Эсме Вэйцзюнь Ван

Притворяясь нормальной. История девушки, живущей с шизофренией

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо”», 2022

* * *

Крису и всем, кого коснулась шизофрения

Ремиссия от шизофрении, почти никогда не полная, охватывает целый спектр: от терпимого для общества уровня до такого, который пусть и не требует постоянной госпитализации, но не допускает даже подобия нормальной жизни. Самым ярким симптомом, определяющей характеристикой этого заболевания является глубокое ощущение непостижимости и недоступности, которое люди, страдающие им, вызывают у окружающих.

Сильвия Назар, «Игры разума» (A Beautiful Mind)

Как я могу продолжать этот путь?

И как могу не продолжить его?

Сьюзен Сонтаг

Отзывы о книге

«Этим сборником замечательных, захватывающих эссе Эсме Вэйцзюнь Ван дает нам универсальный пропуск в свой прекрасный, неспокойный разум, и иначе как актом невероятной щедрости это не назовешь. Редко книга о жизни с психическим заболеванием получается такой непосредственной, неприукрашенной и сильной».

Дани Шапиро

«Это собрание завораживающих эссе – редчайшая редкость. Тема, которую очень долго окутывала пелена как глубокого отвращения, так и сильнейшей притягательности, выражена в них осмысленным и богатым языком. Здесь всего через край: и поэтичности, и мучительных вопросов, и большого пульсирующего сердца».

Дженни Чжан

«Книга, одновременно написанная широкими мазками и полная нюансов, строгая и смелая. Она заставила меня пересмотреть свое представление о том, что значит быть здоровым или больным, что значит ощущать свое тело, а следовательно, быть живым. Мощная, выдающаяся книга».

Р. О. Квон, автор романа «Поджигатели» (The Incendiaries)

Диагноз

Шизофрения ужасает. Это разрушение изначальной структуры личности. Сумасшествие страшит нас, потому что мы – создания, жаждущие логики и смысла; мы делим нескончаемые дни на годы, месяцы и недели. Мы стремимся контролировать невезение, болезни, несчастья, дискомфорт и смерть – все неизбежные исходы, в необратимости которых мы себе не признаемся. И все же борьба против энтропии кажется абсолютно бесплодной перед лицом шизофрении, которая уклоняется от реальности в пользу собственной внутренней логики.

О шизофрениках говорят так, будто они уже мертвы, хотя они и не умирали; с точки зрения окружающих, они – покойники. Шизофреники – жертвы той силы, что по-русски называется «гибель», синоним обреченности и катастрофы. Гибель – не только собственно смерть или самоубийство, но и разрушительное прекращение существования; мы разрушаемся так, что другим больно. Психоаналитик Кристофер Боллас определяет «эффект шизофренического присутствия» как психодинамическое переживание «нахождения рядом с человеком, который, кажется, перешел из мира людей в нечеловеческий мир». О других катастрофах – войне, похищении, смерти – можно составить внятный и осмысленный рассказ, но встроенный хаос шизофрении сопротивляется здравому смыслу. Оба понятия – «гибель» и «эффект шизофренического присутствия» – подразумевают страдания тех, кто находится рядом со страдающим.

Ибо шизофреник действительно страдает. Я физически потерялась в непроглядно-темном помещении. В нем есть пол, который может быть только под моими ногами. Эти якоря в форме моих онемевших стоп – единственные ориентиры, заслуживающие доверия. Любое неверное движение повлечет за собой чудовищный результат. В этой беспросветной бездне главное – не бояться, потому что страх, несмотря на свою неизбежность, лишь усугубляет ужасное ощущение потерянности.

По данным американского Национального института психического здоровья (NIMH), шизофрения поражает 1,1 % взрослого населения Америки. Это число увеличивается, если учитывать полный психотический спектр, также известный под названием «шизофрении» (во множественном числе): 0,3 %[1] американцев живут с диагнозом «шизоаффективное расстройство»[2]; 3,9 %[3] – с шизотипическим расстройством личности[4]. Я понимаю значение слова «поражает», способного утвердить нейротипиков в их предрассудках, но не собираюсь отрицать, что люди, у которых диагностирована шизофрения, действительно страдают.

Шизофрения поражает 1,1 % взрослого населения Америки.

Мне официально поставили диагноз «шизоаффективное расстройство биполярного типа» через восемь лет после того, как я пережила первые галлюцинации и заподозрила в моем мозге новорожденный ад. Просто удивительно, сколько на это ушло времени! Биполярное расстройство у меня диагностировали в 2001 году, но первые слуховые галлюцинации – некий голос – возникли у меня в 2005 году, в возрасте 20 с небольшим лет. Я была достаточно хорошо знакома с психопатологией, чтобы понять, что у людей с биполярным расстройством могут проявляться симптомы психоза, но им вроде бы «не положено» ощущать эти симптомы вне аффективного эпизода. Я в то время общалась с доктором К., своим психиатром, но она ни разу не произнесла термин «шизоаффективное расстройство». Даже после того, как я сообщила, что в студенческом кампусе порой уворачиваюсь от незримых демонов и однажды наяву видела совершенно материальный паровоз, с ревом несшийся мне навстречу, а потом исчезнувший. Я начала называть эти переживания сенсорными искажениями. Доктор К. с готовностью подхватила это название и использовала его в моем присутствии вместо термина «галлюцинации». Хотя на самом деле мои «искажения» и были галлюцинациями.

Некоторым людям не нравятся диагнозы, навешивающие на них неприятные ярлыки и загоняющие в рамки. Но меня заранее определенные условия всегда успокаивали. Мне нравится знать, что я не прокладываю новый путь в неизведанное. Годами я намекала доктору К., что, возможно, шизоаффективное расстройство было бы для меня более точным диагнозом, чем биполярное, но все без толку. Полагаю, она опасалась переселять меня с более привычной территории тревожных и аффективных расстройств в дикие земли шизофрений. Возможно, это спровоцировало бы у меня чувство вины и вызвало бы подозрения у других людей – включая тех, у кого был доступ к моей диагностической карте. Доктор К. продолжала прописывать мне нормотимики[5] и антипсихотики[6] еще восемь лет, ни разу не предположив, что лечит не от той болезни. Потом я начала буквально разваливаться на части и обратилась к новому психиатру. Доктор М. неохотно определила у меня наличие шизоаффективного расстройства биполярного типа, которое и по сей день остается моим основным психиатрическим диагнозом. Это ярлык, к которому я отношусь нормально, – пока.

Диагноз успокаивает, потому что указывает на суть – общность, происхождение – и, если повезет, обеспечивает лечение или исцеление. Диагноз говорит, что я сумасшедшая, но на особый лад – это такое сумасшествие, с которым сталкивались и о котором писали не только врачи нашего времени, но и древние египтяне. Они описывали состояние, сходное с шизофренией, в Книге Сердец[7] и связывали психоз с опасным влиянием яда в сердце и матке. Древние египтяне понимали, как важно подмечать алгоритмы поведения. Больная матка порождает истерию, сердце – слабость ассоциаций. Они видели полезность именования этих алгоритмов.

Новый диагноз – шизоаффективное расстройство биполярного типа – стал результатом переписки, которую я вела с доктором М. через сайт моей страховой компании.

От кого: Ван, Эсме Вэйцзюнь

Дата: 19 февраля 2013, 09:28

Кому: Доктору М.

к сожалению в последние пару дней (с воскресенья) чувствую себя неважно

к вечеру воскресенья расстроилась потому что день прошел в «тумане», т. е. я не осознавала что делала весь день несмотря на то что старательно составила список дел на день, я не помню чтобы что-то делала, я словно «потеряла время». еще я очень устала и 2 раза ложилась подремать (в тот день клоназепама принимала не больше обычного, я даже сказала бы, что приняла меньше, около 2 мг)

в понедельник поняла что у меня та же проблема; трудно функционировать на работе, особенно когда требуется концентрация, смотрю на одно предложение подолгу а оно не обретает смысл; подремала на диване в офисе. снова казалось будто день прошел а меня в нем не было. к 4 часам не понимала, реальна ли я и реально ли что-либо другое, а также беспокоилась о том, есть ли у меня лицо, но не хотела смотреть в зеркало и ощущала сильное волнение при мысли о других лицах. симптомы продолж. сегодня

От кого: Доктор М

Получено: 19 февраля 2013, 12:59

Хорошо, просто перечитайте это еще раз – определенно больше похоже на то, что проблема в психозе. Решением может быть увеличение дозы сероквеля (до 1,5 таблетки – максимальная доза 800 мг). Мне кажется, у вас может быть шизоаффективное расстройство – вариант, слегка отличающийся от биполярного I.

Кстати, вы читали «Не держит сердцевина» Элин Сакс? Любопытно было бы узнать, что вы думаете об этой книге.

Спустя годы я вижу в немногословном ответе доктора М. двойной смысл. Она описывает шизоаффективное расстройство как «вариант, слегка отличающийся от биполярного I», но не уточняет, что имеет в виду: вариант чего? Согласно «Диагностическому и статистическому руководству по психическим заболеваниям» (Diagnostic and Statistical Manual, DSM), и шизофрения, и биполярное расстройство относятся к первой оси психических расстройств, или клиническим расстройствам DSM. Вероятно, под «вариантом» подразумевается эта широкая область, которая включает миры депрессии и тревожности во всей их географии.

Самые известные мемуары о шизофрении написала Элин Р. Сакс – выпускница Оксфорда, Йеля, профессор юриспруденции и психиатрии. Заболевание не помешало ей получить три высших образования и создать семью. Свой опыт она описывает в книге «Не держит сердцевина: записки о моей шизофрении» (2007)..

Словно невзначай доктор М. упоминает книгу самых известных мемуаров о шизофрении за последние 30 лет, написанную Элин Р. Сакс, которая была награждена стипендией Макартуров. Этакая попытка смягчить новость о возможном ужасном диагнозе. Наверное, таким способом доктор М. старалась подчеркнуть мою нормальность: возможно, у вас шизоаффективное расстройство, но мы все равно можем беседовать о книгах. Более того, через четыре года шизоаффективное расстройство станет тем диагнозом, который Рон Пауэрс в своем внушительном исследовании шизофрении под названием «Никому нет дела до сумасшедших» (No One Cares about Crazy People) неоднократно назовет более тяжелым, чем шизофрения. И через четыре года я буду делать заметки на полях и вести с Пауэрсом заочную полемику. И все же есть предшественница, которой я восхищаюсь, – Сакс, пустившая свои макартуровские деньги на создание центра исследования проблем, воздействующих на психическое здоровье. Призвание Сакс сформировала шизофрения. Любители пощебетать о том, что «у всего есть свои причины», в качестве подтверждения могут указать на Сакс и ее исследования. Вероятно, их не было бы, если бы Господь создал ее нейротипичной.

Вот как «Диагностическое и статистическое руководство» (Diagnostic and Statistical Manual, DSM-5), клиническая библия Американской психиатрической ассоциации (American Psychiatric Association, APA), описывает шизофрению:

Шизофрения, 295.90 (F20.9)

А. Два (или более) из следующих симптомов, каждый из которых присутствует на протяжении значимого отрезка времени в течение одного месяца (или меньше при условии успешного лечения). Как минимум один из этих симптомов[8] должен быть пунктом (1), (2) или (3):

1. Бред.

