лекарства, ни в силы организма. Толик умирает.

Лариса Валентиновна ничего не могла понять. Все случилось как-то вдруг, сразу. Он вернулся из Риги, бодрый, язвительный, как всегда, слегка пьяный. В поездке он обнаружил пропажу камертона, искал его, перевернул вверх дном весь дом. Обвинял в пропаже ее, детей, соседей, знакомых, всех подряд. Истерил, угрожал, пил. Был жуткий, совершенно невообразимый скандал. Лариса Валентиновна через двое суток сбежала к сестре.

Потом приехали дети, и Ларисе Валентиновне пришлось вернуться домой. Анатолий пил, закатывал истерики, Илья даже однажды был вынужден скрутить отчима и запереть в кабинете. Хорошо, что мальчик вырос крепким и спортивным. А потом Анатолий заболел.

Сначала Лариса Валентиновна думала, что у него разболелась печень. Что удивляться при его образе жизни. Потом началась рвота, кровавый стул, и она, подумав о сильном отравлении, вызвала неотложку. Анатолия увезли в больницу, а она перетряхнула холодильник, проверила все кастрюли и пришла к выводу, что Гудковский наверняка съел какую-то дрянь в рюмочной, куда в последнее время частенько захаживал.

Но уже на следующий день у него появился кашель, одышка, скакнуло давление, и врачи стали подумывать о редкой и сильной желудочной инфекции. Анатолия перевели в бокс. У него началась мучительная бессонница, дрожали руки и ноги, появились галлюцинации. Болело буквально все, он с трудом дышал, ему все время ставили капельницы, что-то кололи, брали анализы и то и дело созывали консилиумы. Лучше Анатолию не становилось.

Лариса Валентиновна, забыв о старых обидах и о жажде мести, сутками дежурила в больнице.

– Лариса Валентиновна, позвольте вас на пару слов в мой кабинет? – отрывая несчастную женщину от стены, возле которой она плакала, уткнувшись в мокрый от слез платочек, ласково попросил главврач Николай Михайлович, плотненький, с торопливыми движениями и ласковыми усталыми глазами. – Прошу вас, присаживайтесь. Может, чаю, вы сегодня, наверное, еще не завтракали?

– Нет, спасибо. Вы хотели поговорить о Толе, есть новости, вы нашли лекарство? – с надеждой взглянула на доктора Лариса Валентиновна.

– Не совсем. Мы смогли установить причину его заболевания, а точнее отравления.

– И что же это?

– Это – химический элемент, очень опасный, который используют на различных производствах, и иногда даже в медицине, но в крайне малых дозах и с большой осторожностью, – мягко проговорил Николай Михайлович.

– Что это за элемент? – с дрожью в голосе проговорила Лариса Валентиновна.

– Таллий.

– Таллий? Откуда же он мог попасть к Анатолию. Вы же знаете, он музыкант, композитор… И вдруг таллий? – Лариса Валентиновна была искренне удивлена, какой-то таллий? Откуда он взялся?

В ее голове банка с раствором Клеричи никоим образом с неизвестным ей таллием не ассоциировалась.

– В этом и странность. Дело в том, что, судя по течению болезни, отравление было острым, в организм вашего мужа попала большая доза вещества, – продолжал вкрадчиво объяснять доктор, пристально гляда, на Ларису Валентиновну.

– Но откуда же он мог взяться? Что это вообще такое? Не в столовой же ему в суп положили?

– Нет, конечно. Я полагаю, либо здесь могла произойти роковая случайность, либо вашего мужа хотели намеренно отравить.

– Намеренно отравить? – немеющими губами повторила за доктором Лариса Валентиновна. Его действительно хотели отравить. Я его хотела отравить, но я же этого не сделала. Я этого не делала! – едва не выкрикнула вслух Лариса Валентиновна.

– Вам что-то известно об этом?

– Мне? О чем? В смысле, об отравлении? Господи, нет, конечно! Я просто не могу понять, что за дикая мысль – намеренное отравление? И это вещество… Простите, я снова забыла, как оно называется?

– Таллий.

– Да. Как и где оно используется? Что это за штука такая?

– Ну, оно используется на некоторых производствах, но состоит на строгом учете. Я и сам не специалист, но, кажется, в ювелирном деле, в химическом производстве, для изготовления проводников и для производства каких-то сплавов, в геологии в виде особого раствора.

В геологии? Лариса Валентиновна слегка нахмурилась.

– На самом деле много где. И, как я уже упоминал, даже в медицине. Но дело в том, что он не хранится вот так просто, как, допустим, доски, или цемент, или кирпичи на стройке.

– Да, понимаю. Но я понятия не имею, как Анатолий мог им отравиться, – приложив к пульсирующим вискам ладони, пробормотала Лариса Валентиновна. – Вы знаете, много лет назад, еще до нашей свадьбы, он сам мне рассказывал, они с бригадой были на каком-то подшефном предприятии. Перед концертом их водили на экскурсию по цехам и лабораториям, и он там прихватил колбу или пробирку с каким-то ядовитым веществом. Просто так, ради шутки, – поспешила добавить Лариса Валентиновна.

– А что он с ней дальше сделал?

– Понятия не имею. Это же было еще до нашей свадьбы. А вообще они часто ездят на всякие предприятия, иногда на колбасный завод, иногда на ликеро-водочный, туда Анатолию особенно нравилось ездить, – с горькой усмешкой добавила Лариса Валентиновна. – И всегда они возвращаются с подарками. Может, у него уже превратилось в традицию с пустыми руками не уходить? – предположила Лариса Валентиновна и, поймав внимательный взгляд доктора, добавила: – В последнее время Анатолий стал часто выпивать, причем без всякого повода. А в таком состоянии он становился очень жестоким, язвительным, я очень обижалась, мы ссорились. Я пыталась с этим бороться. Но он меня не слушал, – чувствуя себя жалкой, нелепой, стыдливо объясняла Лариса Валентиновна. – У него появилась своя компания, свита, как он называл этих людей в шутку. Они часто гуляли за его счет, подначивали его на всякие глупости, подпевали ему, в общем, потворствовали, а настоящие, хорошие друзья стали от Толи отдаляться. Нет, вы только не подумайте, он еще не стал запойным алкоголиком, но выпивал часто и под градусом становился очень неприятным. Мы с мужем отдалились друг от друга, поэтому я не знаю, откуда мог взяться этот таллий.

– Ясно. Что же, такое бывает, – сочувственно покивал головой главврач. – Особенно с людьми искусства. А, впрочем, и не только. А что касается состояния Анатолия Михайловича, то, боюсь, что медицина в данном случае бессильна, в организме произошли необратимые процессы, время было упущено, мы слишком долго не могли поставить диагноз, – со вздохом проговорил Николай Михайлович. – Дело в том, что диагностировать отравление таллием довольно сложно, особенно если даже подозрений на подобное отравление не имеется. Нам вообще повезло, что лечащий врач вашего мужа прежде уже имел дело с подобным случаем, ему и пришло в голову провести дополнительное исследование. Но время, к сожалению, было упущено. Анатолий Михайлович умирает.

Лариса Валентиновна заплакала навзрыд без всякого стеснения. Почему она плакала, и сама толком не знала. Ей было жалко Анатолия, или себя, или она испытала облегчение от этой новости, а может, она плакала от страха или от скверных предчувствий? Она не знала сама, но рыдала от души, выпуская наружу давно копившиеся усталость и напряжение.

Глава 7

Сентябрь 2019 года. Санкт-Петербург

– Александр Юрьевич, можно тело выносить? – спросил у капитана Гончарова Артем Хромов.

– Да, выносите. Эксперты уже закончили. Так что у нас с личностью убитого, он один проживал или с семьей?

– Александр Юрьевич, так это же дирижер известный и композитор Павел Ившин! – едва сдерживая возбуждение, объяснил Артем.

– Какой еще дирижер, в жизни не слыхал, – пожал плечами капитан.

– Да его афишами весь город обклеен! Он знаменитость с мировым именем. Сейчас он постоянно проживает в Нью-Йорке, а в Петербург на гастроли приехал.

– Я когда по городу еду, у меня времени нет и настроения по сторонам глазеть, – ворчливо ответил капитан.

– Ившин – это мировая знаменитость. У него свой оркестр, а еще он известный композитор, только он симфоническую музыку сочиняет, а не песни и прочее. Его английская королева недавно в рыцари посвятила, – продолжал просвещать капитана Артем.

– Не знал, что ты у нас такой знаток симфонической музыки, – насмешливо сощурился капитан Гончаров.

– Да никакой я не знаток. Просто вчера про него передача по телику была, мать смотрела, пока меня ужином кормила. Ну и я заодно, – смущенно оправдывался Артем. – А то, что он знаменитость, и так видно, вон хоромы какие, – с завистливым восхищением огляделся Артем.

– Да кого сейчас такой квартирой удивишь, у некоторых наших сограждан дворцы в Европе имеются, яхты и прочее, – с неодобрением заметил капитан.

– У него тоже собственный замок во Франции есть. И квартира в Нью-Йорке. Их по телику показывали, – с завистью припомнил Артем.

– Это плохо. Покоя не будет, телевидение с прессой продыху не дадут, и начальство наедет, – мрачно изрек капитан. – Дай бог, чтобы он от естественных причин кони двинул, а не то влипли мы с тобой, лейтенант.

– Да, может, еще пронесет, на теле явных повреждений не видно, может, сам того?

– Не верю я в такое везение, но будем надеяться, – направляясь к дверям, бормотал про себя капитан Гончаров.

За ним все так же бодро шагал Артем Хромов.

– А вот и приятные известия, – сидя за своим столом, потряс бумажкой капитан, мрачно оглядев подчиненных. – Заключение экспертов пришло. Отравили нашего гения заморского. Вот, черным по белому – «в тканях обнаружены следы таллия». Это не тухлая рыба, это яд. Ох, только бы журналюги не пронюхали. Житья не будет.

– Да не расстраивайтесь вы так, Александр Юрьевич, может, его еще там отравили, а у нас он только умер? – попытался утешить начальство Артем.

– Докажи, – коротко посоветовал капитан и, прихватив папку с бумагами, вышел из кабинета.

Расследовать дело, разумеется, пришлось, а продюсеры и команда дирижера сделали все возможное, чтобы раздуть из убийства скандал на весь мир. В прямом смысле слова на весь мир. И отдуваться перед мировой общественностью придется капитану Гончарову.

Уволиться, что ли, закралась в голову капитана трусливая, пораженческая мысль. Но уволиться он не мог. Александр Юрьевич Гончаров работу свою любил. Пусть она была тяжелая, неблагодарная, плохо оплачиваемая, но это была его работа. Здесь он был на месте. Значит, придется поднатужиться, забыть про мировую общественность, прессу, начальство, собраться с мыслями и раскрыть дело. А то ведь и против воли могут попереть. Невесело усмехнулся капитан, натягивая повыше одеяло и поворачиваясь на правый бок, как мама в детстве учила. Рядом сладко сопела во сне жена. А вот Татьяна наверняка обрадовалась, если бы его уволили, зевая, подумал капитан, и уснул.

– Ну что, бойцы, разработаем план операции, – обратился к сотрудникам отдела Александр Юрьевич. – Как сообщают нам некоторые источники, – и капитан взглянул на Артема Хромова, – убитый редко появлялся на родине. – Артем важно кивнул. – Этот факт требует проверки. Артем, свяжись с таможней, выясни точно, когда именно Ившин последний раз был в России и где именно. А заодно, когда въехал в этот раз. В общем, собери информацию.

– Есть.

– Далее. Исходя из вышеизложенного, возьмем в разработку ближний круг убитого. В Петербург Ившин прибыл по приглашению директора фестиваля «Музыкальная Нева» Виталия Наумкина. Это по его милости еще вчера днем об убийстве трубили все телеканалы. Вместе с Ившиным в Россию прибыла его помощница, Марина Полтерович, она же, типа, повар, уборщица, костюмер и так далее. Она проживала в квартире с Ившиным. Нам повезло, что тетка эта русская, знает музыканта лет двадцать, всюду с ним ездит. Одинокая, муж давно умер, детей нет, Ившин ей как родной. Убитого нашла тоже она. У нее были выходные, она ездила на три дня навестить сестру в Выборг, а когда вернулась, нашла Ившина мертвым. По заключению эксперта, он умер накануне вечером.

– Значит, домработницу вычеркиваем? – поспешил с выводами Артем.

– Погоди, отравление – это не удар топором по черепу. Она могла ему перед отъездом супчик сварить с приправой из таллия. Он его накануне вечером разогрел, съел с аппетитом и отправился в путешествие в мир иной.

– Да. Точно.

– Так что со счетов пока никого не сбрасываем, – протягивая руку к телефону, распорядился капитан. – Гончаров. Слушаю.

– Александр Юрьевич, тут к вам Наумкин пришел, говорит, вы его приглашали, – сообщил снизу дежурный.

– Приглашал, пусть поднимается.

Виталий Маркович Наумкин был упитан, невысок ростом и очень деятельный. Он буквально вибрировал от наполнявшей его энергии. Со стороны казалось, что не плотный животик натягивает дорогую рубашку и не круглая, подбитая жирком спина морщинит пиджак, а эта самая энергия рвется наружу.

– Добрый день, господа! – стремительно входя в кабинет и без всякой задержки бросаясь к столу капитана с протянутой на ходу рукой, воскликнул бодро Виталий Маркович. – Рад, безмерно рад. Слышал о вас много, и – самое лучшее, – энергично тряс он руку несколько растерявшегося и утратившего инициативу капитана. – Такая утрата, в международном, можно сказать, масштабе. Гений! Талант! Невосполнимо, – безостановочно тарахтел Наумкин, тряся уже руку Артема. – И какая ирония судьбы! Прибыть в родной город, в свою, можно сказать, колыбель, и здесь так трагически, так нелепо расстаться с жизнью! Невероятно! Горько! Невосполнимо!

– Присядьте! – раскатился по кабинету громкий, твердый, резкий окрик капитана, прервавший на мгновение словесную россыпь Виталия Марковича. Тот осекся на полуслове, обиженно нахохлился и присел на стул возле капитана.

– Пожалуйста.

– Итак, насколько мне известно, Павел Ившин прибыл в Россию по вашему приглашению, чтобы принять участие…

– Да-да. В нашем фестивале, – поспешил перебить капитана Виталий Маркович. – У нас еще молодой фестиваль, мы только набираем обороты. Обзаводимся выгодными спонсорами. По сути, фестиваль проходит в нашем городе всего пятый раз, и мы крайне заинтересованы в привлечении известных имен, нам нужно создавать себе имидж, престиж, от этого во многом зависит финансовая сторона нашего мероприятия. И для нас согласие Павла Владимировича удостоить, так сказать, почтить… было большой удачей. И мы со своей стороны…

– Как вам удалось уговорить Ившина принять участие в фестивале? – последовал примеру Наумкина капитан, бесцеремонно перебивая собеседника.

– Ну, в основном благодаря давнему личному знакомству. Мы когда-то вместе учились в консерватории, правда, он на композиции, а я на хоровом дирижировании, но у нас была прекрасная компания, знаете, молодость, задор, вера в себя, девчонки из кордебалета в Мариинском… Эх, сколько воспоминаний… – размахивая руками, устремил взор вдаль Виталий Маркович.

– И что же, вы столько лет поддерживали с покойным дружеские отношения? – прервал его воспоминания капитан.

– Ну, я бы не стал так преувеличивать, но все же отношения были хорошие, хотя и виделись мы в последние годы нечасто. Знаете ли, переезд Павла в Европу, а затем в Штаты… Расстояние пагубно влияет на близкие отношения. Но до его отъезда с родины мы были весьма и весьма дружны. Да что там говорить, город у нас не так велик, музыкальная среда тем более… Конечно, мы вращались в несколько разных сферах. Я с начала девяностых оставил творческие занятия и посвятил себя бизнесу. Организовывал концерты, небольшие гастроли, налаживал контакты, искал формы работы. Все было очень ново, это, по сути, была неподнятая целина. Госконцерт развалился, кому-то надо было взять на себя его функции. Хоровая деятельность очень специфична, у нас хоровое искусство не так популярно, как, скажем, в Прибалтике. Приходилось нелегко, надо было искать новые возможности, расширять репертуар, искать новые формы выражения, все это требовало времени, на личное общение его просто не оставалось. Но иногда… – картинно развалившись на стуле и бурно жестикулируя, рассказывал Виталий Маркович, намереваясь снова погрузиться в дебри воспоминаний. И капитан снова был вынужден его прервать:

– Давайте вернемся к нашей теме. Значит, в последнее время вы не поддерживали отношений с убитым?

– Нет. Но вы знаете…

– Как же тогда вы смогли связаться с Ившиным, чтобы предложить ему участие в фестивале?

– Ой, разве это так сложно? Мы же все из одной консерватории, – беззаботно развел руками Виталий Маркович. – Я позвонил Додику Натансону, он сейчас в Венском оркестре играет, тот позвонил Владику Гуревичу в Гамбург, а тот Бэллочке Трауберг в Нью-Йорк, она замужем за Мишей Татлиным, а он играет в оркестре Ившина, вот и все. Потом я позвонил Павлу Владимировичу, и мы обо всем договорились. Я уже вам говорил, что музыкальный мир очень тесен.

– Действительно. Даже теснее, чем я себе представлял, – с легкой иронией заметил Александр Юрьевич. – Значит, вы связались с Ившиным через общих знакомых, и он согласился принять участие в фестивале?

– Именно.

– На каких же условиях?

– Простите. Но это коммерческая тайна, и я не готов ее обсуждать с кем бы то ни было, – мгновенно нахохлился Виталий Маркович.

– Думаю, вам придется, поскольку речь идет об убийстве, а не о праздном интересе.

– Не знаю. Не знаю, я должен проконсультироваться, – упрямо потряс головой Наумкин.

– Хорошо. Пока оставим этот вопрос. Как прошла ваша встреча с покойным?

– Замечательно! Тепло, дружески. Павел совершено не изменился со студенческих времен, такой же, знаете ли, теплый, открытый, приятный человек, – благодушно поделился впечатлениями Виталий Маркович.

– Выступление Ившина уже состоялось?

– Да, и прошло на ура! Но он должен был еще выступить на закрытии фестиваля, чтобы создать яркий, запоминающийся финал. Имя Ившина – это всегда гарантированный успех, в том числе и коммерческий.

– А кто же будет закрывать фестиваль теперь, после смерти Ившина?

– О, это было непросто, но мы смогли уговорить всех участников фестиваля, и даже кое-кого из наших видных деятелей искусств, выступить на закрытии, исполнив сочинения покойного. Думаю, Павлик был бы тронут, – с трудом удерживая скупую мужскую слезу, проговорил Виталий Маркович. – Разумеется, мы привлекли прессу, чтобы оповестить поклонников Пашиного таланта о готовящемся большом концерте. Дали развернутую рекламу, и могу вам с гордостью сообщить, что билетов на концерт в продаже практически не осталось. Если желаете, могу вам по знакомству преподнести контрамарку, – любезно предложил Виталий Маркович.

– Благодарю вас. Не располагаю свободным временем. Расследование, – огорченно развел руками капитан. – А вот Артем Сергеевич у нас большой поклонник творчества Павла Ившина. Думаю, он с удовольствием примет ваше приглашение, – наблюдая за вытянувшимся лицом Артема, проговорил Александр Юрьевич.

– Разумеется. Конечно. Позвоните мне сегодня ближе к вечеру, молодой человек, и я вам передам два пригласительных на прекрасные места. Мы всей душой готовы помочь органам правопорядка в раскрытии этого зверского преступления. Всем, чем можем, – с излишним пафосом проговорил Наумкин.

– Ну, что думаете о Наумкине? – поинтересовался капитан, когда за Виталием Марковичем плотно закрылась дверь.

– Скользкий тип, – тут же высказался Артем. – Этакий сладенький, разговорчивый, а как про денежки упомянули, тут же окрысился.

– Вот-вот. Так что ты, Артем, когда на концерт пойдешь, не забудь за кулисы заглянуть. Послушай, о чем там музыканты болтают, а еще лучше, технический персонал. Покрутись, поспрашивай. Только осторожно. Коркой своей не свети. В курилке поболтайся, в буфете, с девушками пофлиртуй. Прояви сообразительность.

– Есть, – радостно отозвался Артем, – а то я думал, вы меня хотите заставить весь концерт в зале сидеть.

– А что такого? Люди вон за это удовольствие большие деньги платят. Ты хоть маму с собой возьми, может, она удовольствие получит, – посоветовал капитан. – Никита, посмотри, домработница Ившина явилась?

– Проходите, садитесь, – предложил капитан Марине Яковлевне. Дама меньше всего походила на домработницу. Подтянутая, с короткой элегантной стрижкой, в простом, но ладно сидящем брючном костюме, она была строга и чуть высокомерна.

– Марина Яковлевна, мы с вами уже встречались в тот день, когда нашли тело. Старший оперуполномоченный капитан Гончаров. Можно просто Александр Юрьевич.

– Я вас помню. Так что же вы хотели узнать? – присаживаясь возле стола, поинтересовалась Марина Яковлевна.

– Расскажите мне о Павле Владимировиче.

– Что же вам рассказать? О нем и так все известно, вы можете даже в Википедии прочитать, – пожала плечами Марина Яковлевна. – Он великий современный композитор, или один из величайших. К тому же он талантливый дирижер. Его признал весь мир, им восхищаются, он награжден множеством орденов разных стран, он…

– Да, да. Это все я и так знаю. Меня интересует, каким он был человеком. Ведь как бы то ни было, но мы расследуем смерть именно человека, а не композитора. Вы удивитесь, из-за каких низменных и мелких мотивов погибали гении, – едва заметно улыбнулся Александр Юрьевич. – Расскажите мне, пожалуйста, об Ившине как о человеке.

– Ладно, попытаюсь. Павел Владимирович был очень увлеченным человеком, он творил, он отдавался своему делу полностью.

– А я думал, что у него есть семья…

– Да, разумеется. У него жив отец, он живет здесь, в Петербурге, у него есть сын от первого брака, он учится в Штатах, ему уже двадцать два. Пять лет назад Павел Владимирович женился второй раз, на француженке Эме Жильбер. Очень тонкая, красивая женщина. Очень образованная.

– Она вам нравится?

– Думаю, гораздо важнее, нравилась ли она Павлу Владимировичу, – усмехнулась Марина Яковлевна.

– И что же, нравилась?

– Он влюбился в нее. Она была поклонницей его таланта, восторженная, молодая. Красивая. Он влюбился. Она сама музыкант, часто помогает ему в работе, она восхищается им, но, на мой взгляд, они слишком разные. Внутренне, глубинно. В ней нет русской жертвенности. Впрочем, это, наверное, бред, понятие из века двадцатого. Но Эме, она какая-то, на мой взгляд, слишком ровная, отстраненная, равнодушная, что ли. Во всем, что не касается творчества мужа. Но жили они хорошо, мирно, правда, в последнее время она редко ездила с Павлом на гастроли. Предпочитала проводить больше времени дома.

– Понятно. Ну а друзья?

– Да, разумеется. У Павла Владимировича было много друзей, все они достаточно успешные занятые люди, так что видятся нечасто. Обычно все стараются приехать на его день рождения. А так в основном по скайпу или телефону общаются.

– Кто из них проживает в Петербурге?

– Сергей Рогов. Точнее, Сергей Дмитриевич. Они дружили еще с музыкальной школы. Сейчас очень известный баритон, солист Мариинского театра, должен вернуться через неделю в Петербург. Павел Владимирович очень ждал встречи с ним.

– Кто-то еще?

– Да, Максим Георгиевич Смоляков, он доктор филологических наук, преподает в университете. Они должны были встретиться за день до гибели Павла Владимировича.

– Они встречались в квартире Ившина?

– Нет. Дома у Смолякова.

– Почему?

– Ну, это же понятно. Павел Владимирович редко бывал в Петербурге, эта квартира больше похожа на гостиничный номер. А у Смолякова дом, семья. Такая встреча всегда теплее, как-то уютнее.

– Действительно. С кем еще общался в Петербурге Ившин?

– С музыкантами, с организаторами фестиваля. С журналистами. Точно не скажу. Я уезжала на несколько дней к сестре в Выборг. Я вам уже говорила.

– Откуда же вам известно, что он встречался со Смоляковым?

– Каждое утро я звонила Павлу Владимировичу узнать, как он без меня справляется. Ну, знаете, еда и все такое. Он рассказывал мне о своих планах. И про Смолякова, а на следующий день рассказал, как они хорошо посидели. Знаете, за двадцать лет у нас с ним сложились очень дружеские, доверительные отношения.

– Скажите, а у вас никогда не было романа с Ившиным, ведь вы почти ровесники?

– Нет. – Ответ прозвучал так быстро и решительно, что Александр Юрьевич тут же все понял. – Когда мы познакомились, я была замужем, и ни о каких романах речь не шла. Это была просто работа. Правда, потом мы с мужем развелись, но с Павлом Владимировичем у нас к тому времени уже сложились ровные дружеские отношения. И хотя я восхищаюсь его талантом, и он нравился мне как человек, никаких романтических чувств я к нему не испытывала.

А вот тут ты лжешь, решил про себя Александр Юрьевич, было у вас что-то. Было. И любишь ты его до сих пор, и замуж за него хотела. Наверняка считала, что вы можете стать прекрасной парой. Гениальный музыкант и его верная спутница. Ты мечтала стать ему и женой, и матерью, и всем на свете. И после развода с мужем наверняка надеялась на развитие отношений, и, возможно, у вас даже что-то было. Но Ившину этот брак был не нужен, он и так уже имел все, что ему было надо. А потом появилась эта самая Эме, и Ившин влюбился, а ты осталась за бортом. Чем не повод для убийства? Месть отвергнутой женщины. А поездка в Выборг – алиби весьма сомнительное. Яд можно было заранее подложить в его любимую еду и подождать, когда он ее съест. Более того, позвонить с утра и подсказать, что лучше всего взять на завтрак, ведь Марина Яковлевна контролировала его быт. Вот вам и мотив, вот вам и возможность, мысленно потирал руки Александр Юрьевич, внешне сохраняя полнейшую невозмутимость.

– Марина Яковлевна, вы всегда проживаете вместе с Ившиным во время гастролей?

– Нет, конечно. Когда мы останавливаемся в отеле, я живу в своем номере. Но в Петербурге в этом нет смысла. Квартира очень большая, у меня своя комната, и так мне удобнее следить за бытом Павла Владимировича. Я готовила ему еду. Следила за гардеробом, за расписанием, в общем, нянчилась, как с ребенком. Когда он увлекался работой, забывал обо всем, даже мог не есть сутками! Я была ему необходима, – дернула плечиком Марина Яковлевна.

Тут Александр Юрьевич не мог с ней не согласиться. В квартире было не меньше шести просторных комнат, несколько санузлов, огромная кухня, да тут вдесятером можно было комфортно разместиться. Впрочем, у богатых свои привычки.

– А что вы знаете о Виталии Марковиче Наумкине, какие отношения связывали их с Ившиным?

– Насколько мне известно, никаких особенных отношений не было. Павла Ивановича пригласили поучаствовать в фестивале, он согласился. Он всегда пользуется любой возможностью побывать в родном городе. Даже в благотворительных мероприятиях принимает участие.

– А разве Павел Владимирович не был еще в консерватории дружен с Наумкиным?

– Первый раз слышу, – возмущенно проговорила Марина Яковлевна. – Знаете, это просто смешно, до чего людям хочется примазаться к известным персонам. Чего только не наплетут, чего не придумают. Особенно таких сумасшедших много в ток-шоу. Конечно, Павел Владимирович не звезда эстрады, он представитель более достойного жанра, но даже его не миновала чаша сия. Время от времени появляются какие-то ненормальные, которые кичатся личным знакомством, несуществующими романами или, чего хуже, преподносят ему незаконнорождённых детей, – распалялась с каждым словом помощница. – Но Павел Владимирович не рок-звезда и в беспорядочные половые связи с кем попало не вступает, так что все эти скандалы благополучно разрешаются нашими юристами. К счастью, такое случается нечасто.

– Значит, с Наумкиным их старая студенческая дружба не связывала?

– Павел Владимирович никогда не упоминал этого имени и никогда не высказывал замечаний вроде, а вот однажды мы с Виталиком… И в том же духе, – твердо заявила Марина Яковлевна.

– Ясно. Скажите, кто, по-вашему, мог ненавидеть Павла Ившина настолько сильно, что решился на убийство?

– Представления не имею. Павел Владимирович был добрым, тактичным человеком. Он всегда радовался возможности помочь ближнему, никогда не участвовал в конфликтах, его все любили и уважали. Коллеги, музыканты его оркестра, просто знакомые. Его любили все.

– Любили, любили, а потом убили, – пробормотал себе под нос Александр Юрьевич, когда Марина Полтерович покинула кабинет.

– Никита, на тебе Смоляков, лучше навяжись к ним в гости, разведаешь обстановку, с женой познакомишься, посиделки-то у приятелей были домашние, – распорядился Александр Юрьевич. – Я встречусь с отцом убитого, а ты, Артем, бери в работу музыкантов оркестра Ившина. Выясни, что там у них да как, все-таки в день убийства Ившин был на репетиции. Может, на него какой-нибудь тромбонист обиделся или вторая скрипка.

Теперь надо было встретиться с отцом Павла Ившина.

Старик проживал на Васильевском острове, так что до нужного места капитан добрался минут за двадцать.

– Проходите, – безрадостным голосом проговорил сутулый, худощавый старичок, приглашая капитана в комнату. Квартира Ившина-старшего располагалась в новом современном доме. Она была светлой, просторной и немного старомодной. Повсюду были расставлены и развешаны фото и афиши Павла Ившина, было очевидно, что хозяин очень гордился своим сыном.

– Садитесь, – вяло предложил Владимир Сергеевич, опускаясь в кресло. – Я вряд ли смогу вам чем-то помочь. Мы с Пашей нечасто виделись в последнее время, раз в три-четыре месяца. Он был очень занят. Иногда я приезжал к нему в гости, иногда мы встречались где-то в Европе во время его гастролей. Но вокруг него всегда крутились какие-то люди, суета, все на ходу…

– А в этот приезд вы с ним часто виделись?

– Да, почти каждый день. Он даже как-то ночевал у меня. После смерти его матери два года назад я живу очень одиноко. Павел был нашим единственным ребенком и… – Тут Владимир Сергеевич не выдержал и, зажав ладонью глаза, замолчал на несколько секунд. – Простите, но это так тяжело, никогда не думал, что такое может случиться. Пережить сына – это… – Он снова замолчал, а капитан терпеливо ждал, с сочувствием глядя на старика. – Да. Так что вы хотели узнать?

– Не заметили вы чего-то необычного в поведении сына в этот приезд? Может, он был встревожен, напуган, может, он с кем-то поссорился. Или ему угрожали? Или его отношения с близкими как-то поменялись?

– Гм, да вроде нет. Что касается близких, то его жена сейчас в Нью-Йорке, они разговаривают по телефону почти каждый день, но знаете, как-то… без особых эмоций, что ли? Как дела? Как дела? И все. Мы с Галей никогда так не разговаривали, а они как чужие, – по-стариковски неторопливо рассуждал Владимир Сергеевич. – Не понимаю, зачем он вообще женился на этой женщине. Нет, она, конечно, красивая, образованная, но что с того? Мог бы не расписываясь пожить, было бы легче расставаться. Да и Даня ее не одобрил. Даня – это мой внук. Очень толковый парень. Сейчас университет заканчивает. Вот Аня, его мать, была совершенно другой, заботливой, теплой. Она меня до сих пор навещает.

– А почему же ваш сын развелся с ней?

– Ну, это все непросто. Это уже давно было, лет десять назад. Павел как раз достиг большого успеха, много гастролировал, редко бывал дома. Ну и знаете, как случается? Появилась одна дамочка в оркестре, скрипачка. Так, ничего особенного, по знакомству попросили взять в оркестр, чья-то дочка была. Павел согласился. А она не столько на скрипке пиликала, сколько к нему клинья подбивала, ну и добилась своего. Она рассчитывала развести Павла с Аней, а сама за него замуж выйти. А что, выгодная партия: знаменитость, деньги, путешествия. Она сама Ане все и рассказала. Не стала дожидаться, пока Павел созреет, приехала к Ане и все ей вывалила. Аня, разумеется, на развод подала. А что делать в такой ситуации? Женщину можно понять, – с грустью проговорил Владимир Сергеевич. – А только напрасно эта девица старалась, Павел на ней не женился. Из оркестра выгнал, все отношения порвал. Все надеялся с Аней помириться, но она ни в какую. Очень обиделась. Скрипачка эта такую безобразную сцену ей устроила с демонстрацией видеозаписей, что Аня не смогла простить. Вот какая поганка попалась. Сейчас у Ани с Павлом отношения наладились, Павел всегда заботился о них с Даней, и сейчас тоже Ане помогает. Вот.

– А как звали ту скрипачку, не помните?

– Ну как же, Вика ее звали, Виктория Суркова. Она ведь даже к нам с Галей приходила, в невестки набиваться. Очень беспардонная девица. Галя ее за дверь выставила.

Эта Виктория, пожалуй, затаила на любовника нешуточную обиду. Надо будет разыскать девицу, побеседовать, сделал себе заметку Александр Юрьевич.

– Ну а какие отношения связывали Марину Яковлевну с вашим сыном? – перешел к интересовавшему его вопросу капитан.

– Марину? Да нормальные, дружеские, – равнодушно пожал плечами Владимир Сергеевич.

– А может, между ними были какие-то романтические отношения? Или с ее стороны вы замечали некоторую симпатию к Павлу Владимировичу?

– Нет. Впрочем, может, когда-то что-то и было, да прошло. Я же вам говорил, что мы нечасто виделись, – пожал плечами старик.

– Ну а друзья вашего сына, Смоляков и Рогов? Какие у них отношения были с Павлом Владимировичем?

– Да это же его лучшие друзья, еще с детства. Хорошие были.

– Пс, пс! – услышал у себя за спиной заговорщицкое шиканье направлявшийся к лифту Александр Юрьевич. – Вы сейчас от Владимира Павловича вышли? – окликнула его высунувшаяся из приоткрытой двери полная кудрявая особа в ярком домашнем костюме.

– Да.

– Это правда, что у него сын умер?

– Да, – разворачиваясь к собеседнице, проговорил капитан.

– А вы кем Владимиру Сергеевичу приходитесь?

– Оперуполномоченным следственного отдела. Гончаров Александр Юрьевич. А вы?

– Соседка, Софья Андреевна. Вы пройдите, а то на лестнице неудобно разговаривать, – весьма смело и неожиданно предложила соседка.

– Ох, горе-то какое, и как он теперь один будет, ума не приложу, – причитала соседка, ведя капитана в комнату.

– Вы Владимира Сергеевича в виду имеете?

– А то кого же.

– Ну, у него внук есть, невестка бывшая навещает.

– Это, конечно, а все ж не сын. Внук – парень молодой, к тому же в Америке живет, да и Анна, хоть и хорошая женщина, а все же чужая.

– А вы откуда так хорошо их семейную ситуацию знаете?

– А как же? Я, можно сказать, за Владимиром Сергеевичем присматривала, мне Павел Владимирович сам поручил. И номер свой дал телефона, и сказал, что звонки все будет оплачивать, и вообще. Каждый раз, когда приезжал, подарки хорошие привозил и деньгами благодарил, хороший человек был, – с удовольствием рассказывала Софья Андреевна. – Да и то, когда Галина померла, он же, бедный, от тоски чахнуть начал, хорошо, сын к себе забрал, потом на курорт отправил, потом сам приехал, ну а там уж и Владимир Сергеевич отходить стал. А только все равно одному скучно, вот он и стал чудить. Как только сообразил?

– Это вы о чем?

– О казино по Интернету. Владимир-то Сергеевич не то что я, он в этой современной технике хорошо соображает, он с ней работал, в НИИ каком-то. Так что компьютеры, Интернет и все такое ему тьфу. Вот он и нашел себе развлечение. Сперва в какие-то стрелялки играл, я сама видела, а потом вдруг это казино нашел. Кончилось тем, что ему угрожать начали, он все деньги проиграл и еще должен остался.

Вот тут-то я Павлу Владимировичу первый раз и позвонила. Он мне так благодарен был! Сразу же все дела свои бросил, примчался отцу помочь. У него же знакомства всякие, губернатор, чиновники, да что там губернатор, его сам президент знает, так что с казино этим быстро разобрались, а только он мне и поручил за отцом присматривать. Вот. По-хорошему, конечно, Владимиру Сергеевичу жениться бы надо на доброй женщине, – мечтательно проговорила Софья Андреевна. – И присмотрен был бы, и ухожен, и сыт, и не скучно. А так и не знаю, как он, бедный, дальше будет?

Значит, еще и казино? Ай да старичок – божий одуванчик, вспоминая Владимира Сергеевича, усмехнулся капитан. Вот уж правда, седина в голову – бес в ребро. Интернет-казино. Ну надо же. А то ж зацепка.

Глава 8

Сентябрь 2019 года. Санкт-Петербург

– Эй, есть тут кто живой?

– Даниил? Как ты здесь оказался, ты же только завтра должен прилететь?

– Гм, так и знал, что ты здесь околачиваешься. Сторожишь? Принюхиваешься, присматриваешься или уже чего-нибудь стырила?

– О, не успело папино тело еще остыть, а ты уже зубы показываешь? – в тон ему ответила Марина Яковлевна.

– А с вами иначе нельзя, растерзаете, – нахально усмехнулся Даня, глядя сверху вниз на Марину Яковлевну. – А ты что же одна? – проходя в квартиру, поинтересовался Даня.

– А с кем мне быть?

– А Эмка как же, неужели еще не примчалась?

– Завтра прилетает, – сухо ответила Марина.

– А кто же тогда занимается похоронами, прессой, некрологом и прочим?

– Общение с прессой взял на себя Виталик Наумкин. Он же, вероятно, и похоронами занимается, – пожала плечами Марина Яковлевна. – Со мной по этим вопросам точно никто не советуется.

– Наумкин – это тот толстый тип, который отца на фестиваль пригласил, наглый такой?

– Да.

– Представляю, как он обрадовался такой рекламе, небось на всех углах трубит, что был лучшим другом отца и теперь больше всех скорбит.

Марина Яковлевна его замечание пропустила мимо ушей и молча уселась в кресло напротив.

– А ты, Марин, хоть бы кофейку мне с дороги предложила, шутка ли, двенадцать часов в самолете. А могла бы и яишенку сварганить, – неприязненно глядя на Марину, проговорил Даниил.

– Для тебя – Марина Яковлевна, – поднимаясь на ноги, заметила ему дама и, недовольно поджав губы, направилась на кухню.

– И, кстати, когда приготовишь завтрак, можешь собирать вещи и съезжать с квартиры.

– Что? С какой это стати? – резко развернулась Марина.

– С такой, что я так решил.

– С каких это пор ты принимаешь решения в доме отца? Завтра прилетает Эме, она хозяйка, ей решать.

– Ошибочка. Эме никакая ни хозяйка и здесь жить не будет.

– Что ты городишь, от горя умом тронулся? – глядя с тревогой на обычно выдержанного и корректного Даниила, спросила Марина Яковлевна.

Она, конечно, всегда подозревала, что его сдержанность и воспитание лишь маска и что в душе у парня кипят злость и недовольство по отношению к окружению отца, и особенно к его новой жене. Иногда у Даниила проскальзывали язвительные замечания, двусмысленные шуточки, едкие комментарии, но таких хамских выходок от парня Марина Яковлевна не ожидала.

– Да, ты права, для меня смерть отца – горе, но с головой у меня все в порядке, – без всякой шутейности проговорил Даниил. – А потому, как его наследник, я имею право распоряжаться имуществом отца по своему усмотрению. И поскольку ты просто домработница и никто больше, я тебя увольняю и считаю для себя неудобным дальнейшее твое пребывание в моей квартире. Финансовые вопросы с твоим жалованьем и так далее мы решим после похорон. Юристы с тобой свяжутся.

– Даня, мне кажется, ты напрасно так горячишься, – примирительно проговорила Марина Яковлевна. – Не все так просто. У твоего отца есть законная супруга, и она также имеет право на долю наследства, и еще неизвестно, как эти доли распределяются. Так что Эме имеет не меньше прав на эту квартиру, чем ты. Не стоит обострять отношения без нужды. Да и я в качестве третьего лица вам с Эме буду не лишней. И потом, квартиру надо убирать, и еду вам кто-то должен готовить. Может, не стоит рубить сплеча?

– Не беспокойся. Мы с мамой самим справимся с хозяйством. Или наймем другую помощницу, а что касается Эме, ноги ее тут не будет.

– Даниил, ты, кажется, действительно спятил! Кем ты себя возомнил? Кто дал тебе право всем распоряжаться? Ты же просто зарвавшийся сопляк, мальчишка, возомнивший себя вершителем судеб!

– Ошибаешься. Просто перед вылетом я пообщался с адвокатом отца. Благо, он не из вашей своры. Так вот, перед отъездом в Россию отец подал на развод, изменил завещание и провел аудит.

– Что?

– Как ты побледнела! Тебе нехорошо? Водички? – издевательски поинтересовался Даниил.

– Какой еще аудит, какое расследование?

– А развод тебя не заинтересовал? Понимаю.

– Я спросила тебя, что еще за аудит?

– Ты же знаешь, Марин, отец всегда был очень мягок, доверчив. Никогда не проверял счета и прочее, но всегда их сохранял. Пригодилось. Восемь лет… – с ноткой мечтательности произнес Даниил. – Сколько прекрасных лет ты провела рядом с великим музыкантом, рядом с гением! Сколько прибыльных, сытых лет. Сколько ты украла, Марин? Ты ведь начала подворовывать с первых дней работы. Конечно, это были копейки, но со временем твои аппетиты выросли, и знаешь, за все эти годы набежала немаленькая сумма.

– Что ты несешь? Это бред, это клевета, я… мы с Павлом…

– Я бы сказал, ты Павла Владимировича обдирала как липку. Но, видно, и у него появились какие-то подозрения. Слушай, а может, ты обо всем знала? Может, ты узнала, что отец тебя подозревает, и отравила его?

– Замолчи! Не смей! Я… никогда!

– Ну, с этим вопросом, думаю, разберутся специалисты, – фальшиво примирительным тоном произнес Даниил. – А знаешь, пожалуй, не стоит готовить мне завтрак, как-то я вдруг сообразил. Отца-то отравили! Собирайся, Марина. Ты здесь больше не живешь, – произнес он совсем другим, строгим, лишенным язвительных ноток голосом. – Выметайся.

– Зарвавшийся сопляк. Прилетит Эме, и тебе придется самому освободить квартиру. Даже если Павел подал на развод, оформить его еще не успели, она законная жена, точнее, вдова Павла.

– Да, вот только ей ничего не принадлежит, – снова вернулся к ерническому тону Даниил. – Эме изменяла отцу, так что, по условиям развода, ей ничего не достанется.

– Какое это теперь имеет значение? Павел умер.

– Нет. Отец не умер, его убили, и теперь все имеет значение, – зловеще проговорил Даниил.

Марина от этих слов невольно вздрогнула.

Максим Георгиевич Смоляков проживал с семейством на Одиннадцатой линии Васильевского острова в старом доме с лепниной на фасаде, пологими лестницами, со стертыми мраморными ступенями, витыми перилами и разномастными дверями – от новых, франтоватых, бронированных, до стареньких, выкрашенных в непрезентабельный коричневый цвет деревянных собратьев со множеством звонков, половина из которых давно уже не работала, и табличек, бо́льшая часть из которых давно уже потеряла актуальность, поскольку означенные в них люди покинули квартиру, отправившись кто в новое жилье, а кто и на погост.

Никита Локтев не любил старые дома, они навевали на него тоску своей неухоженностью, жалкими осколками былого величия, как фрагменты некогда прекрасных витражей на окнах парадных подъездов, изразцовые печи, покореженные и замазанными масляной краской, с выбоинами на месте отвалившихся изразцов, с обветшавшей лепниной и вот такими вот изуродованными временем дверями, за которыми текла десятилетиями чья-то неустроенная жизнь. Почему неустроенная? Потому что невозможно устроить нормальную жизнь в квартире с одним туалетом на восемь семей и общей кухней. В этом Никита был совершенно уверен, хотя сам в коммунальной квартире никогда не проживал, а может, и именно поэтому.

Смоляковы занимали отдельную квартиру с добротной металлической дверью и пластиковым колючим ковриком у порога, расположенную на третьем этаже.

– Добрый день. Оперуполномоченный Локтев, следственный отдел, – выставляя вперед вытянутую руку с удостоверением, представился Никита в ответ на заданный из-за двери вопрос «кто?».

– Проходите. – Ирина Смолякова была женщиной высокой, стройной, с длинным носом, решительным взглядом карих глаз и сорок пятым размером обуви. – Максим, к тебе из следственного комитета, – сообщила она в глубь квартиры.

– Вообще-то мне хотелось побеседовать с вами обоими, – поправил Ирину Смолякову Никита.

– К нам, – сухо исправилась хозяйка, указывая Никите на двери комнаты.

– Итак. Чем мы можем вам помочь? – поинтересовался Максим Георгиевич, без всякого интереса глядя на гостя.

Он тоже был высок ростом, черноволос, лысоват, с более вялой, чем у жены, осанкой и мягкими манерами.

– Я по поводу гибели вашего знакомого, Павла Ившина.

– Вы уже говорили по телефону. Так что же вам от нас надо? – перехватила инициативу Ирина Смолякова.

– Мне надо выяснить, кто отравил Павла Ившина, – резко и в тон хозяйке ответил Никита. «Так вам больше нравится?» – злорадно поинтересовался он про себя. Но, кажется, на хозяйку это не произвело впечатления.

– А при чем здесь мы? – спросила она спокойно.

– Ившин ужинал у вас за день до убийства. Меня интересуют все подробности того вечера: что ели, о чем говорили и так далее.