2. Галлюцинации.

3. Дезорганизованная речь (например, частые отклонения от темы или невнятность).

4. Сильно дезорганизованное или кататоническое[9] поведение.

5. Негативные симптомы (то есть сниженное эмоциональное выражение или неспособность к целенаправленной деятельности).

В. На протяжении значительного отрезка времени с начала обострения уровень функционирования[10] в одной или более главных областях, таких как работа, межличностные отношения или забота о себе, выраженно снижен по сравнению с уровнем, достигнутым до начала обострения (когда начало приходится на детство или подростковый возраст, человек не может достичь ожидаемого уровня межличностного, академического или профессионального функционирования).

С. Непрерывные признаки обострения сохраняются не менее шести месяцев. Этот период должен включать по крайней мере один месяц симптомов (или менее в случае успешного лечения), которые отвечают критериям группы А (то есть симптомов активной фазы), и может включать периоды продромальных[11] или остаточных симптомов. Во время этих продромальных или остаточных периодов признаки расстройства могут проявляться только негативными симптомами или двумя и более симптомами из группы критериев А, присутствующими в ослабленной форме (например, странными убеждениями, необычными перцептивными ощущениями).

D. Шизоаффективное расстройство и депрессивное или биполярное расстройства с психотическими чертами исключаются по одной из причин: 1) одновременно с симптомами активной фазы не возникает никаких депрессивных или маниакальных эпизодов; 2) если аффективные эпизоды возникают во время симптомов активной фазы, они присутствуют в меньшей части общей продолжительности активных и остаточных периодов заболевания.

Е. Расстройство невозможно приписать физиологическому воздействию веществ (например, злоупотреблению наркотиками, приему лекарственных средств) или иному медицинскому состоянию (заболеванию).

F. Если имеется история расстройства аутистического спектра или расстройства коммуникации, начавшегося в детстве, дополнительный диагноз шизофрении ставится только в том случае, если выраженный бред или галлюцинации вдобавок к другим обязательным симптомам шизофрении также присутствуют в течение как минимум одного месяца (или менее в случае успешного лечения).

Клиницисты выявляют шизофрению, опираясь на эти нормативы. Медицина – наука неточная, но психиатрия неточна вдвойне. Не существует анализа крови или генетического маркера, позволяющего без тени сомнения определить, что человек – шизофреник. Сама шизофрения – не более и не менее чем совокупность симптомов, которые часто наблюдаются в связке. Наблюдение и именование симптомов полезны в основном в том случае, если эти алгоритмы могут говорить об общей причине или, еще лучше, общем методе лечения или исцеления.

Шизофрения – самое известное из психотических расстройств. Шизоаффективное расстройство не так хорошо знакомо непосвященным, поэтому у меня наготове целое представление, с помощью которого я объясняю суть заболевания. Я рассказывала со сцены тысячам людей, что шизоаффективное расстройство – это гребаный отпрыск маниакальной депрессии и шизофрении, хотя это не вполне точное определение. Поскольку шизоаффективное расстройство должно включать большой аффективный эпизод, оно может сочетать манию и шизофрению или депрессию и шизофрению. Его диагностические критерии, согласно DSM-5, выглядят следующим образом.

Шизоаффективное расстройство биполярного типа 295.70 (F25.0) Этот подтип применим, если маниакальный эпизод является частью проявления. Могут также возникать эпизоды глубокой депрессии.

А. Непрерывный период заболевания, во время которого присутствует большой аффективный эпизод (глубокая депрессия или мания), совпадающий по времени с критерием А шизофрении[12].

В. Бред или галлюцинации на протяжении двух или более недель в отсутствие большого аффективного эпизода (депрессивного или маниакального) в период общей продолжительности заболевания.

С. Симптомы, которые отвечают критериям большого аффективного эпизода, присутствуют на протяжении большей части общей продолжительности активной и остаточной составляющих заболевания.

D. Расстройство невозможно приписать воздействию вещества (например, употребленного наркотика или лекарственного средства) или иного медицинского состояния (заболевания).

Когда я читаю определение, данное DSM-5 моим переживаниям и опыту, ужас психоза и необузданного аффекта воспринимается как что-то далекое и чужое. Самые страшные обстоятельства болезни теряют остроту, если смотреть на них со стороны. Я получила новый диагноз «шизоаффективное расстройство» спустя 12 лет, в течение которых его считали биполярным, в разгар психиатрического кризиса, длившегося 10 месяцев. К тому времени деревья уже давно сбросили мертвые листья. Но в начале 2013 года мой психоз был юн. Я потеряла счет времени; утратила чувства к семье, словно родственников заменили их двойники (это состояние известно как синдром Капгра); не могла прочесть даже страницу текста и т. д. Я чувствовала ужасную неправильность происходящего, но длилось это бесконечно.

Медицина – наука неточная, но психиатрия неточна вдвойне.

Хотя немецкому врачу Эмилю Крепелину ставят в заслугу открытие в 1893 году расстройства, которое он назвал ранним слабоумием (dementia praecox), сам термин «шизофрения» предложил в 1908 году швейцарский психиатр Эйген Блейлер. Блейлер составил этот термин из греческих корней schizo («разделять») и phrene («разум»), чтобы обозначить «ослабление связей», обычное при этом расстройстве. Понятие «шизофрения» в значении «расщепленный разум» было внедрено в обиходный словарь. Но этот термин сложно счесть удачным: он одновременно многозначный и ограничивающий. В статье, опубликованной в 2013 году в интернет-журнале Slate под заголовком «Шизофреник – это новый слабоумный» (Schizophrenic Is the New Retarded), нейробиолог Патрик Хаус отмечал, что «рынок акций может быть шизофреничным в момент неустойчивости, политик – когда идет наперекор линии партии, композитор – когда сочиняет диссонансы, налоговый кодекс – когда в нем есть противоречия, погода – когда ненастна, а рэпер – когда пишет как поэт». Иными словами, шизофрения сбивает с толку, обескураживает, она непредсказуема, необъяснима и просто откровенно скверна. Шизофрения также объединяется с диссоциативным расстройством личности, чаще именуемым расстройством множественной личности, в силу использования термина «раздвоения личности» для обозначения расстройства, не связанного с расщепленными личностями. И хотя психоз является феноменом, общим и для других заболеваний, помимо шизофрении, слова «псих» и «психотик» используются для обозначения кого угодно, от надоедливых бывших любовниц до кровожадных серийных убийц.

Хотя созданный Блейлером термин является самым долговечным его наследием, ученый также проделал основной объем первоначальной работы по исследованию шизофрении, включая и важнейшую монографию «Раннее слабоумие, или Группа шизофрений» (Dementia Praecox, or The Group of Schizophrenias). Как пишут Виктор Перальта и Мануэль Куэста в статье «Эйген Блейлер и шизофрении: 100 лет спустя» (в журнале Schizophrenia Bulletin), Блейлер представлял шизофрении «скорее как род, чем как вид». Концепция шизофрении охватывает группу психотических расстройств. Я решила стать частью этого рода, чтобы определить границы своего диагноза. Чтобы стало понятно, что моя болезнь – это косматая зубастая тварь, хотя и не волк.

«Диагностическое и статистическое руководство» публикует Американская ассоциация психологов. Она выпустила долгожданную, заново отредактированную «библию психических расстройств», DSM-5, в мае 2013 года. По обновлениям DSM не сверишь часы: DSM-IV вышло только в 1994 году, а DSM-III, содержавшее бесславный диагноз «эгодистонический гомосексуализм», еще в 1980 году. Я не психиатр, не психолог, не психотерапевт, но я – пациентка, на чью жизнь оказывают воздействие понятия, которые предоставляет DSM. Поэтому мне любопытно было узнать, что изменилось в новой версии – помимо перехода с римских числительных на арабские. В конце концов, легко забыть, что психиатрические диагнозы – это плод человеческого разума и они не начертаны всезнающим Богом на каменных скрижалях. «Болеть шизофренией» значит вписываться в коллекцию симптомов, которые перечислены в фиолетовой книжке, созданной людьми.

Термин «шизофрения» (греч. schizo («разделять») и phrene («разум»)) предложил в 1908 году швейцарский психиатр Эйген Блейлер.

С появлением DSM-5 произошли наиболее значимые перемены в этой «психиатрической библии»: не в актуальных диагнозах внутри DSM, не в симптомах, которые составляли эти диагнозы, а скорее в идее определения самой психиатрии. NIMH, одна из составляющих Министерства здравоохранения и социальных служб США (которую обессмертил мультфильм 1982 года «Секрет Н.И.М.Х.», описывающий эту организацию как жестокую и неэтичную систему), изменила ландшафт, объявив устами своего директора Томаса Инсела, что DSM «больше недостаточно для исследователей». APA и NIMH больше не будут придерживаться единого мнения насчет того, «что такое психиатрия». Напротив, институт заявил, что выступал и выступает как самостоятельная величина.

При постановке диагноза психиатрия придает особое значение суждению клинициста. Человека с проблемами психического здоровья сначала направят на анализ крови или томографию головного мозга. Если эти исследования не покажут никакой патологии, терапевт задаст вопросы, чтобы выяснить, вписывается ли больной в рамки одного из сотен диагнозов, определенных DSM. Каждый из них опирается на группы симптомов и наблюдаемые или сообщенные самим пациентом шаблоны поведения. (Расстройства индексируются десятичными числами, в результате чего все мероприятие кажется еще более научным с большой буквы «Н». Подростком я искоса подглядывала в свою медицинскую карту, чтобы запомнить цифровые последовательности и потом самостоятельно поискать информацию. Шизофрения – 295.90; мой диагноз «шизоаффективное расстройство биполярного типа» – 295.70 [F25.0].) Одни люди ставят диагнозы другим людям, в большинстве случаев страдающим и зависящим от милости врачей, чьи решения обладают огромной властью. Поставленный человеку диагноз «шизофрения» сильно воздействует на его представление о себе. Он изменит его взаимодействие с друзьями и родственниками. Повлияет на то, каким его будут видеть все – медицинское сообщество, правовая система, администрация транспортной безопасности и т. д.

На DSM-5 и другие предшествующие версии DSM чаще всего жалуются потому, что перечисляемые в них расстройства опираются на группы симптомов, а не на объективные мерила. Насколько авторитарны подобные определения, я поняла на практике, когда работала в отделении психологии Стэнфордского университета. Там я проводила клинические собеседования для оценки потенциальных участников исследований. В то время Стэнфордская лаборатория изучения аффективных и тревожных расстройств опиралась на инструкцию «структурированного клинического собеседования» для DSM-IV, или SCID (Structured Clinical Interview for DSM-IV). Определялось, вписывается ли человек в рамки того диагноза, который мы пытались исследовать. Прежде чем меня допустили к проведению SCID-собеседований, я прошла годичную подготовку. Она включала месяцы собеседований по телефону, сдачу письменного теста, целый ряд тренировочных собеседований с коллегами и несколько официальных под присмотром супервизора.

«Прогнать SCID» означает провести потенциального участника исследования через ряд вопросов, взятых из «папки SCID» – здоровенной стопки бумажных листов в толстом переплете. Собеседование начинается со сбора предварительной демографической информации, после чего человека проводят через диагностическую блок-схему. К примеру, вопрос «Вы когда-нибудь слышали то, чего не слышали другие люди, например, шумы или человеческие голоса, которые шептали или говорили? Бодрствовали ли вы в этот момент?» переходит в вопрос «Что именно вы слышали? Как часто вы это слышите?», если ответ на первый вопрос оказывается положительным. Если ответ отрицательный, следующим вопросом будет: «Вы когда-нибудь переживали видения или видели то, чего не видели другие люди? Бодрствовали ли вы в тот момент? Как долго это длилось?» Под конец собеседования исследователь определяет первичный диагноз и записывает его на первом листе.

В нашей лаборатории «прогнать SCID» было не только самым престижным заданием, но и самым эмоционально изнурительным. Проведение одного-единственного SCID часто означало, что мне придется выслушать исповедь самых мучительных переживаний и воспоминаний собеседника. Нам не разрешалось плакать во время этих бесед, но во время самых драматичных я едва сдерживала слезы. Больно было видеть, как люди, приходившие на собеседование, раскрывали всю глубину своих кровавых ран, а потом им отказывали в участии в экспериментах – и часто по причинам, которые казались незначительными. Мужчину, похожего на ослика Иа, который рыдал во время беседы и явно страдал депрессией, могли исключить из кандидатов в участники нашего исследования большого депрессивного расстройства (major depressive disorder, MDD), потому что он отвечал не всем критериям. Согласно DSM-IV, у него должны были присутствовать пять или более пунктов из списка девяти симптомов – хроническая усталость или потеря энергии, резкое снижение или набор веса, ощущение своей бесполезности – на протяжении большей части двухнедельного периода. Как минимум одним из симптомов должно было быть подавленное настроение или утрата интереса или удовольствия (явление, известное под названием «ангедония»). Если наблюдались только четыре из девяти симптомов или человек приходил к нам через полторы недели после их начала, а не через две, его записывали как «суб-MDD», потому что это была не психотерапевтическая клиника, а исследовательская лаборатория, где подопытные должны были быть исключительно «чистым материалом». Проведение сотен, если не тысяч таких собеседований позволило мне отчетливо понять, что диагнозы редко бывают определенными раз и навсегда.

Я как исследователь не могла позволить себе роскошь менять критерии. Однако психиатры это могут, учитывая, что их работа состоит в облегчении симптомов и сопровождающих их страданий, а не в поиске, диагностике и изучении безупречных примеров отдельно взятого расстройства. Психиатр, пытающийся поставить диагноз, может воспользоваться планом-схемой, аналогичной той, что содержится в SCID. Он может формулировать более простым языком те же вопросы, что содержатся в увесистых скоросшивателях, которые я носила из комнаты для собеседований в главный офис. Но человек, которого я пометила бы как «суб-MDD», вероятно, был бы диагностирован психиатром как пациент с клинической депрессией, вслед за чем незамедлительно последовало бы назначение прозака. Клиническая гибкость имеет свои преимущества. А еще она обладает потенциалом человеческой ошибки, равно как и способностью навредить.

Во время бесед с пациентами нам не разрешалось плакать, но некоторые эпизоды были настолько драматичными, что я едва сдерживала слезы.

С развитием новых технологий и генетических исследований психиатрия все больше разворачивается в сторону биологии, и этот процесс возглавляет NIMH. В пресс-релизе о DSM-5, опубликованном 29 апреля 2013 года, NIMH говорил о так называемой слабости классификаций DSM, созданных с опорой на наблюдаемые или сообщаемые пациентами комплексы симптомов, заявляя, что «пациенты с психическими расстройствами заслуживают лучшего». Одновременно NIMH рекламировал собственное детище – сюрприз для тех, кто не принадлежит к научному сообществу, – под названием «проект общей базы исследовательских критериев», или RDoC (Research Domain Criteria). Цель RDoC – «разработать для исследовательских задач новые способы классификации психических расстройств, основанные на измерениях наблюдаемого поведения и нейробиологических измерениях». Иными словами, привнести в психиатрию больше точной науки.

Согласно результатам фундаментального исследования близнецов, проведенного в 1960-е годы, шансы развития шизофрении у обоих идентичных близнецов составляют всего 40–50 %. Согласно диатез-стрессовой модели психиатрических заболеваний, генетическая предрасположенность к расстройству проявляется только тогда, когда на нее влияет достаточное число стрессоров. Когда я работала менеджером в лаборатории, мы, исследователи, говорили о том, что когда-нибудь наши исследования принесут практические плоды. Возможно, в один день мы сможем сообщать родителям о генетическом риске психических заболеваний у их детей, и эти родители, может быть, сумеют принять превентивные меры, прежде чем первые признаки этих заболеваний станут очевидными. Мы не обсуждали ни практические возможности, ни вопрос этичности подобных действий.

Некоторые стрессоры, похоже, являются дородовыми. Люди с диагнозом шизофрении чаще рождаются зимой, чем летом (вероятно, по причине инфекции, перенесенной матерью во время беременности). Я же родилась в июньский знойный день на Среднем Западе. Трудные роды, акушерские осложнения и стрессовые события, перенесенные матерью, такие как нападение или война, тоже являются стрессовым фактором. Моя голова застряла позади тазовой кости матери, что намекает на передачу травмы из поколения в поколение. Стресс вызывает избыточный приток кортизола и других химических веществ в мозг, а у моей мамы, которая недавно иммигрировала и вышла замуж, были собственные психические проблемы. Кто знает, что случилось с пластичным и неопределившимся набором клеток плода из-за такого напряжения?

С развитием новых технологий и генетических исследований психиатрия все больше поворачивает в сторону биологии.

Как-то раз во время поездки с матерью на электричке по Тайваню я спросила ее о своей двоюродной бабушке, которая, как мне известно, была сумасшедшей. В ответ мама набросала в блокноте наше фамильное древо. Рядом с именами тех, кто страдал каким-либо психическим недугом, она ставила крестики. Меня удивило не столько существование целых трех крестиков – двоюродной бабушки, которая большую часть жизни провела в лечебнице, несмотря на то что была первой в истории семьи студенткой колледжа; двоюродной сестры моей матери, которая покончила с собой, предположительно после тяжелого разрыва отношений; и, разумеется, меня самой, – сколько то, как много там оказалось пробелов: многие ветви вели к пустым местам на странице. «Никто об этом не говорит, – сказала мама. – Никто не хочет спрашивать, какое генетическое наследие может скрываться в нашем роде». Когда мой первый врач-психиатр больше 10 лет назад прямо спросила, были ли в нашей семье случаи психических заболеваний, моя мать ответила, что таких заболеваний не было. Даже теперь она не считает себя крестиком на фамильном древе. Она предпочитает обводить свое имя овалом, таким образом обеляя себя на бумаге, несмотря на мысли о самоубийстве, приступы паники и попытки прятаться в шкафах. С отцовской стороны семьи имеются иные проблемы, преимущественно зависимости, но родственников отца не считают ответственными за мои «плохие» гены. Я взяла от матери любовь к сочинительству и талант к визуальным искусствам, ее длинные узкие пальцы, а еще я унаследовала от нее склонность к безумию.

Реакцией APA на проект RDoC, этот несвоевременный выпад NIMH, стало заявление главы рабочей группы DSM-5 Дэвида Купфера. Он признал, что RDoC «может когда-нибудь… революционизировать нашу сферу», но добавил, что люди с психическими заболеваниями страдают от этих заболеваний сейчас. Иметь биологические и генетические маркеры в роли диагностических инструментов было бы замечательно, но «исполнение этого обещания, которого мы ждали с 1970-х, остается разочаровывающе далеким… DSM-5 представляет самую сильную из доступных на данный момент систем классификации расстройств». Говоря о необходимости такой системы для общества, Купфер отметил: «Наши пациенты не заслуживают меньшего».

Интереснее всего то, насколько сложным может стать сочетание RDoC-DSM, – и это проблема, над решением которой работают исследователи. Доктор Шери Джонсон, профессор психологии в Калифорнийском университете в Беркли, говорила мне: «Я думаю, до этого сочетания нам еще очень далеко. RDoC – увлекательная инициатива, но на самом деле ее цель – помочь нам понять некоторые ключевые нейробиологические измерения, входящие в понятие психического здоровья. Предстоит еще очень много работы… Когда мы четче определим эти измерения, это может поменять наше представление о диагнозах настолько, что мы больше не захотим использовать типы категорий, обозначенные в DSM».

Люди с шизофренией чаще рождаются зимой, чем летом.

Доктор Виктор Реус, профессор психиатрии из Калифорнийского университета в Сан-Франциско и практикующий психиатр, столь же скептично отзывается об использовании биомаркеров как диагностического или клинического инструмента. По крайней мере, пока генетические исследования не начнут развиваться гигантскими шагами. «Я думаю, попытки выявить биомаркеры шизофрении как отдельные объекты – это, наверное, безнадежное дело, – говорил мне в беседе Реус, – просто потому, что существует огромное множество различных путей, которыми у людей может развиться синдром, похожий на шизофрению или отвечающий тем критериям шизофрении, по которым мы сегодня ее определяем». И все же в случае с другими расстройствами это может быть не так. «Определенные категории, – продолжил Реус, – какими бы они ни были “сырыми”, по-прежнему полезны для объединения в группу индивидуумов, у которых может быть больше сходств в этиологии или базовом механизме, чем различий. И одни расстройства в этом отношении более доступны для определения, чем другие. К таким расстройствам можно отнести аутизм. Биполярное расстройство, на мой взгляд, как категория практичнее, чем шизофрения. Обсессивно-компульсивное расстройство – пожалуй, одно из наиболее специфических. Большое депрессивное расстройство – проблематично. Общее тревожное расстройство – очень проблематично».

По состоянию на 2017 год NIMH продолжает энергично финансировать исследования шизофрений. Бюджет NIMH на 2017 год увеличен на 6 миллионов долларов (до суммы в 15,5 миллиона) в части финансирования программ, посвященных психозу и его лечению. Цель таких инициатив, как «Реабилитация после первоначального эпизода шизофрении» (RAISE) и «Система раннего вмешательства в случаях психоза» (EPINET), в том, чтобы «гарантировать, что уроки, усвоенные благодаря исследованиям и клиническому опыту, будут систематически и быстро применяться с целью улучшения жизни людей».

Ключевые симптомы шизофрении – бред, галлюцинации, дезорганизованная речь, дезорганизованное поведение и «негативные» симптомы.

Пока же психиатры продолжают опираться на DSM вообще и DSM-5 в частности, а это означает, что изменения в «библии психиатрии» продолжают воздействовать на человеческие жизни. Определение шизофрении изменилось вместе с DSM-5. Подтипы шизофрении – параноидная, дезорганизованная (гебефреническая), кататоническая и недифференцированная – в новом DSM перестали существовать, что означает, среди прочего, что поп-культура лишилась диагноза «параноидная шизофрения», на которую можно было сваливать разные криминальные деяния. Пять ключевых симптомов выглядят так: (1) бред, (2) галлюцинации, (3) дезорганизованная речь, (4) дезорганизованное или кататоническое поведение и (5) «негативные» симптомы (симптомы, которые ведут к деградации – например, неспособность к целенаправленной деятельности). Сейчас человек должен демонстрировать как минимум два из перечисленных симптомов; прежде достаточно было одного. Как минимум один «позитивный» симптом – бред, галлюцинации, дезорганизованная речь – тоже должен присутствовать.