– Извольте. Ели салат из свеклы с черносливом. Оливье, жареные баклажаны с чесноком, тушеное мясо с травами, картошку, маринованные грибы, соленые грибы, маринованные огурчики, пили водку, потом коньяк, затем кофе. На десерт были шоколадные конфеты, подаренные Павлом. Ах, да. Еще подавались хлеб и минералка, – то ли всерьез, то ли с издевкой сообщила Смолякова.

– С меню разобрались, – не поддался на провокацию Никита. – Теперь давайте вспомним, о чем вы беседовали в тот вечер.

– Мы с Павлом давно не виделись, – поспешил ответить Никите Максим Георгиевич, с укоризной взглянув на жену. – Так что разговор то и дело перескакивал с одной темы на другую. Знаете, как бывает, заговоришь об одном, потом вдруг всплывет какое-то имя, и тема разговора тут же поменяется. Потом опять, и так далее.

– И все-таки, о чем и о ком шел разговор в тот вечер?

– Ну, разумеется, говорили о Павле. О его успехах, о выступлении на фестивале, мы с Ириной были на концерте. Потрясающее действо. Потом поговорили обо мне, о моей работе. Об общих знакомых, о планах на следующее лето.

– А что с планами на лето? – заинтересовался Никита.

– Павел приглашал нас погостить у него во Франции, мы, разумеется, с радостью согласились. А еще говорили о детях, о родителях, о городе. Вспоминали разное…

– А о ком из знакомых вы разговаривали в тот вечер?

– Да много о ком. Вспоминали ребят из нашей школы. Потом общих знакомых, например, Рогова, это Пашин друг по консерватории, он сейчас на гастролях, но, когда вернется, собирались все вместе встретиться. Потом Толю Овчинникова вспоминали, это мой университетский приятель, Таню Зубову, Сашку Тарасова, Мишу Баскина, да мало ли кого.

– Кто из этих людей поддерживал с Ившиным отношения?

– Да кроме Рогова, пожалуй, никто, – пожал плечами Максим Георгиевич. – Паша очень высоко взлетел, да и в стране почти не бывает. Так что из старых приятелей у него только я да Сергей Рогов остались.

– Хорошо, но, возможно, Ившин упоминал в разговоре, что кто-то из старых знакомых хотел с ним встретиться или звонил ему, может быть, просил о помощи? Я слышал, что Ившин занимался благотворительностью, и иногда к нему обращались за помощью напрямую.

– Да, действительно, такое случалось. Он иногда помогал устроить кого-то на лечение, оплачивал операции, – согласно кивнул Максим Георгиевич. – Но ничего такого мы не обсуждали. Разговоры были примерно в таком духе: а помнишь, в девяносто шестом мы у Толика на даче были, вот он здоровую щуку поймал, да, а сейчас Толик старую дачу продал, а у Тани недавно внучка родилась, а у Пети инфаркт был, и так далее. Пустая болтовня.

– А как вы думаете, кто мог отравить Ившина? – потеряв надежду выудить из друга что-то стоящее, спросил Никита.

– Представления не имею. У Павла не было врагов, да и в России он появлялся нечасто, представить себе не могу, кто это сделал, – печально покачал головой Максим Георгиевич.

– Это мог сделать кто угодно, – диссонансом прозвучал сухой, резкий голос его супруги.

– То есть? – с живостью обернулся к ней Никита.

– Ну что же тут непонятного? Павел был человеком успешным, состоятельным и за годы своей карьеры, как и все успешные люди, нажил немало недоброжелателей. Не скажу – врагов. Это слишком сильное слово, – одернула сама себя Ирина Смолякова. – К тому же Павел был добрым, мягким человеком, воспитанным и неконфликтным. Некоторые воспринимали его мягкость как слабость и рассчитывали нажиться за его счет или без особых хлопот добиться для себя какой-то выгоды. И вот тут их ждало разочарование. Павел при всей своей мягкости имел твердый характер и принципы. Да, он никогда не скандалил и не ввязывался в конфликты, но твердо и уверенно отстаивал свою позицию. И вот люди не совсем порядочные и не очень умные, сталкиваясь с его твердым сопротивлением и неподатливостью чужому влиянию, чувствовали себя обманутыми. Они страшно злились, полагая, что Ившин еще более хитрая и ушлая сволочь, чем они сами. Простите за резкость. Иногда они, переоценив собственные силы и мягкотелость Павла, попадали, как сейчас принято говорить, «на деньги», иногда не могли на нем заработать, а упущенная выгода тоже вещь болезненная. Иногда в следствие принципиальности Павла рушились чьи-то честолюбивые планы. В любом случае есть немалое число таких вот искателей легкого успеха за чужой счет, кто имеет определенные счеты к Ившину.

– А вы можете привести примеры?

– Надо подумать. Муж уже сказал вам, что последнее время мы с Павлом виделись нечасто, да и в России он появляется только наездами, так что все подобные случаи имели место быть до его отъезда в Штаты, – потирая длинными сильными пальцами подбородок, пояснила хозяйка дома. – Ну, вот взять хотя бы историю развода Павла с Анной. Аня тогда погорячилась, и напрасно, они были прекрасной парой, думаю, оба потом жалели о случившемся.

– А что было с разводом? – хотя Никита и имел общее представление о той истории, но решил, что не будет лишним выслушать версию Ирины Смоляковой.

– В оркестре у Павла появилась одна нахальная девица, Павел взял ее по рекомендации каких-то знакомых, и, мне кажется, девица с самого начала имела на Павла виды. Так вот, на гастролях ей удалось совратить его, а затем она стала требовать продолжения отношений, навязывалась, скандалила. Даже явилась к Анне с какими-то видеозаписями. В общем, Ившины развелись. Но Павел девице дал жесткую отставку, к тому же выгнал из оркестра, по сути, с волчьим билетом. К тому времени Павел уже имел имя влияние в мире музыки и, насколько мне известно, сделал так, что эта авантюристка не смогла устроиться ни в один приличный оркестр города. Ты помнишь, Максим?

– Да. Действительно, так все и было. Павел тогда очень переживал развод.

– А еще был случай в конце девяностых. Какой-то приятель пытался вовлечь Павла в строительный проект, элитные коттеджи или что-то в этом роде. Он обещал золотые горы, очень наседал на него, говорил, что это невероятно выгодное вложение, что Павел получит сто процентов прибыли, и так далее, и тому подобное. Он очень наседал, Павел уклонялся, и в конце концов выяснилось, что этот тип украл деньги инвесторов, наделал долгов, а когда обман вскрылся, сбежал за границу. Но, прежде чем сбежать, обвинил Павла в том, что из-за его жадности он не смог довести проект до конца. Дикость, конечно, но так все и было.

– Да, да, – энергично закивал Максим Георгиевич. – Всякие мошенники так к Павлу и липли. Я думаю, это одна из причин, почему он уехал. Его просто осаждали всякие искатели выгоды, на нем всегда пытались нажиться. На его имени, таланте, на его деньгах. А Павел действительно был слишком мягок, чтобы назвать в лицо прохвоста прохвостом. А подлеца – подлецом.

– Очень интересно. Будьте любезны, сообщите мне имя и фамилию того инвестора. А также девицы, из-за которой развелся Ившин. А заодно и всех обиженных, кого вы вспомните.

С музыкантами оркестра Артем встретился в концертном зале Мариинского театра, где они готовились к вечеру памяти композитора. Только сначала ему пришлось поскучать, дожидаясь окончания репетиции. Буфеты были закрыты, симфоническую музыку он не любил, так что время ему пришлось коротать в компании айфона, позевывая от скуки в мягком, уютном кресле партера. Он так зазевался, что едва не проспал конец репетиции.

– А, Артем, ну что у тебя, беседовал с музыкантами? Что-то ты быстро, – отрываясь от компьютера, заметил капитан Гончаров.

– Да. Половина из них оказались нерусскими. Американцы, немцы, француз, итальянец, еще кто-то. В общем, из русских только пианино, в смысле фортепьяно, вторая скрипка, арфа, флейта и виолончель. Вот список оркестра, там помечено, кто откуда, – протянул капитану листок Артем.

– И что удалось выяснить?

– Павел Ившин – талант, гений, все его любили, все уважали. В общем, знакомая песня. Но вот арфистка заметила, что в последние дни Ившин был какой-то озабоченный. И как ей показалось, из-за Наумкина. Она видела, как они несколько раз разговаривали после репетиции, причем Наумкин был подчеркнуто бодрый и веселый, а вот Ившин как раз озабоченный и недовольный. Точнее, встревоженный. Арфистка даже стала опасаться, вдруг им за выступление не заплатят, такое случалось в девяностые, и она по старой памяти побаивалась. Она даже к Ившину подходила с этим вопросом, но тот заверил ее, что все в порядке, волноваться не о чем, и его настроение к делам оркестра отношения не имеет.

А виолончелист запомнил какого-то человека с бородкой, в костюме, он несколько раз пытался с Ившиным встретиться после концерта, но его не пустили. Виолончелист объяснил, что у Ившина было много поклонников и даже фанатов, но он очень уставал после выступлений, буквально выкладывался до последней капли и поэтому избегал какого-либо общения после концертов. Этот момент всегда заранее оговаривался с принимающей стороной. Поэтому Павла Владимировича выводили под охраной через какой-то боковой вход, чтобы его никто не видел. И тот человек так ни разу с ним и не встретился. Потом того же человека вспомнили и флейтист с пианистом. Пианист его видел и после репетиции, тот скандалил на проходной, требуя пропустить к Ившину. Естественно, его не пустили.

– А кто он такой? Как зовут?

– Неизвестно. Он вроде бы представлялся охраннику, даже фамилию называл, но тот его не слушал, мало ли к знаменитости психов рвется. Знакомые люди по телефону позвонят или в гости придут, а незнакомых и пускать нечего. Все, что помнит охранник, это то, что тот сперва музыкантом, а потом журналистом представлялся.

– Негусто. Что-то еще?

– Нет. Больше ничего интересного.

– Ладно, тогда так. Надо пригласить этого пианиста с виолончелью, пусть фоторобот составят того типа. Потом предъявим техническому персоналу и остальным музыкантам, а заодно родственникам Ившина и домработнице, может, кто-то опознает.

И насчет Наумкина – надо бы прощупать, чем дышит этот господин, как обстоят дела с его компанией и финансами. Но этим я займусь сам. Артем, продолжай работать с музыкантами, Никита, разыщи всех недовольных Ившиным по списку Смоляковых, выясни, как живут, чем дышат.

Глава 9

Июнь 1982 года.

Дачный поселок под Ленинградом

Максим сидел у распахнутого в сад окна и бездумно вертел в руках камертон, любуясь золотыми бликующими гранями, щурясь от отраженных полированной безупречной поверхностью солнечных лучиков, наслаждаясь приятной тяжестью на ладони. Камертон действовал на него завораживающе. С тех пор, как он несколько дней назад разыскал на пыльной книжной полке продолговатую потертую бархатную коробочку с камертоном, что-то неуловимо изменилось в его жизни.

Максим не мог сказать, что именно, он даже не сразу это заметил, но в нем словно проснулась какая-то тонкая, чуткая струна и зазвучала, сперва тихо, едва слышно, как далекое замирающее эхо, потом увереннее и громче.

Теперь голос струны стал силен и звонок. Он был яснее и чище, чем все окружающие Максима звуки. Он наполнял его до краев, требуя выхода, толкая к действию. Это чувство было сродни тому, что в художественной литературе описывали как сладкую муку. С ней было невыносимо жить, но потерять это чувство, расстаться с ним было бы еще больнее и мучительнее.

Максим положил камертон в нагрудный карман и, крадучись, словно стесняясь своего порыва, подошел к старому, накрытому серым от пыли чехлом роялю.

Максим когда-то занимался музыкой, даже несколько классов музыкальной школы окончил по классу баяна, а потом увлекся спортом, забросил музыкалку. Было это очень давно, в детстве. А потому, подняв крышку старого расстроенного инструмента, Максим, смущенный своим порывом, просто легко коснулся пальцами нескольких клавиш. Звук получился чуть дребезжащий, жалкий, и Максим хотел было захлопнуть крышку. Но пальцы сами потянулись к клавишам, на этот раз изобразив простенькую коротенькую мелодию. Максим удивился и попробовал повторить, добавив к ней несколько нот.

Получилось забавно. Легко и воздушно. Словно из распахнутого окна долетел порыв душистого летнего ветра. Не жаркий и душный, а свежий, едва уловимый, по-июньски сиреневый.

Максим улыбнулся и снова повторил те же ноты, потом еще раз, интуитивно закончив музыкальную фразу. На белом потолке плясали тени трепещущей за окном листвы, а комнату наполнил едва уловимый запах пионов.

Пионы росли возле крыльца, на другой стороне дома. Мама обожала их, была рада, что от прежних хозяев осталось несколько кустов, и бережно ухаживала за ними. Максим был равнодушен к цветам, никогда не обращал на них особого внимания, но сейчас вдруг припомнил их нежные бело-розовые бутоны, пышные тяжелые цветы на тонких стеблях и аромат. Сладковатый, удивительный. Волшебный…

Пальцы снова коснулись клавиш, мелодия, родившаяся под его пальцами, удивительным образом смешалась с запахом пионов, наполнившим комнату.

– Максим, что это за мелодия? Это ты играешь? – удивленно воскликнула мама, заглянув в комнату. – Не знала, что ты умеешь.

– Я тоже.

– Что это было? Что-то знакомое… Очень приятная мелодия, но не могу вспомнить, где ее слышала.

– Я сам не знаю. Просто нажал пару клавиш, – смущенно пожал плечами Максим. Мамино вторжение показалось ему отчего-то неприятным. Легкий аромат пионов исчез, зато с кухни донесся запах жареного мяса, свежий зелени, еще какой-то снеди.

– Скоро будем обедать, – пообещала мама, заметив его гримасу и истолковав ее по-своему. – Только отца дождемся, он обещал на двухчасовой электричке приехать.

Мама вышла. Настроение улетучилось. Максим осторожно убрал в футляр камертон и, свесив ноги с подоконника, выпрыгнул в сад. Видеть никого не хотелось.

Сад купленной ими недавно дачи был невелик и запущен. Прежние хозяева в последние годы редко здесь появлялись, и некогда ухоженное семейное гнездо постепенно пришло в упадок. Родителям Максима дом достался со всей обстановкой, посудой и неплохой библиотекой. Как следует мама навела порядок только на кухне и в их с папой комнате, остальной дом пока по-прежнему был дик и запущен.

И Максиму нравился этот таинственный, неизведанный мир. Мир, в котором жили, любили, радовались, переживали, ссорились, мечтали таинственные незнакомцы, многих из которых уже нет в живых.

Первым делом он слазил на чердак и нашел там старый граммофон и пластинки. Теперь мама с папой частенько заводили его по вечерам. Еще он отыскал подшивки старых журналов: «Мурзилка», «Новый мир», «Наука и техника», «Мода», пачку старых открыток, даже не подписанных, очевидно, они составляли чью-то коллекцию. Их можно было бы сдать в букинистический магазин, наверняка кто-то заинтересуется. И еще множество всяких разностей, большая часть его находок тут же отправилась на свалку.

Затем Максим переместился в кабинет бывшего хозяина дачи, известного в прошлом, а ныне всеми позабытого композитора. Перебирая книги, он отыскал камертон и больше разбором и изучением доставшегося им добра не интересовался.

– Максим, папа приехал, иди обедать! – окликнула с крыльца мама, и Максим почувствовал проснувшийся в его молодом здоровом организме голод.

Романтические настроения его уже покинули. Максим отыскал в зарослях бузины и крапивы старый турник, расчистил вокруг него площадку и с удовольствием размялся.

– О, вижу, у нас спортсмены поселились! – бодро окликнул его из-за забора пожилой упитанный гражданин, возлежавший в гамаке с газетой в руках.

– Добрый день, – поздоровался, соскакивая, Максим. – Максим Дмитриев, мы ваши новые соседи.

– Наслышан, – поднимаясь с гамака, добродушно пробормотал сосед. – А я Павел Иванович Сидельников. Местный старожил, так сказать. Что ж, добро пожаловать. – Он протянул Максиму через забор руку. – Значит, продала Елизавета дачу? Что ж, они здесь почти уже и не появлялись, участок вон совсем зарос. А так и порядку больше, и веселее, заходите как-нибудь на чай, – пригласил сосед и вернулся в гамак к своей газете, очень обрадовав этим Максима, не любившего болтливых, навязчивых пенсионеров.

– Ну что, сын, как на работе дела, что новенького в отечественной кибернетике? – с аппетитом наворачивая свежие щи, поинтересовался отец.

– Ничего. А если и есть новенькое, то очень строго засекреченное, – важно ответил Максим.

– Ну тогда хоть про девушек расскажи, раз ты у нас весь такой засекреченный, – не отставал отец.

– Коля, ну что ты к нему пристал, будет он с тобой про девушек беседовать? – укоризненно заметила мама, с надеждой поглядывая на Максима.

Тема девушек была в семье, точнее, у мамы, болезненной. Пока Максим учился на физико-математическом факультете, она страшно боялась, что мальчик влюбится, еще хуже, женится, родятся дети, он забросит учебу, а дальше настанет конец света.

Но вроде бы обошлось. Приятели Максима влюблялись, страдали, снова влюблялись, женились, а Максим выступал на их свадьбах в качестве свидетеля. Ухаживал за подружками невест, заводил короткие необременительные романы с однокурсницами. Мама неодобрительно хмурилась, отвечая на их телефонные звонки.

А потом был долгожданный диплом. И мама словно по команде развернулась на сто восемьдесят градусов. Теперь, слыша в телефонной трубке девичий голос, она млела и таяла, с замиранием сердца прислушиваясь к разговорам сына.

Увы. Никаких намеков на скорую свадьбу не наблюдалось. Мама нервничала, переживала. Пыталась задавать бестактные вопросы. Затем перешла к самостоятельному поиску невест. Но Максим жестко пресек неуместные мамины старания, и, потерпев полнейшее фиаско, она оставила эти попытки и вернулась к активному наблюдению.

– С девушками все в порядке. Например, вчера встретил одну хорошенькую на платформе, помог тяжелую сумку дотащить до дачи, – с кривой усмешкой рассказал Максим.

– А как ее зовут, ты номер ее телефона спросил? – тут же подключилась к разговору мама.

– Нет. Пусть живет безмятежно, – язвительно заметил Максим, с удовольствием наблюдая, как мама борется с разочарованием.

Максим любил родителей, но иногда их простодушное вмешательство в его личную жизнь порядком раздражало и требовало пресечения. Все же он не мальчишка-студент, а взрослый человек. Научный сотрудник, хоть пока и младший.

После обеда мама отправилась в сад заниматься клумбами, папа – подремать, а Максим вернулся к себе в кабинет, именно его он облюбовал под собственную берлогу.

Старая просторная дача, плетеные, чудом сохранившиеся кресла, патефон, потертые корешки книг в потемневших от времени шкафах, скрипучие полы, рояль… Максим не был страстным поклонником старины, но этот дом его завораживал. Казалось, дом живет своей собственной таинственной жизнью, словно по нему бродят призраки бывших хозяев.

Максим передернул плечами, встряхнулся и, чтобы избавиться от наваждения, решил прогуляться по поселку.

Никогда прежде Максим не отдыхал на даче. В детстве дачи у их семьи не было, и он две смены проводил в пионерском лагере, а на один месяц ездил с родителями на Черное море.

Будучи студентом, отдыхал в том же лагере, только уже в качестве вожатого, ездил с приятелями на море дикарями, в горы, путешествовал по Золотому кольцу, побывал в Прибалтике и вообще много путешествовал, но вот дача – это было что-то новое.

Максим не спеша брел по улицам поселка, заглядывая за невысокие деревянные заборы, рассматривал небольшие домики с застекленными верандами, наблюдал за людьми, с удовольствием прислушиваясь к щебету птиц, к детским крикам, к скрипу колодезного ворота. А в голове его, сливаясь со звуками, запахами и впечатлениями окружающего мира, еле слышно, нежно и ненавязчиво звучала утренняя мелодия.

Было бы здорово записать ее или хотя бы выучить на рояле. Запомнить движения пальцев. Жаль, что он совершенно не помнит нот, точнее, нотной грамоты.

– Добрый день.

Максим обернулся взглянуть, к кому обращено приветствие, но на улице, кроме него, никого не было.

– Добрый день, – повторил насмешливый звонкий голос.

Максим снова обернулся и увидел облокотившуюся на калитку белокурую девушку с курносым носиком и озорными глазами.

– Не узнаете, благородный рыцарь? – спросила девушка, с улыбкой глядя на растерявшегося Максима. – Вы вчера помогли мне донести тяжелую сумку от станции.

– Ох, простите, задумался и не сразу узнал, – улыбнулся Максим, направляясь к калитке. – Сегодня вы как-то иначе выглядите.

– Лучше или хуже? – не растерялась девушка.

– Просто иначе, – не поддался на провокацию Максим.

– А вы хитрый. Так почему же вы печальный и одинокий бродите по дачному поселку? Такая погода замечательная, могли бы на озеро пойти, – девушка оказалась бойкой, хотя была определенно моложе Максима и за словом в карман не лезла.

– Я даже не знаю, где это озеро находится.

– Так давайте покажу, мне тоже делать нечего, меня, кстати, Света зовут, – выходя за калитку, представилась новая знакомая.

– А я Максим.

– Вы что, в гости к кому-то приехали? – неторопливо шагая по улице, расспрашивала Света.

– Нет. Родители недавно здесь дачу купили, вот осваиваемся.

– Ах, вот оно что! Ладно, проведу вам экскурсию по окрестностям. Сперва на озеро. Тут идти всего полкилометра. Классное место, и пляж небольшой, чистый. Вы рыбу ловите?

– Нет, не увлекаюсь.

– И правильно, скукотища, – поддержала Света. – А чем вообще увлекаетесь?

– Да так, ничем особенным.

– Значит, уже работаете, – сделала весьма оригинальный, но справедливый вывод Света.

– Почему вы так решили?

– А я давно заметила. Пока человек учится в институте или в школе, ему все интересно, всего попробовать хочется, а как на работу пойдет – все. Работа, диван, телевизор. Ну, разумеется, за редким исключением.

Максиму от такого вывода стало как-то неудобно. В представлении девушки он уже был наполовину пенсионером. Его так задело это замечание, что он даже с ответом не нашелся. А Света, не заметив произведенного эффекта, со свойственным юности эгоизмом продолжала как ни в чем не бывало болтать о всяких пустяках, беззаботно шлепая по нагретому солнцем асфальту сине-зелеными вьетнамками.

– Вот тут за кустом акации надо налево свернуть, а дальше через лес, и пришли, – объясняла она, сворачивая под тенистую сень соснового бора, где в воздухе стоял густой аромат смолы, хвои, где звуки словно гасли, касаясь мягкой моховой перины, присыпанной сухими желтыми иглами.

– М-м. Благодать! – потянула носом Света. – Любите сосны? Я их обожаю. В детстве девочки всякие гербарии собирали, цветы засушивали, а я иголки сосновые и шишки в коробку собирала, чтобы зимой нюхать. А кем вы работаете? – без всякого перехода поинтересовалась Света.

– Научным сотрудником в одном закрытом НИИ, – коротко ответил Максим, еще не оправившийся от ее бестактного замечания. – А вы чем занимаетесь?

– В музыкальном училище учусь.

– Вы музыкант? – оживился Максим. – Вас мне сама судьба послала!

– Вот как? Вам нужен тапер на семейном вечере? – обернулась Света, тряхнув светлыми пушистыми волосами.

– Нет. Дело в другом. Сегодня мне в голову пришла одна мелодия. Коротенькая и простенькая. Но я никак не могу от нее отделаться. А если учесть, что я не играю ни на одном инструменте, не знаю нот и, разумеется, не занимаюсь сочинительством, то со мной, можно сказать, сегодня случилось чудо. Хотелось запечатлеть, – с подходящей случаю самоиронией объяснил Максим. – Поможете записать сие творение?

– Ну разумеется, – со смехом ответила Света, явно усомнившаяся в правдивости истории. – Вы мне ее сейчас исполните?

– Нет. Хотел пригласить вас в гости, чтобы исполнить «произведение» на рояле. Если, конечно, получится.

– Вы же сказали, что не играете!

– Так и есть. Рояль не наш, достался нам вместе с дачей, а наиграл я мелодию одним пальцем. Пам-пам-пам, – наглядно показал Максим и представил, как обрадуется мама, если он вернется с прогулки вместе со Светой.

Глава 10

Сентябрь 2019 года. Санкт-Петербург

– Кристина, мать твою на рояле! – врываясь в офис, зло и весело закричал Виталий Константинович, сбрасывая на ходу пиджак. – Тащи сюда свою сочную задницу.

На этот сомнительный призыв из глубин офиса, обклеенного афишами, дипломами и фотографиями с автографами, не спеша выплыла особа не первой молодости и такой же свежести, впрочем, мужчины, взглянув на девушку, первым делом обратили бы внимание на ноги, а потом уже на прочие достоинства. А ноги у Кристины были выдающиеся. Длинные, стройные и обутые в модные туфельки на головокружительно высоком каблуке. Зад у Кристины также был неплох, впрочем, как и талия, и даже личико, украшенное неестественно полными, яркими губами. В целом внешность девушки была «на любителя», и, очевидно, господин Наумкин входил в их число, поскольку окинул Кристину недвусмысленным плотоядным взглядом.

– Ну, что тут у нас? Генка уже вернулся?

– Никого нет. Никто не возвращался, – лениво ответила Кристина. – Звонили с телевидения, с канала «Культура», пригласили поучаствовать в передаче, и с нашего местного, хотят пригласить тебя на шоу.

– Отлично. Надеюсь, ты дала согласие от моего имени? – потирая ладони, спросил Виталий Константинович.

– Нет, блин, послала их подальше, – буркнула Кристина, выгибая стан и опираясь плечом на дверной косяк.

– Разбаловалась ты, – строго заметил Виталий Константинович. – Смотри, как бы не пришлось тебя на сотрудницу помоложе заменить.

– Ха, поищи дуру, – не впечатлилась угрозой Кристина и, виляя бедрами, направилась прочь по коридору.

Виталий Константинович скрипнул зубами и потопал следом.

– Докладывай, кто точно звонил, когда передачи по телику, и кофе свари, – сердито распорядился он, падая в мягкое кресло возле кофейного столика.

– Семянько звонил, – не спеша выполнять распоряжение, сообщила сухо Кристина.

– И чего? – выпрямляясь в кресле, напрягся Виталий Константинович.

– Сказал, если к концу недели денег не будет, он передаст дело в суд. Иск уже составлен.

– Вот козел! – хлопнул себя по упитанной ляжке Виталий Константинович. – Сказал же ему по-русски, подожди пару недель, рассчитаемся. Скотина. И зачем я только с ним связался?! – вскакивая с места, трагически вопросил Виталий Константинович. – А ты чего молчишь? Сможем мы с ним рассчитаться до конца недели?

– Вряд ли. Кто нам так быстро деньги скинет, – присаживаясь на подлокотник, кисло заметила Кристина.

– Может, кредит взять? – нервно теребя подбородок, выдвинул предложение Виталий Константинович.

– Ага, кто тебе даст? У тебя и так долгов на десять лет вперед набрано, – без всякого сочувствия прокомментировала Кристина.

– А кто виноват? А? Кто виноват? Кто орал: хочу в Доминикану, хочу в Доминикану? Съездила, довольна? – вскакивая с кресла, заорал на девицу Виталий Константинович, и его упитанное круглое брюшко мелко задрожало от праведного гнева.

– Ну и не возил бы, – пожала плечиком Кристина, вставая с места. – А еще мог бы новый «Лексус» не брать, а взять машинку попроще. Сейчас бы долгов было меньше.

– Да ты что, не понимаешь, что «Лексус» – это как реклама? Мне по статусу положено! – снова окрысился Виталий Константинович.

– Наумкин, тебе сколько лет? А все еще не наигрался в крутого, – закуривая сигарету, взрослым усталым голосом проговорила Кристина. – Живешь в крошечной облезлой однушке в дерьмовом районе, ездишь на «Лексусе». Жрешь доширак, а костюм в «Хуго Босс» покупаешь. Пыжишься, пыль в глаза пускаешь, а у самого, кроме долгов, за душой ничего. Даже семьи нет. И что я с тобой связалась? – Последний вопрос определенно был адресован не Виталию Константиновичу, но именно на него он поспешил ответить.

– Кристин, ты что? Ты бросить меня хочешь? – В голосе директора фестиваля звучали детский испуг и тоскливое одиночество. – Кристина, ты… ты…

Кристина внимательно, оценивающе взглянула на своего шефа.

– Ну хочешь, распишемся? Ну? Ну хочешь, кинем все на фиг и сбежим на Карибы или еще куда, а? На Ившине мы конкретно поднимемся. Как только деньги поступят, плюнем на все и уедем.

– Дурак ты, Виталька. Круглый дурак, – туша в пепельнице окурок, коротко и емко резюмировала Кристина. – Выручка от выступления Ившина поможет тебе основные финансовые дыры заткнуть. А если не будешь идиотничать и деньгами сорить, глядишь, вообще вылезем из ямы. Фестиваль надо бы переименовать, присвоить ему имя Ившина, это сразу статус мероприятия поднимет. Свяжись с его семьей, договорись об условиях. И не тяни, они пока в шоке от потери кормильца, много не запросят, а может, вообще согласятся безвозмездно увековечить имя гения.

– Точно! Точно! – бросаясь к Кристине и обжигая ее страстным коротким поцелуем, воскликнул Виталий Константинович. – Умная ты баба, хоть с виду и не скажешь, – преображаясь на глазах, бодро заметил Виталий Константинович, натягивая пиджак. – Сейчас же и поеду. Я слышал, его сын приехал, заодно выражу соболезнования и вообще.

И Виталий Константинович, весело помахивая ключами от «Лексуса», покинул офис.

– Не знаю, сынок, может, не стоило так резко обрывать все связи? – глядя на сына с гордостью и сомнением, спрашивала Анна Алексеевна.

– Мам, ну как ты не понимаешь? Эта компания обворовывала отца, обманывала его, и они же наверняка его и отравили! Эмка изменяла ему, лгала, а Марина воровала!

– Да, согласна. Это первое, что приходит в голову. Но я, честно говоря, не верю в то, что это сделал кто-то из них, – примирительно проговорила Анна Алексеевна, усаживая сына рядом с собой на диван. – Давай возьмем хотя бы Марину. Ведь она первая, на кого все подумают. Отца отравили, а ведь именно она готовила еду, подавала, и, значит, она первая, на кого укажут. А Марина, при всех ее недостатках, далеко не дура.

– Не дура, но чтобы отвертеться от тюрьмы, могла рискнуть, – возразил ей Даниил. – И потом, она наверняка рассудила так же: раз я первая, у кого была возможность, меня подозревать не станут. Все же поймут, что я не дура.

– Очень рискованно и самонадеянно, – улыбнулась Анна Алексеевна.

– Во всяком случае, я выбросил все продукты из шкафов и холодильника, и даже зубную пасту.

– Вот тут ты прав. Хотя, я думаю, отца отравили не той едой, которую могли есть все. Слишком рискованно, мог еще кто-то пострадать. Я даже не уверена, что его отравили дома.

– Ну, теоретически подсыпать отраву в еду можно где угодно. Например, отец всегда брал с собой на репетицию термос с травяным чаем, Марина могла заранее насыпать в заварку отраву. И извольте радоваться. Марина сидит в Выборге, у нее алиби, а отец отравился, и теоретически даже не дома. А Марина, когда вернулась домой, первым делом термос помыла, а то и вовсе выбросила. Чего не сделаешь, чтобы в тюрьму не сесть. А за кражу отцовских денег ее вполне могли посадить, – горячо заявил Даниил.

– Вот тут ты не прав, – мягко возразила Анна Алексеевна. – Вспомни отца, он никогда не был жестким человеком. Максимум, что ей грозило, это увольнение, ну и еще отец не дал бы рекомендаций. За это не убивают, сынок.

– Возможно, ты права. И отец действительно простил бы ее, но у него имеются юристы, которые занимаются этим вопросом, а уж они-то наверняка доведут дело до суда.

– В этом случае для Марины еще важнее, чтобы отец был жив, потому что он мог бы не допустить передачи дела в суд.

– Не согласен. А теперь возьмем Эмку. Она могла узнать, что отец подал на развод, к тому же поймав ее на измене, ей грозила потеря денег, Марине – свободы. Они могли сговориться. Эмка могла заплатить Марине за убийство отца. Двойная выгода! Эмка же не знала, что отец изменил завещание, уж об этом он ее точно не предупредил.

– А откуда тебе это все известно, о Марине и Эме?

– Мне Алекс сказал, отцовский юрист. Когда мы узнали о смерти отца, я позвонил ему посоветоваться, как дальше, что будет с отцовскими деньгами, – краснея, объяснил Даниил. – Ну и намекнул, что любые сведения могут помочь следствию найти убийцу, вот он и рассказал.

– А больше он ничего не объяснил, какие именно изменения в завещание внес отец? И вообще, тебе не кажется странным, что отец так поспешно составил новое завещание, может, он о чем-то догадывался? Может, ему угрожали?

– Да нет, думаю, ему юристы подсказали. Это же американцы. У них написать завещание, изменить завещание обычная рутина. Раз отец подал на развод из-за измены жены, значит, он наверняка не захочет оставлять ее в числе наследников, думаю, юристы сами подсуетились и подготовили все документы, исключив оттуда Эме.

– Может быть. Тебе виднее, я ваших заокеанских реалий не понимаю.

– Мам, я хочу, чтобы ты немедленно переехала ко мне, сюда, хватит тебе тесниться в своей квартире, – решительно проговорил Даниил, меняя тему.

– Даня, тесниться одной в трехкомнатной квартире? О чем ты говоришь? Мне вполне хватает места, – потрепала сына по волосам Анна Алексеевна.

– Мам, да ты посмотри, какая здесь роскошная квартира, она теперь наша, и место замечательное.

– Дань, меня вполне устраивает собственная квартира. Она сделана по моему вкусу, мне нравится место, рядом любимые магазины, знакомые живут, все мое, привычное, родное. А что я здесь буду делать целыми днями? В этих хоромах порядок и чистоту наводить?

– Наймешь домработницу.

– Марину? – усмехнулась Анна Алексеевна. – Нет, Дань, я сама со всем справляюсь, и мне хорошо дома. Но пока ты в Петербурге, я могу пожить здесь с тобой за компанию, к тому же я ужасно соскучилась и, если честно, надеялась, что ты остановишься у меня. Но раз так сложились обстоятельства, поживем здесь.

– Спасибо.

Как ни хорохорился Даниил, как ни строил из себя крутого парня, у него не было внутренней уверенности, что он все делает правильно, что он справится с бедой, выстоит, особенно здесь, в Петербурге, где не было папиных юристов. Так что мамина поддержка ему была очень важна. Так же, как и ее присутствие. Да и смерть отца, на которого он привык полагаться, к чьей защите и заботе привык, напугала его, выбила почву из-под ног, заставила о многом задуматься.

– Александр Юрьевич, я разыскал того типа, что Ившина на проходной караулил, – влетая в кабинет, с порога сообщил Артем Хромов. – Вот, пожалуйста. Баскин Михаил Аркадьевич. Я про него и разузнать кое-что успел. Учился вместе с Ившиным в консерватории, даже были приятелями. Был приличным пианистом, но захотел стать еще и композитором. Где-то там работал после окончания учебы, а потом разразился скандал, году этак в девяносто пятом – девяносто шестом, что-то около того. Так вот. Скандал разгорелся вокруг одного музыкального сочинения Ившина. Какой-то оратории, написанной к пятидесятилетию Победы. Вышло очень мощное, очень политически уместное и вообще крутое произведение, с которым Ившин засветился на Центральном телевидении, получил какую-то правительственную награду, в общем, прогремел на всю страну. Ему тогда еще тридцати не было, и такой успех!

Он даже в Колонном зале выступал на каком-то правительственном концерте, на всю страну транслировали, Ельцин в зале сидел.

– Ну а при чем тут Баскин? Или как его там?

– Баскин, – подтвердил Артем. – Этот Баскин публично обвинил Ившина в плагиате.

– Неслабо. И как?

– Никак. Сперва он орал, что его обокрали, в узких кругах, потрясал какими-то нотами, потом обратился в прессу и на телевидение. У нас на ту пору скандалы уже вошли в моду, и его с радостью приняли на всех возможных каналах.

– А Ившин что?

– Ившин участия в склоке не принял, только сообщил через своего представителя, что кантату написал сам и продолжит писать музыку дальше, чтобы ни у кого не возникло в дальнейшем сомнений в его авторстве и таланте.

– И чем закончилось?

– Да ничем. Баскин поорал, поорал и успокоился. А Ившин лет через десять уехал в Штаты. В итоге Ившин прославился, а о Баскине никто, кроме этого скандала, ничего вспомнить не может.

– Ну что ж. Показательно. Так зачем же он искал Ившина, извиниться хотел?

– Судя по всему, нет. После выступления Ившина на фестивале Баскин принял участие в телевизионном шоу на нашем Петербургском канале. И снова заявил, что Ившин украл у него в молодости музыку, и снова тряс нотами, требуя экспертизы.

– Любопытно.

– Да. Экспертиза состоялась тут же в эфире, и эксперты сошлись во мнении, что с большой долей вероятности сочинение Баскина могло быть позаимствовано Ившиным, немного переработано и выдано за свое. Но, по большому счету, все это было телевизионным трепом. Никаких официальных заключений никто не дал. А Баскин с экрана обвинял Ившина, что тот украл у него славу и богатство, хотя последнее его мало интересует.

– Молодец, Артем, наконец-то есть с чем работать, – довольно заключил Александр Юрьевич. – Разыщи этого Баскина, выясни, чем дышит, как живет, самого пока не трогай. Не спугни. Бережно так, вокруг да около, без предъявления документов.

– Ясно.

– Все, работай, а ко мне сейчас должен Наумкин явиться, так что дуй давай.

– Александр Юрьевич, добрый день! – бодро, энергично приветствовал капитана Виталий Константинович, протягивая руку. – Что, уже появились новости по убийству Павла Владимировича?

Но капитан протянутую руку проигнорировал.

– А вы что, родственник убитого, что мы должны вас информировать о ходе следствия?

– Нет, вы, конечно, не обязаны, и это я как-то опрометчиво… – теряясь и робея, залепетал Виталий Константинович, но тут же расплылся в неуместной улыбке. – Простите. Простите, – поспешил он спрятать ее, смешно и нелепо вытягивая губы дудочкой. – Простите. Это… просто… знаете, такой успех, такая радость, я все объясню. – Он упруго плюхнулся на стул и радостно затараторил: – Понимаете, я сейчас встречался с родственниками покойного Павла Владимировича, с его сыном и с бывшей женой. И они согласились, чтобы мой фестиваль назывался теперь Фестивалем Павла Ившина! Вы понимаете? Совершенно безвозмездно! Ну какие-то преференции, вроде билетов, приглашений на открытие и закрытие в качестве почетных гостей, проживание и дорога за счет принимающей стороны… Господи, да это просто как в лотерею выиграть! – с детской простодушной искренностью делился Наумкин. Его водянистые голубые глазки, опушенные золотисто-рыжими ресницами, сияли безграничной радостью, и казалось, ничто не сможет огорчить парящего на вершине блаженства Виталия Константиновича.

Но капитану Гончарову это удалось, причем всего одной коротенькой фразой.

– Ради этого вы убили Павла Ившина?

– Что, простите? – споткнулся на полуслове Наумкин. И Александр Юрьевич со злорадным удовольствием увидел, как радужные облака под окрыленным великими финансовыми надеждами господином Наумкиным стали сжиматься, таять, обращаться дымком, а сам он с головокружительных высот вверх тормашками полетел в бездонную пропасть реальности, где совершил жесточайшую посадку.

Капитан Гончаров любил разыгрывать из себя честного недалекого служаку, но в душе был вовсе не так прост. Пока ожидал прибытия в следственный отдел господина Наумкина, Александр Юрьевич успел сделать несколько телефонных звонков, в том числе своей старой знакомой Ксении Врабие, работавшей в толстом глянцевом журнале «Музыкальный Парнас», и попросил собрать все возможные сведения о Виталии Наумкине. Ксения перезвонила через час и вывалила капитану все сплетни, какие ходят о Наумкине по городу.

Из полученных сведений выходило, что господин Наумкин, человек хоть и бездарный как музыкант, но зато невероятно оборотистый администратор, скользкий, предприимчивый и способен извлечь выгоду из камня у дороги. При этом иметь финансовые дела с ним не рекомендуется, уж очень тяжело он расстается с деньгами. Музыканты иногда по полгода не могут у него гонорар за концерты вытребовать.

Совершенно ясно, что человек жадный и оборотистый, даже смерть ближнего может обернуть для себя колоссальной выгодой.

– Я спросил, – спокойно повторил капитан, – из-за этого вы убили Павла Ившина?

– Какое вы имеете право? Я никого не убивал! – дрожащим голосом восклицал Виталий Константинович, суетливо вертя головой по сторонам, словно ища свидетелей подобной немыслимой клеветы. – Как вам пришло в голову? Я никогда. Ничего подобного… с чего бы… да я любил его… у меня совершенно не было поводов! Я же не преступник!

Когда первый эмоциональный всплеск закончился и Виталий Константинович от бурного протеста перешел к молчаливому хватанию воздуха, капитан продолжил беседу:

– Ну а разве его смерть не сулит вам крупную выгоду? «Фестиваль имени Павла Ившина». Звучит. Имя Павла Ившина обеспечит вам солидный список участников мероприятия. Щедрых и именитых рекламодателей, возможно, спонсорский комитет, солидное положение и существенные доходы. А так, кому был известен и интересен ваш фестиваль «Невские волны»? Скучно, бледно и малоприбыльно, – по-свойски заметил Александр Юрьевич.

– При чем здесь это? – прохрипел Виталий Константинович. – Да если хотите знать, мысль о переименовании фестиваля мне только сегодня сотрудница подкинула, я не планировал ничего подобного, даже утром еще ничего не планировал! И потом, при чем тут выгода? Участие Павла Ившина в фестивале мне тоже было выгодно! И вообще, я что, бандит с большой дороги, убивать человека ради какой-то эфемерной выгоды?

– Нет, конечно, если бы вы были бандитом, вы бы его не отравили, вы бы ему голову проломили или зарезали. А так все интеллигентно.

– Бред! Бред! – вскакивая на свои коротенькие толстые ножки, категорично воскликнул Виталий Константинович. – Никого я не убивал, и уж тем более Ившина! За что? С какой стати? Что мне с ним делить? Уж если бы кто и убил, так это скорее Мишка Баскин, он его всю жизнь ненавидит, или Семка Повстен, а я при чем?

– Кто такие этот Баскин и Повстен? Они здесь при чем?

– Как при чем? Как при чем? – мгновенно успокаиваясь, присел на место Виталий Константинович. – Мишка Баскин уж лет двадцать на всех углах орет, что Ившин его обокрал. А что у него красть-то? Бездарь и пьяница, за всю жизнь ничего путного не сочинил. А у Семки Повстена он когда-то должность перебил. Семкин дядька ему когда-то должность дирижера в одном приличном оркестре выхлопотал, и все вроде уже на мази было, а потом руководство вдруг все переиграло и Ившина пригласило, Семка пролетел, и с тех пор Ившина последними словами на всех углах материт.

– Любопытно, – сдержанно проговорил Александр Юрьевич. – Но все это, как я понимаю, дела давно минувших дней. А вот ваши отношения с Ившиным – дела сегодняшние. И финансовое ваше положение, насколько я понимаю, незавидное. И гонорар у Ившина был немаленький, а вы, как я слышал, с деньгами расставаться не любите, а тут гонорар платить не надо и фестиваль его имени, двойная выгода!

– Да что за ерунда, кто вам это наболтал? Я рассчитался с Ившиным до копейки, еще до выступления перевел ему всю сумму, и если у меня есть какие-то временные трудности, то именно из-за расчетов с ним, и вообще, уже через пару дней все мои дела придут в порядок! И плачу я музыкантам всегда вовремя! – выкрикивая последнюю фразу, Виталий Константинович слегка покраснел и отвел глаза.

– Ну, это несложно проверить, – миролюбиво заметил Александр Юрьевич, и Виталий Константинович нервно икнул.

– Ну что ж, пока мы будем проверять ваши показания, хотелось бы получить от вас точные и максимально подробные сведения, как вы провели день накануне смерти Ившина, – ласково попросил капитан, протягивая Виталию Константинович чистый лист бумаги.

На улицу Виталий Константинович вышел похудевшим на пару килограммов.

– Кристинка, срочно подчисти все наши финансовые документы. Лишнее унеси из офиса, к нам в любую минуту могут гости нагрянуть с проверкой.

– Успокойся. У нас и так все чисто, – сухим, равнодушным тоном заверила Кристина.

– Тогда проверь мой ежедневник, записки на столе, бумаги в мусорной корзине и, умоляю тебя, дозвонись до этого гада Семянько, говори ему что хочешь, лишь бы он заткнулся до конца месяца. Можешь переспать с ним, лишь бы он пасть свою заткнул! – истерично выкрикивал распоряжения Виталий Константинович. – И еще, мне на день убийства Ившина алиби было нужно, так я сказал, что ты весь день со мной провела, ясно?

– Я и так его с тобой провела. С утра мы в концертный зал ездили, потом обедали, потом снова в концертный зал, вечером в офис заезжали, а потом к тебе на дачу, – напомнила потерявшему память от испуга шефу Кристина.

– Но ты же не все время за мной по пятам ходила. А я сказал, что все, – уточнил свою мысль Виталий Константинович. – В общем, я сейчас приеду, сожги все бумаги и позвони Семянько.

Глава 11

Сентябрь 2019 года. Санкт-Петербург

Анна Алексеевна неторопливо брела по набережной Крюкова канала мимо Никольского сада, подкидывая носками туфель яркие желтые листья, легкие, шуршащие, как крылья бабочек, любуясь сквозь прищуренные ресницы бледной осенней лазурью небес, рассеянным солнцем, отражающимся от мелкой ряби волн в канале, колокольней и куполами Никольского собора, вдыхая ни с чем не сравнимый, едва уловимый в городской суете запах ранней осени.