Представление о шизоаффективном расстройстве тоже изменилось. Когда я впервые услышала об этом, у меня екнуло сердце: мой диагноз удален? А если нет, то сохранится ли моя связь с ним, если я больше не подхожу под его критерии? Но, просматривая «Список изменений в DSM-5 по сравнению с DSM-IV-TR», я поняла, что по-прежнему укладываюсь в схему. Согласно этому документу, «главным изменением в шизоаффективном расстройстве является требование, чтобы большой аффективный эпизод присутствовал на протяжении большей части общей продолжительности расстройства после того, как выполнены условия критериев А» (курсив мой).

В статье «Шизоаффективное расстройство в DSM-5» Долорес Маласпина и ее соавторы объясняют эти изменения, указывая, что психотические симптомы и аффективные эпизоды часто совпадают во времени. Человек с биполярным расстройством может переживать психоз во время маниакального или депрессивного эпизода; человек с глубокой депрессией может переживать психоз во время депрессии. В результате шизоаффективное расстройство диагностировалось чаще, чем предусматривает эта диагностическая категория, которая «изначально задумывалась как необходимая лишь изредка».

Новое определение шизоаффективного расстройства в DSM предназначено для того, чтобы рассматривать всю продолжительность болезни, а не отдельный эпизод. Лонгитюдный[13] подход к шизоаффективному расстройству означает, что должен присутствовать как минимум один двухнедельный период психоза без клинических аффективных симптомов, а полные эпизоды аффективного расстройства должны присутствовать «с начала проявления психотических симптомов вплоть до текущего диагноза». Иными словами, диагноз «шизоаффективное расстройство» задуман как редко встречающийся, и он должен определяться с опорой на анамнез всей жизни. И то и другое верно, если DSM-5 хорошо делает свою работу. При его содействии я остаюсь той редкой птицей, которая, согласно мнению APA, вероятно, будет больна всю жизнь. Да, DSM дает нам инструменты для определения проблемы. Но, чтобы использовать их, нужно учитывать слишком широкий спектр нюансов, а это может не привести к искомому результату. Если бы я по-прежнему оставалась исследователем, изучающим категории DSM-IV или DSM-5, мои предложения на выполнение грантов для NIMH должны были бы включать исследование изменения этих категорий для RDoC. Однако публичное отречение NIMH от DSM-5 не оказывает никакого воздействия на меня как стороннего человека, равно как и на мою страховую компанию, лечащего психотерапевта или психиатра. И хотя перспектива использования анализов крови или томографии мозга для диагностики психических заболеваний либо еще очень далека, либо несбыточна, RDoC может принести нам первые полезные плоды. С его помощью мы можем лучше понять, какие биологические признаки указывают на восприимчивость к уже установленным расстройствам и какие типы стрессоров с наибольшей вероятностью превращают эту восприимчивость в болезнь.

RDoC (Research Domain Criteria, проект общей базы исследовательских критериев) разрабатывает новые способы классификации психических расстройств, основанные на измерениях наблюдаемого поведения и нейробиологических измерениях.

Я по-прежнему сомневаюсь, что мы увидим тот или иной результат на моем веку. Я привыкла к DSM, которое остается тяжелой фиолетовой библией безумия, стоящей на полке любого клинициста. Оно, как и иудео-христианская Библия, искажается и мутирует с той же быстротой, что и наша культура. DSM определяет конкретную проблему, чтобы мы могли решить, вписывается в ее рамки человек или полностью выпадает из них. Но смена ярлыка отнюдь не означает, что в его жизни произойдут перемены.

Существуют и другие объяснения психических проблем. Через девять месяцев после постановки диагноза «шизоаффективное расстройство» я начала ощущать серьезные физические симптомы – обмороки, хронические боли, аллергии, слабость. Мой психиатр послала меня на консультацию по комплементарной и альтернативной медицине (CAM); это одно из подразделений моей страховой медицинской организации. Врач, уроженец Юго-Восточной Азии, внимательно рассмотрел мой язык. Использовал китайский трехпальцевый метод прощупывания пульса на обоих моих запястьях. Сказал, что моя проблема очевидна: я – классический случай огненного типа, пламя которого вышло из-под контроля. Именно это объясняет мою честолюбивую личность, боли, воспаление, тревожность, депрессию и симптомы шизофрении. Показал пару акупрессурных точек, которые я могла массировать, в том числе одну в центре грудины, носящую название «море спокойствия». Посоветовал есть меньше мяса и специй. В его офисе я потягивала чай латте, который принесла с собой, и между глотками забеспокоилась: вдруг он учует запах чая в моем дыхании и отчитает меня за то, что я подкармливаю и без того бушующее пожарище?

Впоследствии я сверилась с книгой «Между небом и землей. Справочник по китайской медицине» (Beyond Heaven and Earth: A Guide to Chinese Medicine) Гарриет Байнфильд и Ефрема Корнгольда, которая объясняет: когда ки огненного типа слишком сильна, «Ки Сердца может совершить агрессию по отношению к Легким… оставляя кожную оболочку открытой и свободной, отчего она теряет способность охранять тело и держать в себе Субстрат и Дух». Это приводит к эмоциональным проблемам: человек «становится эмоционально неустойчивым и чувствительным, легко переходит от смеха к слезам, проявляет склонность к меланхолии и тревоге». Результатом проявления этой энергии может быть состояние, распознаваемое как психоз, поскольку авторы предупреждают об «измененных состояниях восприятия, в которых действительность становится пластичной и подвижной». Определять себя как огненный тип – так же как я могла бы определять себя как подтип INFJ по классификации Майерс-Бриггс или как близнецов с восходящим Козерогом – значит принимать основные характеристики Огня, интуицию и сочувствие, верить в силу харизмы, а также испытывать свойственные Огню проблемы «тревожности, волнения и лихорадочности» и «странности восприятия и ощущений».

Период острого и ужасного заболевания зимой 2013 года, окончательно диагностированного в 2015 году как поздняя стадия болезни Лайма, привел к генетическому анализу на мутацию MTHFR и принес мне целый свод дополнительной информации. Если основываться на предварительном исследовании маркера rs833497 в гене DYM, мой СС-генотип относит меня к группе со «слегка повышенными шансами» на шизофрению – в противоположность генотипу СТ (тоже «слегка повышенные шансы») или ТТ («типичные шансы»).

Порой я сталкиваюсь с людьми, которые не верят в психические заболевания. У этих людей когда-то могли диагностировать депрессию или тревожность, но, как правило, на момент нашей встречи у них не проявляются никакие симптомы. Часто они утверждают, что подобные диагнозы угнетают обладателей уникальных способностей. Для таких людей «уникальные способности» обычно подарены психозом. Они любят цитировать слова Джона Нэша о том, что тот же ум, который производит бред, производит и блестящие идеи. Они искренне полагают, что в других культурах человека, которому на Западе поставили диагноз шизофрении, могли бы превозносить как шамана и целителя. Вы когда-нибудь задумывались о том, говорят они, что шизофрения может быть духовной характеристикой, а не болезнью? Они часто заявляют, что не верят в медицину. Нередко принадлежат к типу людей, которые похваляются тем, что никогда не принимают аспирин от головной боли. Да, я упоминаю о них с некоторым цинизмом, но я и сама задавалась вопросом, а не являются ли мои психотические переживания неким духовным даром, а не психической аномалией.

В 2014 году одна женщина-астролог навестила меня в моем лесном домике, где я работала над книгой. Поскольку Нептун был в соединении с моим асцендентом, Сатурн в соединении с Плутоном, а Телец был в моем четвертом доме, она сообщила мне, что я предрасположена к ярким снам и экстрасенсорным способностям. В силу хрупкости моего энергетического поля, сказала она, мне показана спокойная жизнь. Другая женщина-астролог, с которой я проконсультировалась для сравнения, сообщила мне, что соединение Нептуна – это драматическое расположение. «Нептун – божество, это доступ к богам, – сказала она. – Но никому еще не удавалось выиграть в споре с богами, верно?»

В 2016 году я записалась на годичную программу так называемых священных искусств, также известных под названием «синкретический мистицизм» или менее точным – «колдовство». Инструктор этого курса магии – сладкоголосая женщина, потомственная мастерица священных искусств – рекомендовала мне изучать лиминальность[14]. Изучение пограничных стадий, по ее словам, было обусловлено моей чувствительностью к «хрупкому энергетическому полю», к «доступу к богам», к тонкой мембране между иным миром и тем, который мы именуем реальностью.

Это я называю объяснениями, а не причинами, потому что в духовные нарративы включены истории о «Причинах» с большой буквы, обеспечивающие более глубокое объяснение возникновения шизофрений.

Эволюцию можно рассматривать как еще одну космическую причину. Такие ученые, как Стив Дорус, специалист по эволюционной генетике из Сиракузского университета и соавтор работы «Адаптивная эволюция в генах, определяющих шизофрению» (Adaptive Evolution in Genes Defining Schizophrenia), посвящают свои исследования изучению удивительной эволюционной устойчивости шизофрении. Несмотря на сниженную репродуктивную пригодность шизофреников (определяемую как репродуктивная успешность индивидуума, равно как и его средний вклад в генофонд), Дорус и его соавторы отметили, что из 76 генных вариаций, связанных с шизофренией, предпочитаемыми на самом деле оказываются 28. Одно из потенциальных объяснений предполагает, что эволюционное развитие речи, языка и креативности, хотя и преподносит человечеству важные дары, «тащит» с собой и менее желательные генетические тенденции. С этой точки зрения шизофрения – просто цена, которую человечество платит за способность сочинять душераздирающие оперы и эпохальные речи. Еще один аргумент: с эволюционной точки зрения шизофреники специально предназначены на роль «лидеров сект», чьи необычные идеи откалывают куски человечества от общей массы. Это само по себе не хорошо и не плохо, хотя взгляд на этот вопрос может зависеть от того, считает ли конкретный человек секты или сектантские идеи изначально плохими или хорошими.

Многие считают психические заболевания (в частности шизофрению) источником уникальных творческих способностей индивида.

Или мы могли бы сказать, что шизофрения сама по себе обладает эволюционными преимуществами. Некоторые утверждают, что шизофрения продолжает существовать, потому что она способствует креативности, как подчеркивает этот аргумент макартуровский стипендиат Кей Редфилд Джеймисон в работе «Опаленные огнем. Маниакально-депрессивное заболевание и творческий темперамент» (Touched with Fire: Manic-Depressive Illness and the Artistic Temperament). Какой бы соблазнительной ни была эта точка зрения, меня беспокоит представление о шизофрении как о вратах к творческой искрометности. Из-за этого расстройство выглядит привлекательным в глазах здоровых людей, связанные с ним проблемы якобы компенсируются творческим превосходством. В конце концов это лишает страдающих шизофреников реальной помощи. Если бы творчество было важнее, чем способность сохранять чувство реальности, у меня был бы веский довод в пользу того, чтобы оставаться психотиком. Но цена такова, что ни я, ни мои близкие скорее всего не согласились бы ее платить.

Сторонники эволюционной генетики считают, что развитие речи, языка и креативности сопровождается генетическими сдвигами, побочным продуктом которых может стать шизофрения.