Павел любил это время. Когда-то, когда мировая слава еще не обрушилась на него, когда они жили обычной жизнью среднестатистических российских граждан, они с Павлом любили в сентябре уехать на целый день куда-нибудь в Пушкин или Павловск, обязательно в середине недели, вдвоем, когда Данька был в школе, и бродить по тихим пустынным аллеям, шурша листвой, прислушиваясь к особой торжественной тишине старых парков.

Где бы они ни бывали, Павел везде и всегда слышал музыку, она жила в нем, он творил легко, без всяких усилий. Иногда, неторопливо шагая по позолоченным осенью аллеям, он, охваченный какой-то рвущейся наружу мелодией, вдруг принимался бешено дирижировать лучами солнца, облаками, травой на клумбах, ветром, пытаясь передать Анне всю красоту и силу родившейся только что музыки. А иногда они гуляли молча, думая каждый о своем, любясь красотой умирающей природы, а потом любили устроиться на ласковом сентябрьском солнышке где-нибудь в глухом уголке и пить кофе из термоса. Им было так хорошо тогда, вся жизнь была еще впереди, и никто из них не знал, как она сложится, но они оба любили мечтать, что сложится она счастливо, и что счастье это будет у них общим, и что, когда Павел прославится, они будут много путешествовать. Аня всегда будет сопровождать его на гастролях, а сентябрь они будут проводить в Петербурге.

Анна Алексеевна почувствовала, как по ее щекам покатились жгучие, горькие слезы. Как их обманула жизнь. Или только ее? Павел получил все, о чем мечтал, – гастроли, славу, возможность свободного творчества и даже сентябрь в Петербурге. Он действительно всегда приезжал на гастроли в родной город именно в сентябре.

А она, что досталось ей? Воспоминания, боль обиды? Сожаление?

Господи, ведь она еще не старая, ей всего только сорок девять, почему же она чувствует себя так, словно жизнь ее уже закончилась, словно больше нечего ждать, не на что надеяться, а можно только вспоминать и сожалеть, сожалеть, сожалеть?

Это нечестно, несправедливо, это так больно.

Анна Алексеевна остановилась у парапета, вдали от забитой машинами шумной улицы, под защитой плеска волн, шелеста листвы, и хорошенько выплакалась, дав выход накопившейся на сердце горечи.

Только сейчас Анна Алексеевна поняла, что все эти годы она ждала возвращения Павла. Жила своей жизнью, заводила новые знакомства, работала, путешествовала, ходила в театры и на концерт – и ждала. А вот теперь, когда его не стало, ждать в жизни ей вдруг стало нечего. Он хотел с ней о чем-то поговорить в этот приезд, звонил специально предупредить, что у него есть серьезный разговор и он хочет, чтобы она обязательно пришла на его первый концерт в Петербурге. Она пришла…

Неожиданный мягкий удар в ногу вырвал Анну Алексеевну из пелены воспоминаний. Перед ней, вертя хвостом, стоял золотистый пес со смеющимися добродушными глазами и тыкал ей в ладошку зажатый в зубах обслюнявленный теннисный мяч.

– Томми, фу! – раздался из-за кустов озабоченный молодой голос. – Опять ты к посторонним пристаешь. Извините, – на набережную выбралась худенькая девушка с поводком в руке. – Томми! Он у нас очень общительный, обожает играть. Извините.

Анна Алексеевна улыбнулась девушке и потрепала по голове веселого, добродушного Томми.

Когда парочка снова скрылась за кустами, Анна Алексеевна промокнула глаза, припудрила заплаканное лицо и медленно, глядя на серые покосившиеся гранитные плиты под ногами, побрела вдоль набережной к Садовой улице, а в душе у нее тихонько, словно шепотом, звучало «Признание в любви», которое Павел написал еще до их расставания. Он назвал эту мелодию песней без слов и посвятил ей. И сейчас она звучала тихо, нежно, только для нее, словно это Павел напевал мелодию ей на ушко.

– Итак, ребята, что мы имеем по Ившину, – усталым голосом проговорил капитан Гончаров, оглядывая сотрудников. – По итогам трех дней расследования у нас имеется господин Наумкин с неясными финансовыми мотивами, некто Баскин, испытывающий давнюю неприязнь к покойному, домработница Марина Полтерович и бывшая любовница Ившина Виктория Суркова. Кстати, удалось ее разыскать?

– Да, – откликнулся Никита Локтев. – Думаю, ее можно из числа подозреваемых исключить. Дамочка крепко пьет, совершенно опустилась. После того как Ившин выпер ее из оркестра, поползли слухи по городу, и карьера ее покатилась под гору. Сейчас она не работает, сидит дома, замужем за каким-то лабухом, детей нет. Знаете, такая прокуренная, лохматая тетка с опухшим лицом. О смерти Ившина узнала от меня, страшно обрадовалась, сказала, туда козлу и дорога.

– Ладно, пока исключаем, – согласился капитан. – Что еще интересного?

– Александр Юрьевич, я вот о чем подумал, мы как-то совсем забыли о том, как отравили Ившина. Точнее, чем. Убийца ведь должен был где-то яд раздобыть, в аптеке этот таллий не продается, – озабоченно заметил Артем.

– Точно! Молодец Хромов. Соображаешь. Значит, ты занимаешься ядом. Никита, ты разыщешь Баскина.

– Добрый день, мне нужен Михаил Аркадьевич Баскин, – разглядывая стоящую перед ним полную, ярко накрашенную даму преклонных лет, сообщил о цели визита Никита Локтев.

– Проходите. Мишенька, это к тебе! – высоким грудным голосом крикнула в глубь квартиры хозяйка. – Я мама Михаила Аркадьевича, Раиса Ароновна, а вы кто будете?

– Сотрудник следственного отдела Локтев Никита Александрович, – доставая документы, представился Никита.

– Из следственного отдела? – Лицо Раисы Ароновны напряглось и побледнело. – Миша! Миша, иди сюда!

– Иду, мамочка, – раздался слабый, вялый голос, и в прихожую вошел высокий худой мужчина в кухонном фартуке, с неряшливой бородой, жиденькими вьющимися волосами и большим носом. – Здрасте. Вы ко мне? – без всякого интереса спросил Баскин.

– Этот господин из следственного отдела, Миша. Что происходит? – В голосе мамы звучала зарождающаяся истерика.

– Откуда?

– Из следственного комитета, – не обращая внимания на Никиту, повторила Раиса Ароновна.

– Понятия не имею, – пожал плечами Баскин. – Может, это ошибка?

– Миша, ты знаешь, у меня сердце, – положив руку куда-то чуть повыше желудка, грозно напомнила ему мама.

– Послушайте. Может, я сам вам объясню, в чем дело? – потерял терпение Никита.

– Вот, чужие люди внимательнее ко мне, чем родной сын, – не снимая руку с желудка, попеняла Михаилу Аркадьевичу мама. – Идемте в комнату, молодой человек.

Квартира у Баскиных была большая, пыльная, захламленная и очень напоминала запасник какого-нибудь провинциального музея. Ничего ценного, так, бережно хранимая рухлядь.

– Садитесь, нет-нет, не на диван, лучше на стул. Вот на тот, возле комода, – властно распоряжалась хозяйка, устраивая гостя на крайне неудобном, шатком венском стуле. – Итак, что вам от нас надо?

– Собственно, не от вас, – уточнил Никита. – Михаил Аркадьевич, вы были знакомы с Павлом Ившиным?

– С Ившиным? Ну разумеется, – ответила за сына Раиса Ароновна. – Этот человек нас бессовестно обокрал!

– Что вы имеете в виду? – простодушно поинтересовался Никита.

– Ну как же, он же украл у Миши его лучшее произведение и за это получил звания, регалии, славу, деньги, наконец! – возмущенно всплеснула руками Раиса Ароновна. – Мы пытались доказать Мишенькины права на произведение, но увы. Кто мы такие? Талантливый музыкант, а у Ившина были связи, знакомства, нам ничего не удалось добиться. Хотя многие совестливые люди все же признали факт плагиата, это не помогло.

– Я слышал, Михаил Аркадьевич, недавно вы снова пытались отстоять свое авторское право и даже по телевизору выступали? – демонстративно повернувшись всем корпусом к молчаливо грызущему ногти Баскину, спросил Никита.

– Да, Мишеньку пригласили на телеканал, и я ему твердо сказала, что такой шанс нельзя упускать. Надо напомнить общественности, кто такой этот Ившин и как бессовестно он обобрал нас. Ведь будь он порядочным человеком, то мог бы, учитывая его положение, которого он достиг не без нашего участия, как-то компенсировать нанесенный нашей семье моральный и материальный ущерб, по собственной, так сказать, воле. Но нет! Он даже не удосужился ответить на наши обвинения. Он просто трусливо отмолчался! – горячо проговорила Раиса Ароновна, и грудь ее колыхалась от возмущения, как волны на картине Айвазовского.

– Мне известно, Михаил Аркадьевич, что вы неоднократно пытались встретиться с Ившиным, ждали его у служебного входа, пытались проникнуть в концертный зал во время репетиции?

– Ну разумеется, Мишенька пытался с ним встретиться, – тут же ответила Раиса Ароновна. Кажется, Мишеньке в этом доме вообще не давали рта раскрыть. – Надо же было решить вопрос с авторством, а Ившин всячески уклонялся от прямого, открытого обсуждения. Он даже с адвокатами нашими общаться не пожелал!

– Значит, вы хотели шантажировать Ившина? Пытались вымогать у него деньги? – сообразил Никита.

– Фу! Как вам только в голову пришло? – возмущенно заколыхалась Раиса Ароновна. – Мы рассчитывали получить законную компенсацию за моральный и материальный ущерб.

– А разве у вас имеется решение суда по этому делу? Вы подавали заявление в суд? – наморщив лоб, соображал Никита.

– Ну, разумеется, нет. Это так унизительно. И к тому ж у нас очень тонкий, щекотливый вопрос. Вряд ли судебное разбирательство принесло бы удовольствие кому-либо из заинтересованных лиц, – уклончиво ответила Раиса Ароновна. – Мы рассчитывали на совесть и порядочность Ившина. Но, кажется, зря. – В голосе почтенной дамы звучало неприкрытое разочарование и обида. – А теперь он еще и умер.

– Не умер. Его убили, – счел нужным уточнить Никита.

– Ах, какое это имеет значение, – отмахнулась Раиса Ароновна, и было видно по ней, что такие «мелкие детали» ее откровенно не интересуют. Ее – да. А вот что же насчет Михаила Аркадьевича, возможно, он воспринимает историю с плагиатом менее прагматично?

– Михаил Аркадьевич, так вам все же удалось встретиться с Ившиным? – пристально глядя в глаза Баскину, спросил Никита, на сей раз твердо решив игнорировать его властную мамашу.

Поймать взгляд Михаила Аркадьевича было непросто, его глаза, прикрытые веками, неустанно перебегали с предмета на предмет, не останавливаясь ни на секунду, но Никите это удалось, всего на мгновение. И взгляд этот Никите не понравился, было в нем столько злобы, яда, какой-то скрытой во тьме души неудовлетворенности, что Никита первым глаза отвел, ему даже сбежать захотелось не прощаясь. Но с эмоциями своими он справился.

– Так что же, Михаил Аркадьевич?

– Я его не видел. Он все время сбегал от меня. – Голос Баскина был высоким и гнусавым.

– Разумеется, не видел, я же вам сто раз говорила, – снова вклинилась в разговор Раиса Ароновна. Но Никиту ее мнение не интересовало, сам он теперь был уверен в обратном. Баскин с Ившиным виделся.

– Добрый день. Старший Лейтенант Локтев, следственный отдел, – входя в кабинет главного редактора журнала «Музыкальный обзор» Маргариты Карловны Пьянзин, представился Никита. – Я по поводу вашего сотрудника Михаила Баскина.

Идея наведаться к Михаилу Аркадьевичу на работу посетила лейтенанта как-то вдруг, и он ею сразу загорелся.

– Да, проходите. Он что-то натворил? – заинтересованно спросила Маргарита Карловна, закуривая сигарету.

Выглядела женщина роскошно. Таких шикарных дамочек Никита видел только по телевизору. Яркая брюнетка, с геометрически правильной стрижкой, словно по линейке проведенная челка, прямые ровные волосы до подбородка. Тонкие черты лица, немного хищный нос. Порода, как сказала бы его мама. А еще костяной мундштук с тонкой сигаретой в тонких длинных пальцах и перстень с огромным камнем. Шикарная женщина. Никита даже немного оробел.

– Так что Баскин? – повторила свой вопрос Маргарита Карловна, чуть насмешливо скривив рот.

– Да, простите, – очнулся Никита. – Мы расследуем одно дело, и в связи с этим меня интересует, что за человек Михаил Баскин? – неуклюже сформулировал он цель своего визита.

– Мелкий склочник, – коротко и ядовито ответила Маргарита Карловна.

– И все?

– Могу более развернуто. Желчный завистник, скупердяй и пакостник. Теперь достаточно подробно?

– Но если он такая отвратительная личность, зачем вы его держите в редакции? – искреннее поинтересовался Никита.

Маргарита Карловна улыбнулась, затушила сигарету в пепельнице и провела рукой по волосам, отчего шикарный лоск на мгновение слетел с нее, показав Никите обычную женщину средних лет, чуть усталую, ироничную, с приятным миловидным лицом. Но это длилось всего мгновение, а затем маска великосветской стервы вернулась к ней.

– Он хороший профессионал. Эти скверные, с точки зрения обывателя, черты весьма помогают ему в работе. Михаил Аркадьевич умеет отыскать темные пятна даже на солнце. Он работает у нас музыкальным критиком, и особый талант Баскина заключается в том, что он не просто голословно разносит в пух и прах выступление того или иного исполнителя, коллектива или какое-то произведение, но умудряется разыскать и раздуть до невероятных масштабов промахи, слабые места, неточности, неудачные трактовки, технику исполнения, да вообще что угодно, и наполнить статью язвительной, острой критикой, балансирующей на грани оскорбления, так что наш журнал стал грозной влиятельной силой в музыкальных кругах, к тому же достаточно популярной у читателей.

– Ничего себе.

– Да. Поэтому, при всей отвратительности натуры, мы вынуждены терпеть Михаила Баскина в своем издательстве. К счастью, он иногда предпочитает работать дома, хотя и не так часто, как нам хотелось бы, – с искренним сожалением проговорила Маргарита Карловна.

– Скажите, а вы слышали о конфликте Баскина с Павлом Ившиным?

– Ах вот что вас к нам привело, – улыбнулась Маргарита Карловна, откидываясь на спинку рабочего кресла. – Ну разумеется, кто же о нем не слышал? Знаете, Павел Ившин был не только большим талантом, но и очень мудрым человеком. Он выбрал единственно возможную и правильную линию поведения в конфликте с Баскиным. Он его просто игнорировал. Знаете, очень трудно воевать с тем, кто тебя не замечает.

– А они воевали?

– Ну, вы себе не представляете, какую компанию развернул Баскин против Павла Ившина после исполнения той симфонии! Он выступал по телевидению, обращался в прессу. А вы представляете, как у нас любят подобные склоки! Он поливал Ившина на каждом углу грязью, вызывал его на какие-то поединки в прямом эфире, приглашал экспертов. Высказывал грязные инсинуации, не стеснялся в приемах.

– А что же Ившин?

– А ничего. Ни слова. Он просто работал. И знаете, что было дальше? Все очень просто. Сперва про Ившина говорили так: а, это тот Ившин, что музыку украл. Потом: а, этот тот известный дирижер. Потом: это тот талантливый композитор… Тот известный композитор, тот гениальный композитор… На стадии «талантливый композитор» про Баскина уже забыли. Он все еще пытался носиться со своими претензиями, доказательствами и заключениями, но интересен уже никому не был. Имя Ившина гремело на весь мир. А Баскина знали лишь в узких кругах как склочного и мерзкого скандалиста. В результате этих дрязг он потерял имя, уважение и репутацию, а Ившин в его сторону ни разу даже не взглянул, доказав всем старинную мудрость «собаки лают, а караван идет».

– Значит, у Баскина был повод ненавидеть Ившина? – уточнил на всякий случай Никита.

– Еще какой!

– А как вы думаете, мог он убить Ившина?

– Вопрос крайне некорректный, – посерьезнела Маргарита Карловна, выпрямляясь в кресле. – Сказать «да», – обвинить человека, может, и неприятного, но, возможно, невиновного.

– Никого вы не обвиняете, просто высказываете свое личное субъективное мнение. Гипотетическое, так сказать, суждение, – блеснул интеллектом Никита.

– Ну, разве что гипотетическое, – улыбнулась уголками губ Маргарита Карловна. – Я думаю, что Баскин теоретически мог бы пойти на такое преступление, движимый завистью, ненавистью, но только при условии, что его за это не накажут.

– Отравление – это как раз такой вид убийства, – многозначительно заметил Никита, но Маргарита Карловна к своему высказыванию больше ничего не добавила.

Оставалось попытаться выяснить, где Баскин мог раздобыть таллий и когда и как подсыпал его Ившину. Второй вопрос представлялся ему менее трудным.

Мест, где Ившин с Баскиным могли пересечься, не так уж и много, помимо квартиры и концертного зала, всего несколько мест, где побывал Ившин за сутки до смерти. Восстановим картину его передвижений и вычислим этого гада, Михаила Аркадьевича. Баскин Никите категорически не нравился.

– Был сегодня в Выборге, – начал первым Артем, спеша отчитаться о проделанной работе. – Сестра Марины Полтерович работает учительницей английского языка в гимназии. По месту ее работы ни о каком таллии никто не слыхал. Детское учреждение, там яды не держат. Муж – экономист в компании по оптовой торговле детскими товарами – памперсы, смеси и прочее. Тоже по нулям. Дети. Сын – школьник, учится в той же гимназии, где работает мать. Дочь – студентка, учится в Кульке. В смысле в университете Культуры. Там с таллием тоже глухо. Пока это все. Остальных подозреваемых на предмет таллия проверить не смог, весь день беготня по Выборгу съела.

– Ладно. Никита?

– Был у Михаила Баскова дома, затем на службе. Мерзкий тип. Многие годы воевал с Ившиным, причем безуспешно. Как я понял, они с мамочкой хотели любыми средствами выбить из Павла Ившина солидную денежную компенсацию за якобы украденную музыку. Но не выгорело. От разочарования Баскин вполне мог решиться на убийство. По словам его начальницы, он на редкость мстительный, злобный и склочный тип и вполне способен на убийство, если, конечно, его не почикают. Но это не официально.

– А факты?

– С фактами сложнее. Пока что мне удалось точно установить, что Баскин в день убийства и накануне, как обычно, терся у служебного входа, а еще он, по словам свидетелей, о чем-то долго беседовал с одним из охранников концертного зала. Сегодня у этого охранника выходной, но завтра его смена, хочу с ним встретиться. И еще, в тот день, когда обнаружили тело Ившина, музыканты, как обычно, собрались на плановую репетицию, Ившин, понятно, не явился, но о его смерти еще никто не знал, но Баскина, который практически всю неделю ходил в концертный зал как на работу, тоже никто не видел.

– Вот это уже интересно, хотя пока ничего еще не доказывает, – вздохнул капитан. – Подозреваемых пруд пруди, улик ни одной. Надо как-то мобилизоваться, господа сыщики.

– Надо, – согласно кивнули те.

– Идеи какие-нибудь есть?

– Ну-у, давайте попробуем восстановить последний день жизни убитого, у него же было острое отравление, вот и восстановим шаг за шагом весь его день, вдруг деталь какая-нибудь всплывет? – предложил Артем Хромов.

– Давно уже надо было сделать.

– А еще мы до сих пор бывшую жену Ившина не допросили, – поспешил высказаться Никита.

– Через час будет, – сухо и коротко ответил капитан. – Идеи, идеи? Шевелите мозгами, соображайте, а то на весь белый свет опозоримся. Видели небось афишки по всему городу? «Концерт памяти Павла Ившина». Журналюги с начальства не слазят, а оно, соответственно, с нас. О чем рапортовать будем?

Ответом ему было гробовое молчание.

Глава 12

Август 1982 года.

Дачный поселок под Ленинградом

– Максим, ну что ты все за этим роялем сидишь? Что за странное увлечение в твоем возрасте? У тебя же отпуск, сходил бы на озеро, в лес, девочку эту с собой позвал, Свету. Очень приятная девочка, воспитанная. Немного распущенная, конечно, но это, наверное, возрастное. Повзрослеет, успокоится, – увещевала Максима мама, стоя на пороге его кабинета.

– Мам, это мой отпуск, как хочу, так его и провожу. Купаться пойду попозже, когда жара спадет. А Светка – девчонка на редкость нахальная и мне совсем не нравится, – не оборачиваясь, ответил Максим.

– Зачем же ты с ней так часто встречаешься, раз она тебе не нравится?

– Она мне уроки музыки дает. Бесплатно! – самодовольно ответил Максим.

– Ну знаешь, это подло, она же на что-то надеется, бедняжка, – укоризненно проговорила мама.

– Мам, давай серьезно, – наконец-то оторвался от рояля Максим. – Ты в самом деле о такой невестке мечтаешь? А какие у нас дети пойдут, при такой-то мамочке?

Возразить на это маме было нечего, и она, поджав губы, удалилась на кухню.

Вот уже два месяца Максим усердно занимался, с того самого вечера, когда они познакомились со Светланой. Она записала для него ту первую мелодию, а он придумал к ней продолжение, она наиграла его на рояле, сказав, что инструмент ужасно расстроен, а музыка прелестная. И что большинство наших композиторов ничего подобного за всю жизнь сочинить не могут.

Эти слова запали Максиму в голову, в которой теперь то и дело звучали какие-то аккорды, мотивы, рождались удивительной красоты звуки, преображая его скучную повседневную жизнь. Даже в физических формулах ему мерещились зашифрованные ноты.

В итоге на Кавказ он с ребятами не поехал, засел на даче и усердно упражнялся на теперь прекрасно настроенном рояле. В поселке, как выяснилось, проживало множество музыкантов, настройщиков и вообще творческих людей, когда-то давно получивших в там участки то ли от Союза композиторов, то ли еще от какого-то творческого объединения. Многие из них уже умерли, и теперь на дачах отдыхали их дети и внуки, но кое-кто из корифеев еще был жив. Например, Павел Иванович. Занимательный оказался старик, и теперь они с Максимом частенько беседовали вечерами.

Максим пробежался пальцами по клавишам, потом еще, еще и еще. Он и сам не мог понять, почему ему вдруг так понравилась музыка и игра на рояле и почему вместо того, чтобы рассекать размашистыми гребками прохладную свежесть озера, нежиться на солнце, лежа в редкой прибрежной траве, он сидит в душной комнате и раз за разом повторяет гаммы. Максим потер руками лицо, вдохнул полной грудью жаркий летний воздух и, скинув рубашку, сдернул со стула полотенце и решительно перемахнул через низенький подоконник. Лазать в окно стало для него любимой привычкой.

Музыка. Старый дом пропитался ею от фундамента до крыши, и Максим, кажется, заразился ею, как сенной лихорадкой.

– Максим!

Света. Максим слегка сморщился. Но тут же справился с собой.

– Привет. Ты откуда здесь? Собиралась вроде бы через неделю приехать?

– А я планы поменяла, – пожала плечами Светлана.

Сегодня на ней был пестренький ситцевый сарафан, а волосы убраны в хвост, и от этого она смотрелась еще моложе. Девчонка-школьница.

– На озеро собрался? Давай ко мне зайдем, я тоже купальник возьму.

Отказаться было невозможно. Пришлось идти.

– В субботу в филармонии интересный концерт, у меня есть лишний билет, не хочешь составить мне компанию? – сидя после купания на берегу, спросила Света, глядя на сверкающую россыпью брильянтов водную гладь.

В последнее время Максим стал все явственнее ощущать ее интерес к себе. Точнее, интерес был всегда, но в последнее время Света, устав от бесплодных ожиданий каких-то действий с его стороны, сама перешла в наступление.

– Извини, боюсь, не получится, – потирая смущенно переносицу, ответил Максим. – Я обещал родителям заняться чердаком в выходные. Папа с мамой будут разбирать вещи, а я бегать вниз-вверх со всяким хламом. Отпуск скоро заканчивается. Надо все прибрать до отъезда.

По Светиному застывшему профилю было ясно, что она обиделась. Отношения со Светой стали тяготить Максима в последние пару недель. Девушка влюбилась в него или думает, что влюбилась. Ее привычная беспардонная манера держать себя стала мягче, а вот напор усилился. Ему не хотелось ее обманывать, Света совершенно ему не нравилась, но и терять учителя музыки было жаль. Одно время он думал, что общие интересы, ее веселый характер и в общем-то симпатичная внешность помогут ему если не влюбиться, то хотя бы как-то привыкнуть к ней, почувствовать дружескую симпатию. Увы. Они были слишком разные. Он мог с ней общаться, проводить время, но ни разу у него не возникло желания поцеловать ее или обнять. Никакого. Так что, как это ни грустно, но их занятиям, кажется, пришел конец, надо только сообщить об этом Свете помягче и потактичнее. Хоть бы отпуск поскорее закончился, невесело размышлял Максим.

– Поздно уже, я, пожалуй, домой пойду, – резко поднимаясь, сказала Света, и Максиму показалось, что в ее глазах сверкнули слезы.

Она ушла так стремительно, что он даже «пока» крикнуть не успел. Было неловко и стыдно, девушка все же обиделась.

Максим лежал без сна в своей комнате, вертя в руках камертон, следя за игрой теней на потолке и прислушиваясь к тихой, нежной песне, зарождающейся у него в душе, которая наполняла ее покоем и светлой, пронзительной грустью. Он так и уснул, сжимая в руке камертон.

– Максим, как ты мог? Как тебе в голову взбрело взять и уволиться?! Что за блажь? – причитала мама, размахивая зажатым в руках кухонным полотенцем. – Такая хорошая работа, зарплата, перспектива, ты подавал такие надежды!

– Никаких надежд я не подавал, а был рядовым сотрудником с рядовыми перспективами, – устало проговорил Максим. – Мам, я взрослый мужчина, это моя жизнь, и мне решать, как ее прожить. Я все обдумал. И, пожалуйста, не надо делать трагедии из ерунды. Я не пропал, не спился, не умер. И папу не дергай, пожалуйста. У него сердце, он разволнуется.

Эта сцена была ожидаема, Максим ее боялся, но понимал неизбежность объяснения. А потому ничего не говорил маме до последнего, пока не получил полный расчет. Впереди ждала неизвестность. Впрочем, устроиться обратно в НИИ, или на завод, или еще куда-то он всегда может, двери открыты, специальность у него есть, опыт работы тоже. Но ему хотелось другого.

– Что же ты теперь намерен делать?

– Заниматься музыкой, – честно ответил Максим. Врать он не любил, особенно без нужды, а в данном случае не считал нужным, потому что был взрослым мужчиной и имел право самостоятельно принимать решения о том, как жить и чем заниматься.

– Музыкой? В твоем возрасте? – всплеснула руками мать. – Что еще за блажь пришла тебе в голову? Ну нравится тренькать на этом проклятом рояле – на здоровье. Никто не запрещает. Вон, дядя Вася на аккордеоне играет, Сашка Федоров на гитаре, дядя Митя, тети Олин брат, на гармошке, и все они работают как нормальные люди! – со слезами в голосе напомнила мама.

– Я не собираюсь бренчать на гитаре по подворотням или на свадьбах пьяную публику развлекать. Я собираюсь серьезно, профессионально заняться музыкой. Найду какую-нибудь непыльную работу и буду готовиться к поступлению в музыкальное училище.

Из дома Максим съехал на дачу, там был рояль, там было тихо, там не было мамы с ее слезами, укорами, попытками вернуть заблудшего сына на путь истинный. И там был Павел Иванович, согласившийся позаниматься с Максимом.

Павел Иванович был членом Союза композиторов. Заслуженным деятелем искусств и в прошлом преподавателем консерватории. У него еще сохранились кое-какие связи, и он обещал составить Максиму протекцию при поступлении в музыкальное училище.

Как творческая единица Павел Иванович, по его собственному признанию, ничего выдающегося не создал, писал музыку для театральных постановок, к нескольким проходным фильмам, но зато раскрылся как талантливый педагог. Что лично для Максима стало большой удачей.

– Голубчик, у вас явный талант, удивительно, что он спал так долго. Неужели в детстве и юности вас не тянуло к музыке? – слушая, как Максим наигрывает коротенькую мелодию собственного сочинения, восклицал Павел Иванович.

– Сам удивляюсь, – улыбнулся Максим. – Но до приезда в этот дом и петь-то не особенно любил. Есть в этом месте что-то удивительно вдохновляющее, музыка сама в голове рождается, я и не планировал ничем таким в жизни заниматься, а теперь вот бросить не могу. Просто наваждение.

– Действительно. Что-то магическое в этой истории есть, – без всякой шутливости заметил Павел Иванович. – А вы знаете, что некогда эта дача принадлежала известному советскому композитору Модесту Щеголеву? Вы наверняка слышали его песни, например, «Ленинград – любимый город…», «Пушки молчат», «Береза белая склонилась…» – напел по несколько нот из каждой песни Павел Иванович.

– Да, слышал. Но фамилия у продавцов дачи была какая-то другая. Трегубовы вроде бы?

– Модест Щеголев умер еще в пятидесятых, так что дача перешла по наследству к его детям, сын, насколько я знаю, в Москве проживает, а дочь вышла замуж, сменила фамилию. Кстати говоря, ее муж тоже музыкант. Но у них своя дача, и после смерти Ларисы Валентиновны, это вдова композитора, надобность в этом доме отпала. Вот и продали. А Лариса Валентиновна была очень привязана к дому. Интересная была женщина. Когда умер Модест Петрович, она еще совсем молоденькой была, за ней тогда многие ухаживали. И она даже еще раз замуж выходила, но вот судьба, снова овдовела. Да… Но, давайте продолжим.

Максим устроился сторожем в дачном кооперативе, дни его были насыщенными, интересными, полными музыки и планов. Павел Иванович несколько раз брал его с собой в город на концерты, познакомил с несколькими влиятельными людьми, всем представлял как своего ученика, очень одаренного, подающего надежды, после чего брал собеседника под локоток и уводил в сторонку пошептаться, а Максим потел и краснел, ловя на себе любопытные, изучающие взгляды окружающих. О чем шептался со своими знакомыми Павел Иванович, Максим не имел понятия, но очень надеялся, что за него хлопочут, а не представляют законченным идиотом, возомнившим себя великим композитором.

Со Светланой они больше не встречались. Или она перестала приезжать на дачу, или избегала случайных встреч. Максим тоже старался не забредать на ее улицу, он по-прежнему чувствовал себя неловко.

Зато часто ходил гулять на озеро. Сейчас, в октябре, когда дачный поселок совсем опустел, а золотисто-алая листва с берез, осин и кленов почти совсем облетела, оголив графически четкие контуры их скелетов, беззащитных и хрупких на фоне пушистых густо-зеленых сосновых крон, безмятежная гладь озера стала еще прекраснее, а нарушаемая лишь редким вскриком птицы или всплеском воды тишина возвышала душу, рождая в ней череду удивительно чистых, вдохновенных, захватывающих душу образов.

Максим часами просиживал на торчащих из песка, как паучьи лапы корнях сосен, слушая, впитывая, любуясь, а потом приходил домой и играл, играл, играл до ломоты в пальцах.

Он жил почти полным отшельником, иногда приезжала мама, привозила кастрюльки с едой, плакала, рассказывала о чужих успехах. Максим всегда злился.

Поначалу в выходные к нему приезжали друзья, целыми компаниями, с полными рюкзаками закуски, с вином, магнитофоном, балагурили, жарили шашлыки, пели, смеялись. Максима их визиты тяготили, постепенно они это почувствовали, и набеги прекратились. Да и странный поступок Максима вызвал много толков среди его знакомых, некоторые, кажется, даже решили, что он сбрендил. Единственным человеком, который продолжал его навещать и чьи визиты были ему приятны, оставалась Оля.

С Олей Федоровой они дружили еще со школы, жили в одном дворе. Недавно Ольга развелась с мужем, и теперь одна растила сына Сашку. В последние годы они редко виделись, а встретились случайно пару месяцев назад в городе, разговорились и почувствовали, что по-прежнему интересны друг другу. С тех пор Оля с Сашкой стали частыми гостями на даче.

Они никогда не сообщали заранее о своем приезде, просто появлялись у него в субботу днем. Иногда он ходил встречать их на станцию, в последнее время стал замечать, что скучает, когда они долго не приезжают. В прошлые выходные Оля с Сашкой так и не появились. А потому в пятницу Максим прибрался в доме, хорошенько протопил печку в папиной комнате, там всегда ночевали Оля с Сашей. В комнате стоял удобный широкий диван, а еще ее окна смотрели на сосновый бор за поселком. А утром в субботу отправился на станцию встречать гостей.

Максим уже пропустил три электрички, а Оля с Сашей так и не появились. Наверное, Сашка заболел, и стоит им позвонить. А может, смотаться в город на денек? Может, им помощь нужна?

– Максим, как здорово, что ты позвонил! – обрадовалась его звонку Оля. – Неудобно получилось, вроде бы обещали навестить тебя в субботу, а сами не приехали, и не сообщить никак, почему не приехали, не извиниться.

– У вас все в порядке? Никто не заболел? Я сейчас в городе, если нужна какая-то помощь, не стесняйся, – взволнованно проговорил Максим.

– Нет, нет. Все в порядке, – успокоила его Оля. – Ну уж коли ты сейчас в городе, может, зайдешь к нам завтра? Сашка по тебе очень соскучился, все время спрашивал. Он у меня ветрянкой болел почти две недели и все время спрашивал, когда мы к тебе на дачу поедем, только на этих условиях соглашался зеленкой мазаться.

От этих слов у Максима потеплело на душе – по нему скучали, о нем думали.

Глава 13

Декабрь 1982 года. Ленинград

Максим пробирался к крыльцу по занесенной снегом дорожке. За три дня дом порядком замело, и теперь он с трудом открыл дверь веранды. В доме было студено и неуютно. Не надо было ему уезжать так надолго, да и инструмент теперь наверняка расстроился, ругал себя Максим, закладывая в печку поленья. Затопив обе печки и плиту, Максим отправился к Павлу Ивановичу за порцией нравоучений и упреков, вполне заслуженных, а еще за горячим чаем с сушками.

– Это, знаете ли, дорогой мой, не дело, – сердито выговаривал ему старик, сидя напротив за столом и глядя, как непутевый ученик, обжигаясь и торопясь, прихлебывает горячий чай из большой, украшенной крупными розовыми цветами кружки. – Да. Это вам не физика. Сегодня занимаюсь, завтра передумал. Тут системность нужна. Ежедневная работа, упражнения. А вы что же? Встретили хорошенькую девушку, и музыка побоку? А у вас, дорогой мой, талант. В вашем возрасте начинать поздновато, но с вашими данными, при определенном усердии… А вы что делаете? Стыдно! Да!

Максиму действительно было стыдно. Уговорил старика позаниматься. Тот согласился. Причем бесплатно, исключительно из альтруизма, а он? Максим усиленно краснел, то ли от чая, то ли от стыда. А потом, допив чай, долго извинялся, винился и отправился домой совершенно раскаявшимся.

Печи уже давно прогорели, но в доме все равно было зябко. Максим, закрыв печные задвижки, отправился в обход по дому, может, форточка где-то не прикрыта или ветром вырвало? И с удивлением обнаружил в маминой комнате едва прикрытую оконную раму. Максим хорошо помнил, что мама в своей комнате окно плотно закрывала и даже заклеила к зиме, потому что боялась сквозняков. А теперь окно было открыто, на полу под ним намело небольшой сугроб, а под окном Максим обнаружил уже заметенные снегом провалы чьих-то следов. Ну вот. Не хватало еще, чтобы какие-то хулиганы дом обнесли, с досадой подумал Максим и поспешил к себе в кабинет.

Он лукавил. По-настоящему его беспокоила не возможная пропажа ложек, вилок, маминого любимого чайника или даже книг, а камертон. Как он мог быть так беспечен? Как мог оставить его на даче? Легкомысленный безумец!

Вбежав в комнату, он сразу же бросился к книжным полкам, торопливо шаря рукой за книгами, и, холодея, понял, что футляра на полке нет. Максим принялся скидывать с полки книги, все больше волнуясь. И тут его словно током ударило, он выронил книги, которые держал в руках, и бросился к кровати.

Камертон был под подушкой. Господи, какое счастье, что в то утро он так торопился, что даже не вспомнил о нем, не стал убирать толком кровать! Максим присел на край своего дивана, прислушиваясь к громкому стуку сердца и нежно гладя рукой камертон. Он законченный идиот. Безответственный, безвольный, легкомысленный обалдуй.

Сейчас, сидя на даче с драгоценным камертоном в руках, глядя на заснеженный сад за окном, слыша тихие, неуловимые звуки музыки, витающие под крышей старого дома, Максим вдруг осознал, сколь суетной и бесцельной была его прежняя жизнь. До музыки, до камертона.

Новый год Максим встречал на даче с Олей и Сашкой. Сашка получил в подарок огромную пожарную машину производства ГДР с выдвигающимися лесенками, разматывающимся шлангом и открывающимися дверцами. Увидев ее, мальчик от счастья и восторга минуты три ничего сказать не мог. А Максим с Олей сидели в обнимку на диване и, глядя на довольного Сашку, молча радовались своему нежданному тихому счастью.

Дни Максима снова наполнились смыслом, занятиями, творческим непокоем. Павел Иванович уже хлопотал в музыкальном училище, чтобы талантливому молодому человеку разрешили экстерном сдать экзамены, чтобы он сразу же мог поступить в консерваторию. А музыка захватила Максима, наполнив до краев. Она лилась из его сердца легко и свободно, и Павел Иванович, слушая его сочинения, все чаще с тяжелыми вздохами приговаривал, что завидует его дарованию, что никогда не мог так легко и ярко творить. То мрачнея, то радуясь за своего ученика.

А потом случилось несчастье.

Это было в конце января. В субботу вечером они собирались пойти прогуляться на озеро, но Оля уснула, и они с Сашкой не захотели ее будить, а тихонько оделись и ушли, оставив на кухне записку, чтобы она не волновалась. Было еще не поздно, и, уходя они не стали включать в доме свет. И когда вернулись, света тоже не было, и дверь была не плотно прикрыта, а в комнате на полу лежала Оля, бледная, с закрытыми глазами, а изо рта у нее стекала тоненькая струйка крови.

Милиция сказала, что в дом залезли хулиганы, наверное, деньги искали или ценности, а тут Оля проснулась, вышла из своей комнаты и спугнула их. Они ударили ее по голове подвернувшимся под руку бюстом композитора Глинки и сбежали. Четких следов в доме найти не смогли, вместо них остались только грязные лужи, а на дворе слабый снежок, который пошел вечером, к приезду милиции превратился в настоящий снегопад.

Оля выздоравливала долго. Сперва к ней не пускали, и Максим сходил с ума от беспокойства, каждый день мотался в больницу, музыка его стала тревожной, полной невысказанной любви и муки, и Павел Иванович сказал, что это вершина выплеснувшегося в творчестве чувства, что у Максима родилось произведение потрясающей глубины, и при этом даже прослезился. А Максим даже не обрадовался, сейчас он хотел только одного, чтобы Оля поправилась. А еще вечерами, сидя в доме, он стал зябко ежиться, словно от чьего-то недоброго взгляда, и в его голову стали приходить мысли, а так ли уж случайно было происшествие с Олей?

Ведь кто-то уже пробирался в его дом, обыскивал его? А может, он еще вернется? Кто бродит во тьме вокруг дачи, караулит, высматривает, что-то ищет? От этих мыслей Максиму становилось не по себе. А однажды вечером он задремал прямо за столом в кабинете, а когда проснулся резко, вдруг, словно его толкнули, увидел за окном чьи-то глаза. Пока он моргал и приходил в себя, они исчезли. Глаза исчезли, а натоптанные валенками большие бесформенные следы остались.

Теперь Максим стал надежно запирать двери, каждый вечер проверял окна, а возле кровати поставил топор, которым колол дрова во дворе. Но такая жизнь его категорически не устраивала, и он твердо решил, что после выздоровления Оли или поймает злоумышленника, или съедет с дачи. Жить в постоянном неврозе и прислушиваться к скрипам и шорохам старого дома было невозможно.

А еще было бы неплохо понять, что понадобилось этому человеку на старой даче? Никаких ценностей они там не хранили, да и не было их у его семьи. А может, сокровища принадлежали прежним хозяевам? Может, на даче спрятан клад? А если так, то, выходит, прежние хозяева о нем не знали, а неизвестный злоумышленник узнал? Бред. Дача не такая уж старая, и владело ею, по словам Павла Ивановича, одно семейство. Выходила какая-то нестыковка. Но что-то здравое в рассуждениях Максима все же было.

Он до сих пор не интересовался прежними хозяевами. Кроме того, что дом принадлежал некогда знаменитому композитору, потом его жене, но Максим ничего не знал об этих людях. А может, стоит расспросить про них у Павла Ивановича? Ведь ни Максим, ни его родители определенно не могли ни для кого представлять интереса. А может, все дело в камертоне, закралась Максиму в голову пугливая, неловкая мысль, камертон был действительно, по-настоящему ценен, точнее, бесценен, и дело было вовсе не в золоте. Нет, нет. Этого не может быть. Если бы он был нужен старым хозяевам, они бы его просто потребовали, а больше никто не мог о нем узнать. Максим никогда и никому о нем не говорил. Даже Оле, даже родителям, даже Павлу Ивановичу. Значит, дело в другом.

– Голубчик, да я же вам рассказывал уже, – пожал плечами Павел Иванович. – Дача принадлежала сперва композитору Щеголеву, он ее и построил. Затем его семейству.

– Да, я помню, но мне хотелось поподробнее узнать об этих людях, – прихлебывая горячий чай с брусникой, пояснил Максим.

– Гм. Даже не знаю, что вам и сказать? Обычная семья. Вдова Лариса Валентиновна была очень красивой женщиной, приятной, интеллигентной, мы с ней дружили по-соседски. У Щеголевых было двое детей, сын и дочь. Сын пошел по партийной части, насколько я знаю, сейчас в Москве. На даче уже лет десять его никто не видел. А дочка Лиза, Елизавета Модестовна, иногда появлялась. Как правило, они сюда всей семьей приезжали, с мужем и дочерью, навестить Ларису Валентиновну. Вот, собственно, и все.

– Такое скучное семейство?

– Ну, батенька, все мы в каком-то смысле скучные люди, – махнул рукой Павел Иванович. – Вот когда был жив сам Модест Петрович, тогда да. У Щеголевых было очень интересно. Собирались шумные компании, бывали разные знаменитости, звезды эпохи, можно сказать! И певцы, и артисты, и музыканты, и ученые. Да-а. Такие вечера давали! С музыкой, розыгрышами, танцами! Очень было интересно. Ну а как Модеста Петровича отравили, их жизнь полностью поменялась.

– Отравили? В смысле, как Сальери Моцарта? – удивился Максим. Такие вещи, как отравление, рядовым событием не назовешь.

– Вот, вот. Что-то вроде. Говорили, что его отравили каким-то редким веществом, но убийцу так и не нашли, – покивал Павел Иванович. – А знаете, что любопытно? Второй супруг Ларисы Валентиновны тоже умер от отравления! – воскликнул, оживляясь, Павел Иванович. – Представляете, какая ирония? Только в его смерти ничего криминального не обнаружилось, просто несчастный случай. Но сам факт! Какая ирония судьбы. Неудивительно, что Лариса Валентиновна в третий раз замуж не вышла, да и вообще очень изменилась, – печально проговорил Павел Иванович, – как-то потухла, совершенно замкнулась в себе, мне кажется, что и дети-то на дачу перестали приезжать именно из-за этой ее перемены. Очень жаль, такая красавица в молодости была, глаз не оторвать. А после смерти второго супруга, очевидно, решила, что над ней злой рок довлеет, или что-то в этом роде. Я и на похоронах ее второго мужа был. Анатолий Михайлович ведь тоже был композитором. И тоже довольно известным. Конечно, не такого масштаба, как Модест Петрович, но все же личность известная. Да, да… Вот что значит судьба. Просто злой рок, да и только, – покачал головой Павел Иванович.

Очень интересно. Два композитора. Два отравления, причем одно определенно умышленное. Вдова бывшая красавица, явно небедная, дача эта… Что-то в этом есть, размышлял Максим, пробираясь по сугробам к себе домой. Но самое главное, нападение на Олю и несколько попыток обыскать дом. Почему именно сейчас? Ведь дача какое-то время пустовала? Можно было беспрепятственно проникнуть… Этот вопрос заставил Максима неуютно поежиться. Нет, он не боялся грабителя. Он был крепким парнем, спортивным и не из трусливых, от драки никогда не бегал, но этот вопрос затронул что-то важное, трепетное в его душе, и Максиму это не понравилось. Камертон. Вот что его тревожило. Очевидно, что после смерти последнего мужа бывшая владелица дачи засунула футляр с камертоном на книжную полку и забыла о нем, и вдруг, спустя столько лет, объявляется на даче этакий внезапно одаренный молодой человек, не имевший к музыке никакого отношения, и начинает буквально извергать из себя песни, этюды, музыкальные фантазии, о нем уже говорят в музыкальных кругах, о нем хлопочут, его продвигают. А через месяц с его песней на радио выступит сам Борислав Михайловский! Павел Иванович через каких-то знакомых передал певцу партитуру, и тому понравилось!

Впрочем, сейчас не об этом. Сейчас о камертоне. А если камертон – не единственная ценность семейства?

Надо во всем хорошенько разобраться. Эх, жаль, они со Светой поругались. Ее родные в этом поселке сто лет живут, все они музыканты, наверняка тоже знали бывших хозяев и, возможно, могли бы рассказать ему больше, чем Павел Иванович?

С другой стороны, можно подкараулить на улице Светкину бабушку, милейшую старушку, которая к нему относилась положительно. Хорошо бы помочь ей донести сумку до дома, подлизаться, завести ничего не значащий разговор. Старики поболтать любят, особенно о прошлом. Если повезет, еще и чаем угостит, составил коварный план действий Максим, радостно потирая озябшие руки. К вечеру температура резко упала, и даже коротенький путь от Павла Ивановича до дома показался Максиму полярной экспедицией.

Зимой дачный поселок фактически пустовал, оставаться рисковали лишь немногие пенсионеры. Некоторые дачники приезжали на выходные, но большинство домов было закрыто до лета. К счастью, Светланины бабушка с дедом предпочитали жить за городом, а потому на следующий день Максим надел валенки, дубленку, старую отцовскую ушанку, не забыв опустить у нее уши, и отправился караулить Светкину бабулю. Из трубы их занесенного сугробами по самые окна дома тянулся в пронзительно голубое февральское небо прозрачный дымок, пахло дровами, трещал под ногами искристый снежок, тишина в поселке стояла такая, что даже в ушах звенело.

Максим бродил взад-вперед по улице, стараясь не попадаться на глаза обитателям дома. Время шло, сначала замерзли руки, потом стали мерзнуть ноги, колени, нос грозил отвалиться от лица, а никто из Светкиных стариков на улице так и не появился. Проторчав три часа на морозе, Максим был готов махнуть рукой на все тайны, секреты, на всех отравленных композиторов, включая и Моцарта, и бежать к родной печке отогревать промерзшие до костного мозга части тела, когда услышал приветливый окрик:

– Максим, Максим Николаевич!

Максим оглянулся, на крыльце Светкиного дома стояла одетая в меховую безрукавку и закутанная в пушистый оренбургский платок Анна Ивановна.

– Максим, добрый день!

– Добрый день.

– Идите к нам пить чай! Я только что пирог из печи достала! С грибами. Идемте!

Максим, не помня себя от счастья, оскальзываясь на притоптанном снегу, поспешил на зов.

– Раздевайтесь и скорее к печке, – суетился возле гостя Семен Михайлович. – Я уж раз пять просил Аню позвать вас в дом. Но она считала, что вам стоит набраться храбрости и зайти самому, – весело подмигнув жене, проговорил Семен Михайлович. – Очевидно, вам очень хотелось с нами увидеться, если вы провели целых три часа на морозе?

Максим от растерянности даже не нашелся с ответом, только густо покраснел.

– Сема, перестань смущать мальчика, он и так не в своей тарелке. Светочка была так влюблена в него, даже замуж собиралась. – При этих словах Анны Ивановны Максим весь вспотел и почувствовал острое желание сбежать. – Но о каком замужестве может идти речь в ее-то возрасте? Нет, нет. Вы были совершенно правы, прервав ваши отношения. К тому же Светочка девушка увлекающаяся, сейчас она по уши влюблена в одного виолончелиста. Мальчик недавно победил на престижном конкурсе, – с гордостью пояснила Анна Ивановна. – Кажется, на этот раз у нее действительно завязались серьезные отношения. Ну а что нового у вас, Максим?

Услышав о новом увлечении Светланы, Максим выдохнул с облегчением.

– Да так, занимаюсь с Павлом Ивановичем, к тому же мою песню должны вскоре исполнить по радио.

– Да что вы? Это успех. Кто же будет исполнять? – расставляя на столе чашки, поинтересовался Семен Михайлович. – Анечка, а где тарелочки под пирог? Обожаю Анечкины пироги, жаль, она нечасто меня балует. Грибы, конечно, очень вкусно, но ее пирог с рыбой – это фантастика, – тараторил без умолку Семен Михайлович, и Максим решил не возвращаться к вопросу о своей песне.

– Ну что же, Максим, может, вы нам теперь расскажете о том, ради чего вы три часа провели на морозе? – наливая Максиму третью чашку чая, поинтересовалась Анна Ивановна.

Максим встрепенулся, выныривая из теплого, сытого оцепенения.

– Ну что вы, я просто так гулял, знаете, сидеть целый день возле инструмента – это так утомительно, даже спину ломит, – пожаловался Максим.

– Знаем, – несколько высокомерно кивнула Анна Ивановна. – Неужели вам Светлана ни разу не рассказала, кем был Семен Михайлович? Да его имя еще лет пятнадцать назад было известно всем любителям музыки. Пианист Семен Альт! На его концерты невозможно было контрамарку достать.

– Анечка, стоит ли? – смущенно пробормотал Семен Михайлович.

– Разумеется, стоит!

– Простите, но Светлана действительно ни разу не упомянула о том, что Семен Михайлович был известным пианистом.

– Великим пианистом! – поправила его Анна Ивановна. – Увы, в мире музыки все быстро забывается. Появляются новые кумиры. Впрочем, наш сын, Светланин дядя, продолжил династию. Он известный скрипач, очень много гастролирует. Сейчас он, например, в Европе, – с гордостью сообщила Анна Ивановна. – А знаете, когда-то он ухаживал за Елизаветой Щеголевой, дочерью бывших хозяев вашей дачи. Да, да, – заметив интерес в глазах Максима, оживилась Анна Ивановна. – У них был роман, мы были уверены, что они поженятся, но тут вдруг заболел ее отчим, Анатолий Михайлович, и все как-то разладилось.

– Вы были хорошо знакомы с семейством Щеголевых? – не растерялся Максим.

– Ну разумеется, Сема был очень дружен с Модестом, мы часто бывали у них в доме. Когда Модест погиб, это было ужасной трагедией. Мы думали, Ларочка никогда не оправится от этой потери. Но, – сменив тон, несколько пренебрежительно проговорила Анна Ивановна, – появился Толик Гудковский…

– Анечка, он не появился. Он всегда был лучшим другом Модеста. Ты же знаешь. И вполне естественно, что после смерти Модеста всячески старался поддержать его семью. И мне кажется, нет ничего странного в том, что со временем между ним и Ларисой возникли чувства.

– Они поженились? – с интересом спросил Максим.

– Да. И лично мне это не кажется таким уж естественным, – Анне Ивановне определенно не нравился этот самый Гудковский. – С появлением Гудковского все изменилось. Мы как-то отдалились, вся наша прежняя компания распалась.

– Анечка, это же естественно, у Анатолия были свои друзья.

– Да, а тебе не кажется странным, что до женитьбы на Ларисе о нем, как о композиторе, никто и слыхом не слыхивал. «Вы знаете, кто такой Анатолий Гудковский? – А, это, кажется, друг Модеста Щеголева?» А стоило ему жениться на Ларисе, и он тут же заделался талантливым композитором.

– И что это значит? – с волнением спросил Максим.

– Я думаю, он просто использовал наследие Модеста. Его наброски, недописанные произведения, – дернула плечом Анна Ивановна.

– Анечка, мы с тобой это уже обсуждали, – попытался урезонить жену Семен Михайлович. – У Анатолия был свой собственный стиль, своя тональность, свое звучание. Он не мог их ни у кого украсть, к тому же он писал много современных вещей, которые просто не могли быть написаны Модестом.

– И все равно он был очень неприятным человеком, и успех его тоже сомнителен, – сердито возразила Анна Ивановна.

– Да, Анатолий был человеком непростым, а успех окончательно его сломал, – закивал лысой головой Семен Михайлович. – Он стал пить, вести разгульный образ жизни, его даже несколько раз на ковер вызывали, но ему как-то удавалось все уладить с руководством. У него имелись покровители на самом верху, – чуть понизив голос, словно по секрету сообщил Семен Михайлович. – Он никогда не отказывался от концертов на важные государственные праздники, Седьмого ноября, например, в День милиции, в День чекиста. Нет, вы не поймите меня неправильно, молодой человек, мы все, разумеется, с удовольствием принимали участие, – поспешил объясниться Семен Михайлович, – но Толя, он не просто участвовал, он всегда заранее вызывался добровольцем, мог выступить в трех-четырех концертах. Конечно, это всегда учитывалось, – снова понизив голос, сообщил Семен Михайлович. – Но знаете, возможно, он чувствовал, что ему отпущено немного, и торопился жить? Любил хорошо поесть, выпить, был страшным модником. Ларочка при нем как-то потухла, отошла на второй план. Анатолий умер очень рано, не дожив и до пятидесяти.

– Он отравился?

– Да, несчастный случай. Никто толком ничего не объяснял, но, кажется, он отравился, будучи с шефским концертом на каком-то вредном производстве.

– Ничего подобного, – возразила Анна Ивановна. – Его элементарно отравили. Так же, как и Модеста. Просто виноватого не нашли, вот и списали все на несчастный случай.

– Аня, ну ты же ничего не знаешь, откуда у тебя такие дикие версии?

– Об этом всем известно, об этом все говорили.

– Если бы это было правдой, виновного обязательно бы нашли и арестовали, – не сдавался Семен Михайлович.

– Ерунда. Убийцу Модеста так и не поймали. И, между прочим, его отравили буквально у нас на глазах! – видя интерес Максима к ее рассказу, с вызовом заявила Анна Ивановна.

– Да что вы говорите? – воскликнул потрясенный Максим.

– Именно.

– Как же это было?

– О, это трагическая история, до сих пор не могу спокойно вспоминать. Это было в день юбилейного концерта. Представьте себе, пик карьеры, признание. Большой зал филармонии, сверкают люстры, полный зал гостей, в первых рядах все городское руководство, знаменитости, друзья, родственники. На сцене лучший оркестр города, лучшие исполнители! Семен играл фортепьянный концерт.

– Да, верно. У Модеста был очень неплохой концерт для фортепьяно с оркестром, я исполнял отрывок, – дрогнувшим голосом подтвердил Семен Михайлович.

– Сема был украшением концерта, самой значимой фигурой, после юбиляра, конечно, – проявила поразительную объективность Анна Ивановна. – Потом был пышный банкет в «Метрополе». А потом мы тесной компанией отправились к Щеголевым домой. Только самые близкие. Было уже за полночь, разошлись почти под утро. А в середине дня позвонила Лариса и сообщила, что Модест умер. Ужасно!

– Да, трагическая кончина, – кивнул Семен Михайлович.

– А потом выяснилось, что умер он не сам, как мы все подумали, а что его отравили, причем умышленно, и отравили на банкете. А точнее, дома за ужином. А дальше начался сущий ад! – Тут в голосе Анны Ивановны прозвучали искренние трагические нотки. – Нас вызывали на допросы. Потом еще и еще. Допрашивали наших родных, знакомых, соседей. Мне было стыдно во двор выйти, Семен не мог уехать на гастроли.

– А что хотела от вас милиция?

– Они пытались выяснить, где мы могли раздобыть то самое вещество, которым отравили Модеста. Как будто у нас есть такие возможности.

– А что это было за вещество? – цепко ухватился за тему Максим.

– Не помню. Что-то редкое, очень сложное и очень ядовитое. Хлор сульфит чего-то или фосфат карбонат как-то там… Не помню, – отмахнулась Анна Ивановна. – Да и какое это имеет значение? Мы в любом случае не травили Модеста. Это дикость, предположить подобное! Сема с Модей дружили долгие годы, им нечего было делить. А уж заподозрить меня в каких-то чувствах к чужому мужу, это уж верх идиотизма, – возмущенно добавила Анна Ивановна.

– Ну а потом дело просто закрыли, а отравителя так и не нашли, – сообщил Семен Михайлович.

– И подозревали только тех, кто был в гостях у Щеголевых? – уточнил Максим.

– Вы представляете? А ведь там собрались самые близкие друзья, наш привычный круг.

– А сколько примерно человек было у Щеголевых в тот вечер?

– Не помню. Человек двенадцать, наверное, – пожала плечами Анна Ивановна. – Немудрено, что убийцу не поймали, искать его среди нас, это надо такое придумать!

– Действительно, – поддакнул Семен Михайлович.

– Значит, Щеголева отравили, а убийцу так и не поймали? А отравление Гудковского признали несчастным случаем? – уточнил Максим. Супруги Альт были бесценным источником информации.

– Именно так!

Домой Максим возвращался задумчивым. Между смертью Щеголева и смертью Гудковского прошло около десяти лет. На момент смерти оба были успешными, признанными, состоявшимися людьми. Оба считались талантливыми композиторами. Семен Михайлович считает, что творчество Гудковского было вполне оригинально и не являлось плагиатом умершего друга. Максим был склонен ему доверять.

Что полученные сведения дают Максиму? Пока неясно. Ведь если милиция не смогла раскрыть эти преступления по горячим следам, каковы шансы Максима разобраться в случившемся спустя годы? Да и надо ли это ему? Какое отношение давние отравления имеют к нему?

Да, в его дом забрались, но вполне возможно, что это были мелкие воришки. Да, на Олю напали, но ведь не отравили же? Или это только пока? И отравить должны не Олю, а его?

Бред. Он не имеет отношения к тем людям, никогда их не знал, у них нет ничего общего. Ничего, кроме камертона, в очередной раз протикало в голове.

Опять камертон. А может, стоит наконец обследовать дом, чердак, библиотеку, поискать тайники или какие-то записки бывших владельцев? Изучить доставшееся ему имущество, может, тогда он лучше поймет, что происходит?

Хоть не хотелось Максиму в это верить, но все сводилось к камертону.

Глава 14

Сентябрь 2019 года. Санкт-Петербург

– Я не могу представить, кто бы мог убить такого светлого, доброго и неконфликтного человека, как Павел, – мягко проговорила Анна Алексеевна, глядя на капитана. – Да, я знаю о том, что сын вам рассказал, но он по своей молодости и горячности несколько сгустил краски.

– Что вы имеете в виду?

– Павел, как я уже сказала, был человеком крайне неконфликтным. Он был мягким и уступчивым, и самое страшное, что грозило Марине, это увольнение. Причем без каких-либо карающих мер. Самое страшное, на что мог пойти Павел, это отказать ей в рекомендациях, – с едва заметной улыбкой пояснила Анна Алексеевна. – И я думаю, она это прекрасно знала.

– Допустим, ну а жена?

– Это, конечно, другое. Но все же, как мне кажется, развод не такая трагедия для молодой образованной женщины, к тому же не любящей своего мужа, чтобы пойти на убийство. Я, разумеется, не знаю условий развода, но не удивлюсь, если Павел назначил Эме приличное содержание или единовременную сумму.

– Даже после доказанного факта адюльтера?

– Даже после него. Если, конечно, юристы не отговорили его от подобного шага. Главным для Павла было творчество, и я полагаю, он был согласен потратиться, лишь бы избежать длительных переговоров.

– А кто же тогда убил вашего мужа? – стараясь сдержать раздражение, спросил Александр Юрьевич. Эта приятная интеллигентная женщина с подтянутой фигурой и мягкими выражением глаз только что попыталась отнять у него двоих подозреваемых.

– Не знаю, – покачала она головой. – Я много думала об этом, но у меня нет никаких подозрений. В начале карьеры у Павла были недоброжелатели, завистники, как у каждого талантливого человека, стремительно идущего вверх. Но это время давно прошло, он признанный мастер, его авторитет в музыкальном мире непререкаем, у него не было соперников, были коллеги, ученики, поклонники.

– А как же Михаил Баскин? Вы слышали о нем?

– Ну, конечно, ведь мы тогда еще были женаты, – слабо улыбнулась Анна Алексеевна. – Павел был ужасно расстроен этим скандалом, даже подавлен, если бы не музыка, не знаю, как бы мы справились с такой напастью. Михаил Баскин страшный, бессовестный и очень агрессивный человек. Он нападал на Павла при встречах, в прессе, по телевидению, не стеснялся в словах и выражениях и лгал, лгал, лгал. Я неоднократно предлагала Павлу нанять юристов и засудить этого мерзавца за клевету. Но Павел каждый раз отказывался. И это при том, что даже нам с Даней приходилось несладко, на меня косо смотрели коллеги, а Даньку травили в школе. И тем не менее Павел остался верен себе, – с едва сдерживаемой гордостью проговорила Анна Алексеевна. – Он не дал втянуть себя в грязный скандал и не словами, а делом доказал, что он талантливый, даже гениальный музыкант. Про Баскина и тот безобразный скандал все давно забыли, Баскин остался в дураках, а Павел получил заслуженное признание.

– А вам известно, что Баскин недавно предпринял еще одну попытку получить с вашего бывшего мужа компенсацию за украденную музыку и даже выступал по телевидению?

– Нет. Да, признаться, мне это и неинтересно. Теперь Павел для него недосягаем, а мне, как бывшей жене, это и вовсе безразлично, – пожала плечами Анна Алексеевна.

– Вам – да. Но так ли это безразлично самому Баскину, вы как полагаете?

– Мог ли Баскин убить Павла? – сообразила, куда клонит капитан, Анна Алексеевна. – Не знаю. Я не была лично знакома с этим человеком, а Павел всегда высказывался о нем сдержанно.

– Ясно, – разочарованно проговорил капитан. – Ну что же, больше вы ничего не желаете мне сообщить?

– Нет.

– Если вдруг всплывут какие-то факты, странности, что-то вас насторожит, непременно звоните, вот мой номер.

– Александр Юрьевич, можно?

– Давай, – кивнул Никите Локтеву капитан.

– Мы тут с ребятами поработали и вот что нарыли, – стараясь скрыть самодовольство, сообщил лейтенант. Потом достал флешку и вставил ее в ноутбук. – Это запись с камер слежения из дома Ившина. Целые сутки возились, пока отсортировали жильцов дома от гостей, и то спасибо мужику одному, такой глазастый. На пенсии уже, а раньше работал в отделе кадров крупного секретного завода, со всеми вытекающими странностями, – усмехнулся Никита. – Но суть не в этом. Мы отсортировали жильцов дома, потом составили список приходящей прислуги, выделили в отдельную графу сотрудников службы доставки, побывавших в этот день в подъезде, и наконец гостей. Затем я пробежался по квартирам с распечаткой списка гостей и сотрудников доставки и опросил всех жильцов подъезда. Слава тебе господи, в доме всего семь этажей, – вытер воображаемый пот со лба Никита. – В общем, судя по всему, вот эта вот гражданка приходила именно к убитому. – И он протянул капитану черно-белый, не очень качественный снимок пожилой женщины в плаще. Лица женщины видно не было, но ее одежда и походка наводили на мысль о возрасте.

– Так. И кто это такая?

– Александр Юрьевич, ну откуда я знаю? Я сегодня целый день убил на то, чтобы выявить ее среди кучи народа. Никто из соседей ее не признал, вывод: она приходила к Ившину. Вот тут у меня еще ее снимки, но этот самый четкий, – обиженно проговорил Никита.

– Ладно. Молодец. Завтра предъявим всем родственникам и приближенным покойного, может, кто-то опознает. А сейчас по домам, – устало проговорил капитан, мечтая добраться до любимого дивана, наесться котлет с чесноком и пюре и завалиться перед телевизором. – Ах да, а что там с алиби Баскина?

– По утверждениям самого Баскина, он Ившина не видел. Проследить его передвижения в день убийства пока до конца не удалось. С утра он был в редакции, обсуждал какие-то статьи, сдавал материал, короче, что-то в этом роде. С работы ушел около двенадцати. По утверждению Баскиных, Михаил Аркадьевич по пути домой зашел в магазин, и после этого все время был дома, вплоть до следующего утра. Ни проверить, ни опровергнуть эту информацию мне пока не удалось. Работаю с соседями и коллегами, ищу свидетелей.

– Ну, что, Темка, как у тебя успехи? Выяснил, где яд добывали?

– Пока нет. Думаешь, легко иголку в стоге сена отыскать? – буркнул недовольно Артем, наворачивая столовскую солянку.

– Слушай, – оживился Никита, отводя брезгливый взгляд от тарелки приятеля, – бросай это дело, лучше мне помоги, зашиваюсь я, понимаешь?

– Чего это я должен за тебя пахать? – все так же мрачно спросил Артем.

– Да не на меня, а на общее дело. Какая разница, с какого конца мы дело раскрутим, капитану результат нужен, так мы его выдадим, а?

– Ну и чего ты хочешь? – с сомнением спросил Артем у приятеля. Никита был парень ушлый и оборотистый, ухо с ним надо было держать востро.

– Слушай, смотайся сегодня в концертный зал, пообщайся с народом. Надо выяснить, кто в день убийства лично общался с Павлом Ившиным, а еще лучше, заходил к нему в гримерную. Особенно важно выяснить, были в тот день у него Михаил Баскин и Виталий Наумкин. Про Баскина особенно важно выяснить. Сделаешь?

– Ладно, займусь для разнообразия.

– Сашенька, вы же всюду бываете, всех знаете, с такими огромными глазищами, как у вас, можно через стены видеть, – заливался соловьем Артем, многозначительно поглядывая на хорошенькую костюмершу.

Сашенька была очаровательная, невысокая, пухленькая, с губками бантиком и огромными голубыми глазами. Просто картинка. Тощих барышень Артем не любил. Торчащие в разные стороны кости не вызывали у него никакого восторга. То ли дело Сашенька, есть на что посмотреть и за что приобнять. Сашенька под его взглядами смущалась, заливалась румянцем, то и дело одергивала на себе тоненький свитерок и стреляла глазками.

– Ну так что, Сашенька. Помните этого типа? Высокий такой и дерганый, – подсовывая ей фотографию Баскина, настойчиво спрашивал Артем.

Сашенька хлопала глазами, кокетничала и соображала. Лейтенант ей нравился, а главное, она ему искренне нравилась, это было ясно видно, а такое случалось нечасто, поскольку Сашенька была толстой, а это для современной девушки большое горе, поскольку все парни помешаны на худышках с пухлыми губами и костлявыми коленками, а тут вдруг такая удача, молодой симпатичный парень, и она ему нравится. Ответить сразу на его вопрос – значит потерять потенциального жениха, если тянуть время и строить из себя дуру, то он потеряет терпение и найдет другой источник информации. Например, Аду Викторовну, уж та ему все выложит во всех подробностях и уложится за шестьдесят секунд. Дикция у нее превосходная, к тому же она терпеть не может, когда ее от дела отвлекают. По всему выходило, что лучше лейтенанту помочь, но вываливать не все сразу, а оставить что-нибудь про запас, чтобы договориться о встрече после работы. Прагматичная Сашенька разработала стратегию поведения и, еще раз одернув свитер, взяла в руки фотографию бородатого типа с неприятным выражением глаз.

– Ну хорошо, я попробую. Ой, а я и правда его видела. Он очень скандалил на проходной, причем несколько дней подряд. Требовал, чтобы его к Ившину пустили, городил какую-то ерунду про суд, про какую-то компенсацию. Но знаете, у нас иногда бывает, что психи популярных артистов преследуют, поэтому никого, разумеется, за турникет не пускают. А этого я потом видела в коридоре за кулисами, – припомнила Сашенька, и Артем одарил ее такой благодарной, восхищенной улыбкой, что Сашенька тут же забыла о своих коварных планах и вывалила ему все, что помнила. – Я еще удивилась, как это он смог внутрь попасть?

– И как же?

– Не знаю. Я же не охрана, – пожала плечами Сашенька. – И знаете, он очень уверенно шел по коридору, по-хозяйски так.

– Ясно. Когда это было?

– В середине дня. Я около часа выходила в магазин, мне надо было кое-что купить, и, когда возвращалась, как раз его увидела у служебного входа.

– Давайте, Сашенька, вспомним поточнее. Это очень важно.

– Ну, так. У меня был перерыв, я в час уже вышла из зала, магазин здесь недалеко, вернулась я примерно через полчаса, потому что еще успела в наше кафе зайти пообедать. Примерно в половине второго.

– А когда вы его видели в коридоре?

– Так. Я поработала в цехе, разобрала костюмы, у нас вечером спектакль шел, потом выяснилось, что у одного костюма сильно испорчен подол, – наморщив лоб, припоминала Сашенька. – И когда шла в мастерскую, встретила по дороге этого типа.

– И во сколько это было?

– Ну, где-то около половины третьего примерно, может, чуть позже.

– Сможете показать, где именно это было, а потом гримерную Ившина?

– Ну конечно.

– А Наумкин, вы видели Наумкина в тот день? – шагая с Сашенькой по коридору, продолжал расспрашивать Артем.

– Ну конечно. Он каждый день у нас околачивался, пока Ившин репетировал. В основном около дирекции крутился или в буфете, сами репетиции его мало волновали.

– А как вы думаете, мог он незаметно зайти в гримерную Ившина?

– А почему нет? К нему все так привыкли, что никто не обращал на него внимания. Он болтался за кулисами, клеился к балетными девчонкам, мог и в гримерную заглянуть, – пожала плечами Сашенька.

– А вот его помощница Кристина говорит, что ни на минуту не оставляла его одного.

– Да? А вот я ее практически не видела, Наумкин один все время ходил, можете у девочек из балетной труппы спросить, он к ним лез, когда руководства на месте не было.

– Сашенька, вы сокровище. Познакомите меня с балетными девочками? – азартно спросил Артем и едва не провалил дело. Сашенька мгновенно насупилась, лицо ее помрачнело, глаза погасли. – А потом мы с вами выпьем вместе кофе в буфете, если вы, конечно, окажете мне такую милость, – ничего не замечая, продолжил Артем, чем спас положение.

– Александр Юрьевич, и Наумкин и Баскин были в день убийства в концертном зале. И оба бесконтрольно болтались по закулисью. Их видела куча народа. Вот показания, – гордо шлепнул на стол перед капитаном пачку показаний Артем.

– Молодец. А что у нас с таллием? И почему Локтев на тебя скинул работу со свидетелями? – недобро прищурился капитан Гончаров, он не любил, когда пренебрегали его приказами.

– Потому что он зашивается, а у меня с этим таллием совсем глухо, а так хоть какой-то результат, – не спасовал Артем.

– Ладно. Значит, оба были за кулисами. Гримерка Ившина запирается?

– Теоретически, да, а практически, кажется, нет. По словам Сашеньки, то есть костюмера, днем его гримерка превращалась в кабинет. Там его ждали журналисты, знакомые, какие-то просители. Кто-то выходил, заходил, проследить, кто там был, практически невозможно.

– Так что есть вероятность, что любой из посетителей, в том числе и Наумкин с Баскиным, могли зайти туда и подсыпать таллий в… Во что? – снова нахмурился капитан.

– В чай, например. Помните, сын Ившина говорил, что тот всегда брал с собой на репетицию термос с травяным чаем, – напомнил Артем.

– Точно! Молодец. Ившин держал его в гримерке или брал с собой в зал?

– Не знаю. Но в гримерной Ившина еще имелись бутылки с питьевой водой, на случай если сам маэстро или кто-то из гостей захочет пить.

– Вариант с водой ненадежен и рискован. Откуда отравитель мог знать, какую именно бутылку откроет Ившин? Ему пришлось бы добавить яд во все бутылки и отравить кучу народу, – отмахнулся капитан. – Кто-нибудь умер из тех, кто бывал в гримерке у Ившина?

– Не знаю, – пожал плечами Артем. – Никто не выяснял. Сейчас же проверим, – поймав начальственный взгляд, заверил Артем и поспешил скрыться из кабинета.

Вот ведь, послал бог начальство, никогда не бывает доволен, сетовал на капитана Артем.

– Нет, я никогда ее не видел, – покачал головой Даниил Ившин. – Может, мама узнает.

– Нет. Я тоже не узнаю. Но знаете, это могла быть жена кого-то из музыкантов, когда-то игравших в оркестре мужа. Или его преподаватель из консерватории, или супруга преподавателя. Знаете, к Павлу часто обращались за помощью. Деньги на лечение, на лекарства, на операцию. Он никогда не отказывал.

– Анна Алексеевна, нам очень важно опознать эту женщину. Возможно, она последней видела Павла Владимировича живым.

– Я даже не знаю, чем вам помочь… Завтра похороны Павла. Мы хотели похоронить его рядом с матерью на Смоленском кладбище, он сам всегда хотел лежать рядом с семьей. Но губернатор настоял, чтобы Павла похоронили в акрополе Александро-Невской лавры, на литературных мостках. Там будет куча народа, бывшие коллеги, преподаватели консерватории, друзья, знакомые, и, хотя похороны не очень подходящее место для подобных расспросов, но попытайтесь, – предложила Анна Алексеевна.

По такому поводу Никита достал из шкафа свой парадный костюм, белую рубашку, галстук и, придав лицу уместное скорбное выражение, неторопливо перемещался среди скорбящих с зажатой в руке фотографией незнакомки.

– Простите, не знаю.

– Извините, не понимаю, почему этим надо заниматься на похоронах?

– Спросите у Николая Григорьевича, вон он стоит, может, он знает?

– Простите, господин полицейский, но это кощунство, на похоронах с такими вопросами!

– Нет, нет. Не знаю.

– Простите, впервые вижу.

Никита уже час толкался среди провожающих в последний путь великого музыканта современности и прочее, и прочее, стараясь не попадать в объективы телекамер и не привлекать к себе излишнего внимания, и все без толку.

Гражданская панихида проходила в фойе консерватории, народу собралась тьма-тьмущая. Понять, кто из них музыкант, а кто нет, было невозможно. Неясно даже было, кто лично знал покойного, а кто был поклонником его творчества. Хватало тут и зевак, и чиновников из мэрии и районной администрации, и студентов, а еще каких-то представителей благотворительных фондов, творческих союзов, и так далее и тому подобное. Хорошо еще, Артем согласился ему помочь, вон, тоже озабоченный, с какой-то старушонкой беседует.

– Слышь, Темка, я так больше не могу, – поймав за рукав Артема, оттащил его в сторонку Никита. – Народу куча, всех не опросим, к тому же половина покойника вообще лично не знала, да и злятся все, что мы на похоронах с вопросами лезем. Может, лучше на поминки поедем, там народу будет поменьше, наверняка только знакомые покойного приедут, там и порасспрашиваем, а? Может, заодно перекусить удастся на халяву, а?

– Давай. Я и сам уже одурел. Главное, не помню, кого уже спрашивал, а кого нет. Одна старуха чуть клюкой не огрела за то, что второй раз к ней полез, – горячо согласился с коллегой Артем. – Пошли отсюда, подождем на площади, когда народ к машинам потянется, подкараулим сына Ившина и спросим, где и когда поминки будут, а то придется сперва на кладбище ехать.

– Давай, парень вроде нормальный, наверняка против не будет. А пока пойдем хоть кофе выпьем, я тут на площади кафе видел. Народ с похорон потянется, и мы тут как тут.

– Знаете, поговорите с дедом. Возможно, он узнает эту женщину? – выслушав полицейских, посоветовал Даниил Ившин. – Только лучше не сегодня, а завтра, или давайте мне фото, я сам его спрошу. А может, и еще кого-нибудь.

На поминки приятелей не пустили.

Увы, ни дед Даниила, ни старые знакомые его отца женщину на фото не опознали.

– Гончаров, ты чего, под монастырь нас всех решил подвести? Что значит нет подозреваемых? И что, ни одного за это время не смогли за горло взять? – рычал на подчиненного полковник Дронов Петр Емельянович. – Ты, я смотрю, за место свое не держишься, может, в частные структуры решил переметнуться? Так я тебе так метнусь, мало не покажется! У меня пенсия не за горами, я на нее достойно хочу уйти, с благодарностями, грамотами и наградами, а не пинком под зад вылететь.

Мягкие начальственные наставления, направленные на повышение раскрываемости, поощряющие в кадрах инициативу, смекалку и творческий подход к делу, продолжались уже четверть часа, за время которых капитан Гончаров попеременно то краснел, то нездорово бледнел, то порывался немедленно написать рапорт об увольнении, то высказать начальству горячую и искреннюю благодарность за дельные советы и дружеское внимание к его работе.

– В общем, так, – гулко хлопнув по столу ладонью, вывел капитана из сосредоточенной задумчивости полковник Дронов. – Или ты через три дня выдаешь результат, или отправляйся в гипермаркет охранником работать. Все. Разговор окончен.

Капитан скрипнул зубами и, ничего не ответив, покинул кабинет, нежно прикрыв за собой дверь. Выволочек Александр Юрьевич не любил. Был он человеком гордым, с развитым чувством собственного достоинства, знающим себе цену. По праву считал себя крепким специалистом, заслуженно занимающим свое рабочее место. А вопли эти с запугиваниями… Что он, мальчишка зеленый? Что он, работать не умеет? Вот пошлет всех подальше, пусть сами с этим делом разбираются как хотят, посмотрим, что у них получится, зло усмехнулся капитан. Любопытно будет понаблюдать, как они без него справятся, особенно полковник Дронов. А то здоров учить, вот пусть сам следствие и возглавит, а мы посмеемся.

– Александр Юрьевич, тут вам Ившина Анна Алексеевна звонила, – заглянула в кабинет капитана секретарша Ксюша. – Вы у меня мобильник оставляли, а когда от Петра Емельяновича вышли, не забрали.

– Давай, – сердито буркнул Александр Юрьевич, и Ксюша, сунув ему мобильник, тут же убежала.

– Александр Юрьевич? Добрый день, – раздался в трубке взволнованный голос Анны Алексеевны. – У нас ЧП! Вы сказали звонить, если что-то случится.

– Да-да, разумеется. Так что же случилось? – садясь на край стола, взволнованно спросил капитан. Нестандартные происшествия в деле ему сейчас были ох как нужны. Он даже пальцы скрестил на удачу.

– У Павла пропал камертон! – с трагическим надрывом сообщила Анна Алексеевна.

И капитан Гончаров почувствовал, как с его лица стекла вся радость предвкушения, и лицо его стало понуро и вытянуто.

– А. Ну попробуйте поискать. Может, домработница знает, где он.

– Вы меня не поняли. Пропал золотой камертон, принадлежавший когда-то самому Чайковскому! Для Павла это была самая дорогая в мире вещь. Возможно, он был ему даже дороже семьи, дороже сына, – с некоторым сомнением и горечью проговорила Анна Алексеевна.

– Поподробнее! – мгновенно оживился капитан.

– Золотой камертон, выполнен из золота высокой пробы, сколько весит, не знаю, но граммов, может, триста? Но дело не в золоте. Этой вещи цены нет. Этот камертон принадлежал когда-то самому Петру Ильичу Чайковскому, а для Павла он был чем-то вроде талисмана. Он практически никогда с ним не расставался. Сколько я его помню, камертон всегда был с ним. Он вертел его в руках, когда работал, брал на концерты и выступления. Он всегда лежал у него в нагрудном кармане. Павел невероятно дорожил им, без него он не мог творить, у него была какая-то болезненная привязанность к этой вещи. И если бы этот камертон был украден или пропал навек, я не знаю, например, брошен в мартеновскую печь, то Павел, наверное, сам наложил бы на себя руки, – закончила свой эмоциональный монолог Анна Алексеевна.

– Так. Когда вскрылась пропажа?

– Позавчера вечером. Мы обсуждали с Даниилом похороны, и я подумала, что было бы правильно похоронить камертон вместе с Павлом.

– Золотой камертон?

– Я уже говорила, что дело не в золоте. Я думаю, что, если бы у Павла было время выразить свою последнюю волю, он бы сам попросил об этом.

– Хорошо, и что же?

– Даниил согласился со мной и стал искать камертон, но не нашел. Тогда он обратился к Марине Яковлевне, но та сказала, что, когда она уезжала в Выборг, камертон был на месте. Павел Владимирович как раз работал, камертон лежал перед ним на рояле. И я ей верю. Камертон не мог пропасть при жизни Павла, разразился бы мгновенно грандиозный скандал. Но мы его не нашли.

– Вы полагаете, что убийца украл камертон?

– Думаю, да. Или он был украден после убийства Павла. Но сомневаюсь, что на это пошла бы Марина Яковлевна. Она обворовывала Павла исподтишка и по мелочи, надеясь никогда не быть пойманной, думаю, она свои махинации и кражей-то не считала. Но кража чужой драгоценности – дело другое. Впрочем, – помедлив, добавила Анна Алексеевна, – я могу и ошибаться.

– Ясно. А кто, кроме членов семьи, знал о камертоне? И как он попал к Павлу Владимировичу?

– О камертоне знали многие. Но поскольку Павел с ним практически не расставался, стянуть его было сложно. Подарил его Павлу дедушка еще в детстве, насколько я знаю.

Золотой камертон. Золотой камертон… Бормотал себе под нос Александр Юрьевич. Хм, дорожил, не расставался, если бы украли, сам бы отравился. При жизни украсть не могли. Что ж, тут есть над чем поработать.

Допустим, камертон украли из мести. Даже так, отравили и украли камертон из мести. Лишили наследников самого ценного, в понимании покойного Ившина.

Или целью убийства было завладеть камертоном. Это еще проще, но истина не всегда проста. А вдруг камертон украли при жизни Ившина, и он, узнав о пропаже, сам наложил на себя руки, мечтательно подумал капитан, но тут же сам постучал себе кулаком по лбу для вразумления.

В любом случае надо встретиться с отцом Ившина и узнать, как в семью попал камертон Чайковского. Если речь идет об исторической ценности, возможны давние счеты, старые обиды, тут важна история самой вещи.

– Камертон пропал? – казалось, удивлению Владимира Сергеевича Ившина не было предела. – Невероятно! Павел никогда с ним не расставался. По-моему, даже ночью под подушку клал.

– Неужели эта вещь была так дорога ему? – уцепился за слова старика Александр Юрьевич.

– Да. С тех пор, как дедушка подарил его, Павлик стал одержим этой вещью. Вы же знаете, что камертон был выполнен из золота? Из чистого золота! Когда Павлику его подарили, мальчику едва исполнилось тринадцать. Жена, разумеется, отобрала его и спрятала в шкатулку, но дедушка, кстати, он тоже был музыкантом, страшно рассердился и сказал, что подарил его внуку, и чтобы не смели отнимать. Они тогда здорово поругались. Жена говорила, что отец на старости лет с ума сошел, такие вещи ребенку давать в качестве игрушки. А Пашин дедушка, наоборот, говорил, что Наташа от жадности за деревьями леса не видит и что ее сын вырастет великим музыкантом, если она ему крылья обрезать не будет, – оживившись вспоминал Владимир Сергеевич. – И знаете, что удивительно? Павлик до тринадцати лет не проявлял никакого интереса к музыке. Наоборот, обожал подвижные игры, ловкий такой рос, спортивный, хотя музыкальную школу посещал, как без нее? А получив дедов подарок, стал вдруг меняться, повзрослел, что ли? Тихий какой-то стал, задумчивый, все один да один, за инструментом, а раньше любил с ребятами побегать. Мы даже с женой к врачу его водили, думали, авитаминоз или еще что. Оказалось, ребенок совершенно здоров. Врач сказал, что Павлик просто взрослеет. И в музыкальной школе успехи пошли, стал лучшим учеником, через два года победил на первом международном конкурсе, причем со своим произведением. Ну а дальше все было как в сказке. Дед очень им гордился, жаль, умер, когда Павлик консерваторию закончил, не дожил до настоящего его признания. Хороший был человек.

– А как камертон попал к дедушке Павла Владимировича?

– Гм, – нахмурился сосредоточенно Владимир Сергеевич. – Надо же, и не вспомню. Он что-то объяснял Наташе, когда они ругались, определенно. Потому что этот камертон, знаете ли, был непростым, он когда-то принадлежал Чайковскому! Купить он его вряд ли мог, миллионеров у нас в семье не было, а вещь была очень дорогая, одного золота сколько. Мне кажется, этот камертон ему подарил какой-то старый друг, перед смертью. Он был одиноким человеком и, умирая, завещал камертон лучшему другу. Да. Да. Вроде бы так и было.

– А как звали этого человека, вы не припомните?

– Ну что вы. Сомневаюсь, что вообще слышал его имя, – вяло взмахнул рукой Владимир Сергеевич. – Я тогда был молод, рассказы о чужих стариках мне были неинтересны. Жаль, Наташеньки нет, она, возможно, и помнила имя этого друга и смогла бы помочь, – тоскливо вздохнул Владимир Сергеевич. – Да… А теперь вот и Павлик… Может, и хорошо, что Наташа не дожила? Хоронить детей страшно.

– Да. Простите, что вынужден вас беспокоить.

Значит, золотой камертон самого Петра Ильича Чайковского, идя к машине, размышлял Александр Юрьевич. Надо бы проконсультироваться со специалистами, насколько ценным он был. Это первое, а второе – надо разыскать предыдущего владельца камертона. Вообще, надо проследить путь этой вещи от Чайковского до Павла Ившина, где-то на этом пути может скрываться убийца.

Золотой камертон – вещь заметная, наверняка в музыкальной среде кто-то о ней слышал, видел ее, хотя бы на уровне сплетен. Нужно найти надежный источник информации. Вот только где?

– Сплетника из музыкальной среды? – с удивлением переспросила Анна Алексеевна. – Даже не знаю. Я по специальности врач-стоматолог и с музыкальной средой после развода с мужем фактически не соприкасаюсь. Конечно, у меня остались какие-то знакомства. Кто-то из музыкантов долгие годы ходит ко мне лечить зубы по старой памяти. Но мне кажется, вам лучше обратиться… Гм. Даже не знаю, к кому… Нет! Знаю. Есть одна дама. Она обожает сплетни, к тому же она всю жизнь проработала аккомпаниатором, ее муж – скрипач, сын – пианист, невестка – сопрано, дочка преподает в консерватории, внук играет на духовых инструментах. Родители были музыкантами. В общем, то, что вам надо. Она «от и до» знает весь музыкальный Петербург от начала двадцатого века и до наших дней. Записывайте, – Адамович Клара Игоревна.

– Камертон Петра Ильича Чайковского? Никогда не слыхала, – категорически заявила сухонькая старушка с вытянутой жилистой шеей. Шея выглядела пугающе, казалось, что старушка то ли испытывает ее на прочность, то ли пытается заглянуть в неведомые дали за головой собеседника. А еще она напоминала капитану черепаху, которая жила у него в детстве. Она прожила у него лет десять, пока тихо не скончалась холодным зимнем днем, уснув навеки под батареей парового отопления, под которой любила греться. Так вот, у черепахи была точно такая же длинная натянутая шея с сухой, похожей на старый пергамент, кожей. Отчего-то именно эта черепашья шея всегда являлась капитану в ночных кошмарах, если таковые у него случались во время болезни или от духоты. Оттого, очевидно, и Клара Игоревна не вызвала у него никакой симпатии.

– Говорят, что Ившину камертон подарил в детстве дедушка. Очень ценная вещь, к тому же золотая, – продолжал раскручивать старушку капитан, стараясь не смотреть на ее шею.

– Никогда не слыхала. Вот, например, у скрипача Артюхова была скрипка Гварнери, так об этом весь город знал. А вот, например, Лидочка Коченова на гастролях в Милане купила себе золотой гарнитур, которой когда-то принадлежал Марии Каллас, так об этом каждая собака в городе знала. Интересно только, откуда у нее такие деньжищи взялись, это в восемьдесят седьмом году? Или, к примеру, был у нас такой композитор…

– Простите, Клара Игоревна. Но меня не интересуют приобретения всех деятелей искусств за последние сто лет, меня интересует только камертон, – бесцеремонно прервал ее Александр Юрьевич, опасаясь, что старушка заведет его в такие дебри воспоминаний, что и не выберешься.

– Гм, – поджала та сердито губы, втягивая шею в кружевной воротничок, украшенный пышным бантом. – Я ясно вам сказала, что ничего ни о каком камертоне не слыхала.

– А может, вы знаете какого-нибудь музыковеда, который специализируется на творчестве Чайковского? – теряя надежду, спросил капитан.

– Не знаю. В консерватории спросите, – обиженно посоветовала Клара Игоревна.

Да, тернист и непредсказуем путь сыщика. Сплетница не сработала. Придется тащиться в консерваторию, искать музыковеда. Такими темпами они убийство Ившина и за пять лет не раскроют. А еще надо что-то с Баскиным и Наумкиным делать. Вот, кстати, вспомнилось. Баскин Ившина ненавидел, мечтал вытрясти с него денег, а когда надежду потерял, мог не просто отравить композитора, но и украсть самое ценное, что у того имелось, камертон! И месть, и вещь дорогая! Надо бы этого Баскина вызвать на допрос и тряхануть как следует, причем самому. Мальчишки с этим делом могут и не справиться.

– Александр Юрьевич, это просто заговор какой-то. Ни одна живая душа из окружения Ившина тетку опознать не сумела, – сокрушался Артем, стоя перед капитанским столом. – А с другой стороны, как ее опознаешь, если половину лица шляпа закрывает и очки?

– Да, и у меня с камертоном пока все глухо, – невесело ответил капитан. – Устал я что-то от этого дела. Топчемся на месте, никаких подвижек. Подозреваемых много, улик ноль. Откуда взялся таллий, установить не удалось. И пропавший камертон… Если Ившина убили из-за камертона, то Наумкина и уборщицу, думаю, можно смело сбрасывать со счетов. Им он определенно ни к чему. Вещь хоть и дорогая, и Чайковскому принадлежала, но им она без надобности. Продать такую вещь непросто, заметная, а риск большой, да и не такие уж это огромные деньги, сколько этот камертон может стоить? Миллион, а то и меньше, почем нынче золото? Хотя у господина Наумкина вечная нехватка наличности, но вот подставлять собственную шею под уголовную статью, из-за такой малости? Сомневаюсь. Вопрос, Ившина убили из-за камертона или камертон прихватили после убийства, потому что золотой, или в качестве мести, или отняли камертон, и Ившин сам отравился? – выдвигал одну за одной версии Александр Юрьевич, откинувшись на спинку стула и разглядывая трещины на потолке. – По свидетельству знавших Ившина людей, он был человеком щедрым, к нему часто обращались за помощью, просили денег на лекарства, на операции, и он всегда помогал. Интересно… могло так случиться, что убийца пришел к Ившину за деньгами, а тот вдруг взял и отказал, а убийца в состоянии аффекта, ну мало ли, зачем и как остро ему были деньги нужны, убил Ившина и схватил первую попавшуюся ему на глаза ценную вещь. Золотой камертон. По свидетельству родственников убитого, Ившин практически не расставался с камертоном, он мог его неосознанно вертеть в руках во время разговора с убийцей.