В этом исследовании причин и свойств я надеюсь раскрыть историю происхождения болезни. А она такая же непостижимая и древняя, как миф о рождении мира. Пань-гу – великан, спавший в облаке в форме яйца; пробудившись, он создал мир из своей крови, костей и плоти. Бог сказал: «Да будет свет». Имира вскормила корова, рожденная изо льда. Ибо «Как это случилось?» – иная форма вопроса «Почему это случилось?». А за ним, в свою очередь, следует вопрос: «Что мне теперь делать? Но что, скажите на милость, мне делать теперь?»

К вопросу о патологии одержимых

Малкум Тейт, 34-летний мужчина, был убит своей младшей сестрой на обочине дороги, в то время как их мать ждала развязки в машине. Среди подробностей убийства была одна по-настоящему поразительная: сестра выстрелила в брата 13 раз. 18 декабря 1988 года 32-летняя Лотелл Тейт воспользовалась для этого пистолетом калибра 6,35 мм. Ей понадобилось расстрелять обойму на 7 патронов, перезарядить пистолет и расстрелять обойму снова, чтобы целых 13 раз выстрелить брату в голову и спину. Лотелл и ее мать, Паулина Уилкерсон, проверили пульс, потом перекатили тело Малкума в канаву, после чего поехали домой в Гастонию, штат Северная Каролина.

Когда весть о преступлении разлетелась, заголовки газет Lakeland Ledger, Herald-Journal и Charlotte Observer выдвинули предположения о мотивации Лотелл Тейт и Паулины Уилкерсон. Вот они: «Убийство как последнее средство для семьи из Северной Каролины», «Семейный кошмар закончился убийством проблемного сына» и «Смерть положила конец семейному кошмару». «Кошмаром» была жизнь, в которой главную роль постоянной угрозы играл кровный родственник. У Малкума была диагностирована «тяжелая параноидная шизофрения». Его неоднократно госпитализировали, сажали в тюрьму за нападения, но он наотрез отказывался от медикаментозного лечения и, по рассказам обеих женщин, неоднократно угрожал им. Газеты писали, что Малкум видел в двухлетней дочери Лотелл дьявола и намеревался убить ее. Кроме того, по ночам он прокрадывался в спальню Лотелл и Паулины и зловеще нависал над их кроватями до тех пор, пока одна из женщин не просыпалась в ужасе, после чего Малкум разражался «безумным хохотом» и выходил из комнаты.

Лауреат Национальной книжной премии США Эндрю Соломон в своей вышедшей в 2012 году книге «Далеко от яблони. Родители, дети и поиск идентичности» (Far from the Tree: Parents, Children, and the Search for Identity) так описывает шизофрению: «Как и Альцгеймер… это заболевание не накопления, а замещения и стирания; вместо того чтобы заслонять человека, которого окружающие знали прежде, эта болезнь в той или иной мере уничтожает его личность». Хотя в обширных примечаниях к книге нет конкретной ссылки на источник этого описания, оно – лирический итог обычного понимания шизофрении. Томографические исследования мозга пациентов с шизофренией показали уменьшение объема серого вещества, а также увеличение вентрикулярных (желудочковых) полостей. В интервью ВВС с профессором Полом Томпсоном из Южно-Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA) такие повреждения тканей описаны как «распространяющиеся по мозгу, точно лесной пожар, разрушающие все больше тканей по мере прогрессирования болезни».

Сегодня неприятный прогноз шизофрении, каким его описывают исследователи вроде Томпсона, по сути, остается тем же, что и во времена Эмиля Крепелина и позднее в работах Эйгена Блейлера. «Раннее слабоумие» было прогрессирующей и нейродегенеративной болезнью, в отличие от маниакально-депрессивного расстройства или того заболевания, что мы ныне называем биполярным расстройством. Именно Крепелину приписывают следующее открытие: маниакально-депрессивный психоз, при котором могут также проявляться психотические симптомы, является расстройством, фундаментально отличающимся от того, что сейчас называют шизофренией, а также, в отличие от шизофрении, оно не ведет к необратимым повреждениям мозга.

В 2013 году я пережила 7-месячный психотический эпизод как симптом шизоаффективного расстройства, которое диагностировали мне в феврале того же года. С 2012 года я перепробовала все доступные атипичные антипсихотические средства (фармацевтическое семейство препаратов для лечения психоза, которые дают меньше тяжелых побочных эффектов, чем их предшественники), но ни одно из этих лекарств мне не помогло. Даже клозапин, считавшийся «последним средством» среди мощных антипсихотиков благодаря способности вызывать летальное снижение числа белых кровяных телец у некоторых пациентов, не смог справиться с моим бредом. Я была перепугана и обеспокоена; моя семья была встревожена и обеспокоена; мой врач была озадачена и обеспокоена. Доктор М. сказала мне: чем дольше длятся и чаще возникают эпизоды, тем больший ущерб наносится моему мозгу.

Томографические исследования мозга пациентов с шизофренией показали уменьшение объема серого вещества, а также увеличение вентрикулярных (желудочковых) полостей.

Любого человека выбьет из колеи известие о том, что его мозг гложет неконтролируемая болезнь. Возможно, меня оно смутило особенно сильно, поскольку с самого детства мозг был одним из моих самых ценных активов. Я начала читать в два года; первой из учениц (и учеников) решала любую математическую задачу в начальной школе; я училась в Йеле и Стэнфорде и окончила Стэнфорд со средним баллом 3.99; я работала менеджером и научным сотрудником в одной из университетских лабораторий исследований мозга. Моя тревога в связи с возможной потерей серого вещества питала мой бред. Однажды днем я в панике позвонила мужу на работу и стала бормотать о пауках, которые проедают норы в моем мозге. И поэтому слова Соломона были для меня ударом под дых. Но его утверждение о «замещении и стирании» отражает общее представление о шизофрении, непохожее на представление о других психиатрических диагнозах, таких как депрессия или обсессивно-компульсивное расстройство. История шизофрении – это история с главным героем, «шизофреником», который вначале представляет собой прекрасный и доброкачественный сосуд с прекрасным и доброкачественным содержимым, а потом деформируется под разрушительным действием психоза. Тогда сосуд заполняется всякой мерзостью, и следующие за этим злые мысли и преступления становятся неотделимы от героя, в котором уже не узнать того человека, каким он был когда-то.

Открытой информации о Малкуме Тейте до момента постановки диагноза, то есть до 1977 года, не так много. Юный Малкум получал высокие оценки. Он любил читать. А потом сошел с ума. Однажды мать ехала с ним по Уилсон-стрит в Балтиморе, где мальчик заметил почтовый ящик с надписью «Уилсон». Это совпадение в силу какого-то логического выверта побудило его выскочить из машины, вломиться в ближайший дом и жестоко избить мужчину, находившегося внутри. Срыв Малкума привел к первой из пяти госпитализаций.

Американский Национальный альянс по психическим заболеваниям (The National Alliance on Mental Illness, NAMI) определяет себя как «крупнейшую стихийно возникшую организацию в области психического здоровья, чья деятельность направлена на улучшение жизни миллионов американцев, испытывающих воздействие психических заболеваний». NAMI также известен в сообществе адвокатов по психиатрическим вопросам как первая инстанция, в которую напуганные и часто отчаявшиеся родственники приходят за помощью и поддержкой.

На веб-сайте альянса открывается всплывающее окно с заголовком «Мы называем это эффектом NAMI». Эффект NAMI описывается следующим образом.

Всякий раз, как вы протягиваете руку, чтобы помочь кому-то подняться…

Всякий раз, как вы делитесь своей силой и способностью быть стойкими…

Всякий раз, как вы предлагаете поддержку и понимание семье, которая заботится о любимом человеке…

Эффект NAMI растет.

Надежда начинается с вас.

Из текста этого всплывающего окна неясно, кто предполагается в роли этих целевых «вас».

NAMI гордится своим активизмом: «Изо дня в день NAMI деятельно формирует национальный общественно-политический ландшафт для людей с психическими заболеваниями и их семей». Примеры описаны в отчете за 2012 год. Перечисленные под шапкой «Законодательные меры по улучшению здравоохранения в области психического здоровья в Америке» благие дела включают Закон о помощи семьям в случае кризиса психического здоровья от 2016 года (HR 2646) и Закон об укреплении психического здоровья в нашем обществе от 2014 года (HR 4574). «NAMI-родители», как их называют на адвокатском жаргоне, то есть родители ребенка или детей с проблемами психического здоровья, вовлеченные в санкционированный NAMI активизм, приезжали и выступали на совещаниях 2014 года, где речь шла о законе № 1421 (для краткости – АВ 1421), разработанном законодательным собранием штата Калифорния.

NAMI – организация, известная своей активностью в общественно-политической сфере и инициировавшая несколько законов по улучшению здравоохранения в области психического здоровья.

Общественные дебаты шли во всех округах Калифорнии, и каждый округ обсуждал вопрос о том, принимать ли закон AB 1421, предложенный на рассмотрение в 2002 году. То есть открывать ли двери для безобидного на слух «ассистированного амбулаторного лечения», также известного как «недобровольное лечение любого человека с психическим расстройством, который в результате этого расстройства представляет опасность для других или самого себя или является лицом со стойкой нетрудоспособностью». АВ 1421 «также создаст программу помощи в амбулаторном лечении для любого человека, который страдает от психического расстройства и отвечает определенным критериям». Как и идея Закона об укреплении психического здоровья в нашем обществе, идея АВ 1421 кажется во многих отношениях неоспоримой: как же можно не хотеть оказывать помощь людям, которые в ней нуждаются?

И все же дебаты вокруг АВ 1421, как я выяснила в Сан-Франциско, затрагивали важнейшие вопросы автономии и гражданских свобод. Этот закон допускает, что люди с определенным уровнем психического нездоровья более не способны принимать решения о собственном лечении, включая прием лекарственных средств, поэтому их необходимо заставлять лечиться. Сартр утверждал: «Мы – это наш выбор». Но чем становится человек, если допустить, что он внутренне не способен этот выбор сделать?

Фильм «Изгоняющий дьявола» вышел в 1973 году, за четыре года до первой госпитализации Малкума Тейта. Названный журналом Entertainment Weekly самым страшным фильмом всех времен, «Изгоняющий дьявола» преподносится компанией Warner Bros. как фильм о «невинной девочке… в которой обитает ужасающая сущность, о лихорадочной решимости матери спасти ее… и двух священниках… вместе вступающих в битву с высшим злом».

«Невинная девочка» – это Регана (актриса Линда Блэр), которая становится одержима «ужасной сущностью» после игр со спиритуалистической доской. Ее мать Крис (актриса Эллен Берстин) – популярная актриса, которая получает приглашения в Белый дом и нарочно создает ажиотаж на съемочных площадках. Мы впервые знакомимся с Реганой, когда она вбегает в пространство экрана – крупный план на челку и широко распахнутые глаза, – чтобы поздороваться с матерью и поцеловать ее. Как она провела день? Ну, она играла во дворе, потом был пикник, а еще она видела «красивую серую лошадь». Она играет свою роль миленькой, балованной, до мозга костей американской девчушки, стараясь подольститься к матери: «Мам, неужели мы не можем купить лошадь?» Даже ее обращение к проклятой спиритуалистической доске отдает капризностью. Когда Регана впервые играет с ней в кадре, в присутствии Крис, она пытается продемонстрировать матери присутствие духа, задавая ему вопрос: «Капитан Гауди, моя мама красивая?»