– Да, вполне возможно. Золотая штуковина. Наверняка видно, что тяжелая… – поддержал капитана Артем.

– Вот-вот. В этом случае убийца наверняка попытается его побыстрее продать, – задумчиво проговорил капитан и тут же резко выпрямился. – Сколько со времени убийства дней прошло, а мы только сейчас до этого дотумкали? Да он наверняка уже раз сто его продать успел!

– Точно!

– Что – точно?! Ноги в руки – и в скупки, чтоб до утра все обежал, Локтева разыщи, пусть все бросает и туда же. А я попробую кое с кем встретиться, удочку закинуть. Ох и сваляли мы дурака, век теперь не разгребем.

– Да не расстраивайтесь вы так, Александр Юрьевич, ведь его же не обычные домушники обчистили. А дилетанты народ такой, рано или поздно проколется, тут мы его, голубчика, и сцапаем.

– Да, – остывая, проговорил Александр Юрьевич. – Только знаешь, о чем я сейчас подумал. Если убийство было непреднамеренное, в состоянии аффекта, откуда у убийцы с собой таллий оказался?

– Блин. Точно! – огорченно хлопнул ладонью по двери Артем, возвращаясь на место, но тут же оживился: – А может, он у него случайно оказался. Может, он его для других нужд домой нес, может, он сперва сам отравиться хотел от отчаяния, если ему Ившин в деньгах откажет, – фантазировал лейтенант. – А тут такая ситуация. Вот он и сообразил: а чего это я сам травиться буду, лучше я Ившина отравлю и камертон украду. Нормальный человек, чем самому на тот свет отправляться, всегда предпочтет другого спровадить.

– Нормальный человек не предпочтет, – резко оборвал его капитан. – Запомни, Хромов, нормальный человек никогда не отберет чужую жизнь. Нет. И в этом все дело. И потом, если Ившина отравили в его собственном доме, то это могла сделать только та женщина, больше некому. Ну, или кто-то из соседей заглянул на огонек. С баночкой таллия в кармане, в чем я крупно сомневаюсь. Как показывает опрос соседей, большинство из них понятия не имело, кому именно принадлежит эта квартира. Ившин в страну приезжал нечасто, дом новый, некоторые жильцы въехали совсем недавно, какие-то квартиры вообще пустуют. Доказательств, что кто-то из них был знаком с Ившиным, нет. Значит, или та пожилая женщина, или Ившина отравили вне дома. Тут мы снова возвращаемся к Баскину и Наумкину, – устало потирая лоб, размышлял капитан. – По свидетельству окружения Ившина, он нигде не был после репетиции, да и соседи говорят, что слышали, как Ившин играл на рояле во второй половине дня.

– Значит, все просто. Ищем старуху, – обрадованно подвел итоги Артем. – Жаль, фото некачественное, запустили бы по телику, вмиг бы отыскалась.

– Ага. Или вмиг бы спугнули, – криво усмехнулся капитан. – Знаешь, что меня беспокоит?

– Нет.

– Что могло толкнуть пожилую женщину на убийство?

– И что?

– Я думаю, что отчаяние. И, как мне кажется, убила она не ради себя. Может, у нее с сыном беда, или с дочерью, или с любимым мужем? Убить ради спасения любимого человека, это вроде как бы и преступление, но с налетом героического самоотречения.

– И что?

– И то, что человеку легче себя оправдать в таком случае. Да, убил, но я же не ради себя… И все в этом роде. Некоторым помогает успокаивать совесть, а ведь она не пустой звук, она, Артем, гложет, ох как гложет, если человек не совсем уж пропащий или не маньяк. А наш убийца точно не маньяк. Вот что. Надо разузнать в музыкальной среде, нет ли у кого-нибудь из музыкантов какой-то патовой ситуации, со здоровьем или с деньгами, может, тюрьма кому-то грозит. В общем, поискать мотив. Думаю, что, раз Ившин пустил эту особу к себе на порог, значит, знал ее, может, и не близко, но знал, или знал ее нуждающегося в деньгах родственника. Но это уже завтра, а сейчас в скупки и комиссионки.

Глава 15

Январь 1982 года.

Дачный поселок под Ленинградом

За дело Максим взялся тщательно. Начал с кабинета. Во-первых, здесь было теплее, чем на чердаке, во-вторых, чище и светлее, а в-третьих, именно здесь он и нашел камертон.

Он аккуратно вынимал с каждой полки по очереди все книги, перетряхивал их в надежде отыскать между страниц какое-нибудь письмо, записку или, может, еще один футляр с семейным сокровищем, а затем ставил на место.

Постепенно у Максима собралось несколько писем, парочка записок, список покупок, три открытки, поздравительная телеграмма, несколько коротких музыкальных набросков, чей-то давно устаревший номер телефона и вырванная из ученического дневника страничка с двойкой.

Все это он складывал в старую металлическую коробку, обнаруженную в чулане под лестницей.

За несколько часов Максим сумел тщательно и методично обыскать весь кабинет, все шкафы, полки и ящики, даже половицы проверил, нет ли тайника. Затем без особой надежды на успех заглянул в комнаты родителей, потом напился чаю, надел шапку, куртку и полез на чердак.

До чердака мамины руки еще не дошли, так что здесь все было как при прежних хозяевах. Несколько сломанных стульев, плетеное кресло с порванным сиденьем, точно такое, какие любят показывать в фильмах, снятых по произведениям Чехова и Островского. Несколько узлов, старомодное пальто с каракулевым воротником на вешалке, зацепленной за балку. Когда-то оно было заботливо укутано чехлом, но тот давно сполз на пол, и никто его уже не поправил. А еще тут был большой фанерный ящик, шляпная картонка, большая корзина, завязанная старым платком, сломанная игрушечная лошадка, такие раньше стоили жутко дорого. Максим в детстве мечтал о такой, но родителям она была не по карману. Видно, Щеголевы-Гудковские и вправду жили небедно. В общем, осмотрев фронт работ, Максим бесстрашно взялся за дело. Он без стеснения залез в карманы старого пальто, а что, может, там сохранилась важная записка? Но нашел только двадцать копеек денег, потом приступил к осмотру корзины, узлов и далее по списку. Поняв через полчаса, что жутко замерз, сообразил перетащить часть неосмотренных коробок и ящик вниз и уже в тепле, не спеша, продолжил работать.

На улице незаметно стемнело, спина побаливала от сидения в неудобной позе, но ничего ценного ему не попадалось. Одна чепуха. Оставался большой ящик, такой, в которых отправляют посылки. Надежный фанерный ящик, только очень большой. В нем, наверное, можно было белого медведя по почте отправить.

Ящик был битком набит бумагами. Очевидно, вдова композиторов сложила сюда весь семейный архив. Здесь были старые афиши, альбомы с вклеенными газетными вырезками, все они, за исключением нескольких, были посвящены творчеству Модеста Щеголева. Первого мужа Лариса Валентиновна определенно любила больше.

Затем пошли письма, открытки, телеграммы. Очевидно, композитор часто и много гастролировал и слал любимой семье весточки с гастролей.

Максим не поленился и прочел их все. Это были хорошие письма, полные любви, заботы и доброты. Чувствовалось, что семья Щеголевых была дружной и счастливой. Супруги делились друг с другом впечатлениями, мнениями, советовались, обменивались новостями, шутили, волновались, скучали, строили планы. От этих писем на душе становилось тепло и немного грустно, что такая семья разрушилсь. Несколько открыток и телеграмм, посланных семье композитором Гудковским, были обычными формальными отписками, лишенными каких-либо чувств или интимности. Они были написаны стандартным сухим языком, почти казенным. И приписка «Люблю. Анатолий» дела не меняла. Никого он не любил, и его, похоже, тоже не любили, потому и письма, и телеграммы не хранили, судя по датам, оставшиеся относятся к первым годам супружеской жизни Гудковских.

Отдельно от всех реликвий лежал пакет, обернутый в бумагу и перевязанный простой бечевкой. Максим почувствовал волнительную дрожь в кончиках пальцев. Он зубами развязал несколько мелких крепко затянутых узелков на пакете и высыпал на стол кипу конвертов. Чистых белых конвертов, не подписанных, без марок, но в каждый из них было что-то вложено.

«Модест! Дорогой мой, любимый мой, мне так тяжело! Если бы ты знал, как мне тяжело без тебя!» Максим с интересом перевернул листок – тысяча девятьсот шестьдесят пятый год. Если он ничего не путает, то к этому времени Модест Щеголев уже не один год покоился в могиле.

«Я все время пытаюсь говорить с тобой, и все время сама себя обрываю, боясь заговорить вслух. Вот, решила писать, так безопаснее.

Модест, Толя умирает. Ты знаешь, мы с ним поженились, я надеюсь, ты понимаешь меня и не сердишься. Когда тебя не стало, он очень поддержал меня, детей, стал нам опорой, лучшим другом. Мне показалось, что я полюбила его, мы поженились, это было ошибкой. Очень скоро наши отношения испортились, да ты и сам это знаешь, а потом…

Потом он признался, что убил тебя. Модест! Это было ужасно, это было самое страшное, что случилось в моей жизни, разумеется, за исключением твоей гибели.

Я столько лет жила бок о бок с твоим убийцей, и ради чего он убил? Почему, за что? На убийство его толкнули зависть, тщеславие, жажда славы и успеха. Он хотел завладеть камертоном. Он сказал мне, что ты бездарность и никогда бы не достиг успеха без него!

Я ни на секунду не поверила в эту чушь, но вот Анатолий верил и верит до сих пор. Даже умирая, он все спрашивает о камертоне.

Модест, узнав о том, что он сделал, я захотела его убить. Отнять его жизнь за то, что он отнял твою и сломал мою жизнь. Мне казалось это справедливым. Я даже придумала, как это сделать. Помнишь, у нас была банка яда на антресолях, ты достал, чтобы вытравить крыс на даче. Он так красиво назывался – «Раствор Клеричи». Им я собралась отравить Анатолия, но испугалась, поняла, что не смогу, да и Луша отговаривала. Она – единственный человек, кому я доверилась. Она поддержала меня, не дала совершить убийство. Что бы Анатолий ни сделал, как бы страшно ни было его преступление, уподобиться ему я не могла и просто спрятала камертон, потому что он был ему дороже всего на свете.

А теперь Толя умирает. Модест, врач сказал мне сегодня, что он умирает от отравления таллием, я не поленилась и зашла в библиотеку посмотреть, что это такое. Модест, это и есть раствор Клеричи, точнее, этот раствор делают из таллия!

Я вдруг испугалась, мне неожиданно стало мерещиться всякое. А вдруг я не просто хотела, а на самом деле отравила его? Я помчалась домой, нашла на антресолях ту самую злосчастную банку и, завернув в какое-то старье, вывезла ее подальше от дома и выбросила в помойку. Но перед этим я, запершись на все замки, как какой-то преступник, пыталась понять, не стало ли в банке меньше жидкости, а если стало, то кто же ее брал?

Это было глупо. Раствор так ядовит, что для убийства достаточно сущей малости.

Модест, что мне делать? Я боюсь милиции, если главврач сообщит, от чего умирает Толя, они могут начать следствие. Это будет ужасно. Я уже чувствую себя виноватой, хотя и знаю, что этого не делала.

А еще я боюсь узнать правду, кто отравил Анатолия. А вдруг все же я? А если же нет, если я не сошла с ума, тогда кто это сделал? Определенно не Луша, она сразу была против отравления, требовала пойти в милицию. Но тогда кто? Кто мог узнать нашу тайну, кто мог прочесть мои мысли, разгадать те страшные намерения, что зрели во мне?

Как мне плохо без тебя, как ты мне нужен, как я люблю тебя!

Твоя Лара».

Ничего себе, откладывая письмо, подумал Максим. Значит, второй муж Ларисы Щеголевой отравил первого, и отравил из-за камертона. Он придавал ему мистические свойства. Максим достал из нагрудного кармана рубашки теплый, мягко поблескивающий инструмент и нежно погладил его. Шторы на окнах были плотно задернуты. Теперь Максим за этим внимательно следил. Он любовался камертоном и вспоминал, как впервые взял его в руки. Вспомнил, как изменилось его настроение, вспомнил, как изменилась комната, окрасившись свежими яркими красками, солнечными бликами, наполнилась музыкой. Да, да. Музыка начала звучать в нем, едва он коснулся камертона, до этого он был глух.

Так что же, неужели это правда? Камертон имеет… Максим никак не мог сформулировать свою мысль, облечь ее в слова. Он рос в социалистической стране, где господствовал атеизм, где вера в чудеса давно превратилась в веру в человека, в науку, в коммунистическую партию, в конце концов. И признать правдой дикое предположение о волшебных свойствах камертона означало полный переворот мировоззрения. Да нет, дело не в атеизме, и не в комсомольском билете, и не в воспитании. Просто он взрослый мужик, физик, твердо и бесповоротно уверен в том, что сказки – это для детей. Всякие там колобки, Василисы и прочая чушь. В мире нет сапог-скороходов, волшебных палочек, молодильных яблок, живой воды и прочей столь привлекательной волшебной дребедени. Есть наука, есть техника. Есть гипноз, в конце концов. Может, его внезапно проснувшийся талант следствие гипноза?

Бред. Куда его занесло? При чем здесь гипноз? Максим тряхнул головой и взглянул на часы. Четвертый час ночи! Вот откуда в его голову лезут эти глупые идеи, он просто спит на ходу! Максим с облегчением засунул камертон под подушку, так ему слаще спалось, аккуратно сложил в ящик стола письма Ларисы Щеголевой и, скинув валенки, не раздеваясь, завалился в кровать. К утру дом так остынет, что в свитере ему будет в самый раз.

– Максим! Максим! Вы живы там? Максим!

Этот тревожный оклик заставил Максима заворочаться в кровати, пытаясь удержать ускользающий сон. Но голос звучал настойчиво, требовательно, почти над самым ухом. Максим поморщился и проснулся.

– Максим!

Максим сел на кровати, огляделся по сторонам, а потом сообразил отдернуть занавеску и выглянуть в окно. За морозными узорами он увидел прижатое к самому стеклу встревоженное лицо Павла Ивановича.

– Слава богу! Максим Николаевич, я уже изволновался весь! Час дня, у вас заперто, окна все зашторены, дым из трубы не идет, тропинку замело, я уж испугался, не случилось ли чего? А ведь нам с вами в город ехать, не забыли?

– Ой, и точно! – спохватился Максим. – Из головы вылетело! Я вчера засиделся допоздна. Работал, – поспешил оправдаться Максим, вскакивая с кровати. – Я сейчас, я быстренько.

– Максим, вы непозволительно беспечны, – сидя в электричке, выговаривал ему похожий на нахохлившегося воробья Павел Иванович. В вагоне действительно было холодно, а потому старый композитор сидел, подняв воротник дубленки, засунув нос с толстый мохеровый шарф, а одетые в перчатки руки в рукава, как в муфту.

– У вас такое яркое, самобытное дарование, а вы так безответственно им разбрасываетесь. Стыдно, молодой человек.

– Павел Иванович, я сам все понимаю и стараюсь, как могу, – проникновенным голосом проговорил Максим. – Но вчера просто накрыло волной, как сел к роялю, так обо всем и забыл. – Приврать иногда во спасение не грех.

– Гм. Ну, если так, то конечно. Но все же режим даже гениям не помеха. Отдохнувший организм, ясность мысли и здоровье, опять же, беречь надо… А что вчера на ум пришло? Песня или, может, пьеса, а может, на что-то масштабное замахнулись? – поддавшись любопытству, спросил Павел Иванович, выныривая из воротника.

– Пока и сам не знаю. Какие-то куски, фрагменты… Можно я вам денька через два покажу?

Павел Иванович огорчился, но согласно кивнул.

К письмам Ларисы Валентиновны Максим смог вернуться только через три дня.

Оле уже стало лучше, ее перевели в палату общей терапии, и они с Сашей и Олиной мамой смогли наконец-то ее навестить.

Оля лежала на узенькой больничной койке, бледная как простыня, осунувшаяся, с огромными синяками вокруг глаз и повязкой на голове. Увидев Максима, она слегка порозовела и попыталась спрятаться под одеялом, но Максим ее оттуда выудил и расцеловал на глазах у всей палаты и у довольно хихикающего Сашки.

Максим счастливо улыбался, Оля тоже, Сашка то и дело скакал и смеялся, Олина мама промакивала платочком слезы умиления. Но это было в палате. Проводив Сашку с бабушкой до дома и выйдя из Олиной парадной, Максим помрачнел.

У него перед глазами стояло Олино личико, забинтованная голова, и руки его сжимались в кулаки. Поймать бы эту сволочь и самолично устроить ей тяжелую травму, думал Максим, скрипя зубами, а потому, не заходя домой, сразу же поехал на дачу, разбираться с наследием семейства Щеголевых-Гудковских.

«Модест!

Я не знаю, что происходит. Толя умер. А милиция все же начала проверку по факту Толиной смерти. Пока они выясняют, где именно Толя мог отравиться таллием, семью не беспокоят. Но я волнуюсь о детях.

Прежде я не замечала, как плохо Лиза и Илья относятся к отчиму, а теперь вдруг выяснилось, что они его едва ли не ненавидят! И Люда тоже. Еще на похоронах она буквально поздравила меня с избавлением от «этого прохиндея и алкоголика». Я была поражена. Лиза и Илья, узнав о смерти Анатолия, ничуть не огорчились, а после так и вовсе проявили поразительную бестактность и даже жестокосердие. А ведь они даже не знали о нем самого страшного!

А может, все-таки знали? Все время мучаюсь этим вопросом. А вдруг кто-то из детей подслушал тот наш с Анатолием разговор? Мы разговаривали, стоя на веранде, окна были открыты, вдруг кто-то из них вернулся домой, а мы так увлеченно ругались, что могли не заметить, что нас подслушивают. Каким потрясением для них должно было стать такое известие? Мать вышла замуж за убийцу отца и прожила с ним целых восемь лет!

Это вполне могло сломать их психику. Это даже могло толкнуть их на преступление. Одного из них или обоих сразу. У Лизы с Ильей очень близкие отношения, они всегда были друзьями. Ты это знаешь. У них нет друг от друга секретов, что знает один, знает и второй.

Но самое мучительное заключается в том, что я не могу их ни о чем спросить. Как? Если они ничего не знают, для них это будет потрясением. А если они знали обо всем и… Нет, не хочу даже договаривать! Что мне тогда делать?

Покончить с собой?

Модест, эта мысль все чаще посещает меня. Расстанься я с жизнью, и прекратятся эти страдания, муки совести, неизвестность, одиночество.

Если бы не страх перед осуждением самоубийцы, я бы сделала это немедленно. А так, если мне не суждена встреча с тобой, там, за чертой жизни, то к чему все это?

Спасает только церковь. Да, да. Не сердись. Я стала потихоньку захаживать туда. А куда еще я могу пойти со своим горем?»

Та-ак. Значит, Лариса Щеголева подозревала в убийстве второго мужа детей и, возможно, сестру. Неудивительно, что ее отношения с детьми испортились на старости лет, заключил Максим, убирая письмо назад в конверт. Вопрос, могли ли детки Щеголева отравить отчима?

По идее, заваливаясь на диван и кладя руки под голову, размышлял Максим, почему бы и нет? Как бы он сам повел себя в такой ситуации? Отец умер, мать вышла замуж за его лучшего друга, ну это в принципе не трагедия. Судя по всему, приличествующий ситуации срок траура был соблюден. Жили они сперва хорошо, потом отношения матери и отчима, а соответственно, и детей, точнее его, Максима, испортились, а потом, в довершение всего, они узнали, что отчим убил отца. Заявить в милицию, набить морду, выгнать из дома, рассказать всем правду, вот первое, что приходит в голову. Но отравить отчима, причем сделать это продуманно, умышленно, исподтишка? Нет, этого бы Максим не сделал, уж скорее сгоряча по голове кирпичом дал, а потом сел в тюрьму.

Вот! А дети Щеголева в тюрьму, судя по всему, не хотели. К тому же их было двое, они могли всесторонне обсудить ситуацию, успокоить друг друга и разработать план. Вдвоем действовать всегда легче, поддержка друга, тем более брата или сестры, большое дело. Сколько им было тогда лет?

Анна Ивановна говорила, что ее сын ухаживал за Лизой Щеголевой, и дело шло к свадьбе, значит, девушка была уже взрослая, а сколько было ее брату? Максим припомнил все, что знал о семействе, и пришел к выводу, что разница в возрасте у Щеголевых-младших была небольшая.

Значит, возможность была. Мотив был, и яд тоже был. Могли и отравить. Но если так, то к нападению на Олю они никакого отношения не имеют. Камертон принадлежал им, и смысла охотиться за ним после продажи дачи нет никакого.

Такая версия Максима не устраивала. Если Щеголевы-Гудковские друг друга перетравили по-семейному, то кто и зачем пытался дважды залезть к нему в дом?

Максим достал из пачки следующее письмо, потом еще и еще. Все те же жалобы и подозрения. Лариса Валентиновна определенно не обладала ни даром дедукции, ни волевым характером. Подозревая своих близких, она так и не удосужилась проверить свои подозрения. Да и милицейское расследование зашло в тупик. Анатолий Гудковский действительно часто выступал на различных промышленных предприятиях и даже несколько раз на заводах, использующих в производственном процессе таллий, но выяснить, как и где именно отравился композитор, так и не удалось. Версию умышленного отравления милиция в расчет не брала, так что дело вскорости закрыли, решив, что покойный отравился по собственной неосмотрительности.

Гудковского похоронили, дело осталось открытым. Читать слезливые письма Ларисы Валентиновны Максиму наскучило, и остаток вечера он посвятил музыке. Она дарила ему столько радости, столько внутренней свободы, полета души, что, садясь за рояль, он обо всем забывал и горевал только о собственной несовершенной технике.

С выражением звучавшей в душе мелодии пока еще были проблемы.

Глава 16

Январь 1982 года.

Дачный поселок под Ленинградом

А может, ну его, это расследование, лежа утром под одеялом, размышлял Максим. Может, он все это себе придумал? Охота за камертоном, отравитель, бродящий во тьме вокруг дачи? Бред, если вдуматься. Гораздо логичнее вслед за милицией предположить, что в дом действительно залезли хулиганы. И Олю они ранить не хотели, а врезали с перепугу тем, что под руку попало, а потом, может, и сами испугались. Зимой дачи пустуют, это всем известно, вот жулики и пользуются, убаюкивал себя Максим. Но была одна нестыковка. Оба раза в доме ничего не пропало. Даже деньги, лежавшие у него в кабинете в верхнем ящике письменного стола, не взяли. Этот факт в версию об обычных воришках не укладывался. Значит, придется все-таки напрягать извилины и доискиваться до правды. Милиция ему не помощник.

Максим уныло вздохнул и, воткнув ноги в валенки, поплелся на кухню варить себе овсянку. Мама его с детства приучила к здоровому питанию.

Итак, если отбросить версию о том, что отравителями были дети Щеголевых, кто еще мог это сделать, жуя бутерброд с сыром, соображал Максим.

Лариса Щеголева предполагала, что дети могли подслушать ее разговор с Гудковским, разговор шел на веранде. Окна распахнуты, супруги в пылу ссоры никого не замечали. Но с таким же успехом их могли подслушать и соседи.

Например, семейство Альтов. Они были дружны со Щеголевыми, все музыканты, услышали про камертон и решили присвоить, а идею, как это сделать, им сам же Гудковский и подкинул. Они его недолюбливали, отравили, а вот камертон раздобыть не смогли. Нет. Ерунда какая-то, отмахнулся Максим. Надо разыскать бывших владельцев дачи и поговорить с ними, у матери наверняка номер их телефона остался.

Придется ехать в город.

– Телефон хозяев? Ну, конечно, остался, а зачем тебе? – доставая из сумочки записную книжку, с удивлением спросила мама.

– Да вот нашел на чердаке старые афиши, газетные вырезки, это же память об их отце, хотел отдать. Неудобно как-то выбрасывать.

– Ну, конечно. Молодец, Максим, я сейчас же позвоню Елизавете Модестовне.

– Не стоит, давай лучше я сам. Сразу же договорюсь с ней о встрече, – поспешил остановить ее Максим.

– Ну хорошо, раз тебе так хочется, – пожала плечами мама, передавая сыну открытую на нужной странице записную книжку.

Крутя диск телефона, Максим немного нервничал и смущенно посматривал на маму, он бы предпочел разговаривать с дочерью Модеста Щеголева без свидетелей.

К счастью, разговор получился деловым и коротким. Елизавета Модестовна выслушала его и предложила встретиться завтра вечером в центре города.

– Может, будет удобнее, если я привезу вам коробку домой? – предложил Максим, которому не хотелось вести важный и щепетильный разговор где-то на улице впопыхах.

– Хорошо, я живу на Московском проспекте, записывайте адрес, – легко согласилась Елизавета Модестовна. – Приезжайте к семи.

Максим легко взбежал по ступеням светлой широкой лестницы на четвертый этаж и, переведя дыхание, нажал кнопку дверного звонка. Елизавета Модестовна проживала в красивом сталинском доме с пышно отделанным фасадом и высокими потолками. Максиму такие дома ужасно нравились, особенно из-за потолков.

– Кто там?

– Максим Дмитриев, мы договаривались.

– Добрый вечер, проходите, – приветливо поздоровалась с Максимом молодая ухоженная женщина.

– Елизавета Модестовна? – недоверчиво спросил Максим. Прежде он никогда не встречался с бывшими хозяевами их дачи, поисками дома и оформлением занимались родители, и Максим отчего-то решил, что Елизавете Щеголевой лет должно быть не меньше, чем его матери, а перед ним стояла молодая женщина лет тридцати.

– Совершенно верно. Да вы проходите. Раздевайтесь. Замерзли, наверное? – любезно пригласила Елизавета Модестовна, доставая гостевые тапочки. – Проходите, я вас чаем напою, а коробку вот сюда можно поставить, на тумбочку. Митя, у нас гости! – крикнула она куда-то в глубь квартиры, и на ее голос в прихожей тут же появилась глазастая девочка лет двенадцати, с огромными синими бантами, вплетенными в толстые коротенькие косички.

– Здрасте, – улыбнулась она Максиму.

– Это Катя, моя дочь, а это Максим… – представила Елизавета Модестовна.

– Николаевич, – пришел ей на помощь Максим.

– Пойдемте на кухню чай пить, не возражаете? Катя, а где папа?

– Он у телевизора уснул, – смущенно объяснила Катя.

– Тогда будем пить чай без него.

– Значит, вы теперь живете на нашей даче? – налив гостю чая, завела светский разговор Елизавета Модестовна.

– Да. Очень красивое место, озеро рядом, – решил постепенно перейти к главному вопросу Максим.

– Да, озеро чудесное, вода чистая, мы в детстве там целыми днями пропадали, – тепло улыбнулась Елизавета Модестовна. – А рядом сосновый бор. Для меня детство именно с дачей ассоциируется.

– А отчего же вы продали дом, не жалко? – поспешил воспользоваться случаем Максим.

– В последние годы мы там редко бывали, так получилось, у мужа своя дача, да и Катя там больше привыкла с бабушкой и дедушкой лето проводить, – уклончиво пояснила Елизавета Модестовна.

Максим с сомнением покосился на Катю и решился.

– Знаете, Елизавета Модестовна, я к вам не только из-за афиш и газетных вырезок приехал, – осторожно проговорил Максим.

– А зачем же? Что-то не в порядке с документами на дом?

– Нет, нет. Дело не в этом, – покачал головой Максим. – Я приехал к вам за помощью.

– Ко мне? – В больших серых глазах Елизаветы Модестовны отразилось глубокое удивление.

– Понимаете, я сейчас постоянно живу на даче, и вот за последние два месяца в дом дважды влезали неизвестные. Самое странное, что оба раза в доме ничего не пропало, даже деньги. Первый раз никого не было в доме, а вот второй раз пострадала моя невеста, – слово «невеста» Максим произнес уверенно и спокойно, как будто бы у них с Олей уже все было решено, – когда они влезли в дом, она спала, а проснулась, услышав шум в доме. В общем, на нее напали, и сейчас она лежит в больнице, у нее серьезная черепно-мозговая травма.

– Я сочувствую вам всей душой, но чем же я могу вам помочь?

– Мне кажется, в доме что-то ищут, я не раз замечал утром чьи-то следы под окнами, а один раз видел чье-то лицо за окном, но человек убежал раньше, чем я смог выскочить из дома.

– Это все странно, – согласилась Елизавета Модестовна, и глаза ее смотрели на Максима прямо и открыто, – но я долгие годы не жила на даче, только маму навещала, и вряд ли смогу вам чем-то помочь.

– Да я знаю, соседи мне рассказали.

– Ах вот оно что? – слегка улыбнулась Елизавета Модестовна. – Значит, ко мне вы приехали уже подготовленным?

– Да, – повинился Максим.

– И что же вам рассказали соседи? Катя, иди доделывай уроки, – спохватившись, распорядилась Елизавета Модестовна.

Максим тактично дождался, пока девочка неохотно покинет кухню, и ответил:

– Мне рассказали о смерти вашего отца, затем отчима.

– И вы тут же связали эти смерти с вторжением в дом? – приподняв бровь, неодобрительно спросила Елизавета Модестовна.

– Были такие мысли.

– Во-первых, мой отец умер в своей городской квартире, вот в этой самой, еще в пятьдесят седьмом году, и его не ударили по голове, его отравили.

– Я знаю, – встрял Максим.

– Далее, мой отчим отравился ядовитым веществом, когда выступал с шефским концертом на каком-то предприятии, – сухо и твердо проговорила Елизавета Модестовна.

Терять Максиму было нечего, ему надо было выяснить правду, и он пошел ва-банк, осознанно рискуя вывести хозяйку дома из себя и быть изгнанным из квартиры.

– Ваша мать так не считала.

– Что?

– Я нашел на чердаке дачи письма вашей матери, так вот, она не считала гибель вашего отчима несчастным случаем, – и Максим достал из кармана пиджака пачку писем в простых белых конвертах.

– Что это такое? Где вы их… Ах, да, – доставая из конвертов исписанные страницы, бормотала Елизавета Модестовна. Она торопливо пробежала глазами первые несколько писем.

– Господи! Он убил отца! – Руки Елизаветы Модестовны задрожали. – Я ничего не знала, мама не говорила… Боже мой! Теперь я понимаю, почему она переменилась. А мы-то с Ильей думали… После смерти отчима она, как бы это помягче выразиться… Слегка помешалась, все время что-то бормотала, запиралась одна в отцовском кабинете, не выходила оттуда сутками, от нас шарахалась. Мы понять ничего не могли. Хорошо, что Луша снова к нам переехала, а то бы мы с Ильей не справились.

– После смерти Гудковского Луша переехала к вам? – озабоченно спросил Максим, у которого в голове начала вырисовываться картинка.

– Ну да. И мы были ей очень благодарны. Луша для нас с Ильей была как бабушка или родная тетя. Мы тетю Люду меньше любили и знали, Луша – это родной нам человек. Она мне и с Катей помогала, когда та была маленькой. Конечно, она сейчас очень сдала, возраст, – торопливо и нервно объясняла Елизавета Модестовна, продолжая перебирать письма. – Невероятно, мама подозревала нас с братом! Мы даже ничего не знали… Какое счастье, что она нам ничего не рассказала, не знаю, как бы я смогла пережить тогда такое известие. Ужас. Но я все равно не понимаю, почему вы вдруг решили, что несчастье с вашей невестой имеет какое-то отношение к нашей семье?

Максим ждал этого вопроса и все еще сомневался, как лучше ему ответить. Но молчать про камертон было глупо, тогда уж не стоило и вовсе разговор заводить.

– Я думаю, все дело в камертоне, – ответил он осторожно. – Все несчастья в вашей семье случились из-за этой вещи. И насколько я понимаю, после смерти вашего отчима о камертоне никто больше не слышал?

– Да, действительно. Мы с Ильей не занимались музыкой. Нам он был не нужен, после смерти отчима мама, очевидно, его куда-то убрала, и больше мы его не видели, – согласно кивнула Елизавета Модестовна. – Но с чего бы кому-то спустя столько лет вспомнить о камертоне и, более того, начать его поиски, да еще и на даче, где теперь живут чужие люди?

– Вероятно, потому, что я, переехав в этот дом, внезапно принялся сочинять музыку, и говорят, очень талантливую, хотя до того никаких способностей не проявлял, да и музыкой не интересовался, а работал научным сотрудником в закрытом НИИ, я физик по специальности.

– Из этого следует, что вы нашли камертон и он действительно волшебный? – скептически глядя на гостя, спросила Елизавета Модестовна.

Максим тяжело вздохнул, деваться было некуда.

– Елизавета Модестовна, я честный человек, никогда никого не обманывал и не брал чужого, но предупреждаю сразу, камертон я вам не верну. Извините. Я просто не могу без него существовать. Он стал частью меня, я сам не пойму, в чем тут дело, но расстаться с ним не смогу. Я готов заплатить вам за него любые деньги, но расстаться с ним не смогу и никогда в присутствии посторонних не признаюсь, что владею им, – решительно проговорил Максим.

– Ничего себе! – неловко усмехнулась Елизавета Модестовна. – Вот это уже начинает пугать. Может, на этой вещи какое-то проклятие лежит, что все из-за нее с ума сходят? Дикость какая-то.

Они помолчали.

– Знаете, я не хочу забирать у вас камертон, и денег мне не надо. Со дня смерти отчима мы живем тихой, спокойной жизнью, тьфу, тьфу, тьфу. Без драм и трагедий, и я хочу, чтобы так и продолжалось. Оставьте его себе, если не боитесь, – разрешила Елизавета Модестовна. – Ну а что касается ваших неприятностей, думаю, что вы лучше понимаете, что происходит, чем я. И, кстати, кто именно из соседей посвятил вас в подробности нашей семейной жизни?

– Ну, я подружился с Павлом Ивановичем, вашим бывшим соседом, он со мной музыкой занимается, но все подробности мне сообщили Альты.

– Ах, вот оно что. Ну, тогда представляю, – невесело усмехнулась Елизавета Модестовна. – Анна Ивановна большая любительница посплетничать, и о себе, и о других. Небось не преминула вам рассказать, что дядя Сема был великим пианистом и ее сын такой же гений?

– Да, а еще рассказывала, что вы с ним едва не поженились, – с улыбкой ответил Максим. Теперь, когда стало ясно, что камертон у него отбирать не собираются, он заметно повеселел.

– Ну, это вряд ли. Хотя Жора за мной ухаживал когда-то, но, думаю, скорее по совету маменьки, чем по зову сердца. Жорка всегда был каким-то вялым нюней и никогда мне особенно не нравился, но мне тогда было восемнадцать, я едва перешла на второй курс института, он был старше меня, уже заканчивал консерваторию, мне такое внимание льстило, к тому же он дарил цветы, приглашал на концерты, а потом умер Анатолий Михайлович, и мне стало не до Жоры, а вскоре я встретила своего будущего мужа, так что планам Анны Ивановны не суждено было воплотиться в жизнь.

– А что, ее сын действительно такой известный музыкант?

– Да нет. Играет в каком-то оркестре, но звезд с неба не хватает, а, впрочем, я не специалист. После смерти отчима мы как-то отдалились от музыкальной среды.

– А все-таки, кто же его убил?

– Не имею ни малейшего понятия. Вообще допускаю, что никто его не убивал, он действительно отравился на производстве, а мама себя попусту извела. Я очень ее люблю, но она была слабым человеком, когда случалось несчастье, она просто замыкалась в себе, опускала руки, впадала в безразличную апатию. Так было после смерти отца мы с Ильей еще были совсем маленькие, нам было страшно, больно, нам нужна была поддержка, материнская любовь, утешение, а она просто сидела в отцовском кабинете безучастная ко всему, не обращая ни на кого внимания. Если бы не Луша, не знаю, как бы мы с Ильей справились. Она жалела нас, ободряла, заботилась о нас, утешала, а мама… Впрочем, о покойниках либо хорошо, либо ничего. Так же она повела себя после смерти отчима, – с горечью незабытой обиды говорила Елизавета Модестовна. – В общем, я думаю, вы зря теряете время, никакой тайны в смерти отчима нет, это был несчастный случай.

Максим в такую возможность не поверил, а потому взял у Елизаветы Модестовны телефон Луши, Лукерьи Демьяновны.

Максим отчего-то представлял домработницу Щеголевых этакой мягкой, уютной, округлой, с добрыми морщинками на щеках, но дверь ему открыла высокая, крепкая старуха, с резкими чертами лица и светлыми ясными глазами.

– Да можете не представляться, – махнула на него рукой Лукерья Демьяновна. – Лиза уже звонила, предупредила обо всем. Что ж, пойдемте в комнату.

Лукерья Демьяновна повела его по темному длинному коридору в свою комнату. В квартире стоял въевшийся в стены запах кипятившегося белья, щей, табака и еще чего-то, может, детских пеленок? Запах детства. До семи лет Максим жил в большой коммунальной квартире, в которой витал точно такой же запах, так же висели под потолком тазы и велосипеды, так же скрипел под ногами старый паркет.

– Проходите. Садитесь, – сухо пригласила Лукерья Демьяновна.

Комната была большой, хорошо обставленной, но все равно неуютной. Почему, Максим понять не смог.

– Значит, Лариса писала письма, и вы их нашли, – проговорила она, тяжело опускаясь на стул. – Зря вы Лизе все рассказали, лучше бы сразу ко мне пришли, – попеняла она Максиму, – дело, конечно, давнее, но такие известия кого хочешь расстроят. Отчим убил отца, мать всю жизнь жила с убийцей, а у Лизы с Ларисой под конец отношения и так были сложные.

– Извините. Я не знал вашего телефона, а у меня невеста в больнице, – попробовал оправдаться Максим.

– Да, Лиза говорила. Только не там вы ищете, – вздохнула она. – Модеста убил Анатолий, а вот самого Анатолия Бог покарал. Что вы так смотрите? Так и было. Лариса этого сделать не могла. И не потому, что я ее отговаривала. Она всегда была тряпкой, куда ей такое сделать, только слезы лить да на судьбу жаловаться. А я, когда всю правду узнала, едва удержалась, чтобы своими руками эту сволочь не задушить, – подняла большие мозолистые руки Лукерья Демьяновна. – Да мне что его, что крысу раздавить, все было едино, потому не человек он, а гнида. Друга убить! На его жене жениться, с его детьми в одной квартире жить! Это кем надо быть? Может, и убила бы, да не успела, сам преставился, слава тебе, господи, грех на душу брать не пришлось, – с вызовом проговорила Лукерья Демьяновна.

– Я понимаю, – кивнул Максим. – Но все-таки, может, это сделал кто-то другой?

– На Лизу с Ильей намекаете? – сурово спросила Лукерья Демьяновна. – Зря. Если бы они что и сотворили, я бы знала. А только не такие они. Илья бы скорее все отчиму в лицо высказал, потребовал бы, чтобы тот сам в милицию пошел, ну а про Лизу и говорить нечего. Она бы скорее из дома ушла, к тетке или хоть ко мне. Жить бы с ним в одном доме не стала, а убить – никогда, – решительно проговорила Лукерья Демьяновна, в упор глядя на Максима.

– Ясно, – только и смог выдавить он в ответ.

– А что касается камертона, так я Ларисе еще тогда говорила, выброси, проклятая вещь. Не будет от нее добра. А она, вишь ты, как всегда, не послушалась. Так что, кто на твою невесту напал, понятия не имею. И кому камертон понадобился, тоже знать не знаю. А только когда Модеста убили, мы с Ларисой сразу милиции рассказали, что убийца что-то в кабинете искал, и может, даже камертон, потому как он в тот вечер в кармане его концертного фрака в спальне оставался.

Так что все, кого милиция тогда подозревала и допрашивала, про камертон знали, – многозначительно проговорила Лукерья Демьяновна. – А может, о нем и еще кто знал, может, Модест при жизни кому рассказал, как вот тому же Гудковскому. Поди теперь выясни. Так что сам думай, кто и зачем к тебе на дачу залез, – проговорила она, а потом добавила: – Ты меня, конечно, слушать не станешь, но я и тебе скажу: выкинь ты этот камертон от греха. Дольше проживешь.

Совет прозвучал пугающе, но Максим ее, разумеется, не послушал. Камертон стал для него всем, без него он был ничто, точнее, никем, простым рядовым физиком, глухим к музыке научным сотрудником, влачащим нудную лямку однообразного, лишенного творческого начала труда. Так жить Максим больше не желал, не мог. А потому, задремав под стук колес в электричке, он продолжал прижимать руку к груди, где под курткой, во внутреннем кармане пиджака, лежал камертон.

А что касается убийства Гудковского, то Максим легко мог себе представить, как вот эта грозная крупная женщина насыпает яд в стакан с вином. Да еще и ко рту Гудковского подносит, с нее бы сталось.

Глава 17

Сентябрь 2019 года. Санкт-Петербург

– Мам, для чего кому-то понадобился этот камертон? – сердито говорил Даниил, стоя перед матерью, засунув руки в карманы, как упрямый подросток. – Да, золотой. Да, принадлежал Чайковскому. Экая ценность! Это же не скрипка Страдивари, не картина Моне, не бриллиантовая диадема, и вообще, поди докажи, что он принадлежал Чайковскому, а без доказательства принадлежности это просто кусок золота. За это не убивают. Ты хоть представляешь себе размеры отцовского наследства и стоимость камертона? Да кому он вообще нужен? А вот Эмка за миллион долларов вполне могла отца убить. И так и сделала! Не сама, конечно, а Маринку подговорила.

– Даня, ты просто ревнуешь Эме к отцу, – мягко проговорила Анна Алексеевна.

– А ты не ревнуешь? – нервно выкрикнул Даниил. – Я вообще не понимаю, зачем вы развелись? Что вам не жилось вместе? Ведь ты же сама говорила, что любишь его до сих пор.

– Даня, ты же взрослый мальчик, почти мужчина, а задаешь такие детские вопросы. Для счастливой семейной жизни любви одного недостаточно, любить должны оба, – усталым голосом ответила Анна Алексеевна, отводя глаза.

– Отец тебя любил. Он всегда о тебе заботился, разве не так?

– Так. Но в какой-то момент ему стало недоставать свободы. Я стала тяготить его, и мы расстались. Мы могли бы не разводиться, но я не хотела его неволить. Зачем навязываться человеку?

– Чушь. Все дело было в той девице, с которой отец переспал, – грубо прервал ее Даниил. – Могла поскандалить и простить его, как все нормальные жены делают, и не разводиться! – зло выкрикнул Даниил. – Тогда бы он не женился на этой… стерве.

– Даня! Что ты говоришь? – возмутилась Анна Алексеевна.

– Что есть, то и говорю.

– Никогда не оскорбляй женщину, это низко, – строго одернула его мама. – А что касается женитьбы отца, никакой брак не удержал бы его от этого опрометчивого шага. Он был влюблен, а ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что новая любовь убивает старую. Даже если бы мы не развелись раньше, развелись бы из-за Эме. Такое случается со взрослыми людьми, а отец, как всякая творческая личность, нуждался в ярких впечатлениях, ему был необходим приток творческой энергии, – в голосе Анны Алексеевны прозвучала невысказанная боль.

– Чушь, чушь! Хватит мне рассказывать эти небылицы. Ни в чем он не нуждался, у него был камертон, и никто ему больше не был нужен, – Даниил плюхнулся сердито в кресло. – Музыка и камертон. Я же помню, что незадолго до вашего развода мы вообще его почти не видели, если он и бывал дома, то почти все время сидел у себя в кабинете с драгоценным камертоном. Отец всегда говорил, что камертон источник его вдохновения, что он – самое дорогое, что есть у него в жизни. Самое дорогое, понимаешь? Дороже тебя, меня и всего остального.

– А теперь его украли. Ты понимаешь? – перебила его Анна Алексеевна.

– Да. Я понимаю, что отец мог бы убить за камертон, но кому еще он нужен? Никому. Его взяли для отвода глаз, а потом вышли из дома и в речку выкинули.

– Не знаю, может, ты и прав, – сдаваясь, проговорила Анна Алексеевна. – Все равно не понимаю, зачем Эме идти на убийство, нищета ей не грозила. Да и полиция подозревает совсем других людей. Продюсера, того маленького кругленького, помнишь, который приходил к нам.

– Наумкина? А ему зачем отца убивать? – язвительно поинтересовался Даниил. – Они были едва знакомы.

– Какие-то финансовые разногласия, – пожала плечами Анна Алексеевна. – И еще одного типа. Ты его, наверное, не помнишь, некто Баскин, он когда-то…

– Да помню я этого психа! Он столько нам всем крови выпил, отца травил, проходу не давал. Я даже в детстве морду ему набить мечтал, жаль, маленький был. Да, этот мог бы. А что, он опять отца доставал?

– Говорят, он пытался встретиться с отцом, караулил его возле концертного зала.

– Ничего себе! Ну тогда это точно он. Ты же рассказала полиции, как он отца травил?

– Ну конечно, я рассказала все, как было, – устало ответила Анна Алексеевна. За последние дни она заметно осунулась, побледнела, словно выцвела. – Ах, Дань, если бы ты знал, как я хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Следствие это ужасное, вся эта суета вокруг отца. От журналистов прохода нет. Ты видел шоу по Первому каналу? Они даже ту кошмарную девицу на свет божий вытащили, Буркову или Суркову, уж даже фамилии ее не вспомню, и она в прямом эфире на всю страну рассказывала, какая неземная любовь связывала их с Павлом! Меня чуть не стошнило. Какая-то облезлая спившаяся кошка из подворотни – и Павел… Мерзость.

– Ну ты же отказалась участвовать, – укоризненно заметил Даниил.

– А ты хотел, чтобы я сидела рядом с ней и делала вид, что мне все это безразлично? – вспылила мама. – К тому же ты и сам отказался.

– Мне просто было бы очень больно говорить об отце с чужими людьми, – насупился Даниил.

– Вот именно. Все честные, искренние, близкие отцу люди отказались от участия в этом балагане, собрался какой-то сброд. Музыканты, которые встречались с отцом в коридоре филармонии, критики, которые обливали его грязью в начале карьеры, «коллеги» по цеху, не встречавшиеся с ним при жизни. Отвратительно. Даже музыкальная подборка была не самой удачной. Павел был бы в ужасе. И самое гадкое, что нельзя было никак воспрепятствовать этому безобразию.

– Надеюсь, об этом шоу все быстро забудут, у них по телику каждый день новые скандалы и поминки, – сердито бросил Даниил.

– На это вся надежда, – вздохнула Анна Алексеевна.

– Александр Юрьевич? – дребезжал в трубке неприятный высокий голос.

– Слушаю.

– Это вас беспокоит Клара Адамович. Мы с вами беседовали несколько дней назад, вы расспрашивали меня о камертоне Павла Ившина.

– Клара… Камертон… – озадаченно нахмурился капитан Гончаров, пытаясь сообразить, с какой такой Кларой он беседовал. И память услужливо подсунула ему образ сухонькой старушонки с тощей длиной шеей. – Клара Игоревна? – недоверчиво уточнил капитан.

– Вспомнили? Да, так вот, я разузнала для вас об одном камертоне, думаю, том самом. Я сейчас дома, можете приехать, и я все вам расскажу. Только захватите в кондитерской возле нашего дома коробочку эклеров. Я напою вас чаем, – щедро пообещала Клара Игоревна.

Пришлось ехать, да еще и на пирожные потратиться.

– Свежие? – придирчиво засунула нос в коробку с пирожными Клара Игоревна и, одобрив свежесть пирожных, пригласила: – Прошу в комнату. Сейчас я подам чай.

Проживала Клара Игоревна в старом доме с высокими потолками, витиеватой лепниной, скрипучим паркетом и потемневшей от времени бронзовой люстрой. Комната была наполнена запахом сладких дешевых духов и пыли. Круглый стол, покрытый плюшевой, с кистями, скатертью, был сервирован к чаю, и Александр Юрьевич, закончив осмотр комнаты, смело присел к столу.

– Прошу вас, – ворковала возле стола хозяйка. – Вам покрепче? Сахар? Я тоже ограничиваю себя в сладком. С возрастом все труднее беречь фигуру, – вздыхала Клара Игоревна под удивленным взглядом капитана.

– Итак, вы хотели рассказать мне о камертоне, – напомнил блаженно зажмурившейся Кларе Игоревне о цели своего визита капитан. Старушка доедала уже второе пирожное, а о деле еще не было сказано ни слова.

– Ну конечно, – радостно отозвалась Клара Игоревна, спешно проглотив пирожное. – Вот что я припомнила. В пятидесятых годах в Ленинграде был такой композитор, Модест Щеголев, очень был популярен в то время. Очень. Лауреат Сталинской премии, заслуженный артист, в общем, имел множество регалий, и песни его в ту пору были очень популярны, по радио все время передавали, – изящно взмахивая сушеными лапками, рассказывала Клара Игоревна. – Я тогда еще была совсем девочкой. Мы жили с Щеголевыми в одном доме, на Московском проспекте. Мои родители хорошо знали эту семью, а я ходила в один класс с их сыном. Хороший был мальчик, одно время даже был влюблен в меня, – жеманно хихикнула Клара Игоревна, и капитан кисло улыбнулся ей в ответ. – Сам композитор умер, когда мы с Ильей учились в четвертом классе, его отравили, весь дом тогда гудел. Ой! – внезапно остановилась Клара Игоревна. – А ведь Павла Ившина тоже отравили?

– Точно! – сообразил капитан и удивленно взглянул на Клару Игоревну, а старушка-то еще ничего, соображает, да еще как. – Так что там было с композитором этим, Щеголевым? – с горячим интересом поторопил он Клару Игоревну.

– А, так вот, я вспомнила, что у Щеголева тоже был камертон! Да, да. И знаете, как я это вспомнила? Перебирала на днях старые фотографии, знаете, вечерами иногда вдруг взгрустнется оттого, что жизни прошла так стремительно, промелькнула, как страницы романа, и ты уже стар, немощен, никому не нужен и неинтересен, – проговорила печально Клара Игоревна, и глаза ее увлажнились, лицо обмякло и еще больше постарело, и капитану стало щемяще жаль эту миниатюрную, вероятно, некогда красивую женщину с несуразно длинной морщинистой шеей. Он тактично кашлянул, выводя Клару Игоревну из задумчивости, и по возможности мягко напомнил:

– А что же все-таки с камертоном?

– Ах, да. У Модеста Петровича имелся золотой камертон, я точно это помню. Мне Илья рассказывал, что его отец владеет камертоном самого Петра Ильича Чайковского. И даже хвастался, что отец так многого добился в жизни, потому что вместе с камертоном ему передалась частица таланта великого Чайковского.

– И что же? Этот камертон пропал?

– Нет, насколько я знаю. Понимаете, вскоре после смерти Модеста Петровича мои родители разошлись, и мы с мамой и сестрой переехали в другой дом. С семейством Щеголевых я больше не встречалась, но слышала от мамы, что вроде бы вдова Модеста Петровича вскоре снова вышла замуж, и тоже за какого-то композитора, вот только уж фамилии не вспомню. А фотографию Ильи Щеголева я могу вам показать на общем школьном снимке, правда, она совсем маленькая.

– Нет-нет. Благодарю. А вот лучше припомните, в каком году был убит Модест Щеголев?

– В каком году? Дайте сообразить… Четвертый класс… Значит, должно быть, в пятьдесят седьмом году. – Капитан с уважением взглянул на Клару Игоревну. – И знаете, что я сейчас вспомнила? Щеголев умер тоже в сентябре месяце, хотя, возможно, в конце месяца, да. Да. Я это сейчас точно вспоминаю. Листва уже почти облетела, но было еще довольно тепло… Ах, как давно это было. А в школе даже провели вечер памяти, посвященный Модесту Петровичу. Было очень трогательно и торжественно. Только Илья, мне кажется, плакал. – Глаза Клары Игоревны затуманились, унося ее в далекое детство.

– А сами вы видели когда-нибудь это камертон? – снова был вынужден вернуть ее в суровую реальность капитан.

– Однажды. Илья пригласил меня в гости, Модест Петрович тоже был дома, он вышел из кабинета поздороваться и как раз вертел в руках тот самый камертон. Знаете, такой ладненький, золотой, идеально отполированный, я буквально залюбовалась им, вот тогда-то Илья мне о нем и рассказал, – покивала головкой Клара Игоревна. – Но с тех пор прошло столько лет, что все это давно забылось, и камертон, и Щеголевы… Если бы не старые фотографии… Ах да. У меня же есть программка с юбилейного концерта Модеста Щеголева. Этот концерт состоялся незадолго до его смерти, мои родители были там, и мама сохранила программку на память. Она вообще коллекционировала театральные программки, и я тоже. Если хотите, можем отыскать ее, там и фотография Щеголева имеется.

И капитан, вооружившись старой шаткой стремянкой, полез на антресоли.

Итак, первое звено в цепи владельцев камертона между Чайковским и Павлом Ившиным появилось. Модест Щеголев. Мало того, этот Щеголев был отравлен, и тоже в сентябре. Неплохо было бы найти связующую нить между убитым Щеголевым и семейством Ившиных. И еще проверить, был ли у Щеголева похищен камертон или нет. Клара Игоревна утверждала, что нет. Но, учитывая преклонный возраст старушки на данный момент и слишком юный на момент убийства Щеголева, ее информация может быть неверной.

В первую очередь надо запросить в архиве дело об убийстве этого самого Щеголева, затем неплохо бы разыскать его родственников, кто-то же должен быть жив. Дети, внуки… А еще надо встретиться с отцом Павла Ившина. Александр Юрьевич составлял план компании.

Елизавета Модестовна Щеголева, несмотря на возраст, все еще сохранила хорошую осанку и, в отличие от Клары Игоревны, не выглядела ветхой развалиной, хотя, судя по анкете, они были почти ровесницами.

– Проходите в комнату, – чинно пригласила хозяйка капитана, выдавая ему тапочки.

Квартира Щеголевой тоже отличалась от пыльно-захламленного жилища Клары Игоревны. Здесь было светло, чисто, просторно, даже ремонт в квартире был свежим, хотя бо́льшая часть мебели принадлежала векам минувшим. На стене красовался портрет видного мужчины во фраке, с густыми, зачесанными назад волосами и дирижерской палочкой в руке.

– Это ваш отец? – поинтересовался капитан, разглядывая картину.

– Да. Незадолго до смерти, он умер совсем молодым, ему едва исполнилось пятьдесят, – с грустью глядя на портрет, проговорила Елизавета Модестовна. – Итак, я вас слушаю, по телефону вы сказали, что хотели поговорить о моем отце?

– Да. Простите, но речь скорее пойдет о его камертоне, – смущенно кашлянув, пояснил Александр Юрьевич. – Ведь у вашего отца имелся золотой камертон, принадлежавший некогда самому Чайковскому.

– Как, снова камертон?

– Снова? – насторожился Александр Юрьевич.

– Извините, – взмахнула рукой Елизавета Модестовна. – Просто вырвалось. Но знаете, эта вещь каким-то удивительным образом притягивает всякие несчастья.

– Вы не могли бы объясниться?

– Думаю, вам известно, что мой отец был убит, отравлен?

– Да. Собственно…

– Дело тогда не раскрыли, – перебила капитана Елизавета Модестовна. – А спустя годы выяснилось, что отца отравил его лучший друг, за которого моя мать вышла замуж впоследствии. Разумеется, она ничего не знала, а когда узнала, едва с ума не сошла, – поспешила пояснить Елизавета Модестовна. – И знаете, из-за чего убили отца? Из-за этого самого камертона! Гудковский, это фамилия моего отчима, вообразил, что успех отца связан с этой вещью, и убил, чтобы завладеть им.

– Ничего себе. Его посадили? В деле вашего отца об этом не было никаких упоминаний.

– Еще бы. Мать узнала обо всем спустя десять лет, он сам проговорился ей, когда был пьян, она не знала, что делать, хотела идти в милицию, но не успела. Отчим скоропостижно умер от отравления. Отравился каким-то вредным веществом во время шефского концерта на каком-то химическом заводе.

– Ваш отчим тоже отравился? – не веря собственным ушам, переспросил Александр Юрьевич.

– Ничего себе совпадение, да? Сначала даже подозревали, что его специально отравили, но потом следствие решило, что это несчастный случай.

– А чем отравился ваш отчим, вы случайно не помните?

– Мама что-то такое говорила… и тот молодой человек называл вещество… – напряженно хмурясь, бормотала Елизавета Модестовна.

– Какой молодой человек?

– Это было уже в начале восьмидесятых. Я как раз продала родительскую дачу, а он был сыном новых владельцев, не помню, как его звали, но он однажды приезжал ко мне, как раз по поводу камертона.

– Он тоже хотел им завладеть?

– Нет. Он и так ему достался вместе с дачей. Оказывается, мама последние годы хранила камертон на даче, а я продала дачу вместе со всем барахлом и, соответственно, с камертоном.

– И этот молодой человек хотел его вернуть?

– Нет. Хотя если бы я настояла, то, думаю, что он бы его вернул, просто я решила, что лучше от него избавиться.

– Ясно.

– Молодой человек привез старые афиши отца и прочий архив, который нашел на чердаке.

– Понятно. Так что же с тем веществом, которым отравили вашего отчима?

– Пытаюсь вспомнить. Такое простое название… вертится на языке…

– Может быть, таллий? – не выдержал капитан.

– Точно! Как вы догадались?

– Этим же веществом был недавно отравлен известный композитор и дирижер Павел Ившин.

– Павел Ившин? Но какое отношение он имеет к папиному камертону?

– Он был его последним владельцем, сейчас камертон пропал.

– И он тоже был отравлен? Господи, Луша была права, эта вещь проклята. Как хорошо, что мы от нее избавились, – с облегчением проговорила Елизавета Модестовна. – Да, в нашей семье больше не рождалось великих музыкантов. Зато мы живем спокойно и все живы, – перекрестилась Елизавета Модестовна. – А как к Ившину попал камертон?

– Вот это мы и пытаемся выяснить.

– Я могу сообщить вам адрес нашей дачи, быть может, вы сможете разыскать людей, купивших у нас дом, к сожалению, я даже фамилию их забыла. Сорок лет уже прошло, – извиняющимся тоном проговорила Елизавета Модестовна. – Дачное товарищество деятелей искусств, шестьдесят седьмой километр…

К себе в отдел капитан Гончаров возвращался в приподнятом настроении, кажется, наконец-то они вышли на настоящий след.

Глава 18

Январь 1982 года. Ленинград

Итак, теперь совершенно ясно, что Щеголевы никакого отношения к нападению на Ольгу не имеют. Незачем им. От камертона они все открестились. Но есть, есть человек, которому он нужен. Человек, который знал о нем прежде и который сумел понять, что Максим стал новым владельцем заветного инструмента. А возможно, и убедился, что его невероятные свойства не вымысел, ведь Максим был лучшим тому подтверждением.

Каким он был ослом, сокрушенно качал головой Максим, и зачем он всем и каждому рассказывал о своем внезапном озарении? Привлекал к себе лишнее внимание, нет чтобы сказать, что всю жизнь любил музыку, сочинял что-то, вот только музыкальной грамотой не овладел, не случилось. А? Совсем другое дело. Талантливые самоучки у нас встречаются, редко, но бывает, а вот чтобы человек дожил до двадцати пяти лет и ни разу к инструменту не подошел, ни разу за всю жизнь двух нот не сложил, а тут вдруг – раз, и в одночасье гением заделался, это уж чудеса какие-то.

А Павел Иванович его активно с коллегами своими знакомил, с певцами, музыкантами, преподавателями консерваторскими и всем рассказывал о чудесном феномене, да о нем уже, наверное, весь город знает и все шепчутся. Вот тебе и протекция, вот тебе и полезные знакомства, кисло усмехнулся Максим и налил себе еще чаю. В доме было зябко, и он весь день не снимал чайник с печки, чтобы в любой момент можно было попить горяченького. Кинул себе в стакан три ложки сахара, кружок лимона и снова задумался.

Надо как-то сужать круг подозреваемых. Например, оставить в их числе только людей, знавших и Щеголева, и Гудковского, они сейчас уже стали стариками. Тогда логично было бы включить в этот список их детей, а может, и внуков. Опять выходит уйма народу, и вычислить среди них убийцу будет посложнее, чем найти иголку в стоге сена, рассердился на себя Максим.

И как только сыщики преступления раскрывают? Взять того же Шерлока Холмса, раз, два – и все готово, тут волосинка, там след, здесь комок грязи, там газетная статья. Мистер N прочитал статью о мистере М, задумчиво почесал макушку, из которой выпал светло-рыжий волос, вышел из дома, купил по дороге в лавке тяжелый горшок, возле лавки наступил в лужу мазута, а затем, придя к М, убил его ударом горшка по голове.

Мило и изящно. А ему что делать?

N узнал о ярком даровании, внезапно открывшемся у М, понял, что все дело в камертоне, поскольку М проживает на даче некогда знаменитого Щ и не менее знаменитого Г, владевших камертоном, и желает… Стоп!

Люди, которым милиция в далеком пятьдесят седьмом году рассказывала о камертоне, ничего не знают о его необычных свойствах! Для них камертон был драгоценной реликвией, куском золота, принадлежавшим некогда великому композитору Чайковскому, о свойствах камертона знали единицы! Даже жена Щеголева до поры о них не догадывалась, а когда узнала, все равно не поверила.

Максим вскочил на ноги и взлохматил волосы, его прямо-таки потряхивало от возбуждения.

Так, так, так. Щеголев по пьяному делу однажды проболтался о свойствах камертона своему лучшему другу Гудковскому, тот тоже сперва не поверил и, по всей вероятности, никому эту глупую выдумку не пересказывал, а когда поверил, тем более. Кому еще мог рассказать о камертоне Щеголев? Кому-то из близких друзей, из тех, что были в вечер убийства на банкете.

Ах, как жаль, что он сразу же не записал фамилии всех, кто там был, Альты ведь перечисляли… Альты! Они были тогда у Щеголева, их даже подозревали! А еще они были на даче, когда ссорились Лариса Щеголева с Гудковским, в тот день, когда он признался в убийстве Щеголева. А еще тогда на даче был Павел Иванович, сообразил неожиданно Максим. Он сам говорил, что всегда приезжал на дачу в выходные. Он мог услышать разговор супругов. Конечно, как и все нормальные люди, он не поверил в волшебную силу камертона и даже забыл о нем на долгие годы, пока на бывшей даче Щеголевых не появился некий молодой человек, заурядный парень, технарь, у которого внезапно, без всякой причины, вдруг открылся немалый музыкальный талант. И вот тут-то он и вспомнил о камертоне.

Да. И именно Павел Иванович лучше всех осведомлен о невероятном всплеске музыкального таланта, озарившем бездарного прежде физика Максима Дмитриева. Для него наверняка не составило труда сопоставить появление у нового владельца дачи Щеголевых музыкального дара и золотой камертон. Он лучше всех знает об отъездах и возвращениях Максима, ему проще всего прийти на участок и быстро его покинуть, он знает дачу как свои пять пальцев, и он неоднократно сетовал на несложившуюся карьеру композитора и в открытую завидовал его дарованию! Да если уж на то пошло, Павлу Ивановичу и в шестьдесят пятом было несложно пригласить Гудковского к себе на посиделки, благо тот любил выпить, и отравить его во время застолья. Вопрос в том, как он намеревался завладеть камертоном и почему этого не сделал?

Испугался? Не смог, потому что Лариса Валентиновна его спрятала? Или, в свою очередь, надеялся жениться на ней и получить его, так сказать, по наследству? Павел Иванович неоднократно упоминал, что Лариса Щеголева была интересной женщиной и что после смерти Гудковского она очень изменилась, замкнулась, но он все же продолжал с ней дружить. Может, сперва не терял надежды, а потом постарел и махнул рукой?

Нет, если человек ради достижения цели пошел на убийство, то отказаться от нее он уже не сможет. Заплатив такую цену? Никогда.

Так почему же он не завладел камертоном? Скажем так. Почему убийца, кем бы он ни был, не завладел камертоном? Не нашел? Возможно. Лариса Щеголева могла спрятать его на долгие годы, а достать незадолго до смерти, и поскольку он уже никому не был нужен, она бездумно сунула его на книжную полку. Возможно, возможно.

Неужели же все так просто? – глядя в окно на соседний участок, размышлял Максим, наблюдая, как Павел Иванович, облаченный в тулуп и валенки, чистил от снега крыльцо.

Тихий, добродушный старичок, любезный, интеллигентный, отправил на тот свет человека? А почему бы и нет? Отравление как раз подходящий способ, не удар топором по голове, а так тихо, шито-крыто, подсыпал что-то в чашку гостю, поговорили о том о сем, проводил до калитки и лег спать, а когда Гудковский умер, еще и на похороны сходил, соболезнования семье выразил. Тоже так интеллигентно, трогательно. В знакомых добродушных чертах Павла Ивановича появилось что-то зловещее.

Интересно, почему он от Максима до сих пор не избавился? При этой мысли Максим встревоженно и придирчиво прислушался к работе собственного организма. Интересно, как быстро проявляются признаки отравления этим самым таллием? И какие именно? Надо бы сбегать в библиотеку, и не откладывая.

Павел Иванович разогнулся, постоял, опираясь на лопату, и, заметив в окне Максима, дружески помахал рукой. Тот от неожиданности едва от окна не отскочил и еле нашел в себе силы в ответ помахать.

А вдруг это все же не он? Вопрос был риторическим и глупым. Максим даже отвечать на него не стал.

А если это Павел Иванович, то что теперь делать ему, Максиму? Заявить в милицию? А что он там скажет? Предъявит письма Щеголевой? Ну так там никаких обвинений не выдвигается, тем более против Павла Ивановича. Обвинит его в нападении на Олю? На каком основании? Расскажет в милиции про камертон? Ну уж нет.

Так что же все-таки делать? Продумывая свои планы, Максим как-то механически дошел до двери и запер ее на ключ, так же механически он прошел по дому и проверил все окна.

А ответов на вопрос напрашивалось два. Первый – съехать с дачи, прервать отношения с Павлом Ивановичем и жить спокойно, но с оглядкой, не есть что попало в незнакомой компании. Но, во-первых, позиция была крайне сомнительной, во-вторых, трусливой. И, в-третьих, безопасности не гарантировала. К тому же грозила развитием мании преследования или еще какого психического недуга.

Второй вариант был логичнее, правильнее, но труднее в исполнении. Вывести Павла Ивановича на чистую воду. Если заставить его признаться в содеянном, можно было бы сдать его в милицию и дальше жить и творить спокойно. Вот только как это сделать?

Максим никогда не считал себя тонким знатоком человеческих душ, и, если у него возникали проблемы с окружающими, он всегда старался разрешить их, прямо и открыто выяснив отношения, поскольку считал такой способ наиболее продуктивным.

Но в данном случае идти к Павлу Ивановичу с вопросом «это вы убили Гудковского и охотитесь за камертоном?» было бы дико.

А что же делать?

В любом случае без пыток придется обойтись, мрачно усмехнулся Максим. А что, если его спровоцировать? Прийти к нему в гости… нет, лучше его пригласить и так это невзначай достать из кармана камертон. И, посмотрев на реакцию, решить, что делать дальше. Например, дать подержать его в руках, сказать, что забавная вещица попала к нему случайно, а там уж… может, Павел Иванович на него сразу бросится, а может, попытается ночью залезть или дождется, когда Максим уедет в город. Отъезд в город легко сымитировать. Он просто скажет, что ему вечером в город надо съездить, Олю навестить, уйдет на станцию, а потом тихонько вернется огородами и устроит засаду, например, в сарае. Там, во-первых, теплее, чем в сугробе, а во-вторых, обзор хороший и можно в два прыжка до дома добежать и накрыть вора с поличным. Только надо заранее петли смазать в сарае, чтобы не скрипели, и точку обзора подготовить. Максим собой был страшно доволен, он не сомневался, что коварный Павел Иванович в ловушку непременно попадется, а потому откладывать исполнение плана не стал.

– Павел Иванович! – выглядывая на крыльцо, окликнул соседа Максим. – Добрый день! Не замерзли? А я собираюсь чай пить, с маминым вареньем, еще икру баклажанную нашел и огурчики маринованные, и хлеб свежий есть. Компанию не составите?

– Отчего же? С удовольствием, вот только лопату на место поставлю, – обрадовался Павел Иванович, спеша назад в дом.

Главное, чтобы яду не прихватил, забеспокоился Максим, он так и не успел прочитать про таллий и потому не знал, имеет ли этот яд какой-либо вкус. Но чашки на столе расставил так, чтобы сидеть подальше от гостя. А еще решил ни под каким видом из комнаты не отлучаться и глаз с Павла Ивановича не сводить.

– Ох, замерз, – скидывая тулуп и потирая руки, зябко передернул плечами Павел Иванович. – Вы меня когда окликнули, я уж и сам домой собирался, греться. Но я ненадолго. Завтра дочка с зятем приезжают в гости, надо порядок навести, а то вы знаете, какой у меня в холостяцкой берлоге творческий беспорядок царит, – весело рассказывал гость, направляясь в комнату. – О! Какой стол! По какому случаю пируем?

– Да так, настроение было хорошее, вот решил небольшие посиделки устроить, – с наигранной веселостью объяснил Максим, но Павел Иванович его неискренности не заметил.

– А сахар где? Что-то не вижу, я, знаете ли, по старинке люблю, послаще, – вертя головой, искал сахарницу Павел Иванович.

– Ой! Забыл, – хлопнул себя по лбу Максим, собираясь сбегать за сахаром, но вовремя спохватился: – А может, он у меня и закончился. Точно. Я же вспомнил, что сегодня в сахарницу заглянул, а там пусто. Может, без сахара?

– Нет, это уже не удовольствие, тем более с икрой. Я, знаете что, лучше к себе быстренько сбегаю, отсыплю в фунтик. И вам как раз останется, – засуетился гость, но Максим, сообразив, за чем побежит Павел Иванович, тут же припомнил, что в шкафу, кажется, еще были остатки на дне кулька. И спешно двинулся на кухню, ругая себя за несобранность и легкомыслие.

Когда он вернулся в комнату, Павел Иванович беззаботно раскладывал на большом ломте хлеба кружки краковской колбаски.

– А вот и сахар! – радостно воскликнул Павел Иванович. – Нуте-с, приятного аппетита.

Когда застолье перешло в разговорную стадию, Максим как бы невзначай достал из кармана брюк камертон и принялся вертеть его в руках. Павел Иванович это мгновенно заметил.

– Что это у вас за вещица? Похоже на позолоту…

– Нет, это золото, – протягивая камертон Павлу Ивановичу, добродушно пояснил Максим, вцепившись взглядом в гостя.

– Ничего себе! Сколько же в нем весу? – взвешивая на ладони камертон, полюбопытствовал гость. – Откуда же у вас такая штуковина, она же стоит сумасшедших денег. Золотой камертон! Подумать только, – вертел его в руках Павел Иванович. – А блестит как, и ловкий какой, а звучание, интересно, у него какое… – Казалось, он вовсе перестал замечать Максима, полностью отдавшись изучению камертона.

– Я не знаю, сколько он весит, не приценивался, – протягивая руку и мягко, но настойчиво, забирая камертон, проговорил Максим. – Он достался мне случайно, вместе с дачей.

– С дачей? Вот это да. То есть Лиза его включила в стоимость дома? Ничего себе, довесок. Она что, с ума сошла? – удивленно пожал плечами Павел Иванович, а Максим вдруг подумал, что, если старик позвонит Елизавете Щеголевой и расскажет о камертоне, значит, он не виноват. Только вряд ли это случится. Нет, нет, не расскажет, он же сам мечтает его заполучить, строго напомнил себе Максим, убирая камертон в ящик буфета и с мстительным злорадством наблюдая за подрагивающими от жадности руками композитора, из которых только что забрали камертон.

Но надо отдать должное, Павел Иванович быстро справился с собой и продолжил как ни в чем не бывало:

– А знаете, я что-то такое припоминаю. Кажется, мне кто-то рассказывал, что у Модеста Петровича был золотой камертон, что-то вроде талисмана. Вроде бы ему кто-то из поклонников подарил? Или он купил по случаю у какой-то бабульки? Да, занятная вещица, а стоит сколько!

– А мне сегодня в город придется уехать, Оля просила кое-что для нее сделать, но вы не волнуйтесь, на этот раз я не пропаду. Первой же электричкой вернусь и сразу же за работу, – внимательно наблюдая за гостем, рассказал Максим.

– Вот, это вы молодец. Дисциплина для творческого человека вещь сугубо необходимая, – похвалил его Павел Иванович. – А то знаете, как бывает? Встанет человек утром, потянется не спеша, к восьми утра на службу не надо, да и концерта вечером вроде нет, можно еще поваляться, потом книжку почитать, по телефону от скуки поговорить, и день прошел. А работа стоит. Никто же ничего делать не заставляет, над душой не стоит, даже если, скажем, человек над заказом каким-нибудь работает, над музыкой к фильму или спектаклю. Вот так проваляется он месяц, а потом глядь, до сдачи работы неделя осталась, а у него и конь не валялся, и давай на скорую руку ерунду какую-нибудь сочинять. Раз такое с рук сойдет, два. А потом с ним и дел никто иметь не захочет. У режиссеров ведь тоже, знаете, всегда сроки горят. А если заказа нет и вдохновения нет, тоже, значит, работать не надо? – поучительно выговаривал Павел Иванович. – Ерунда! Работать надо всегда. Вдохновение приходит в работе, а если ты не про нее, а про девушек, скажем, думаешь, так и надеяться на толковый результат нечего. Дисциплина! Дисциплина – основа любого успеха! Так и запомните, мой дорогой, без этого вы ничего не добьетесь. Композитор – человек вольный, у него ни тренера, ни начальника нет, а потому он сам себе и тренером, и начальником должен быть, – наставительно поднял вверх палец Павел Иванович. – Ну а мне, пожалуй, пора. Спасибо за чай. И счастливо съездить, – поднимаясь из-за стола, пожелал композитор.

Максим, провожая его, снова вынул из ящика камертон и, небрежно поигрывая им, пошел провожать гостя.

К вечеру подморозило, но Максим заранее все предусмотрел, а потому сидеть в сарае ему было комфортно и тепло. Он заранее приготовил чурбак, поставив его возле большой щели с хорошим обзором. Прихватил с собой термос с чаем, бутерброды и огромный, до пят, вонючий тулуп, который нашел на чердаке среди прочего хлама. В таких овчинных тулупах, наверное, еще при царе Горохе ямщики щеголяли. Но, как бы то ни было, накинутый поверх куртки, от холода этот доисторический монстр защищал.

Так Максим проскучал часа полтора в сарае, если не больше, пока не почувствовал неприятное кручение в животе. Потом голова стала побаливать и кружиться, он то покрывался испариной и промокал пот со лба, то трясся от озноба.

С каждой минутой Максиму становилось все хуже. Слабость была такая, что он едва с чурбака не свалился.

– Отравил. Все-таки отравил, – бормотал Максим, пытаясь выбраться из сарая, теперь уж ему было не до засады. Надо было срочно добраться до дома, промыть желудок, а еще здорово было бы врача вызвать.

Максим, кое-как выбравшись из своего укрытия, оторвался от стены сарая, покачнулся, упал на снег, и его тут же обильно вырвало.

– Ну вот, уже получше, хоть температура спала. И не рвало больше, – бормотал Павел Иванович, откладывая в сторону градусник и поправляя Максиму подушки. – Спасибо доктору. Такая хорошая женщина попалась, внимательная, ответственная. Один бы я не справился, и Феде Крюкову спасибо, сбегал на станцию, неотложку вызвал, и ведь счастье, что он вчера приехал и как раз со станции домой шел, когда я вас нашел, а то бы ведь и замерзли насмерть! – Голос Павла Ивановича дрожал от пережитого волнения.

А Максим, слабый, беспомощный как ребенок, слушал его, пытаясь вникнуть в смысл слов и понять, что же с ним случилось? Как он оказался дома в кровати, почему ему так плохо и почему Павел Иванович тут сидит?

– А все, голубчик, консервы. Икра кабачковая. Я-то ее не ел, не люблю, а вы вчера полбанки съели. Доктор ее даже для анализа забрала. Вот ведь как бывает! Почаевничали, называется. Это еще счастье, что вы смогли до поселка добраться, по дороге не упали, а то бы страшно подумать…

– Я что, отравился? – слабым голосом с трудом выговорил Максим, даже губы его плохо слушались, словно онемели.

– А я о чем толкую? Кабачковой икрой. Но вы не волнуйтесь. Самое страшное позади. Желудок вам промыли, лекарства, какие надо, у меня есть, зять, спасибо ему, из города привез. А вот родителям вашим, я, признаться, не позвонил, не хотел пугать, да и некогда было. Я от вас почти сутки не отхожу, вот и спал рядышком, у вас тут, оказывается, кресло раскладное. На нем и дремал. Вам, наверное, есть хочется?

При этом вопросе Максим вдруг ощутил, что ему действительно страшно хочется есть, в желудке было так пусто, хоть аукайся.

– Увы, мой дорогой, сегодня я вам могу предложить только чай, зато сладкий и с сухариком, – подмигнул ободряюще Павел Иванович. – А завтра кашку на водичке. Отравление было тяжелым, организм должен восстановиться.

– Павел Иванович, я почти ничего не помню, объясните, как я дома оказался. Последнее, что стоит перед глазами, как я в снег упал возле сарая, – попытался собраться с мыслями Максим, мучимый смутной, необъяснимой тревогой.

– Как я понимаю, вы еще на платформе почувствовали себя плохо и решили вернуться домой. Но, видимо, вам так поплохело, что вы даже до крыльца не добрались, шагов десять. Судя по следам на снегу, вы несколько раз падали, а возле самого крыльца потеряли сознание. Хорошо, что я решил на ночь еще раз печку в комнате протопить, вышел за дровишками, по привычке на ваш участок взглянул, смотрю, кто-то в снегу валяется. Я сперва подумал, пьяница какой-то, решил подойти к забору, посмотреть на всякий случай. Может, милицию вызвать. Хорошо, у вас куртка приметная, только по ней и узнал. Я-то думал, на вас напали, схватил топор, что возле дровника был, и побежал на помощь, – обстоятельно рассказывал Павел Иванович. – Прибежал, смотрю, вроде вы целы, только лицо какое-то зеленое, и вроде как не дышите. Я стал вас тормошить, тут как раз Федор мимо шел. Я его послал на станцию неотложку вызывать, а сам кое-как вас в дом затащил. Думал, не сдюжу. Если б не зима, сбегал бы за помощью, а так побоялся, что вы замерзнете совсем, сам кое-как справился. Поясницу до сих пор ломит, – кряхтя, пожаловался композитор. – Я, уж простите, едва вас в прихожую втащил, а уж дальше мы вместе с Федей, когда он вернулся, и раздели вас, и на кровать перенесли. Тут и «Скорая» подоспела. И пошло-поехало: ведра, тазы, промывание желудка, капельница. Отравление у вас было очень сильное, а в больницу не повезли, потому что, во-первых, мест нет, во-вторых, дорога тяжелая, вам нагрузка дополнительная. Ну а в-третьих, я пообещал за вами присмотреть. Да и доктор сегодня приедет. А вот, кажется, и она! Слышите? Вроде как машина подъехала? – поспешил к окну Павел Иванович.

Едва старый композитор вышел из комнаты, Максим тут же попытался встать с кровати, проверить тайник с камертоном. Но встать ему не удалось, жуткая слабость и головокружение толкнули его назад на подушки.

– Ну, молодой человек, давайте знакомиться. Меня зовут Лидия Кирилловна, – представилась румяная, пахшая морозом и почему-то фиалками докторша.

– Очень приятно. Максим, – едва слышно проговорил он, слабость была ужасающая.

– Повезло вам, Максим, что соседи вас нашли, так и погибнуть было недолго. Сильнейшее отравление, переохлаждение к тому же. Хорошо, что без воспаления легких обошлось.

– Спасибо.

– Не мне спасибо, а вот Павлу Ивановичу, – доставая стетоскоп и растирая руки, поправила его доктор. – Неужели вы не почувствовали, что консервы испорчены, когда ели?

– Нет.

– Поднимайте свитер, послушаю вас.

После осмотра, едва доктор с Павлом Ивановичем вышли из комнаты, Максим предпринял новую попытку добраться до тайника.

Отравление консервами! Просто и гениально! Пока он без сознания валялся на снегу, а Федор ходил на станцию, Павел Иванович без всякой спешки насыпал в недоеденные консервы таллий. Берите на анализ сколько хотите. «Консервы готовила хозяйка, а я сам чуть не помер, хорошо, что кабачки не люблю, а то бы мы с Максимом Николаевичем оба лаптями треснули и никто бы нас не спас», – зло бормотал Максим, пытаясь подняться с кровати. Наверняка весь дом обшарил, пока Максима «выхаживал». Такой милый человек, жизнь ему спас, ухаживал, а мать не вызвал специально, чтобы под ногами не путалась.

Потеряв надежду встать на дрожащие от слабости ноги, Максим просто скатился с кровати на пол и дополз до книжных стеллажей, больше ничего он сделать не успел, раздались шаги в коридоре. Преодолевая дурноту, Максим перекатался к дивану и почувствовал, что его вот-вот опять стошнит.

– Боже мой, Максим, что вы делаете на полу, вы что, упали? – раздался над ухом встревоженный голос Павла Ивановича. Ну просто курица-наседка.

– Я в туалет хотел сходить, да вот силы не рассчитал, – выкрутился из ситуации Максим.

– Ну я же вам говорил, что вставать не стоит, вот емкость, не стесняйтесь, – указал на ведро под столом композитор. В вязаной толстой жилетке и фланелевой рубашке он смотрелся так по-домашнему уютно, как заботливый любящий дедушка, а не коварный отравитель. – Сейчас я помогу вам сесть на кровать и выйду, а вы не стесняйтесь.

Пришлось не стесняться.

К вечеру Максиму стало получше. Головокружение почти прошло, крепкий чай с сухарем придали ему сил, и когда Павел Иванович отлучился к себе протопить печь, он-таки смог добраться до тайника и проверить камертон, тот был на месте. Заодно Максим осмотрел ящики письменного стола, книжные полки, все его хитрые ловушки, мелкие уловки, все находилось в целости и сохранности, словно никто туда и не заглядывал.

Неужели он ошибся, мучительно размышлял Максим, борясь с приступами сонливости. Измотанный борьбой с вредоносной микрофлорой организм требовал отдыха, а измученный подозрениями рассудок не давал ему покоя. Организм победил.

– Ну что, проснулись? Сейчас буду вас кормить, – заглянув в комнату, бодро приветствовал Максима Павел Иванович. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, намного лучше. Только слабость осталась, – прислушиваясь к своему организму, сообщил Максим.

– Вот и хорошо, так и должно быть. А у нас с вами сегодня кашка, правда, на воде, но все же сил прибавится. На обед я вам куриный бульончик сварю. А там, глядишь, вы окончательно поправитесь, – продолжал ворковать Павел Иванович, но глаза его были беспокойны. – Я сегодня ночью к вам заглядывал, проверить, не надо ли чего, – присаживаясь на краешек кровати, проговорил композитор. – Вы бредили, правда, к середине ночи стали спать спокойнее, а под утро так и вовсе затихли. Но все же вы все время бормотали во сне, что я вас отравил и что-то там украл, или собираюсь украсть. Нет, я, конечно, понимаю, отравление и все такое, – смущенно поглядывая на Максима, объяснял Павел Иванович. – Но я все же спрошу. Какие у вас имеются поводы для подобных подозрений? Неужели вы действительно считаете, что это я вас отравил?

Павел Иванович смотрел в глаза Максиму открытым, простодушным взглядом. И Максим вдруг взял да и вывалил ему все свои подозрения и всю историю камертона, умолчав, разумеется, о том невероятном воздействии, которое он оказывает на своих обладателей.

Павел Иванович побледнел, губы его задрожали, а глаза стали по-стариковски влажными, да и сам он как-то ссутулился, поник. И, поднявшись с дивана, проговорил надтреснутым, дрожащим голосом:

– Вот уж никак не ожидал. На старости лет… Вор и отравитель! Благодарю вас, молодой человек. Не ожидал. Никак не ожидал! – И он прошаркал на выход, тихо прикрыв за собой дверь.

Максим лежал в кровати раздавленный, пристыженный, смущенный.

Это что же получается? Павел Иванович вовсе его не травил, не пытался обокрасть, а спас ему жизнь? Нянчился с ним как с маленьким, ухаживал, не спал возле его постели, а он его в такой подлости, как отравление человека и нападение на Олю, подозревал? А еще Павел Иванович с ним музыкой занимался. Продвигал его, помогал, гордился им, восхищался. Опекал. А он? Да как ему это вообще в голову пришло, ведь он уже достаточно хорошо знает старика, с чего это ему вдруг такой бред в голову полез? Стало очень стыдно.

А с другой стороны, начитавшись писем Ларисы Щеголевой, еще и не то вообразишь. Она вот вообще своих детей подозревала в убийстве мужа. И, в общем-то, ее можно понять после такого потрясения. Она вот, например, сперва никого не подозревала. Всех любила. Всем верила. А что потом выплыло? Что один ее муж отравил другого.

Нет, нет, это все равно не повод так к людям относиться. И, несмотря на все трагедии Щеголевых, Максим не имел права так оскорбить Павла Ивановича. Надо встать и немедленно пойти просить прощения. Но дойти Максим смог только до порога комнаты, слабость была ужасающая. А днем приехала вызванная Павлом Ивановичем мама, и уж после этого ни о каком выходе из дома в ближайшие три дня речи не было.

Она то ругала старика за то, что сразу ее не вызвал. То отчитывала Максима, что не проверил, хлопнула ли у консервов крышка. Чистила кладовку, проверяя все банки с заготовками. Кормила его бульонами с гренками и кашами на воде. Охала. Ахала. Чистила и намывала дом и категорически настаивала на возвращении Максима домой.

– Ну как можно здесь жить? Ни нормального питания, ни условий. Ну хочешь, мы тебе пианино в городе купим, занимайся. Зачем сидеть в этой глуши, ни одного живого человека рядом. Стакан воды подать некому.

Максим отмалчивался. Сил спорить с мамой пока не было. А вот когда он окреп и стал твердо держаться на ногах, то первым делом отправился к старому композитору просить прощения.

Павел Иванович долго не открывал, но Максим был настойчив, он звал, кричал, стучал в окна, пока Павел Иванович не смилостивился и не вышел на крыльцо.

– Ну, знаете ли, это совершеннейшее безобразие, вы что же, решили мне окна выбить? – усиленно хмурясь и не глядя на Максима, сурово и холодно осведомился Павел Иванович.

– Павел Иванович, я дурак. Неблагодарный остолоп, заигравшийся в детектива. Вы мне жизнь спасли, нянчились со мной, учили меня. Продвигали, помогали, и все это бескорыстно, от чистого сердца, а я просто обнаглевший неблагодарный сопляк, – не стеснялся в выражениях Максим. За четыре дня лежания на койке у него было достаточно времени все обдумать и составить речь, достойную его безобразного поведения. – Я не удивлюсь и не обижусь, если вы вообще мне больше руки не подадите и знать меня не пожелаете. Я это вполне заслужил. Я просто хочу, чтобы вы знали, как сильно я раскаиваюсь. И если бы не мама, я бы к вам еще три дня назад приполз, да она не выпускала. Простите меня.

Максим был так искренен и так убедителен в своем самобичевании, что сердце композитора дрогнуло.

– Ладно уж, заходите, – приоткрыл пошире дверь Павел Иванович. – В комнату ступайте, всю прихожую выстудили.

В комнате, за круглым старым столом, покрытым коричневой с узорами толстой скатертью с кистями, они долго молчали, не глядя друг на друга, пока не заговорил старый композитор.

– Я, знаете ли, очень много думал о вашем рассказе, – проговорил он, постукивая пальцами по столешнице. – Все это, конечно, ужасно. Такая трагедия. Особенно для Ларисы Валентиновны, что же тут удивляться, что бедняжка так изменилась, хорошо хоть, рассудком не тронулась. Но вот что я подумал… Гм-гм, – неловко прокашлялся Павел Иванович. – Ведь если здраво рассудить, то охотник за камертоном и отравитель Гудковского, скорее всего, одно и то же лицо. И, уж как мне кажется, это точно не могут быть Щеголевы-младшие. И Лиза, и Илья могли беспрепятственно забрать камертон у матери, какой смысл его красть, они его законные владельцы. Ну да. А если предположить, что они не охотились за камертоном, но отравили отчима, то становится непонятной нынешняя охота за камертоном. Логичнее предположить, что эти события связаны.

– Совершенно с вами согласен, – поспешил поддакнуть Максим, на что Павел Иванович только крякнул неопределенно.

– Так вот. Опять-таки, думаю, что этот человек должен был каким-то образом узнать, что камертон попал к вам. Значит, он должен быть где-то рядом.

– Точно, – не удержался Максим. На этот раз его замечание было принято более благосклонно.

– Значит, этот человек должен был знать Гудковского, причем хорошо, и теперь быть в курсе ваших дел. Проще говоря, кому вы говорили о камертоне, кроме меня?

Вот она, загвоздка. Максим никому о нем не говорил, но камертон – не та вещь, которую утаишь. Неожиданный всплеск его таланта сам все поведал таинственному отравителю. Только вот как это объяснить Павлу Ивановичу.

– Ну так что же?

– Пытаюсь сообразить. Рассказывать я вроде бы никому не рассказывал, а вот видеть его у меня могли.

– Кто?

– Ну, тот, кто бывал у меня дома или, скажем, случайно проходя мимо, заглянул в окно, – уклончиво ответил Максим. – А как-то раз или два я брал его с собой, как талисман, когда мы с вами ездили в город. Возможно, я как-то неосознанно вынимал его из кармана, его могли видеть у меня в руках.

– Это усложняет задачу, – сделал очевидный вывод Павел Иванович.

Еще как, согласился с ним Максим.

– Дело осложняется тем, что Гудковский был известной фигурой в музыкальном мире Ленинграда. Да и вы успели достаточно примелькаться в нашем кругу. Вычислить преступника будет совсем непросто.

– Да. Вот если бы речь шла только о жителях нашего поселка… – мечтательно протянул Максим.

– Да… А вы знаете, и в нашем поселке имеются подходящие люди. Вот, например, был у Анатолия Михайловича, я о Гудковском сейчас говорю, знакомый администратор. Некто Горелик Марк Абрамович. Очень известный в нашей среде был человек, организовывал различные концерты, ну знаете, такие, после которых денежку в конверте выдавали. Самое прибыльное для артиста дело. И они с Гудковским были близкие приятели, чуть ли не лучшие друзья, – оживился Павел Иванович. – Так вот, его вдова сейчас неподалеку дачу снимает, через две улицы от нас. Вероника Вольфовна. Тоже, знаете, весьма оборотистая дама была, – с усмешкой пояснил композитор. – Лет пятнадцать назад была большим человеком. Заведовала универсамом на Московском проспекте, сейчас, разумеется, на пенсии. На пенсии замечу, не в тюрьме.

– А что же у нее своей дачи нет? – удивился Максим, не страдавший излишней наивностью и прекрасно понимавший, что при подобной должности человек мог себе не одну дачу построить.

– Вот-вот. На самом деле с дачей очень все непонятно. Ее года два назад у прежних хозяев кто-то купил, но сам жить не стал. А потом появилась Вероника Вольфовна. И всем и каждому стала рассказывать, что дачу снимает у одного знакомого, он дом купил, а сам в заграничную командировку уехал, вот и пустил ее пожить за сущие копейки. Думаю, все врет. Очень уж хитрая дамочка. Может, конечно, оформила на кого-то из родственников, но, по сути, думаю, дом ее.