Становясь одержимой, Регана теряет прежний облик. Она бьет врача, ее лицо кажется пластиковой маской, ее голос – неузнаваемый рык. «Не суйтесь! – вопит она. – Этот поросенок мой! Трахни меня!» Крис, расстроенная объяснением поведения дочери, которое дает доктор Кляйн, возмущается: «Ради всего святого, о чем вы говорите? Вы видели ее или нет? Она ведет себя как рехнувшаяся психопатка. Или у нее раздвоение личности».

Так же как история Крис в «Изгоняющем дьявола», история Паулины и Лотелл – это повесть о том, как их обеих пугали и постоянно унижали. Врач Реганы, авторитетная фигура и источник надежды, бессилен. Малкума Тейта неоднократно выпускали из тюрем и больниц, когда авторитетные медики приходили к выводу, что ему «стало лучше» или что он «не представляет угрозы для себя и других». После годичной госпитализации в Балтиморе в 1984 году Малкум вроде бы поправился, но его состояние ухудшилось примерно два года спустя, после того как он перестал принимать лекарства. По словам Лотелл, однажды утром осенью 1988 года Малкум вышиб дверь квартиры, которую они снимали, после чего всю семью выселили. В обеих историях одержимости мы чувствуем отчаяние родственников и непонимание, что им делать дальше.

Когда я искала местных членов NAMI, ратовавших за АВ 1421, меня свели с одной женщиной. Я буду называть ее Бет. Словоохотливая, пылкая, просившая не называть ее настоящего имени, она является членом NAMI с середины девяностых годов. Попросите ее рассказать об общественной политике в области психического здоровья, и она сделает это как человек, одновременно хорошо информированный и в высшей степени самоуверенный. Многочисленные мысли о тюрьмах и «5150» (этим кодом обозначается недобровольная госпитализация) и драматическая история психически больного члена ее собственной семьи смешиваются с быстрым потоком статистических данных, которые Бет помнит наизусть, и принципами политики в области психического здоровья.

Во всех историях одержимости родственники больных чувствуют отчаяние и непонимание того, что им делать.

Член семьи Бет, взрослый мужчина, живет с шизоаффективным расстройством. О развитии его болезни она говорит так: «Он превосходно учился, и вдруг на следующий год у него начались эти приступы ярости». Бет пыталась добиться для него лечения. Система здравоохранения – эта беспорядочная мешанина частных клиник, больниц и ограниченного условиями страховки числа сеансов терапии – госпитализировала его более 70 раз. Это неоднократно ставило Бет в финансово затруднительное положение. Она продолжает бороться за законы, которые, на ее взгляд, помогли бы больному родственнику, в том числе и за АВ 1421: «Если есть история [как у него]… когда он перестает принимать лекарства и становится настолько маниакальным, настолько агрессивным, что девять раз за год сам вызывает полицию и просит: “Пожалуйста, заберите меня в больницу, мне хочется убить [Бет]”, – то этому человеку должно быть назначено медикаментозное лечение сейчас, а не после того, как он убьет меня или себя».

Разговаривая с Бет, я киваю. И часто поддакиваю. И ловлю себя на мысли: «Как можно противоречить этой женщине, которая оказалась в ужасных обстоятельствах, пытаясь помочь человеку, которого она любит?»

Лотелл Тейт объясняла в суде: «Я просто говорила себе: это единственное, что мне остается. Мы просили людей помочь нам, мы умоляли людей помочь нам, но никто ничего не сделал. И я боялась, что однажды Малкум лишится разума и причинит вред мне и моей дочери».

Я не могу не ощущать сочувствия к Бет. Я даже не могу ограничиться одной враждебностью к Лотелл и Паулине – обе женщины были признаны виновными на суде всего лишь после часа прений жюри. Я слышу тягостное недоумение в голосе Бет, когда она говорит, что для психиатрических больных не существует возможностей длительного пребывания в стационаре. Когда я уточняю, в Сан-Франциско или везде, она отвечает: «Во всей стране. Если только у вас нет достаточного количества денег». Говорить, что родственники психически тяжелобольных, психотичных людей ограничены в выборе действий, значит, преуменьшать до смешного. Люди вроде Бет идут в NAMI, потому что понимают, что им больше некуда податься.

Family-to-Family («От семьи семье») – фирменный курс NAMI, разработанный в 1991 году психологом Джойс Берленд. Этот цикл из 12 занятий, который существует уже в 5-й редакции и охватил свыше 300 тысяч участников, посвящен эмоциональным и практическим потребностям семей, имеющих дело с психическим заболеванием близкого человека.

«Мы глубоко убеждены в том, что постановка психиатрического диагноза может быть травмирующим событием, – рассказывала мне Коллин Дьюэл, директор Центра образования, профессиональной подготовки и взаимной поддержки этой организации. – Что мы на самом деле делаем? Мы показываем тот самый свет в конце тоннеля, свет выздоровления. И говорим: “Ты можешь это сделать”, “Ты не один”, “У тебя есть поддержка, инструменты и навыки, которые тебе нужны”».

Пока она говорила о «травмирующей» природе постановки психиатрического диагноза, до меня дошло, что в своей речи она встает на позицию родственников, окружающих человека с психическим заболеванием, а не самого больного. В документации Family-to-Family конкретно указано, что эта программа основана на «модели исцеления семейной травмы». Когда я спросила ее, ощущает ли большинство людей, приходящих в программу, «отчаяние», она замешкалась. Осторожно ответила: «Все испытывают чувство одиночества… Все пытаются ответить на вопросы “Как мне позаботиться о себе? Как мне позаботиться о близком человеке? Как мне найти ресурсы?”». Она использует словосочетание «бремя заботы». Например, считается, что курс Family-to-Family облегчает это бремя, давящее на человека, в семье которого есть психически больной.

Учитывая происхождение NAMI, не стоит удивляться, что фокус внимания этой организации смещен в сторону членов семей, поддерживающих человека с психическим заболеванием, а не самого человека с этим заболеванием. По выражению Дьюэл, NAMI начался с того, что «несколько матерей в разговоре за кухонным столом задумались: “Мы усвоили урок на собственном горьком опыте. Как нам поделиться этим уроком с другими людьми, чтобы им не пришлось повторять наши ошибки?”». Именно стихийная сила матерей, заботящихся о своих детях, стала стимулом для создания NAMI – так же было и с организациями типа «Матери против пьяного вождения» (MADD). Бет называет свою группу «NAMI-мамами». Дьюэл подчеркивает, что «самая важная помощь, которую люди получают [от NAMI], – это ощущение, что они не одиноки».

У заболевших, которым NAMI бессильно помочь, есть другие варианты. Джулиан Пламадор, менеджер бюро SOLVE[15], объединяющего ораторов, борющихся против социальных стереотипов, и бывший общественный адвокат Ассоциации психического здоровья Сан-Франциско (Mental Health Association of San Francisco, MHASF), описывает MHASF как «ориентированную на выздоровление самоуправляемую организацию». Я знакома с Пламадором, потому что являюсь членом SOLVE с 2013 года, и слышала, как он понимает свое выздоровление, в его выступлениях. В семейной истории ему была назначена роль «идентифицированного пациента» (IP). Этот термин принят в исследованиях семейного гомеостаза и описывает шаблон поведения, при котором дисфункциональная семья определяет одного из своих членов как психически нездорового, хотя в действительности его симптомы являются проявлениями семейной патологии.

«“Если бы ты только сумел взять себя в руки, жизнь всех остальных пришла бы в порядок” – такую мысль мне внушали снова и снова, так что я был назначен ответственным за счастье других людей», – говорил он. Это трудная ситуация для кого угодно, но особенно она трудна для человека с диагнозом тяжелого психического заболевания.

Несмотря на активность и общественный резонанс NAMI, деятельность организации направлена на помощь семьям психически больных людей, а не на процесс исцеления больного.

Пламадор, следуя официальной позиции MHASF по поводу АВ 1421 и других подобных мер, выступает против недобровольного лечения. Он отзывается о «NAMI-родителях» вежливо, но явно не согласен с ними. Он всегда носит одно и то же: рубашку на пуговицах, галстук и слаксы. Таков его сознательный выбор: это одежда, которую он надевает на мероприятия вроде слушаний по АВ 1421, где становятся очевидными внешние различия между сторонниками и противниками этого закона. «Аудитории отличались, – рассказывал он. – Они визуально делились надвое, и силовой дисбаланс в этих залах был осязаемым. На одной стороне – люди, которые, по сути дела, имели власть в обществе. Как правило, белые, из верхнего слоя среднего класса, хорошо одетые, занимающие высокие должности, имеющие семью. А в другой половине – намного более разнообразная публика, как правило, одетая похуже…» «И в этом зале сразу заметно, у кого действительно есть проблемы с психическим здоровьем, а кто добивается, чтобы этих “проблемных” признали невменяемыми», – с сухой иронией закончил Пламадор.

Он рассказал мне об одной женщине, матери, с которой разговаривал на слушании, посвященном АВ 1421. Она говорила о своем 40-летнем сыне, который живет вместе с ней дома, «где ему и место». Она считала себя «его единственной надеждой». Пламадор с ужасом подчеркивает оба эти выражения. «Они настолько боятся, что что-то плохое случится [с их близкими] на улице, вообще в мире, или [что члены их семей] не смогут позаботиться о себе, [что] сторожат их и удерживают дома. И эта ситуация становится все более напряженной и тяжелой для всех сторон».

Пламадор знает толк в таких ситуациях, поскольку сам побывал в одной из них. Люди, поддерживающие принудительное лечение, порой не верят ему, когда он рассказывает, что злоупотреблял психоактивными веществами, был бездомным или совершал, по его собственным словам, «пугающие поступки на публике». Теперь он выздоравливает, поскольку ему наконец сказали, что он сам лучше всех знает, что ему нужно. В качестве терапии он использует методы снижения вреда[16] вместо недобровольной реабилитации, а также отчуждение от семьи. Самостоятельно выбирая для себя метод выздоровления, он полагает, что вопрос личной, телесной автономии должен стоять на первом месте. Пламадор говорит, что люди с психическими заболеваниями, если их принуждают к лечению, почти всегда переживают последствия травмы, и не согласен с концепцией «причинить вред, чтобы вылечить». «Нам принадлежит право окончательного решения, что впускать в свое тело, а что не впускать, и право на те решения, которые мы принимаем относительно своей жизни», – подытоживает он.

Основной аргумент в пользу принудительного лечения – утверждение, что нездоровые индивидуумы просто не понимают, что больны.

Ключевой концепцией в дискуссии о шизофрении, психотических расстройствах и лечении является вопрос о том, насколько далеко заходит одержимость. Или, в психиатрической терминологии, об уровне «инсайта»[17], на который способен конкретный индивидуум. Обладать низким уровнем инсайта – значит не осознавать собственное состояние. Основным аргументом в пользу принудительного лечения является утверждение, что нездоровые индивидуумы просто не понимают, что больны, и поэтому не способны самостоятельно решать, следует ли, к примеру, принимать рекомендованное лекарство. Будет ли человек с тяжелым психиатрическим диагнозом принимать лекарства – это вопрос, постоянно обсуждаемый в сообществах людей, на которых психические заболевания оказывают личное воздействие. Психиатры используют унизительную характеристику «нарушитель режима лечения» (medication non-compliant) для тех пациентов, которые не желают принимать рекомендованные лекарственные средства, каковы бы ни были причины такого их решения.