– А что это за дом, может, я знаю?

– Да наверное, видели. Направо от нас, через две улицы. На горушке стоит среди сосен, двухэтажный, коричневый, и на веранде такие приметные витражи, очень красиво.

– Это же дом Аллиной тети! Тети Веры, – сообразил Максим.

– Кого, простите?

– Аллы. Мы с ней познакомились незадолго до Нового года, на платформе. Она как раз приехала тетю навестить.

– Так вот из-за кого вы ушли в «творческую командировку»? – усмехнулся Павел Иванович.

– Не совсем, мы с ней и виделись-то всего раза два. Но, насколько я знаю, в ее семье нет музыкантов.

– А при чем тут музыканты?

– Ну, я думал, что камертон может заинтересовать только причастных к музыке людей, – пожал плечами Максим.

– Потому что принадлежал Чайковскому? Дорогой мой, такой кусок обработанного золота, да еще и антикварного, может заинтересовать любого. Правда, представить себе, что Вероника Вольфовна или кто-то из ее родственников пошел на кражу со взломом, верится с трудом. А вот насчет музыкантов вы ошибаетесь. Ее младший сын скрипач, играет в оркестре, звезд с неба не хватает, но и неудачником его не назовешь.

– А я и не знал, что у нее есть сын. Алла говорила, что ее послали к тете, потому что никто из старших членов семейства не мог приехать, но относительно дяди-скрипача ничего не говорила. Тогда получается, что Вероника эта Вольфовна не столько ей тетя, сколько двоюродная бабушка.

– Наверное. Не могу сказать. А в доме у них вы бывали?

– Однажды, чай пили в гостиной. Очень красивая комната. У нас в городской квартире скромнее обстановка. Но Аллина тетя Вера сказала, что перевезла на дачу всю обстановку, привыкла в знакомым вещам, к тому же она теперь за городом круглый год проживает.

– Сомневаюсь. А впрочем, не наше дело. Но я не верю, что дама столь преклонных лет стала бы нападать на вашу Олю. Да и чужое добро ей не надо, свое девать некуда, – отмахнулся от этой версии Павел Иванович, а вот Максим задумался.

– Давайте подумаем, кто еще знал Анатолия Михайловича из жителей поселка, – тормошил он Максима.

– Я даже не знаю. Может, Альты? Я вообще мало с кем здесь знаком, – пожал плечами Максим.

– Эти точно знали! Они же близко дружили со Щеголевыми. Помнится, их сын даже собирался жениться на Лизе Щеголевой. Как раз незадолго до смерти Анатолия Михайловича. Мне, помнится, жена говорила. Пока моя Тоня была жива, к нам частенько ее подруги в гости заходили поболтать, чайку попить, посплетничать, – со вздохом припомнил старый композитор.

– Анна Ивановна рассказывала, что свадьба расстроилась из-за смерти Гудковского.

– Вот как? Сомневаюсь. Лиза не была привязана к отчиму, у них были довольно прохладные отношения, не только я так считал, но и Тоня, а она была в курсе всех местных дел. Сколько мне помнится, – прищурился, припоминая, Павел Иванович, – на Лизином горизонте появился другой молодой человек, она попросту бросила Жору. Я, признаться, этому не удивлен. Жора был этаким маменькиным сыночком, пресный, скучный. Без гусарской удали. Такие девушкам не нравятся.

– Ну, зато он стал выдающимся музыкантом, – проявил благородство по отношению к Светланиной семье Максим. Он все еще ощущал легкое чувство вины.

– Кто вам сказал?

– Анна Ивановна.

– Ну, какая же мать не похвалит своего сына? – отмахнулся Павел Иванович. – Жора вырос совершеннейшей заурядностью.

– Но Анна Ивановна сказала, что он известный музыкант, много гастролирует.

– Гастролирует он много. В составе оркестра Кировского театра. А известность его сильно преувеличена. Вот Семен Альт – это было имя. Талантливейший музыкант, талантливейший. Я никогда не мог без какого-то особенного трепета слушать его игру. Но талант редко передается от отца к сыну. Знаете, как говорят, «на детях гениев природа отдыхает».

Гм. Альты близко знали Щеголевых, дружили многие годы, могли знать о камертоне. Гудковский ведь о нем знал? Далее. Сам Семен Альт был талантлив и успешен и ни в какой мистической поддержке не нуждался, а вот сын подкачал, не оправдал родительских ожиданий и чаяний, вот ему бы камертон очень пригодился. Но Альты люди интеллигентные, к чему красть, можно просто жениться на Лизе. И вроде бы все хорошо, но у Лизы появляется новый кавалер, планы по овладению камертоном расстраиваются. И они идут на преступление, травят Гудковского, чтобы затем выкрасть камертон, они же не знали, что Лариса Валентиновна его надежно спрятала. Или же, наоборот, Альты подслушали разговор супругов Гудковских, узнали о камертоне и пошли ва-банк, отравили композитора, чтобы завладеть камертоном. Ухаживания Жоры за Лизой Щеголевой гарантировали им получение камертона после свадьбы. Композитора убили, а вот свадьба сорвалась. Камертон куда-то делся, взламывать квартиры они не мастера, пришлось отказаться от идеи!

А спустя годы в поселке появляется молодой человек, музыкально необразованный, проживающий на бывшей даче Щеголевых, который буквально через пару месяцев начинает поражать всех своим ярким, внезапно проснувшимся талантом, и они понимают – это камертон! Камертон у него, и его надо отнять! Точнее, по-тихому украсть!

– Грандиозно! – воскликнул Максим, вскакивая со стула. Все свои умозаключения он сделал молча, про себя. Так что его неожиданный вопль немало напугал композитора.

– Что? Что грандиозно? Что стряслось? Вам плохо? – всполошился Павел Иванович.

– Нет. Замечательно. Думаю, мы раскрыли дело! – воодушевленно сообщил Максим и принялся растолковывать композитору свою идею.

– Альты? Украсть камертон? Ну, не знаю.

– Не украсть, а завладеть. Понимаете, Модест Щеголев искренне считал, что камертон принес ему удачу, вдохновение, он сам рассказывал это Гудковскому, приписывая камертону чуть ли не волшебные свойства. – В последнюю фразу Максим добавил максимум возможной иронии. – Гудковский, например, в это поверил и, как он сам признался жене, именно из-за камертона убил Щеголева. Так почему бы Альтам не поверить в то же самое. И потом, представьте себе разочарование родителей. Отец – великий музыкант, известен на всю страну, а сын – посредственность, а ведь он чуть ли не с горшка наверняка учился музыке у лучших учителей, а результат? Наверняка они были как минимум разочарованы. А тут такой шанс, – горячился Максим. – К тому же сперва они вообще надеялись получить его законным путем. Сын женится на Елизавете Щеголевой и получает заветный камертон.

– А зачем им тогда Гудковского было травить?

– Ну как же? Камертон бы он по-хорошему не отдал! Он им больше всего на свете дорожил, он убил ради него.

– Пожалуй, – с сомнением проговорил Павел Иванович. – Ну а яд, его-то они где добыли? Яд хранился у Щеголевых дома, вы сами говорили, откуда бы им о нем узнать и как добыть?

– Тоже просто. Лариса Щеголева в своих письмах писала, что этот яд им кто-то из знакомых достал крыс на даче травить. Что в тот год в поселке полчища крыс расплодились.

– Ну?

– Альты дружили с Щеголевыми, почему бы Ларисе Валентиновне или ее домработнице было не одолжить друзьями семьи действенного крысиного яду? А Альты, так же как и Щеголевы, могли оставить про запас какое-то количество. Или сами такой же достали по совету друзей, – уверенно проговорил Максим.

– Что ж, вполне может быть. Так мы все и живем, кто-то кому-то что-то достанет, а тот ему поможет… Пожалуй, звучит логично. Но бездоказательно, – продолжал упрямиться Павел Иванович.

– Павел Иванович, ну конечно, бездоказательно, столько лет прошло, что теперь докажешь? – возмутился Максим. – Но мы ведь с вами не отравление Гудковского хотим раскрыть, а нападение на Олю и попытку ограбления моей дачи. А это, думаю, можно доказать. Вот послушайте!

Светлана, внучка Альтов, она со мной начинала заниматься еще летом и прекрасно знала о моем неожиданно проснувшемся таланте музыканта. Наверняка рассказывала бабушке с дедом, у них очень близкие отношения. Вскоре вы мною занялись уже всерьез, в музыкальном мире поползли слухи, тут уж супруги не на шутку насторожились и наверняка подумали, что всему причиной камертон, а может, даже видели его у меня, или Светлана видела и им рассказала. Сначала они, как в случае с Елизаветой Щеголевой и своим сыном, рассчитывали заполучить камертон посредством законного брака, проще говоря, хотели женить меня на Свете. Увы, не выгорело. Тогда они решились на кражу. Сын-то их еще не стар и по-прежнему бездарен, вы сами сказали, а тут такой шанс. Если уж у физика искра божья промелькнула, чего же можно ожидать от человека, всю жизнь отдавшего музыке? Станет гением, не иначе.

Такой соблазн! Вот они и решились на кражу. Пока не на убийство, а только на кражу. Но, честно говоря, я уже начал за свою жизнь побаиваться. Отравление штука опасная и непредсказуемая, это не нападения в подворотне, не отобьешься. А вдруг они в банку с сахаром яд подсыплют, незаметно так, или в молоко, или еще куда. Я могу и не узнать, пока не выпью, – поделился своими страхами Максим. – Если честно, я уже подумываю в город переехать, там безопаснее. Там в дом так просто не залезешь, и вообще.

– Да, озадачили вы меня, – потирая лоб, проговорил Павел Иванович. – Не знаю, что и сказать. Теперь, когда речь идет о хорошо знакомых мне людях, история не кажется такой уж забавной. Сперва мне казалось, что мы с вами в Шерлока Холмса играем, – вздохнул он тяжело. – Ну хорошо, а что же вы теперь намерены делать? В милицию обратитесь?

– А что я им скажу? Им как раз доказательства нужны, а у меня фантастическая история о волшебном камертоне. Правда, золотом, – невесело усмехнулся Максим.

– Так что же вы все-таки будете делать?

– Не знаю. Может, поговорить с ними, они все-таки не бандиты с большой дороги, вдруг признаются или хотя бы испугаются и оставят меня в покое? – По примеру композитора Максим потер лоб. – Но для начала надо окончательно поправиться, а то я сегодня еле до вас добрел.

– Держите меня в курсе и ничего самостоятельно не предпринимайте, – строго напутствовал его композитор. – А то мало ли что. А так, одна голова хорошо, а две все же лучше.

Сколько ни совещались Максим с Павлом Ивановичем, ничего умнее разговора по душам с Альтами они не придумали. Павел Иванович все еще сомневался в их виновности, а Максим был абсолютно уверен в своей правоте. Павел Иванович уговаривал его последить за ними, устроить какую-нибудь проверку, но Максим просто не мог больше ждать, послезавтра должны были выписывать Олю.

Максим все уже решил. Как только Олю выпишут, он сделает ей предложение, они поженятся, будут жить в городе, он устроится на работу, пока на какую-нибудь посменную, чтобы не мешала занятиям музыкой, хоть грузчиком на вокзал, хоть санитаром в морг. А что, там, говорят, зарплаты ого-го, шутил сам с собой Максим. А вот потом, глядишь, и творчество его начнет приносить доход. За ту новогоднюю песню ему уже заплатили, пока, конечно, немного, но лиха беда начало.

Но прежде чем начинать новую жизнь, стоило обезопасить тылы. Как бы то ни было, но летом они с Олей и Сашей будут приезжать на дачу, и он не хотел, чтобы кто-то из его близких стал случайной жертвой отравителя. А потому Максим шагал морозным вечером по тихой, заметенной снегом улице к дому Альтов, повторяя про себя заранее продуманную речь. Камертон он зачем-то взял с собой, для моральной поддержки, наверное.

– Ой какой молодой! – охала старушка в каракулевой шубке и игривой меховой шляпке набекрень.

– И одет прилично, – вторила ей подружка в такой же шубке и вязаной шапочке.

– А крови-то! Боже мой, даже смотреть страшно! – всплескивал руками старичок в дубленке с поднятым воротником, по-детски повязанным за спиной шарфом и в войлочных ботиках.

– Еще бы не было, ему же шею топором рассекли. Страсти какие. Теперь на улицу после темноты ни за что не выйду, – охала первая старушка, глядя на распростертое на пропитанном яркой алой кровью снегу тело молодого человека со светлыми волосами и уродливой раной на шее.

День выдался морозный, но солнечный. Сверкали бриллиантовым блеском сугробы, искрились покрытые инеем ветви деревьев, яркая синева разлилась над укутанными чистейшим белым снегом домами. Дачный поселок выглядел празднично и нарядно, и только кровавое пятно с лежащим на нем человеком жесточайшим диссонансом выбивалось из общей гармонии.

– Товарищи, отойдите! Как не стыдно, вы же мешаете работать бригаде! Гражданочка, вы куда, извиняюсь, лезете? Вы что, свидетель? Нет? В сторонку, – сердито оттеснял зевак от места происшествия старшина Точилин.

– Старшина, откуда здесь столько народу? Мешают работе бригады! – сердито буркнул областной следователь Жуков, стреляя глазами по сторонам.

– А что я могу поделать. Поселок маленький, зимой одни пенсионеры остаются, впечатлений от жизни не хватает, вот они все и… сбежались. Пойди их разгони, – оправдывался старшина.

– Михаил Тимофеевич, мы закончили, – подошла к ним с чемоданчиком пожилая криминалистка в мутоновой шубе. – Тело можно грузить.

– Хорошо, где кинолог, собака след взяла?

– Никак нет. Утром свежий снег выпал, да и натоптали.

– Ясно. Ну что же, осталось отработать со свидетелями, и можно ехать. Хорошо бы в теплом месте устроиться. Нет ли здесь клуба или, может, сторожки какой?

– Можно в доме убитого, – предложил старшина. – Он один жил, никто не помешает, а ключи у соседа имеются.

– Ну что ж, заодно и осмотримся на месте. Личность убитого и все такое, – решил следователь.

– С Максимом Николаевичем мы в начале лета познакомились, они как раз эту дачу купили. Я занимался с ним музыкой. Очень талантливый был молодой человек. Очень. Он, можно сказать, был моим учеником, я, как мог, помогал развивать его неожиданно открывшийся талант. У нас были планы… – промокая большим клетчатым платком глаза, рассказывал Павел Иванович, сидя напротив следователя.

– Значит, убитого вы знали хорошо?

– Думаю, да.

– Скажите, у Дмитриева были враги?

– Нет, откуда? Он жил очень тихо, занимался музыкой, компании у него не собирались, да и какие тут компании? Пенсионеры одни. Родители его навещали, иногда девушка, Оля.

– Это та, на которую напали, я докладывал, – поспешил с пояснением старшина.

– Так, вот вы говорите, что врагов у него не было, а на девушку напали? – тут же ухватился за сообщение старшины следователь.

– Так милиция установила, что это хулиганы, – взглянул на старшину Павел Иванович.

Старшина вспотел под ушанкой и пожалел, что влез в разговор.

– Так точно. Но по свидетельству убитого Дмитриева, еще осенью к нему уже пытались залезть в дом, ничего не взяли, только вот следы оставались. Он и не заявлял, а когда напали на потерпевшую Федорову, тоже ничего не взяли, видимо, девица их спугнула.

– Видимо да кажется… Хулиганов нашли?

– Никак нет.

– Все материалы по этим эпизодам передать в распоряжение следствия, – строго распорядился Михаил Тимофеевич. – Итак, гражданин Сидельников, вам известно, куда именно вчера вечером направлялся убитый?

– Нет. Может, просто прогуляться вышел. Мы виделись днем, занимались, обедали вместе, но о своих планах на вечер он ничего мне не говорил, – горько вздохнул Павел Иванович и по-стариковски шумно высморкался.

– Как же теперь родителям сообщить? А невесте? Она же только из больницы выписываться собирается, а тут новый удар.

– Да, очень жаль парня, – согласился Михаил Тимофеевич. – И все же, как я понимаю, денег и ценных вещей при себе у убитого не было, значит, версия ограбления отменяется. Но кто-то же ударил Дмитриева топором по шее, значит, у него все же были враги, и раз вы так близко общались с убитым, то должны были знать, что происходит в его жизни. Вы что-то недоговариваете, гражданин Сидельников, – с похвальной проницательностью заметил следователь.

Павел Иванович завздыхал, завозился, пряча глаза и собираясь с мыслями.

– В общем, это очень сложно объяснить… Мне бы не хотелось… В общем, фактов никаких нет, это только домыслы, и, скорее всего, это неправда…

– Гражданин, пожалуйста, поближе к делу, – поторопил свидетеля следователь.

– Да, да. Я стараюсь. Просто не чужие люди, такая известная фамилия… – бормотал Павел Иванович, собираясь с силами. – В общем, Максим думал, что… Точнее, так. У него имелся камертон, вот примерно такого размера, старинный, из чистого золота, и Максим считал, что неизвестный вор охотится за камертоном.

– Золотой камертон? Очень интересно, продолжайте.

– Да. Так вот, есть основания полагать, что некогда он принадлежал самому Чайковскому. Композитору Петру Ильичу Чайковскому, – на всякий случай пояснил Павел Иванович.

– Ясно. Дальше.

– Этот камертон некогда принадлежал бывшему владельцу этой дачи, композитору Щеголеву. Может, вы такого помните? Затем его вдова вышла замуж за композитора Гудковского, тоже очень известного. Так вот их обоих отравили. В обоих случаях отравители найдены не были, но Максим нашел здесь, на даче, старые письма, из которых следует, что Гудковский отравил Щеголева из-за этого самого камертона и женился на его вдове. А потом кто-то отравил самого Гудковского, кто, неизвестно.

– Вот история, ты подумай! Чисто детектив! – хлопнул себя по ляжке впечатлительный старшина Точилин.

– Да, да. Сущая дикость. Так вот, Максим стал опасаться, что тот самый отравитель узнал, что камертон теперь принадлежит Максиму, и стал охотиться за ним.

– Что же, это понятно. А дальше?

– Дальше он долго пытался вычислить злоумышленника и в итоге решил, что это дело рук…

– Павел Иванович?

– Ох, вы, наверное, не помните, но есть такой в недавнем времени очень известный пианист, Семен Альт, они с супругой проживают здесь, в поселке. Оба давно на пенсии, когда-то были дружны с семейством Щеголевых, знакомы с Анатолием Гудковским. Так вот, Максим по некоторым причинам подозревал в отравлении Гудковского и нападении на Олю именно их. Хотя, на мой взгляд, эта версия не имела фактических подтверждений.

– Любопытно. Будьте любезны рассказать все подробности, – потребовал Михаил Тимофеевич.

– Да, фактов маловато, – протянул задумчиво Михаил Тимофеевич. – Но, однако же, молодого человека кто-то убил, и начинать с чего-то надо, а тут такая зацепка. Кстати, а где сейчас этот камертон?

– Понятия не имею. Может, в комнате, в ящике стола, а может, он был с Максимом, когда… ну, в общем, вчера вечером, – дрожащим голосом предположил Павел Иванович.

– Надо обыскать дом. Как этот камертон выглядит?

– Ну, такая вилочка, с двумя зубцами. Камертоны используют для настройки инструмента…

– Да, да. Спасибо, – прервал его Михаил Тимофеевич. – Аксенов, на теле что-то подобное было?

– Нет.

– Надо осмотреть дом. Золотая вилка. Ищем.

– Что вы делали вчера вечером с шести часов и до трех часов ночи? – постукивая карандашом по блокноту, сурово поинтересовался Михаил Тимофеевич. Супруги Альты ему не нравились. Точнее, ему не нравилась Анна Ивановна, высокомерная, раздражительная старуха, которая определенно верховодила своим маленьким, хрупким мужем.

– Я не понимаю, почему должна отчитываться перед вами. Нас что, в чем-то подозревают?

– Нет. Просто идет обычная проверка. Убит человек, мы опрашиваем всех жителей поселка, – примирительно проговорил Михаил Тимофеевич, давить раньше времени на эту парочку он не собирался. – Вы ведь знали убитого молодого человека?

– Разумеется. У нас небольшой поселок, мы знаем практически всех соседей.

– А мне говорили, что убитый был дружен с вашей внучкой и даже ухаживал за ней. Да и у вас в гостях бывал.

– Бывал, что же здесь такого? Со Светланой они действительно знакомы, хотя я бы не назвала это ухаживаниями.

– Понятно. Так что же вы делали вчера вечером?

– Поужинали около половины седьмого, потом отдыхали, я читала, а муж дремал рядом на диване. В девять вечера посмотрели программу «Время», потом серию «Вечного зова» и пошли спать. А что нам еще делать среди ночи? Мы пенсионеры, а не бандиты с большой дороги.

– Ну, не стоит так, – миролюбиво протянул следователь, довольный в душе ее выходкой. – Скажите, убитый Дмитриев вчера к вам заходил?

– Нет.

– А вам известно, куда он мог направляться в столь позднее время?

– Понятия не имею, – поджала сердито губы Анна Ивановна.

– Может, вы слышали что-то подозрительное вчера вечером или видели кого-то возле вашего дома? Ведь Дмитриев был убит, можно сказать, в нескольких шагах от ваших окон.

– Не стоит преувеличивать. Он был убит на углу улицы, через три дома от нас. К тому же вечером мы задергиваем плотно занавески и не имеем плебейской привычки таращиться в окна. И вообще, молодой человек, вы имеете представление, с кем говорите? Мой муж – заслуженный деятель искусств, народный артист, лауреат государственных премий! – указывая рукой на скромно сидящего в сторонке Семена Михайловича, гордо перечисляла Анна Ивановна. – А вы обращаетесь с нами как с какими-то рецидивистами.

– Не стоит преувеличивать, как я уже объяснял, мы проводим общую проверку.

– Не смешите меня! В чем вы нас подозреваете, в убийстве? – прищурив глаза, продолжала допрос следователя Анна Ивановна. – Взгляните на нас, мы немощные старики.

– Повторюсь, вас никто ни в чем не подозревает. А что касается немощи, то такой удар мог нанести кто угодно. Даже пенсионер.

– Да вы взгляните на руки Семена Михайловича! Он не то что топор, он тяпку в своих руках никогда не держал, – продемонстрировала присутствующим тонкую, как у женщины, руку супруга Анна Ивановна.

– Анечка, стоит ли? – вяло поинтересовался Семен Михайлович.

– Стоит, Сема, – твердо заявила Анна Ивановна. – Мой муж – честнейший, интеллигентнейший человек, за всю свою жизнь копейки чужой не взял, не сказал никому грубого слова. А вы подозреваете его в убийстве?

– В десятый раз повторяю, никто и ни в чем его не подозревает. И вообще, что вы мне все про супруга рассказываете? – не сдержался Михаил Тимофеевич. – Удар могла нанести и женщина, – добавил следователь, глядя на крепкую, высокую фигуру Анны Ивановны, и тут же подумал, что эта старушенция запросто могла бы тяпнуть топором по голове, и сил бы хватило, и решительности.

– На меня намекаете? Ну знаете ли, милостивые товарищи, я это так не оставлю. Фамилия Альтов еще достаточно весома, я обращусь к вашему руководству, в прессу, я напишу жалобу прокурору!

– Это ваше право, – примирительно заметил Михайл Тимофеевич. – А кстати, крыс вы чем травите?

– Что? Крыс? Каких крыс?

– Обычных. У вас в доме крысы бывают?

– Бред какой-то, – растерянно пожала плечами Анна Ивановна. – У нас их уже лет десять не было.

– Очень хорошо.

Дело об убийстве в дачном поселке приняло громкий оборот, даже в газете «Вечерний Ленинград» появилась небольшая заметка о трагической гибели молодого, подающего большие надежды композитора Максима Дмитриева. Дело было взято на контроль партийными органами, на подмогу областным следователям прислали лучшую следственную бригаду из Ленинграда. Но несмотря на все усилия сотрудников уголовного розыска, убийца так и не был найден.

Максима похоронили на Волковском кладбище, на похоронах были Оля с Сашкой, Павел Иванович, институтские друзья и бывшие коллеги Максима по научному институту.

Какие бы версии ни разрабатывало следствие, родители Максима были уверены, что их сын стал жертвой какого-то маньяка, и не могли простить себе, что позволили ему жить на проклятой даче, не настояли на возвращении в город. Не уберегли.

Глава 19

Сентябрь 2019 года. Санкт-Петербург

– Александр Юрьевич, мы весь город перетряхнули, никто ни о каком камертоне не слышал, мы с Темкой даже Интернет прошерстили, и тоже глухо, – усталым голосом проговорил Никита и жадно припал к бутылке минералки. – Набегался. А гад этот, наверное, затаился, не дурак такую вещь сразу после убийства толкать.

– Наверное, не дурак. Хромов где?

– Сейчас будет, я его в кафешку за едой послал, – отрываясь от бутылки, сообщил Никита. – Потеплело сегодня, прям жара. О, а вот и Темка.

– Садитесь оба, я, кажется, на след напал, – сообщил Александр Юрьевич, после чего рассказал подчиненным про Щеголева и Гудковского.

– Ух ты. И тоже таллий? Прямо родовое проклятие. В смысле, проклятый камертон, – поправился Артем.

– Да, что-то в этом есть. Не проклятие, конечно, но связь просматривается.

– Так что, версии с Баскиным и Наумкиным сворачиваем? – с сомнением спросил Никита.

– С чего это? Кто знает, как камертон попал к Ившину, и вообще, ничего еще не ясно, его мог украсть кто угодно, тот же Баскин и тот же Наумкин. Этих двоих с крючка не снимать ни в коем случае. Продолжайте работать, след камертона я сам прослежу.

Сентябрьский свежий воздух, наполненный запахами прелой листвы, сырости, грибов и сосен, окутал капитана, словно плотным покрывалом, едва он вышел из машины на влажную от недавнего дождя дорогу. Небольшие дачные домики, окруженные яблоневыми деревьями, прятались за разномастными заборчиками. Кое-где виднелись разноцветные крыши более новых, постперестроечных домов, двухэтажные, с башенками и балконами, коттеджи выпячивались среди своих скромных собратьев, словно расталкивая их локтями. Откуда-то тянуло дымком и озерной свежестью. Александр Юрьевич блаженно закрыл глаза и улыбнулся, так пахло его детство.

Точнее, детство Александра Юрьевича прошло в городе, в районном садике, затем в соседней школе, и ничем подобным там не пахло, но вот самые радостные воспоминания детства имели именно такой запах. Запах счастья.

В ожидании ответа из Росреестра Александр Юрьевич решил лично наведаться в дачный поселок, адрес которого получил у Елизаветы Модестовны, и осмотреться на месте.

– Гм. Капитан Гончаров, если не ошибаюсь? – раздался над ухом Александра Юрьевича низкий хрипловатый голос.

– Да, – стирая с лица неуместное безмятежно-блаженное выражение, строго ответил капитан, оборачиваясь.

– Местный участковый, Топорков Николай Степанович. Мы с вами по телефону разговаривали, – представился капитану кряжистый, плохо выбритый, неряшливый мужик лет пятидесяти в форменной фуражке.

– Очень приятно, Гончаров Александр Юрьевич, – протянул руку капитан.

– Гм. Так кого искать будем?

– Мне нужны старожилы поселка, желательно из композиторов, – сформулировал задачу капитан.

– Ну что ж. Я здесь, конечно, не всех знаю, но если что, можно народ порасспрашивать.

– А давайте для начала поищем бывшую дачу композитора Щеголева. Не слыхали о таком?

– Нет. Но если адрес есть, найдем.

В кармане Александра Юрьевича ожил мобильник.

– Да, слушаю.

– Добрый день, – раздался в трубке приятный женский голос. – Вас беспокоит Елизавета Модестовна, дочь композитора Щеголева, вы были у меня по поводу камертона.

– Добрый день, Елизавета Модестовна. Вы нашли имя и телефон покупателей дачи?

– Пока нет, но вот что я вспомнила. Тот молодой человек, сын новых владельцев дачи, он приезжал ко мне потому, что на дачу несколько раз залезали какие-то люди, ничего не пропало, но зато напали на его невесту. Она была дома одна, когда они проникли в дом, в общем, девушка попала в больницу. Парень очень переживал и почему-то решил, что эти люди ищут какие-то ценности, принадлежавшие моему отцу, например камертон. Да да. Я вот сейчас точно вспомнила, он считал, что эти люди именно камертон ищут. Он нашел на чердаке старые письма моей матери, узнал из них об отравлении отца и Гудковского и о камертоне и считал, что теперь кто-то охотится за ним снова.

– Спасибо за информацию, и я был бы очень благодарен, если бы вы отыскали фамилию новых владельцев. Мне надо обязательно встретиться с этим человеком.

– Ах, да. Самое главное забыла сказать, – спохватилась Елизавета Модестовна. – Этого молодого человека вскоре убили!

– Что?

– Да-да. Вскоре после нашей встречи. Мне знакомые рассказали, что на нашей старой даче убийство было. Убили сына хозяев.

– Спасибо! Спасибо большое! – с чувством поблагодарил Александр Юрьевич. – Так, – обернулся он к участковому. В восьмидесятых годах на этой даче было убийство, убили молодого парня, знаете что-то об этом деле?

– Да нет. Откуда? Меня тут и не было тогда еще. А знаете что, мы сейчас Точилину позвоним, Антону Игнатьевичу, он тут до меня участковым был, сейчас на пенсии, у нас в поселке живет, дом у него там, а то, если хотите, можем и заехать, он мужик гостеприимный. Может и налить по рюмочке.

– Давайте сперва позвоним, а там посмотрим, – сдержанно предложил капитан, которого перспектива напиться в компании местных коллег нисколько не привлекала.

– А давайте я капитану телефон дам, вы ему сами расскажете, – предложил собеседнику участковый, передавая трубку заезжему гостю.

– Да, было дело, в восемьдесят втором году, – бодрым сильным голосом рассказывал Александру Юрьевичу пенсионер. – Я тогда только служить начинал. Парня молодого топором зарубили. Жуткое зрелище, ЧП на весь район, в старые-то годы такие дела редко случались, это сейчас народ ко всему привыкший. А тогда! Шуму было, специалистов из города к нам на подмогу прислали, а только дело так и не раскрыли, не нашли убийцу.

– А как звали убитого, не припомните?

– Звали, звали… Простая такая фамилия была, хорошая… Надо бы в архиве дело запросить, столько лет прошло…

– Николай Степанович, мы с участковым сейчас в дачном поселке, давайте мы за вами сейчас заедем, вы нам на месте все покажете, дачу, на которой убитый жил, может, и фамилию вспомните?

– А что, дело хорошее, да я и сам приеду, у меня «Жигули» старенькие, но еще на ходу. Минут через пятнадцать буду. Вы меня на въезде в поселок встречайте.

Николай Степанович приехал быстро, капитан с участковым едва успели перекурить.

– Ну, вот и я, – протягивая руку, бодро поприветствовал их невысокий, седоусый, полноватый мужчина в куртке защитного цвета и высоких резиновых сапогах. – Ну, пошли, что ли, глянем на дом? Убийство это зимой было, соседи парня нашли, я как сейчас помню, лежит на белом снегу, солнце, а под ним лужа крови. Жуть, если честно. А убийцу тогда так и не нашли, – шагая рядом с Александром Юрьевичем, рассказывал старый милиционер.

Они свернули в очередную улочку, застроенную старыми домами, окруженными деревянными невысокими заборами. Александр Юрьевич смотрел по сторонам, и что-то тревожное, щемящее просыпалось в его сердце. Зеленый деревянный забор, пожелтевший куст бузины у колодца, старая береза с двумя макушками, а рядом выкрашенная бордовой краской, уже облупившаяся жестяная крыша дома. Старенькая покосившаяся веранда, с мелким немодным остеклением ромбиком, у веранды ушедшая в землю скамья, выцветшие занавески на окнах.

– А чья это дача? – внезапно охрипшим голосом спросил капитан, не имея сил оторвать взгляд от дома.

– А это вот она и есть, дача, на которой убитый молодой человек проживал. Вот только фамилию его никак вспомнить не могу. В голове вертится. А не вспомнить.

– Дмитриев? – спросил капитан. – Максим Дмитриев?

– Точно! – обрадовался бывший участковый. – А вы откуда знаете, тоже про это дело слыхали?

Александр Юрьевич ничего не ответил, помешал ком в горле.

Дом выглядел нежилым, и в то же время он был совсем такой, как в детстве.

– Вроде молоды вы, чтобы про это дело слышать, – продолжал свою мысль Николай Степанович.

И капитан, сглотнув застрявший в горле ком, смог наконец ответить.

– Дмитриев был другом нашей семьи, мы с матерью к нему часто в гости на дачу приезжали, я тогда еще маленький был. Я зайду на территорию, – толкая покосившуюся калитку, предупредил участкового капитан Гончаров, и тот, молча кивнув, тактично остался стоять на дороге, поглядывая с напускным интересом на соседние участки.

А в доме дяди Максима ничего не изменилось. На участке точно. И старый дровяной сарай на месте, и крюк для гамака на березе, и даже занавески на окнах, кажется, те же, положив руку на стену дома возле окна, вспоминал Александр Юрьевич. В этой комнате они с мамой ночевали, когда приезжали на дачу. Саша любил по утрам, едва проснувшись, подбежать к окну, открыть форточку и вдохнуть невероятно вкусный, свежий, какой-то сказочно густой воздух, а зимой колючий и вкусный, как мороженное, а осенью пахло яблоками и дождем, вот как сейчас. В городе такого вкусного воздуха никогда не бывало. А еще на участке жил дятел, вон на той сосне, и стучал весь день весело и задорно, а зимой наметало сугробов под самые окна, и здорово было валяться в чистом пушистом снегу, и мама была веселая, и глаза у нее сверкали, и они втроем с дядей Максимом и мамой валялись в снегу, кидались снежками и даже елку на Новый год нарядили прямо на улице. Где же она? Неужели вот эта здоровая? Вот время-то идет.

Это был самый счастливый Новый год в Сашкином детстве, а потом все пошло хуже некуда. Сперва какой-то хулиган напал на маму, и она попала в больницу с тяжелой травмой, едва выкарабкалась. Сашка месяц по ночам от страха плакал, а потом, когда мама пошла на поправку, убили дядю Максима, и мама снова едва не слегла. После этого всего у них лет пять в доме не было настоящих веселых праздников, а мама так замуж больше не вышла и стала какой-то потухшей. Это он уже сейчас взрослый стал, все понимает, а тогда, в детстве, только чувствовал и очень за нее переживал, болел, можно сказать, душой.

Вот как эта дача их жизнь перевернула. Да он, можно сказать, и в сыщики пошел только потому, что убийство дяди Максима тогда не раскрыли и убийцу не нашли. Сашка его очень любил, мечтал, чтобы они с мамой поженились и дядя Максим ему отцом стал. Да-а. А ведь дядя Максим, когда погиб, совсем молодым был, мальчишка. Не старше Никиты с Артемом, а ему тогда казался таким взрослым-взрослым. Жалко парня, хороший был, добрый, талантливый очень. И родителей его жаль, одни остались на старости лет. Мама пыталась им помогать, да они ее не приняли, может, в смерти Максима винили? Хотя при чем здесь она? Все дело было в даче. Он сам слышал много лет назад и запомнил, как на похоронах какие-то тетки говорили, что это все дача проклятая. Что несколько раз на нее воры залезть пытались, на маму его напали, у Максима сильнейшее отравление было, а потом вот еще и убили. Что продавать дом надо. Но Дмитриевы дом почему-то не продали, а оставили, может, как память о сыне, Максим дачу очень любил, жил на ней постоянно. Когда все это уже было, а вот он помнит. Все помнит.

Александр Юрьевич вышел на дорогу, бережно прикрыв за собой калитку.

– А вы можете узнать, кому сейчас дом принадлежит? – спросил он Николая Степановича.

– Да попробуем, может, председатель товарищества знает, больше-то никак не узнать, прописки тут нет.

Дом председателя находился в самом центре поселка и особой роскошью или размерами не выделялся, да и сам председатель был из «старых» дачников, невысокий, с узкими плечиками и округлым животиком. Он копошился в саду, облаченный в толстый свитер и меховую безрукавку, в смешной вязаной шапочке с помпоном и войлочных ботиках.

– Из полиции? Да вы проходите. Проходите, вот в беседку пожалуйте, – настороженно рассматривая гостей, приглашал председатель. – Присаживайтесь. Яблочко хотите? Белый налив, смотрите, какие красавцы, – гордо показывал он сложенные горкой на столе яблоки. – Так что же вас привело?

– Нас интересует, кто сейчас владеет домом номер двадцать два по Огородной улице, – вылез вперед старый участковый.

– Сейчас посмотрим, – пообещал, направляясь к дому, председатель. – Ну, вот. Домом владеют Дмитриевы Николай Игнатьевич и Мария Семеновна. Но знаете, в этом доме уже лет пять никто не появлялся. Может, старые хозяева уже умерли, а новые не считают нужным вступать в товарищество или не знают, что нужно отметиться, а может, и вовсе сюда не приезжали. Или, может, дом продали кому-нибудь? Народ теперь недисциплинированный пошел, – жаловался председатель. – Взносы сдают нерегулярно, документы в товарищество не предоставляют, за вывоз мусора и то по полгода деньги собирать приходится.

Попрощавшись с местными участковыми, капитан еще раз в одиночестве прогулялся по поселку, сходил на озеро, постоял возле дома.

Вот, значит, как, дядя Максим был владельцем камертона. Александр Юрьевич постарался вспомнить, не попадался ли ему в детстве на глаза этот самый камертон, но так ничего и не вспомнил. Зато он вспомнил, как мама восхищалась дядей Максимом, его талантом, упорством. Говорила, что настоящий талант всегда найдет выход, вот дядя Максим столько лет не занимался музыкой, закончил физико-математический факультет, устроился на работу в престижный НИИ, а талант все равно взял свое.

Талант взял свое, неторопливо повторил капитан. А ведь Дмитриевы купили дачу незадолго до гибели дяди Максима, это капитан помнил точно, значит, пробуждение таланта совпало с получением камертона?

Да нет. Глупость какая-то, отмахнулся Александр Юрьевич, выруливая с проселка на трассу. Наслушался сказочек про белого бычка и вот теперь сам бредить начал. Но определенная связь в этом деле все же есть. Все обладатели камертона были талантливыми композиторами, и все умерли не своей смертью, включая Ившина.

Надо немедленно ехать к его отцу и выяснить наконец-то доподлинно, откуда в семействе появился камертон.

– Да ну что вы, какое беспокойство. Мне теперь любой гость в радость, сижу тут один как сыч целыми днями. Раньше хоть мысли были добрые, хорошие, а теперь только и думаю о том, как Павлика отравили. А вы знаете, после нашей с вами встречи я вдруг вспомнил… – вновь оживился Владимир Сергеевич. – Точнее, почти вспомнил… Вот все думал о камертоне, о том, откуда он взялся, и знаете, вспомнил кое-что. Не про сам камертон, но все же странно, – смущенно поглядывая на капитана, путанно объяснял Владимир Сергеевич. – Возможно, вам это будет неинтересно…

– Вы все же расскажите, – настойчиво попросил Александр Юрьевич, проходя за хозяином в комнату.

– Извольте. В прошлый раз мы с вами говорили про дедушку Павлика, откуда у него взялся камертон, про отравление, и я как-то невзначай вспомнил. Павел Иванович тогда на даче проживал…

– Кто, простите?

– Мой тесть, дедушка Павлика, – недоуменно похлопал глазами Владимир Сергеевич. – Я разве не называл вам его имени? Павел Иванович, отец моей супруги.

– Нет, вы не говорили. Признаться, у меня сложилось впечатление, что это ваш отец подарил Павлу Владимировичу камертон.

– Ну что вы. Мой отец был рядовым инженером и к музыке не имел никакого отношения. А вот отец жены был композитором. Потом преподавал в консерватории. Сидельников Павел Иванович. Мы и Павлика в честь него назвали, – охотно пояснил Владимир Сергеевич.

– Хорошо, и что же было с вашим тестем?

– Это было у нас на даче, точнее, тогда это еще была не наша дача, а тестя. И вообще. Мы с Наташей там редко появлялись в молодости, предпочитали отпуск на море проводить, в Крыму. А Павлик месяц с нами на море был, а два месяца с моими родителями в деревне под Псковом, у меня там бабушка жила, – пустился в неспешные воспоминания Владимир Сергеевич.

– Гм-гм, – тактично покашлял капитан.

– Ах, да. Простите, – смутился старичок. – Да. Так вот, помню, у тестя на даче тоже кто-то отравился, композитор какой-то, молодой еще. Кажется, он с нами по соседству жил. А еще раньше, это мне уже Наташа рассказывала, тоже кого-то отравили. И тоже композитора! Вот только кого и когда – не помню.

– А может, я попробую вам помочь? – сдерживая волнение, предложил Александр Юрьевич. – Вы когда-нибудь слышали фамилию Щеголев? Модест Щеголев, композитор.

– Щеголев, Щеголев… Кажется, нет. Среди наших знакомых такого точно не было, а так я музыкой не особенно интересовался, – виновато проговорил Владимир Сергеевич. – Вот если бы Наташенька была жива, она выросла в музыкальной среде и наверняка смогла бы вам помочь.

– Жаль. А между тем Модест Щеголев был одним из владельцев золотого камертона и по странному стечению обстоятельств был отравлен. Это случилось в пятьдесят седьмом году. И убийцу, к сожалению, так и не нашли.

– Ну, мой тесть точно не имел к этому отношения. Он подарил Павлику этот камертон в году этак восемьдесят третьем или четвертом, – с облегчением взмахнул рукой Владимир Сергеевич.

– Разумеется, после Щеголева этим камертоном владел другой композитор, некто Гудковский, а затем молодой талантливый композитор Максим Дмитриев, не слыхали о таком?

– Дмитриев? Нет, не приходилось, – после короткой паузы ответил Владимир Сергеевич.

– Жаль. В любом случае для нас важно выяснить, как именно камертон попал к вашему тестю.

– Да, я понимаю. Я очень старался припомнить фамилию того друга, который подарил тестю камертон, но так и не смог. Я даже сомневаюсь, что его подарили. Может, тесть купил его по случаю у кого-то из знакомых? Увы, тогда мне это казалось неважным.

Мой тесть был глубоко порядочным человеком, и если он подарил внуку какую-то вещь, то совершенно ясно, что он ее не украл, а получил законным путем, – с укоризненной улыбкой пояснил капитану Владимир Сергеевич.

– Скажите, – неожиданно сообразил спросить Александр Юрьевич. – А где находится ваша дача?

– На шестьдесят седьмом километре, дачный поселок деятелей искусств, тестю этот участок когда-то от Союза композиторов дали.

– Улица Огородная?

Глава 20

Сентябрь 2019 года. Санкт-Петербург

Дела об убийстве композитора Щеголева, Максима Дмитриева и по отравлению Гудковского пришли почти одновременно. Александр Юрьевич с ужасом узнал из дела подробности смерти дяди Максима, увидел фотографии. Мама об этом никогда ему не рассказывала, а он в детстве не задумывался, как именно это произошло. Он вообще сначала думал, что дядя Максим просто умер, об убийстве узнал случайно, подслушав мамин разговор с какой-то подругой, потом плакал всю ночь в подушку, чтобы маму не разбудить.

Александр Юрьевич с грустью смотрел на фотографии, прикрепленные к делу, на которых совсем молодой парень был распростерт на снегу в луже крови. У Максима было красивое открытое лицо, совсем молодое, мальчишка, и светлые глаза, смотрящие, не мигая, в небо. Ужас.

Александр Юрьевич вдруг подумал о своем сыне Мишке и едва малодушно не перекрестился.

О камертоне в деле упоминалось мельком, в протоколе допроса соседа убитого Павла Ивановича Сидельникова. Камертон пропал, как, при каких обстоятельствах, следствием упомянуто не было. Александр Юрьевич внимательно изучил все материалы дела.

В деле об убийстве Модеста Щеголева камертон также проходил вскользь, он не пропал, но рассматривалась версия убийства с целью его похищения. Тут для капитана тайн никаких не было.

Дальше шло тоненькое дело об отравлении Анатолия Гудковского, в котором о камертоне вообще не упоминали, зато было черным по белому написано, что причиной смерти Анатолия Михайловича Гудковского было отравление редким химическим веществом под названием «таллий».

Вот так. Александр Юрьевич удовлетворенно крякнул. Не подвело его сыщицкое чутье. Не подвело. Все дело в камертоне. Надо раскручивать эту ниточку.

Итак, приступил к подведению итогов, капитан Гончаров. Все четверо убитых мужчин были композиторами, даже с натяжкой дядя Максим, все четверо владели камертоном, владели в строгой последовательности, он переходил от одного к другому. Точнее все, кроме Ившина, тут пока вопрос. Далее, трое из четверых были отравлены, двое из них таллием. И, скорее всего, можно утверждать, что целью всех четырех убийств было завладение камертоном.

Теперь перейдем к белым пятнам в истории. Максим владел камертоном недолго, со времени покупки дачи и до его гибели, чуть больше полугода. За это время, как следует из результатов дела, на дачу несколько раз проникали неизвестные, и даже напали на маму. Зачем? Боялись, что их узнают? Точнее, боялся? Глупо думать, что на дачу проникали разные люди. Да, скорее всего, человек боялся быть узнанным. Сколько помнил тот вечер капитан, они с дядей Максимом ушли гулять на озеро, мама осталась дома, потому что уснула. Света в доме не было, злоумышленник, очевидно, решил, что в доме никого нет, и залез. Мама его спугнула, он хотел сбежать, в панике ударил ее тем, что под руку попало, и скрылся.

Почему он боялся быть узнанным? Потому что мама его знала! Это был не чужой человек. А знакомый, маме знакомый. А они с мамой почти никого не знали в дачном поселке. Только соседа дяди Максима, деда убитого Павла Ившина, и еще двух стариков, с которыми несколько раз здоровался Максим, когда они все вместе гуляли по поселку.