Я спросила мнения Бет, какие вопросы в сфере психотических расстройств общество понимает неверно или недостаточно хорошо. «Да вот вся эта болтовня типа “Дайте людям информацию, тогда они будут самостоятельно обращаться за помощью”, – ответила она. – Если человек не может доверять своему разуму, поскольку тот захвачен химическими веществами, не позволяющими ясно мыслить, нужно помочь ему обратиться к врачу – и, возможно, даже заставить это сделать. Как при болезни Альцгеймера. Я не говорю, что люди с параноидной шизофренией – слабоумные или тупые, но они утрачивают способность принимать рациональные решения».

Разум захвачен. Разум утратил способность принимать рациональные решения. Там, внутри, кто-то есть, но он уже не тот, кем мы считали его раньше. Депрессию часто сравнивают с диабетом: в обоих случаях ты не виноват в своей болезни и будешь в полном порядке, если просто примешь меры. Шизофрению, напротив, сравнивают с Альцгеймером: ты по-прежнему не виноват в своей болезни, но излечение невозможно. Хотя ты не желал и не желаешь быть бременем для других, все равно будешь им, пока не умрешь.

У меня тоже есть опыт лишения личной автономии, без которого не обходится недобровольное лечение. А еще есть опыт лишения статуса после того, как меня признали человеком, не осознающим собственную болезнь. Меня госпитализировали против моей воли в 2002, 2003 и 2011 годах, и медицинские отчеты моей первой недобровольной психиатрической госпитализации свидетельствовали, что у меня был «недостаточно высокий инсайт».

Ужас недобровольно госпитализированного человека трудно передать словами. Тебя пугает ощущение насильственного водворения в замкнутое пространство, которое нельзя покинуть. Ты не можешь узнать, как долго ты там пробудешь, потому что это никому не известно. У тебя нет вещей, которые ты любишь: личного дневника, браслета, который тебе подарила бабушка, любимых носков. Плюшевого медвежонка. Там нет компьютеров. В больницах, где побывала я, единственными разрешенными телефонами были городские, которыми можно было пользоваться только в определенные часы дня и в течение определенного времени. Это создавало среди пациентов конкуренцию за доступ к телефонам и провоцировало ссоры, если кто-то, по мнению остальных, разговаривал слишком долго.

Ужас недобровольно госпитализированного человека трудно передать словами.

Иногда близким разрешают принести на время посещения вещи, которыми ты дорожишь. Это происходит лишь после того, как их осмотрит медсестра. Часто вещи не проходят барьер контроля, потому что у них есть острые углы или провода или предмет одежды сочли небезопасным. Ты не имеешь права выбирать себе еду по своему вкусу, а в том ограниченном выборе, который все же есть, присутствуют лишь одинаково отвратительные варианты. Тебе указывают, когда ложиться спать и когда просыпаться. Если ты проводишь слишком много времени в спальне, это трактуют как антисоциальное поведение; если сидишь в общих помещениях, но не взаимодействуешь с другими пациентами, то у тебя, вероятно, депрессия, ты слишком замкнут или, возможно, даже кататоничен. Все люди в известной мере загадочны друг для друга, но пациенты с психическим заболеванием особенно непостижимы. Нам нельзя доверять ни в чем, включая наши собственные ощущения.

Нам удается ненадолго заглянуть во внутреннюю жизнь Реганы до того, как она становится одержимой. В одном из эпизодов Крис устраивает сцену в коридоре где-то за спиной Реганы, которая находится перед камерой на переднем плане, в другой комнате. Когда Крис выкрикивает: «Нет, и не проси меня успокоиться, черт тебя побери!», камера задерживается на Регане, которая угрюмо усаживается на стул. В другой сцене камера задерживается на испуганном лице Реганы, когда Крис интересуется источником стука на чердаке. Мы не представляем, что происходило в душе Малкума, если не считать показаний обвиняемых о каком-то мучительном непонимании им своего психического состояния. По их же показаниям в тот момент, когда начались выстрелы, он восклицал: «Что ты делаешь? Что ты делаешь?» Вместо внутренней жизни больных мы видим кошмары, из которых необходимо выбраться. Мы видим одержимость, поглотившую милую девочку или мальчика-книгочея, которых, как считают окружающие, давно уже нет. В историях о том, кем были эти люди до прихода болезни, зла или одержимости, включая историю члена семьи Бет, упор делается не просто на их нормальность, но и на добродетели и способности.

Когда я утверждаю, что Соломон, считающий «вероятной реальностью» шизофрении стирание личности, не прав, я понимаю, что это звучит как протест. Когда я обсуждала эту теорию с подругой, она предположила, что я, возможно, просто придираюсь. «Откуда ему-то знать?» – спросила она. И в том же духе: «Разве каждый человек сегодня точно такой же, каким был десять лет назад?» Конечно же, тот факт, что я больше не слушаю группу Yo La Tengo, и полная уверенность (как когда-то), что в моей душевой установлены камеры наблюдения, – не одно и то же. Это не то же самое, что средь бела дня видеть в галлюцинациях кишащий червями труп в машине. Однако я признаю за собой способность делать выбор: отвергать образ или восприятие, которое подкидывает мне мой опыт шизофрении. Насколько я могу судить, на опыт Малкума Тейта он не похож. Я не защищаю Малкума, но мне сложно составить мнение о человеке, о котором мы судим только по чужим воспоминаниям. В них он предстает лишь как «проблемный ребенок» и источник «кошмара», из-за которого сестра застрелила брата.

Убийство Малкума Тейта – крайность, показывающая, что может произойти в семье, когда все варианты мирного взаимодействия с шизофреником исчерпаны. Бремя заботы угнетает и ломает людей. В суде Лотелл Тейт описывала свое преступление как акт любви: «Я сказала Малкуму, я сказала ему: “Малкум, я люблю тебя, и я хочу для тебя только самого лучшего, прости меня” – и выстрелила в него… И снова говорила: “Малкум, я люблю тебя, и прости меня” – и снова стреляла, пока он не перестал шевелиться».

И все же жюри совещалось всего час, прежде чем вынести вердикт. Лотелл Тейт была приговорена к пожизненному тюремному заключению; ее мать была приговорена к 10 годам за соучастие, впоследствии приговор был смягчен до одного года тюрьмы и 5 лет условного осуждения. Судья Дон Рашинг, оглашая приговор Лотелл, сказал, что детали убийства Малкума «были поистине чудовищными» и это «самое жестокое и бесстрастное убийство», какое он «видел за все время своей судейской практики».

Лотелл подала одну апелляцию в местный суд, а затем апелляцию в Верховный суд Южной Каролины. Прошение было отклонено в 1990 году. Она снова подала апелляцию в 1991 году и снова получила отказ; ее последняя апелляция была отклонена в 1992 году. После этого отказа Лотелл перестала принимать лекарства от диабета и умерла в тюрьме штата Южная Каролина в 1994 году. И хотя речь не столько о ней, я представляю, каково это – убить своего брата. С одной стороны, мне кажется, что 13 выстрелов – это все-таки лишнее. С другой, я представляю ужас сестры, над постелью которой ночью нависает безумный. Он утверждает, что послан Богом, чтобы убить твою дочь. Он кажется одержимым и способным на что угодно, в том числе и выжить после множественных огнестрельных ранений. И ты стреляешь в него, даже если ты когда-то любила его или любишь до сих пор.

Высокофункциональные

В середине дня я вошла в главный вход клиники психического здоровья Чайна-тауна и, тщательно следя за выражением лица, проследовала в комнату ожидания. В этом крохотном помещении на банкетке сидела пара пожилых китайцев. Женщина крепко сжимала голову ладонями, и я подумала о том, как много требуется энергии для поддержания иллюзии, что у нас все в порядке. Лишь немногие из психиатрических учреждений, в которых я побывала, дают приют тем, кто может позволить себе роскошь не притворяться. Мне не хотелось смотреть в упор, но я чувствовала себя чудовищем, отворачиваясь от ее боли. А ведь именно это я и сделала, когда подошла к стеклянной перегородке и изложила цель своего визита администратору в окошке: «Я из местного бюро ораторов и пришла сюда, чтобы рассказать свою историю».

Для визита в клинику я надела коричневое шелковое платье от Марка Джейкобса. Длинные рукава были тщательно закатаны до локтей, пуговицы поднимались под самое горло, а дополнением служил галстук-бабочка. Никаких украшений, за исключением серебряного браслета и обручального кольца. Черные туфли на танкетке. Плоские шрамы пересекали мои голые щиколотки, точно следы грязи. На лицо я нанесла органический увлажняющий крем, пахнувший бананом и миндалем, шанелевский тональный крем Vitalumière Hydra (снят с производства) и помаду Narcotic Rouge от Тома Форда (тоже снята с производства, заменена худшей по качеству Cherry Lush).

Мой обычный процесс нанесения макияжа минималистичен и последователен. Я способна наряжаться и краситься в любом случае: и когда психотична, и когда не психотична. В маниакальные периоды я делаю это со всем рвением. В периоды депрессии опускаю все, кроме помады. Если обхожусь и без помады, это означает, что я не добралась даже до зеркала в ванной.

В 2017 году я каждое утро принимала маленькую розовую таблетку с меловым привкусом; вечером принимала полторы таких таблетки. Галоперидол, по мнению доктора М., поддерживает мое функционирование без бреда и галлюцинаций последние четыре года. Хотя ранее, в 2013 году, я испытывала большие трудности, которые Сильвия Назар в «Прекрасном уме» назвала шизофреническим «сдвигом всех способностей, времени, пространства и тела».

«Я способна наряжаться и краситься в любом случае: и когда психотична, и когда не психотична».

До смены моего официального диагноза на шизоаффективное расстройство прошли годы. Его подозревали, но не оставляли записей о нем, потому что у шизоаффективного расстройства более мрачный прогноз и более дурная слава, чем у биполярного, и смена кода по DSM уже может повлиять на мнение психиатров. Кроме того, психиатрия лечит симптомы, а не причину, поэтому изменение диагноза не повлияло на медикаменты, которые я принимала. В «Синих ночах» (Blue Nights) Джоан Дидион замечает: «…Мне ни разу не доводилось видеть, чтобы за “диагнозом” следовало излечение. Если что и следовало, то лишь еще бо́льшая, подтвержденная “диагнозом” уверенность человека в собственной неполноценности». Мой новый диагноз не осуществлял никакой лечебной функции, зато подразумевал, что мне будет трудно, если не невозможно, продолжать быть высокофункциональной.

Речь, подготовленная мной для клиники в Чайна-тауне, была все той же, которую я адаптировала для самых разных аудиторий – студентов, пациентов, врачей. Начиналась она предложением: «Это было зимой, когда я училась на втором курсе в одном престижном университете». Я говорила «престижный университет», чтобы все обратили внимание на мои ухоженные волосы, шелковое платье, макияж, элегантные туфли. Я говорила: «То, что я вот-вот расскажу вам, сопровождается оговоркой». Я не хотела, чтобы мои слушатели забыли об этой оговорке, когда я начну рассказывать о том, как несколько месяцев подряд была уверена, что все, кого я люблю, – роботы. «Престижный университет» – это показатель ценности.

Существуют и другие показатели. Обручальное кольцо – символ длящихся 16 лет отношений, которые я сумела сохранить. Детальное описание моего плана лечения (который на самом деле постоянно меняется) – символ незыблемости и непогрешимости, как Розеттский камень[18]. Упоминание о небольших онлайн-предприятиях, которые я основала в начале 2014 года, – символ моей деловой активности. С помощью этих показателей я пытаюсь объяснить, что я – жена, хорошая пациентка, предприниматель. А еще я шизоаффективная, живущая с проблемами психического здоровья, сумасшедшая, безумная – но я точно такая же, как вы.

Кто подразумевается под этим «вы», зависит от того, перед кем я выступаю. Генри, один из руководителей групп этой клиники, сказал, что вначале меня будет слушать аудитория, состоящая из «высокофункциональных шизофреников». Он добавил, что большинство из них приходят сюда каждую неделю на протяжении 10 лет. Я не поняла, было ли это сказано с гордостью.

Я жена, хорошая пациентка, предприниматель. А еще я шизоаффективная, живущая с психическими заболеваниями. Но я точно такая же, как вы.

Внутри обнаружилось меньше десятка человека, не считая Патрисии, возглавлявшей бюро ораторов. Почти все присутствовавшие были, как и я, китайцами, за исключением одной пожилой белой женщины, чей взгляд метался по комнате, как мячик для пинг-понга. Перед тем как начать беседу, Генри пустил по кругу фотографии с какой-то экскурсии. Никто и не подумал показать их мне, посторонней. Не видя снимков, я могла лишь догадываться, куда выбрались на экскурсию «высокофункциональные шизофреники» – может быть, в городскую ратушу или Мьюирский лес. Группа тихонько разглядывала фотографии. Некоторые разговаривали с той певучестью, которая появляется у людей, сравнительно хорошо живущих с шизофренией, при условии, что они провели какое-то время в клинике. Но многие другие люди на моем месте увидели бы в них просто сумасшедших, которых следует жалеть и даже избегать.

Перед началом выступления Генри принес здоровенный пакет чипсов Lay’s. Он принялся искать по углам комнаты салфетки и бумажные тарелки. В это время один красивый парень лет 20 вскрыл своими большими руками упаковку. Похоже, никто не горел особым желанием пообщаться со мной, а я была слишком занята просмотром заметок к этому выступлению, чтобы начать контакт. Патрисия предварила мою речь кратким вступлением о различных видах социальных стереотипов. Кое-кто из присутствующих перебивал ее не относящимися к делу комментариями, и либо самой Патрисии, либо Генри приходилось мягко перенаправлять их в нужное русло. Другие слушатели избегали визуального контакта и молчали.

С этой группой я отклонилась от обычного сценария. Рассказывая историю своего диагноза и выздоровления, сменила сложный язык на более простой. Убрала термин «недостаточная инициативность» – синоним неспособности начать целенаправленную деятельность. Углубилась в описания переживаний, которые, как мне казалось, будут им понятны. В том числе процитировала данное моей матерью объяснение (на мандаринском наречии), почему она солгала моему первому психиатру о нашей семейной истории психических заболеваний: «Мы о таких вещах не говорим». В заключение речи привела цитату из электронного письма, которое мама прислала мне после того, как я ушла со своей должности редактора, осознав, что эта работа была триггером моих психотических эпизодов: «Летай на воле. Я люблю тебя». Это выступление было задумано как вдохновляющее. Я пыталась осветить эту аудиторию надеждой.

Когда я закончила, двое из присутствовавших плакали. Патрисия с мокрыми глазами продемонстрировала мне свою руку: мол, я вся в мурашках. «Я-то думала, это мне туго пришлось», – всхлипнула другая плачущая женщина, и сердце запнулось у меня в груди. Я была ею, но не хотела быть ею. Я была той, кто сидит во главе стола, приглашенной гостьей. А она была той, кто приходит в эту клинику каждую неделю последние 10 лет. Для нее мало что менялось – но я должна была верить, что для меня возможно все.

Во время своей первой госпитализации я познакомилась в психиатрической больнице с двумя пациентками, которых лечили явно иначе, чем остальных. Их звали Джейн и Лора. Джейн – болтушка средних лет. Лора – единственная, кроме меня, азиатка в отделении. Она ни с кем не разговаривала. Пациенты редко беседовали о своих диагнозах (у меня тогда диагностировали биполярное расстройство с чертами пограничного расстройства личности), но все знали, что у Джейн и Лоры стоит диагноз «шизофрения».

Дружелюбная Джейн часто подкатывала ко мне на своей коляске и болтала об «экспериментах по контролю над разумом», проводимых психиатрами. Ее рассказы звучали как бред, но были достаточно реалистичны, чтобы взволновать мой уязвимый разум. В периоды наибольшей бессвязности истории Джейн распадались, превращаясь в вербальную бессмыслицу, которую называют «словесным салатом», где одно слово лишь с большой натяжкой связано с предшествовавшим, а весь ряд в целом не значит совершенно ничего. Из-за проблем с коммуникацией Джейн отстранили от обязательной для остальных групповой терапии.

Я никогда не взаимодействовала с Лорой, но помню, как она вопила, когда ее вытаскивали из туалета в холле, не давая выблевать лекарства. «Это яд! – кричала она двум медсестрам, хватавшим ее за длинные костлявые руки. – Они пытаются отравить меня! Они пытаются убить меня!»

В больнице сложилась естественная иерархия, направляемая как нашим ощущением собственной функциональности, так и уровнем нашей функциональности, с точки зрения врачей, медсестер и социальных работников. Депрессивные пациенты, бывшие в отделении в большинстве, составляли ее верхушку, даже если их лечили электросудорожной терапией. Поскольку мы находились в Йельском психиатрическом институте (ныне это Йельская психиатрическая больница Нью-Хейвен), многие госпитализированные были «йелли» (студентами Йельского университета) и поэтому считались умными людьми, которые просто оказались в незавидных ситуациях. Мы уже доказали, что способны быть высокофункциональными, а следовательно, могли стать таковыми снова, если нас удастся вывести на верную дорожку. Середину этой иерархии составляли пациенты с анорексией и биполярным расстройством. Я входила в эту группу и, пожалуй, котировалась так же высоко, как депрессивные пациенты, потому что была из Йеля. Пациентки с шизофренией были на самом дне – исключенные из групповой терапии, считавшиеся безумными и неистовыми, не способные соответствовать требованиям, предъявляемым к нормальности.

Высокофункциональные пациенты пользовались уважением медсестер, а иногда даже врачей. Одна медсестра использовала в общении со мной особую модуляцию голоса. Она разговаривала человечно, с пониманием, давала разные советы. Например, сказала, что мне нужно «перекрасить волосы обратно» – в то время они были рыжими, как у клоуна, – и «вернуться к нормальной жизни». Какими бы снисходительно-высокомерными ни казались мне в то время эти слова, Джейн с Лорой и того не удостаивались: они получали лишь основной уход. Какие там жизненные советы! Им не на что было надеяться, кроме низкоуровневой стабильности. От шизофреников многого не ждут. В «Прекрасном уме» Назар отмечает, что «в отличие от маниакально-депрессивной, параноидная шизофрения редко позволяет больным вернуться, пусть даже на ограниченный период времени, к своему предклиническому уровню достижений – так принято считать».

Пациенты с психическими расстройствами, признанные «высокофункциональными» (социально приемлемыми, способными к успеху и профессиональному росту), пользуются уважением медсестер, а иногда и врачей.

Психиатрическая иерархия постановляет, кто может, а кто не может быть высокофункциональным и «одаренным». Однажды в Facebook мне встретился один популярный мем: таблица, где были перечислены так называемые преимущества разнообразных психических заболеваний. Депрессия одаривает чувствительностью и эмпатией; синдром дефицита внимания и гиперактивности позволяет одновременно удерживать в памяти большое количество информации; тревожность ведет к полезной осторожности. Мне сразу было ясно, что шизофрении я там не увижу. Творческий гений ассоциируется с безумием, но такой гений, о котором идет речь в книге Кэй Редфилд Джеймисон «Опаленные огнем», в первую очередь связывают с депрессией или биполярным расстройством. Исключением был художник-затворник Генри Дарджер, чей знаменитый труд в 15 145 страниц «В царствах нереального» (In the Realms of the Unreal) одновременно и великолепен, и представляет собой плод обсессивного, неблагополучного сознания, то ли пораженного шизофренией, то ли нет. В любом случае неспособность Дарджера функционировать в «нормальной» жизни неотделима от его искусства.

При столь неприятных ассоциациях, связанных с шизофренией, не стоит удивляться, что я цепляюсь за представление о себе как о высокофункциональной. Как и в большинстве маргинальных групп, среди шизофреников есть те, кого считают более социально приемлемыми, чем остальных, и поэтому первые дистанцируются от так называемых неприемлемых. Когда тебя считают неспособным к успеху, ты стремишься отдалиться от других, столь же странных людей, которых считают еще менее способными к успеху.

Пример такого дистанцирования можно видеть в книге «Безумно счастливые. Невероятно смешные рассказы о нашей обычной жизни» (Furiously Happy: A Funny Book about Horrible Things), которую мне часто рекомендуют как веселые мемуары о людях с психическими заболеваниями. Лоусон, любимой блогерше сайта The Bloggess, ставили диагнозы ряда расстройств, включая депрессию и избегающее расстройство личности. Однако в самом начале «Безумно счастливых» она объясняет, что «сидит на антипсихотиках» – не потому что она психотик, как уверяет нас Дженни, но потому что это сокращает продолжительность ее депрессивных эпизодов. «Нет ничего лучше, чем услышать, что существует лекарство, способное решить ужасную проблему, – пишет она, – если, конечно, вдобавок к этому ты не услышишь, что это лекарство для лечения шизофрении (или что оно, возможно, при каждом приеме убивает феечек)». Но эта строка меня расстроила: для Лоусон моя психическая болезнь и лекарства, которые я от нее принимаю, повод для шутки об «убийце феечек». Если бы я принимала галоперидол как «гарнир» при депрессии, я оставалась бы в «правильном» сегменте психически нездорового населения.

Я предпочитаю думать, что Лоусон пытается быть честной, а не злобной. Общество не рассматривает шизофреников как людей с потенциалом высокой функциональности. Они пугают. Никто не хочет быть сумасшедшим, а тем более по-настоящему сумасшедшим – например, психотиком. Шизофреников считают одними из наиболее дисфункциональных членов общества: мы бездомные, мы непонятные, мы убийцы. В прессе шизофрению упоминают, как правило, в контексте насилия. Например, в статье «Массовая бойня в Чарльстоне: психические заболевания как связующая нить массовых расстрелов» (журнал Newsweek за июнь 2015 года) Мэтью Лисяк увязывает психоз с массовыми расстрелами, совершенными такими людьми, как Дживерли Вон, Нидал Хасан, Джаред Лафнер и Джеймс Холмс. В параграфе, посвященном Холмсу, приводится высказывание его лечащего психиатра – и здесь я воображаю голос, так и сочащийся обреченностью, – что Холмс, «возможно, незаметно деградировал к настоящему психотическому расстройству, например шизофрении». Сразу же за этой строкой в статье сказано: «20 июля 2012 года Холмс вошел в здание колорадского кинотеатра “Аврора” и убил 