Итак, дед Павла Ившина знал о камертоне, он хорошо знал Максима Дмитриева и маму, был бездарным композитором. Мечтал о славе и, очевидно, верил в волшебную силу камертона. Не справился с алчностью и тщеславием и, не имея возможности украсть камертон, а он определенно пытался, пошел на преступление. На убийство. По заключению экспертов, удар мог нанести кто угодно, они даже старуху какую-то подозревали, а главного преступника не разглядели. Не исключено, что и Гудковского убил именно Павел Иванович. Он и тогда крутился по соседству от дачи Щеголевых-Гудковских. Но в этом деле пойди разберись, сколько лет уже прошло!

Итак. Сидельников убил дядю Максима и забрал камертон. Это было в начале восемьдесят третьего года. По свидетельству Владимира Ившина, Павел Ившин получил от деда камертон тоже в восемьдесят третьем. И никакого внятного объяснения, откуда у него взялась такая ценная вещь, родственникам не дал. Оно и понятно. Не было никакого покойного друга, не было наследства, он просто украл камертон.

Да. В детстве Саша, Александр Юрьевич, мечтал вырасти и найти убийц дяди Максима, наказать их, призвать к ответу. Со временем эти мечты забылись, но желание стать сыщиком осталось, и вот теперь, спустя столько лет, он, по иронии судьбы, раскрыл убийство дяди Максима, только вот к ответу призывать уже некого.

Александр Юрьевич откинулся на спинку рабочего кресла, мысленно перепроверяя свою версию, пытаясь опровергнуть ее и находя собственные возражения очень слабыми. Итак. Камертон от Максима Дмитриева переходит сперва к Павлу Сидельникову, а от него к внуку. Очевидно, дед счел себя очень старым для громкой карьеры, да и, вероятно, побаивался милиции, а внук другое дело, тут тебе и слава, и риска никакого. А внука Павел Иванович, по свидетельству Ившина-старшего, очень любил.

Да. Вот только как это поможет в раскрытии убийства Павла Ившина. Его-то кто убил?

Семейство Щеголевых определенно не заинтересовано в возвращении камертона, Елизавета Модестовна могла оставить его себе после смерти отчима, могла вернуть, когда познакомилась с дядей Максимом, но не захотела. Она считала его проклятым, и, возможно, была права.

Александр Юрьевич не был суеверен, он верил в бога, но без фанатизма, верил в сверхъестественное, точнее, допускал, что оно существует. В эпоху, когда по телевизору безостановочно крутят «Битву экстрасенсов», цитируют сбывшиеся пророчества Ванги, экстрасенсы и астрологи предсказывают результаты выборов в Америке, стопроцентных атеистов, наверное, вовсе не осталось. Во всяком случае, в сглаз и проклятие у них в отделении верили все – от руководства до уборщицы, а еще в черную кошку и секретаршу с пустой чашкой. Если идет навстречу, премии не жди.

Потому в проклятый камертон Александр Юрьевич поверил, а вот в его волшебные возможности – нет. Хотя… а пес его знает, для следствия сей факт значения не имеет.

Итак, потомков композитора Щеголева можно вычеркнуть. По словам Елизаветы Модестовны, дети ее брата эмигрировали в Германию и там процветают, ее дочь и внуки к музыке отношения не имеют, значит, камертон им ни к чему. У Гудковского детей не было. У Максима Дмитриева тоже, родители его недавно умерли, дача перешла по наследству к их племяннице, та собирается дом продать. Камертон ей ни к чему, да она о нем и не слышала.

Остается… Никого не остается. Тупик, разочарованно заключил Александр Юрьевич. Да что ж он такое важное упускает? Вот камертон, вот четыре убийства, связанные этим проклятым камертоном, три из них он уже раскрыл, ну или до него раскрыли, осталось четвертое. И что?

Он опять на старте. С определенностью можно сказать только одно: Ившина убили из-за камертона. Кто мог его убить? Кто мог знать о камертоне?

Да судя по всему, все. Бывшая жена Ившина сказала, что муж не расставался с ним, брал его с собой на выступления, на репетиции. Число людей, знавших о камертоне, огромно.

О камертоне – да, но не о его свойствах, из-за которых Гудковский убил Щеголева, а Павел Сидельников – дядю Максима. Александр Юрьевич по детской привычке продолжал называть Максима Дмитриева дядей, это было забавно, если учесть, что сейчас капитан был чуть не вдвое старше Максима, когда тот ушел из жизни.

Значит, надо искать музыканта, который знал о замечательных свойствах камертона и мечтал завладеть им, или же возвращаться к уже разрабатываемым версиям. Баскин и Наумкин. Эти двое могли убить и украсть камертон, даже не зная о его свойствах, достаточно, что он был золотой.

А может, плюнуть на политесы и устроить у Баскина обыск? Наумкин скользкий, ушлый тип, этот камертон дома хранить не станет, а вот у господина Баскина ума и самонадеянности хватит.

Остается еще та пожилая женщина, которую никто не смог опознать. Капитан достал из дела фотографии с камеры наблюдения.

Среднего роста, в длинном свободном плаще, на голове нелепая шляпка вроде панамы, лица фактически не разглядеть, на ногах туфли без каблука. Осанка у дамы хорошая, может, танцами в молодости занималась, бывшая балерина? А с чего это они все решили, что она пожилая, впервые задумался капитан. Походка у нее обычная, на видео было точно видно, что ногами она не шаркает, на палку не опирается. Из-за одежды? Капитан взял лупу и стал рассматривать снимок внимательнее. Туфли были без каблука, но модные, у жены есть такие же, лакированные, с висюльками на носу. Как-то они называются, забыл, слово забавное, что-то про пижаму… А пес с ними, потом вспомнит. Дальше плащ, длинный, балахоном, ну так такие и молодежь носит, оставалась шляпа. Она была действительно нелепой, такую молодая женщина не наденет. Но эта шляпа полностью скрывает лицо незнакомки, а если предположить, что она и есть убийца, желание скрыть лицо, да и фигуру, становится вполне понятным. А еще очки, довольно большие, вот на этой фотографии их видно, женщина повернула голову, и часть лица попала в фокус. Они просили опознать пожилую женщину, заранее настраивая свидетелей на неправильное восприятие снимка. А если она молода. А если… Надо запросить изображения со всех окрестных камер видеонаблюдения, может, она приехала на машине, и тогда удастся рассмотреть номер машины или хотя бы модель? Или она могла надеть шляпу уже на подходе к дому Ившина. Нужны видеозаписи. Эх, жаль, дом Ившина стоит в стороне от оживленной улицы.

«Баскин, Наумкин, незнакомка», – написал в столбик капитан.

– Никита, что у вас с алиби Баскина? Выяснили, где он был в день убийства Ившина? Значит, бросай все и марш к Баскину, тряси его как хочешь, но выясни, где он был. Если алиби со свидетелями не предоставит, тащи его в отдел. Хватит с ним церемониться.

– Артем, ты чем занят? Молодец, все бросай и занимайся только Наумкиным. Где мог взять таллий, как подсунул Ившину, в общем, бери за горло и дави до результата, хватит волынку тянуть, – сердито и резко напутствовал подчиненных капитан, сжимая трубку телефона так, что пальцы побелели.

Ну а он, как самый «юный» сотрудник отдела, займется самым несерьезным вопросом, смотается в городской мониторинговый центр, времени, конечно, со дня убийства прошло немало, но чем судьба не шутит?

– Господин Баскин, – входя в зал редакции, громко и четко проговорил Никита Локтев, так, чтобы все сотрудники его услышали и повернули головы, – старший лейтенант Локтев, следственный отдел, вы задержаны по подозрению в убийстве Павла Ившина, извольте следовать за мной.

Баскин, минуту назад преспокойно сидевший перед экраном компьютера и безмятежно обгрызавший ногти, мгновенно побледнел, вцепился в ручки кресла и вытаращился на Никиту так, словно воочию узрел перед собой трех всадников апокалипсиса, а не одиноко стоящего молодого человека приятной наружности.

– Ч-что? Что вы ска-ска-зали? Я что?..

– Задержаны по подозрению в убийстве. – Никита обвел глазами зал. Сочувствия на лицах сотрудников он не заметил, скорее злорадную радость, в крайнем случае, праздный интерес.

– Это какое-то недоразумение! – срывающимся голосом воскликнул Михаил Аркадьевич, обводя глазами коллег в поисках поддержки, но, увы, не нашел ее. – Я никого не убивал. Это ошибка. Это бред! Я никуда не пойду! – И он по-детски наивно вцепился в свой стол.

– А знаете, в случае сопротивления я вызову наряд, на вас наденут наручники, скрутят и выведут из редакции в сопровождении спецназовцев, – без всякой жалости, равнодушно пояснил Никита.

Баскин побледнел до синевы и, мелко дрожа всем телом, кое-как оторвал руки от столешницы.

– Я не убивал, честное слово, – жалобно пробормотал он, уже ни на что не надеясь.

– У вас нет алиби на время убийства, – чуть слукавил Никита. – Где вы были после работы в день убийства Ившина?

– В гостях, – давясь слезами, пискнул Михаил Аркадьевич.

– В каких еще гостях?

– Я вам все расскажу, только маме не говорите, – понижая голос до шепота, попросил несчастный. – Я был в гостях у… у… у женщины! Только умоляю вас, умоляю вас. Об этом никто не должен узнать.

Когда Никита подумал, что при известии о предстоящем аресте Михаил Аркадьевич испытал животный ужас, он ошибался. Баскин просто слегка испугался. Настоящий ужас посетил Михаила Аркадьевича именно сейчас, когда он умолял Никиту никому не сообщать о своих похождениях, особенно маме.

– Господин Баскин, вы понимаете, о чем идет речь? – на всякий случай уточнил Никита. – Вас обвиняют в убийстве. – Слово «убийство» Никита произнес очень медленно, почти по слогам.

– Да, да. Я все понимаю и уверяю вас, это простое недоразумение.

– Хорошо. В таком случае сообщите мне адрес и имя вашей знакомой, я должен проверить ваше алиби.

– Проверить? Нет, нет, зачем же, я говорю вам правду, я клянусь вам!

– Это прелестно, но мне нужны имя и адрес вашей знакомой. Очнитесь уже наконец, Баскин, вам пятьдесят лет, а вы ведете себя как неразумный ребенок. А, впрочем, если вам неудобно разговаривать здесь, – Никита окинул взглядом редакцию, – мы можем проехать к нам в отдел, и там вы под протокол дадите нам показания о том, где вы были в день убийства Павла Ившина.

Никита видел, какая нелегкая борьба идет в душе Михаила Аркадьевича, страх перед мамой боролся в нем со страхом перед полицией. Точнее, перед тюрьмой. Мама едва не победила.

Никита, получив адрес и даже номер телефона, покинул редакцию журнала с чувством глубокого морального удовлетворения, оставив потного, дрожащего, раздавленного Михаила Аркадьевича приходить в себя. Его провожали взглядами, полными одобрения и симпатии.

– Кто там? – раздался из-за двери высокий звонкий голос.

– Добрый день, я от Михаила Аркадьевича, – пошел на маленькую хитрость Никита, а впрочем, какая тут хитрость, Баскин наверняка уже позвонил любовнице и предупредил, что к ней едет полицейский.

Дверь распахнулась мгновенно. На пороге стояла соблазнительная особа лет двадцати пяти – двадцати семи, с выдающейся фигурой и привлекательным личиком, с собранными в пучок светлыми волосами, в обтягивающей маечке и шортах. И это вот любовница Михаила Баскина? Да как только ему удалось подцепить такую?

– Что-то с Мишей? – взволнованно спросила красотка, впиваясь в Никиту взглядом.

– Как, разве он вам не позвонил? – с некоторым удивлением спросил Никита, неприлично таращась на барышню.

– Нет. А разве должен был? Слушайте, скажите нормально, кто вы и что вам нужно? – нетерпеливо потребовала хозяйка квартиры.

– Я сотрудник следственного отдела полиции, и мне нужна Косинова Ариадна Викторовна.

– Это я, но при чем здесь Миша, он что-то натворил? С ним что-то случилось?

– Может, вы сперва пригласите меня войти? – выразительно оглядываясь по сторонам, предложил Никита.

Адя, так называл любовницу Баскин, сделала шаг в сторону и впустила Никиту в квартиру. Ну и походка! Ариадна Викторовна, обутая в поношенные тапочки, двигалась по коридору так, что даже модели «Виктория Сикрет» попадали бы от зависти. Она почти парила над землей, плавно покачивая бедрами, изящно изогнув шею или приподняв голову, Никита не мог с точностью определить, что именно она делала своим телом, но эффект был потрясающим, вокруг нее словно рассыпались маленькие искорки.

– Садитесь, – бесцветным голосом произнесла Адя, опускаясь на табуретку в кухне, и волшебство растаяло. – А теперь четко, ясно, коротко, что случилось с Баскиным и при чем тут я? – Вот это подход, при такой-то внешности, усмехнулся про себя Никита, но ответил как просили.

– Его подозревают в убийстве Павла Ившина.

– Чушь, он его не убивал, – резко и твердо проговорила Адя и, достав из кармана сигареты, закурила, а Никите предложить не сочла нужным. – Так вот. Мише было наплевать на Ившина…

– А вот тут вы ошибаетесь! – не сдержался и перебил свидетельницу Никита.

– Нет. Ошибаетесь вы. Баскин сам мне жаловался, как его все достало, и мать, и Ившин, принесла его нелегкая в Питер. Раиса Ароновна, это мать Баскина, с его рождения мечтала вырастить из сына великого музыканта, чтобы он стал богат и знаменит. Со временем стало ясно, что великого музыканта не выйдет, а денег и славы хотелось, к тому же мамаша обладает на редкость решительным и волевым характером. Насколько я понимаю, она своим долбежом сломала ему жизнь, сделала его озлобленным, несчастным неудачником, замкнувшимся в своем внутреннем неустроенном мире, – рассуждала как взрослая умудренная женщина Адя. – Это она натравила его на Ившина, дергала, подталкивала, особенно в этот раз. Баскину удалось справиться с разочарованием, с собственными неудачами, найти себя в жизни и даже обрести определенную известность в музыкальных кругах, не как музыканта, но как критика. Но его мамашу такое положение вещей не устраивало, ей хотелось если не славы, то хотя бы денег, и она отчего-то вбила себе в голову, что сможет получить их с Павла Ившина. Глупая затея, если учесть, что однажды он уже ускользнул от нее, а сейчас, с его влиянием, связями, репутацией… Затея была не только безнадежной, но и рискованной, их с Мишей могли обвинить в шантаже и клевете. Но она ничего не желала слушать и буквально извела сына. Она была так уверена в своем успехе, что даже строила планы, как потратит деньги. Вставит новые зубные протезы, купит шубу и съездит на Мальдивы. Миши в ее планах не было.

– Отчего же? Мне казалось, она фанатично любит сына, – поделился своим впечатлением Никита.

– Она фанатично за него цепляется. Использует его. Пока был жив Баскин-старший, она использовала его. Безжалостно высасывала из него жизненные соки, а он так любил эту бабу, что позволял ей все. Она настоящий вампир. Или злобная паучиха, пожирающая свое потомство, – зло и отрывисто проговорила Адя. – Ненавижу таких. Она разрушила жизнь сына. Поработила его.

– Простите, а какие отношения связывают вас с Баскиным?

– Сама не знаю. Он намного старше меня, некрасивый, психованный. Сперва это был секс ради выгоды. Он помог мне продвинуться по работе, у меня сопрано, средненький голос, и его протекция очень мне помогла. А потом, вместо того чтобы расстаться, я к нему по-своему привязалась, – с усмешкой проговорила Адя. – Может, это жалость, может, дружба, но мы друг друга понимаем. Замуж за него я, естественно, не собираюсь, но время от времени мы с ним встречаемся. И знаете, что забавно? У него и до меня было много хорошеньких женщин, с некоторыми из них я знакома, не знаю, чем он берет, но к нему почему-то привязываешься, – туша в пепельнице окурок, сообщила девушка.

– Значит, на подвиги Михаила Аркадьевича толкала мама?

– Именно.

– А он категорически не хотел скандала с Ившиным? А зачем же он в таком случае принимал участие в телевизионных шоу, давал интервью?

– Он просто не может ей противостоять, она мастерски им манипулирует, это безобразный эмоциональный шантаж! Чтобы угомонить ее, он, кажется, готов на все, кроме, разумеется, убийства. Хотя не удивлюсь, если однажды он сорвется и прикончит мамочку, но весь остальной мир может не волноваться, – мрачно пошутила Адя.

– Баскин сказал, что был у вас в день убийства Ившина.

– Да, это так. Он заходил ко мне сразу после работы и пробыл часа два – два с половиной. Потом начал нервничать, что мама его хватится, и ушел, сразу же домой побежал, в этом можете не сомневаться.

– Ну хорошо, допустим, а сама Раиса Ароновна могла бы убить Ившина?

– Я вряд ли могу быть объективным свидетелем, но, по мне, эта женщина способна на все ради себя, любимой. Чужая жизнь сама по себе для нее не имеет никакой ценности, и, если бы, допустим, она явилась к Павлу Ившину требовать денег, а он ей категорически отказал, она вполне могла бы его убить. Со словами «ах так».

– А вы никогда не слышали от вашего друга Баскина о золотом камертоне? Был у них в доме такой?

– Золотой камертон? – равнодушно переспросила Адя.

– Да, такой вот небольшой, старинный, золотой камертон.

– Нет. Отец Миши был зубным техником, поэтому золотые монеты, золотые коронки, золотые зубы – да, но вот камертон? Нет, не слышала.

Никита шагал по улице, не замечая встречных и не глядя по сторонам. Они с самого начала допустили ошибку, не взяли в разработку мадам Баскину. Никита припомнил внешний вид Раисы Ароновны. Громоздкая, неповоротливая, с габаритной кормой, громким голосом и ярким макияжем. За незнакомку в шляпе, что была в доме Ившина, она бы, конечно, не сошла ни под каким видом, та была вдвое тоньше. Надо бы раздобыть ее фото и показать в концертном зале. Чего в жизни не бывает, размышлял Никита, направляясь к себе в отдел.

– Нет, это не вы меня доставили, а я сам! Я сам желал сюда приехать! – врываясь в кабинет, истошно кричал красный, взъерошенный, с выбившимся из-под рубашки шейным платком Виталий Маркович Наумкин. – Отпустите меня, я с вами говорить вообще не желаю! – Отбивался он от спешащих позади Никиты с дежурным.

Вбежав в кабинет, Наумкин захлопнул за собой дверь и вцепился изо всех сил в ручку двери, не давая своим преследователям войти следом за собой в кабинет.

– Что это за представление? Что за гвалт? – оторвавшись от бумаг, поинтересовался строго капитан.

– А, вы здесь? Очень хорошо! Очень! – бешено сверкая глазами, обрадовался Виталий Маркович. – Вас-то мне и надо!

– В таком случае оставьте дверь в покое и пройдите к столу, – спокойно посоветовал капитан, чем немного привел Наумкина в чувство.

– Да, конечно. Простите, – пробормотал тот и резко отпустил дверь, в коридоре раздался грохот, кажется, кто-то упал.

Капитан только покачал головой.

– Садитесь, – предложил он Наумкину, а вбежавшим вслед за ним сотрудникам посоветовал покинуть кабинет. Те, взглянув в глаза начальства, решили не спорить.

– Итак, Виталий Маркович, что случилось? Что заставило вас вести себя столь неподобающим образом, да еще и в отделении полиции?

– Что? Ваши сотрудники, разумеется! – все еще пыхтя от недавно пережитого волнения, проговорил Виталий Маркович, приводя себя в порядок.

– В таком случае извольте изложить обстоятельства случившегося.

– Извольте, – почти нормальным голосом согласился Виталий Маркович. – Сегодня утром ко мне в офис ворвался ваш молодой человек, обвинил меня в убийстве Павла Ившина! Совершенно необоснованно! И стал грозить арестом. А я, между прочим, никакого отношения к убийству не имею и сам собирался к вам! Вот, пожалуйста, смотрите! – Виталий Маркович достал из плоского портфеля, который во время баталии держал крепко зажатым под мышкой, несколько папочек с бумагами.

– Что это?

– Это контракты с музыкантами. Все закрыты. По всем произведен расчет, вот это расписки о том, что никто из них никаких претензий ко мне не имеет, я чист! У меня не было мотивов убивать Ившина. К тому же с ним я рассчитался полностью, еще до того, как его убили! Виталий Наумкин – честный, порядочный человек и бизнесмен! – гордо вздернув подбородок, несколько пафосно сообщил Виталий Маркович.

– Любопытно, – пролистывая бумаги, отметил капитан. – Виталий Маркович, не для протокола, как вам это удалось?

Наумкин посмотрел на капитана с сомнением, потом горько вздохнул и объяснил:

– Я продал квартиру, чтобы рассчитаться со всеми долгами.

– Где же вы теперь будете жить? – с сочувствием спросил капитан.

– У жены. Мы с Кристиной расписались, – сообщил с кислой улыбкой Виталий Маркович. – В принципе, это даже к лучшему. Я старею, жизнь моя неустроена. Суета. А настоящего дома, тепла, уюта как-то не сложилось. А Кристина, она баба красивая, умная, не смотрите, что на дуру похожа. Пропасть мне не даст. В общем, все к лучшему, и долги эти тоже… надоело выкручиваться, хитрить, скандалить. А то, не поверите, целыми днями то корвалол, то валерьянка. Извелся совсем, – изливал душу капитану Виталий Маркович.

По всему выходило, что Наумкина из числа подозреваемых надо вычеркивать.

Наумкина вычеркивать и Баскина вычеркивать, а кого оставлять, тер в отчаянии виски Александр Юрьевич. Полковник сегодня утром ясно дал понять, что тянуть с делом дальше нельзя. Послезавтра на телевидении будет передача с известной петербургской журналисткой Викой Клест, посвященная памяти Павла Ившина, на которую начальство командировало полковника. Личность совершенно не медийную, не публичную, не фото– и телегеничную, к тому же косноязычную, зажатую и исполненную яростного отчаяния. Перспектива показаться всему городу нисколько не радовала полковника. Она угнетала его, лишала сна и покоя, нервировала, а точнее, бесила. Он жутко боялся предстоящего эфира. Боялся опозориться. Ляпнуть что-то не то, показаться смешным. И видел лишь один способ выкрутиться из сложившихся обстоятельств, не упасть в грязь лицом, не опозориться – назвать в прямом эфире имя убийцы.

– Короче, Гончаров. Как хочешь, а убийцу мне к четвергу найди, а нет, так уж не взыщи, в прямом эфире тебя на весь город опозорю, так вот четко и ясно всем сообщу. Мол, есть такой капитан Гончаров Александр Юрьевич, который до сих пор убийство всеми любимого гения не раскрыл, и еще и фото твое представлю. Пусть журналюги тебя дальше треплют, как Тузик грелку, а с меня хватит! – промокая лоб, пригрозил полковник, на этот раз безо всяких шуток.

Полковник не шутил, ему, как и всякому нормальному человеку, не хотелось тонуть в одиночестве. В компании как-то веселее. А потому полковник потел от волнения у себя в кабинете, а капитан Гончаров потел у себя. А точнее, просто злился.

Глава 21

Сентябрь 2019 года. Санкт-Петербург

Да что ж за напасть такая с этим делом? Еще утром было трое подозреваемых, и опять по нулям, баба эта в шляпе не в счет, ее еще найти надо.

– Да? – рявкнул капитан, снимая трубку зазвонившего телефона.

– Александр Юрьевич, тут к вам женщина по делу Ившина. Говорит, его жена.

– Жена? Эме Ившина? – припомнил необычное имя капитан.

– Нет, Сладкова Александра Леонидовна, – доложил дежурный.

– Очень интересно. Проводи, – кровожадным голосом приказал капитан. Еще одна жена? Однако дело снова становится интересным.

Гражданка Сладкова Александра своим видом капитана поразила. Вытертые джинсы, ботинки на грубой подошве, короткий топик, из-под него торчит круглый упругий животик. Беременная, что ли? Сверху на топик накинута какая-то лохматая короткая шубейка, которая выглядела так, словно ее из папахи чабана перешили. У госпожи Сладковой был острый носик, пухлые губки, а волосы на макушке в высокий пучок закручены, который торчал, как черешок у тыковки.

– Здрасте, вы капитан Горшков Александр Юрьевич?

– Совершенно верно, а вы?

– Александра Сладкова, жена Павла Ившина. Пока что неофициальная, точнее, теперь уже просто неофициальная. Мы с Павлом ждали развода, чтобы пожениться, адвокаты очень спешили, потому что я беременна, Павел мечтал о ребенке, хотел, чтобы он родился в браке. Очень спешил, – энергично строчила Александра Леонидовна, удобно устроившись на стуле возле капитанского стола и бросив небрежно на пол пеструю мешковатую сумку.

– Очень интересно. Прошу простить мою бестактность, но почему мне о вас до сих пор не было известно, где вы были все это время с момента убийства Павла Ившина? И почему никто мне о вас не рассказал?

– Я была в Барселоне. У меня был жесткий контракт, никак не могла вылететь, пришлось доиграть все концерты. Я пианистка. Павел не был мне мужем или родственником, и вылет на его похороны стоил бы мне по контракту огромных финансовых потерь. К тому же я беременна, после известия о смерти Павла мне стало плохо, дополнительные нагрузки в виде перелета в такой ситуации были ни к чему. Если бы Павел был при смерти или тяжело болен, тогда понятно, я бы бросила все и прилетела, а так? Он был уже мертв, исправить ничего нельзя, – деловито пояснила госпожа Сладкова.

– Логично, – сухо согласился Александр Юрьевич. – А что вас заставило приехать сейчас, ведь Ившина уже похоронили?

– Странный вопрос. Павла убили, и я решила, что мой долг помочь следствию.

Где ж вы раньше были, снова захотелось спросить Александру Юрьевичу, но он решил это вопрос опустить, поскольку на него и так уже ответили.

– Вы желаете мне сообщить что-то конкретное о смерти Павла Владимировича?

– Конкретно нет, но я подумала, что у вас могут возникнуть вопросы ко мне, – достав из баула бутылку минералки и сделав несколько глотков, проговорила госпожа Сладкова.

– Расскажите мне о ваших отношения с Ившиным, начиная со знакомства, – попросил Александр Юрьевич.

– Мы встретились впервые чуть больше года назад на фестивале в Иерусалиме. Павел был председателем жюри, я участницей. Нас познакомил мой учитель Дмитрий Георгиевич, они были с Павлом старыми приятелями. Потом я победила в конкурсе, а Павел познакомил меня с очень хорошим немецким импресарио, помог получить контракт. А спустя несколько месяцев мы снова встретились с ним в Мюнхене. А затем в Лондоне. Там он мне впервые назначил свидание, а потом мы с ним, никому не сказав ни слова, улетели на несколько дней в Испанию. Ну а затем я переехала в Нью-Йорк. Мы стали чаще видеться, чувства к жене у него к тому времени совсем остыли, потом я забеременела, и мы решили пожениться.

– Сколько же вам лет? – поинтересовался капитан, разглядывая сидящую перед собой женщину.

– Двадцать пять. Что, считаете, слишком большая разница в возрасте? – усмехнулась Александра. – По нашим временам совершенно незначительная.

– По нашим временам – да, – согласился капитан. Ему импонировало, что девица держится просто, не жеманничает, не строит из себя наивную простушку, этакое чистое влюбленное создание.

– А что же вы будете делать теперь, одна, с ребенком, без денег?

– Ну, во-первых, я не нищая, у меня имеется долгосрочный контракт, я хорошая пианистка, а во-вторых, Павел, когда подавал на развод, заодно изменил завещание. Так что голодная смерть мне не грозит. И – нет, он не думал, что умрет в скором времени, ничего такого, он строил далеко идущие планы на жизнь, просто у него хорошие юристы, они отрабатывают свой гонорар, следя, чтобы его дела были всегда в порядке.

– Кто знал о ваших отношениях с Ившиным?

– Мало кто. Мы их не афишировали до развода. Знали мои родители, мой учитель Дмитрий Георгиевич, знал юрист Павла, естественно. Когда Павел собирался на гастроли в Петербург, он планировал рассказать о нас своей семье. Я должна была прилететь в Петербург двадцать первого, чтобы познакомиться с его отцом, а потом уже в Нью-Йорке он хотел познакомить меня с сыном. Сын уже взрослый, учится в университете.

– А вам известны условия нового завещания Павла Владимировича?

– Да, мы вместе были в тот день в юридической конторе. У Павла не было от меня секретов. И вообще, он был готов сделать все ради нас с будущим сыном.

– У вас будет сын?

– Вообще-то пока еще точно неизвестно, но Павел был уверен, что да. Он очень хотел, чтобы мальчик вырос и пошел по его стопам, даже мечтал подарить ему на пятилетие свой золотой камертон. Павел верил, что эта вещь пробуждает скрытые способности, раскрывает талант, – без особого восторга рассказывала Александра Леонидовна.

– Значит, вы знали о существовании камертона?

– Ну разумеется, Павел почти не расставался с ним. А почему вас так интересует камертон?

– Он пропал после убийства Павла Ившина или во время него.

– Камертон был самой драгоценной вещью для Павла, он бы скорее согласился потерять все свои деньги и имущество, чем камертон, он был его талисманом. Впрочем, талисман слишком слабое слово. Павел без него жить не мог, – машинально поглаживая свой округлый живот, рассказывала Александра Леонидовна. – Это был фетиш, святыня.

– Так что же с завещанием?

– Ах, да. Камертон в случае своей смерти он завещал нашему будущему ребенку, также он завещал нам квартиру в Нью-Йорке, замок во Франции, квартиру в Петербурге. У меня тут родители живут, поэтому я часто бываю в городе. Также сорок процентов имеющихся у него капиталов и ценных бумаг, остальное делилось между его сыном, отцом, что-то отходило бывшей жене, несколько картин он завещал своим друзьям, кому-то он завещал музыкальные инструменты из своей коллекции, не все, а часть, в общем, завещание было довольно развернутое. Изменения были внесены только в основную его часть, ту, что касалась близких родственников.

– Скажите, а до изменения завещания в вашу пользу кому доставалась бо́льшая часть имущества Павла Ившина?

– Сыну, разумеется. Его бывшая жена и отец получали те же доли, что и в новом завещании. Мне кажется, это были даже не доли, а конкретные оговоренные суммы. Ах, да. Чуть не забыла, Павел завещал мне авторские права на все свои произведения.

– А кому он прежде завещал авторские права?

– Сыну.

Вот оно! Александр Юрьевич едва удержался, чтобы не воскликнуть вслух.

Итак, вырисовывается «любовь с интересом». Даниил Ившин – единственный наследник великого музыканта. Не только денег, но и, самое главное, авторских прав на произведения отца. И вдруг в одночасье он перестает быть единственным чадом и наследником, появляется ушлая девица, к тому же беременная, и Ившин-старший тут же переписывает все свои богатства на еще нерожденного наследника. Вот это удар.

От такого можно сорваться. Да, но Даниила Ившина не было в стране в момент убийства. С домработницей у них плохие отношения, да и не стала бы она подставляться ради чужих интересов, а к тому же Сладкова настаивала, что о ее отношениях с Ившиным никто не знал. Ни сын, ни домработница, ни отец. Ившин собирался поговорить с родственниками по приезде в Петербург. Стоп, а с какими родственниками? У него в Петербурге только отец. Сын приехал в Питер только из-за убийства, а так Ившин-старший собирался познакомить его с будущей женой в Америке.

И тут память услужливо подсунула Александру Юрьевичу образ милой интеллигентной женщины с печальными серыми глазами. С самого начала расследования они легкомысленно игнорировали бывшую жену Ившина. Анна Алексеевна словно бледная тень прошла по краю и растворилась. Такая милая, добрая, сочувствующая, все понимающая. У них с мужем сохранились теплые дружеские отношения. Никакого конфликта интересов, полное взаимопонимание, он ее даже на свой первый концерт пригласил, а потом за кулисы! Они о чем-то говорили за кулисами. О чем? Да о его личных делах. Он наверняка рассказал своей бывшей жене о предстоящем браке и о ребенке, а возможно, поделился с ней своими планами на будущее. Ведь они с женой были лучшими друзьями.

Александру Юрьевичу даже подумалось о том, что он знает, где Анна Ившина достала таллий. И хотя доказательств ее вины у следствия не было никаких, теперь он был твердо уверен, что убийцу они вычислили.

Обыск на даче Ившиных помог им без труда отыскать в сарае старую, завернутую в полиэтилен банку с ядом. А при обыске в квартире Анны Алексеевны отыскались шляпа-панама, просторный плащ и туфли на невысоком каблуке, точно такие, какие капитан рассмотрел на видеозаписи из подъезда Ившина.

– Знаете, я всю жизнь его ждала, – сидя в кабинете капитана, рассказывала Анна Алексеевна, она как-то удивительно быстро сдалась под давлением следователя, даже не настаивала на приглашении адвоката и теперь без всякого стеснения и страха изливала душу. – Я всю жизнь любила только своего мужа. Ждала и любила, я всегда была уверена, что Павел вернется, потому что мы были созданы друг для друга, – с кривоватой улыбкой рассказывала Анна Алексеевна. – Когда он женился на Эме, я подумала, ошибка, временное помешательство, пройдет. Да и Даниил говорил, что отец с новой женой разные люди. Живут как чужие. Мне было неприятно, но не более того. А за несколько дней до своего приезда в Петербург Павел позвонил мне возбужденный, веселый, какой-то взбудораженный, сказал, что мы обязательно должны с ним встретиться, ему надо со мной поговорить. Просил прийти на первый же концерт.

И я сразу же поняла, вот оно. Павел возвращается. Я еле дождалась окончания концерта, прошла за кулисы, там, как всегда, крутилось много народу, я сидела как на иголках, в новом платье, благоухая его любимыми духами. И вот наконец мы остались одни, я с замиранием сердца ждала, что он скажет.

И Павел со сверкающими как у сумасшедшего глазами, захлебываясь от восторга, рассказал мне, что влюбился в какую-то малолетку чуть старше Даниила. Что она беременна, что у них скоро будет ребенок. Что он нас обязательно познакомит, что она скоро приедет в Петербург, что он познакомит ее с отцом. Он что-то говорил, говорил, а я сидела и думала, что это конец. Мой конец. Что эта девица не последняя, что будут другие возлюбленные, возможно, еще моложе, и что ко мне он уже никогда не вернется, что у него совсем другая жизнь, другие мечты, другие цели, он перевернул страницу! Он перевернул ее вместе со мной, вот так легко и просто! – со злым огоньком в глазах воскликнула Анна Алексеевна. – А знаете, что меня больше всего задело? Рассказывая об этой девице, он сказал: «Она такая юная, светлая, такая чистая и сияющая, какой была когда-то ты». Вы представляете? – Анна Алексеевна рассмеялась жестким, неприятным смехом. – А потом, потом он стал рассказывать о своих планах на будущее, поделился своими мечтами.

«Ты представляешь, у меня родится сын, наследник, я передам ему все! – восклицал он, размахивая руками. – Я завещаю ему музыку, он станет моим продолжением, я передам ему камертон. У меня будет наследник! Сын!» А Даниил, он кто? Он чужой, он что, уже не нужен, недостоин? Каждым своим словом Павел словно вычеркивал из своей жизни нашего сына. Словно стирал его из своей жизни как ластиком. Даня уже не был ни наследником, ни продолжателем. Никем! – с горечью и ненавистью восклицала Анна Алексеевна. – Он уже был неинтересен Павлу. Даниил никогда не занимался музыкой. Павел на этом не настаивал, он был так поглощен собственным творчеством, своей музыкой, что не нуждался ни в продолжателях династии, ни в приемнике. Он как должное воспринимал расхожую мысль, что на детях гениев природа отдыхает. Я же в глубине души радовалась, что он позволил мальчику идти своим путем. И, казалось, всех это устраивает. Но когда Павел с восторженным лицом заговорил о «наследнике», о будущем великом музыканте, которому он передаст золотой камертон, а он был для Павла всем, Даня даже считал, что он отцу дороже семьи. Так вот когда Павел вывалил все это, мне страстно захотелось задушить его тут же собственными руками. О деньгах я тогда не думала, да он мне ни о чем таком и не говорил, это от вас я узнала о новом завещании. Но мне хватило и того, что он сказал. Я чувствовала, как наполняюсь ненавистью, – с неизжитой обидой рассказывала Анна Алексеевна. – А он все говорил, говорил, не замечая моей реакции, да что там, он даже меня не замечал.

Вы знаете, – подняла на капитана глаза после минутной задумчивости Анна Алексеевна. – Все наши знакомые считают, что это я виновата в нашем с Павлом разводе. Вы же знаете, из-за чего мы разошлись? – Капитан кивнул. – Так вот, все уверены, что Павел сожалел о случившемся, хотел вернуться, сохранить семью, упрашивал меня, хотел помириться. Умолял меня не уходить. Так вот, все это ложь, которую придумала я сама, чтобы не было так больно и унизительно.

Он ни о чем меня не умолял. Да, он сожалел об этой некрасивой истории, он вышвырнул из оркестра эту наглую девицу, да, он просил у меня прощения, говорил, что виноват, но не сказал главного – что любит меня, что хочет по-прежнему быть со мной. Он почти сразу смирился с нашим разводом.

Тогда в запале я не смогла во всем разобраться. Я и сама не понимала, как и почему мы разошлись, а потом сообразила. В глубине души он хотел свободы, и он ее получил. Тогда я решила, что это временное, что мы просто устали друг от друга, ведь у него не было другой женщины, он просто ушел, погрузился в творчество, успех поглотил его. И я решила, что со временем он успокоится, наестся свободой и вернется к нам, ведь мы так любили друг друга, так дружно жили, мечтали об общем будущем. Я до последнего верила в его возвращение.

И когда он просил меня прийти к нему на концерт, сказал, что ему нужно о многом со мной поговорить… В общем, я ошиблась. Самым роковым образом. Лучше бы я никогда ни на что не надеялась. Возможно, все мы от этого были бы только счастливее. – По щекам Анна Алексеевны беззвучно текли слезы, прокладывая блестящие дорожки, но она их не замечала. – Когда мы развелись, мне было только тридцать шесть, моя жизнь была в самом расцвете. У меня было все: семья, любящий муж, ребенок, дом полная чаша, впереди супруга ждал еще больший успех, жизнь казалась сказкой, и вдруг все рухнуло. Нет, Павел не бросил нас. Он нам помогал, заботился о нас, мы остались хорошими друзьями, регулярно встречались, иногда вместе отдыхали, приезжали к нему в гости, мы были почти семьей, почти. И я ждала и надеялась, что вот-вот мы снова будем вместе по-настоящему. И на что я потратила следующие, лучшие десять лет своей жизни?

Она уронила голову на руки, но ни слез, ни всхлипываний капитан не услышал, она сумела справиться с собой.

– Я шла с концерта домой, забыла даже машину у концертного зала, просто шла и шла, и в голове звучали его слова, и это дурацкое счастливое лицо стояло перед глазами, и его слова о наследнике… И тогда я подумала, что он уже разрушил мою жизнь, а теперь разрушит жизнь сына. Даня его очень любил, гордился им, ревновал его. Он взрослый парень, но до сих пор так же, как и я, надеялся на наше воссоединение, хотя никогда не говорил со мной об этом напрямую. Я шла и думала, как было бы здорово убить Павла своими руками.

– Если бы вы это сделали в состоянии аффекта, но… – глядя себе на руки, тихо проговорил Александр Юрьевич.

– Да, я это сделала обдуманно. Никакого аффекта не было. Я просто возненавидела его, так же сильно, как любила все эти годы. Вся накопившаяся горечь, бесплотные ожидания, тоска, одиночество, рухнувшие надежды, все вылилось в эту неистовую ненависть. И я решила его уничтожить, разумеется, так, чтобы мне за это ничего не было. В тюрьму я не собиралась. Я хотела жить долго и счастливо, и я намеревалась покинуть страну как можно быстрее. Как назло, у меня закончились все визы, я сдала паспорт в консульство и ожидала, что получу его через неделю, но паспорт задержали, и я получила его только сегодня, – не сумев сдержать слез, проговорила Анна Алексеевна. – Представляете? Сегодня утром. Если бы я получила его вовремя или хотя бы вчера, я бы просто уехала! Просто уехала…

– А камертон?

– Камертон? Я просто выбросила его в Мойку. Вышла из дома, дошла до реки и выбросила его в воду. Камертон был словно частью его души, Павел жить без него не мог. К тому же он мечтал, чтобы эта вещь досталась его будущему наследнику. Так вот, теперь она не достанется никому. Пока я не утопила камертон, мне казалось, что Павел все еще жив, что он рядом со мной, а теперь все кончено. Точка.

Капитан с сочувствием слушал Анну Алексеевну, но как бы ни разочаровала ее жизнь, как бы она ни страдала от неразделенной люби, она сделала худший выбор. Отняла жизнь другого человека.

А так ли уж был виноват перед ней Павел Ившин? И чем?

Тем, что был достоин ее любви? Тем, что не разочаровал ее раньше, не бросил ее и сына, не забыл о них, заботился? Тем, что жил своей жизнью, строил планы, мечтал? Но разве за это можно убивать? Нет. Александр Юрьевич твердо был в этом уверен.

Эпилог

Даниил Ившин полностью поддержал мать. Он нанял ей лучшего адвоката, которого смог найти с помощью отцовских друзей, те, кажется, не поверили в то, что Анна Алексеевна могла отравить своего бывшего мужа. Очень уж добрым и приятным человеком была Анна Ившина. К тому же все знали, как нежно и преданно она любила Павла Владимировича.

Адвокат для защиты выбрал версию душевного нездоровья своей подзащитной, судебные разбирательства пока еще не окончены, и судьба Анны Алексеевны остается неясной.

Александра Сладкова попыталась вступить в права наследования, но Даниил опротестовал завещание отца и потребовал провести генетическую экспертизу, чтобы убедиться, что ее еще не рожденный ребенок действительно был зачат Павлом Ившиным. Сейчас у них идут судебные разбирательства.

Виталий Наумкин счастлив в браке, Кристина взяла в свои руки управление бизнесом и самим Виталием Марковичем, теперь их фирма процветает.

Михаил Баскин, пережив немалый стресс в связи с обвинением в убийстве Павла Ившина, смог найти в себе силы и вырваться из-под маминой опеки. Он временно переехал к своей подруге Ариадне Косиновой. Поговаривают, что последние статьи Михаила Баскина утратили свою язвительную остроту, а последнюю и вовсе можно было отнести к хвалебной.

Александр Юрьевич долго размышлял, стоит ли тревожить маму, напоминая ей о самом трагическом в ее жизни происшествии, смерти Максима Дмитриева, но все же решился.

Ольга Сергеевна с волнением выслушала сына и долго потом не могла успокоиться.

– Ах, Саша. Я просто поверить не могу! Я прекрасно помню этого старика, он занимался с Максимом музыкой, помогал ему продвинуться в профессии, был такой добродушный. Безобидный. Однажды мы с тобой приехали к Максиму без предупреждения, а его не было дома, была зима, мы жутко замерзли, а этот сосед пригласил нас к себе, напоил чаем, накормил, мне он очень понравился. А он взял и убил… Ужасно, просто не верится… Мария Семеновна так сожалела о покупке этой дачи, она считала, что именно дача погубила Максима. Выходит, так и есть. Не найди он этот проклятый камертон, был бы жив-здоров, и ну ее, эту музыкальную карьеру, славу, главное – это жизнь, – промокая слезы, проговорила Ольга Сергеевна. – А я столько раз видела у Максима этот самый камертон, знать бы, что это за вещь, вышвырнула бы его в озеро, чтобы концы в воду.

– Анна Ившина так и сделала.

– Вот и молодец. Права она, и другие правы, проклятая вещь.

– А я думаю, что для человека талантливого камертон словно подарок судьбы, а проклятым его сделали бездарные и завистливые люди, – проговорил задумчиво Александр Юрьевич.

– Максим не был ни бездарным, ни завистливым, и его он погубил, – с горечью воскликнула Ольга Сергеевна. – А этот подлый старик умер своей смертью и никак не поплатился за свое злодеяние.

– За него заплатил внук.

– Это не одно и то же, – упрямо возразила капитану мать.

Может, она и права, размышлял капитан, шагая через двор к своей машине. Но вот так ли уж виноват сам камертон? Неужели золотая безделушка, какой бы силой пробуждать талант и дарить вдохновение она ни обладала, виновна в трагедиях постигших ее владельцев? Нет. Это люди. Люди, которые из-за своего эгоизма, неудовлетворенности, зависти настолько очерствели, ослепли, что убедили себя в праве рушить чужие судьбы, отнимать чужие жизни. Как Анна Ившина, как Анатолий Гудковский, как Павел Сидельников. А ведь если разобраться, всеми ими двигали лишь обида, зависть и неудовлетворенность. Ни один из них не был на краю гибели, не спасал себя и своих близких. Эгоизм! Вот что двигало ими! Эгоизм, возведенный в религию.

И ведь это не были ограниченные, духовно дремучие люди. И Анна Ившина, и Павел Иванович производили впечатление людей глубоко интеллигентных, добрых, отзывчивых, порядочных, ведь все до одного знакомые Анны Ившиной не поверили в ее виновность. Аня не могла. Аня не такая, она добрая. Она честная. Она умная. Она любила… Любила, а потом убила, невесело подумал Александр Юрьевич.

Нет. Она не любила. Во всяком случае, Павла Ившина. Она любила свои мечты, свои надежды, и, когда он их разрушил, убила его хладнокровно и расчетливо. И это она еще не знала о новом завещании мужа!

Упаси нас бог от такой любви.

Если успех и богатство так разрушают людей, то ну их в самом деле, и успех, и богатство. Мама права. Лучше скромно и достойно прожить жизнь средним обывателем, чем стать жертвой игры чужих страстей.

КОНЕЦ

Content

Юлия Алейникова
Золотой камертон Чайковского

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог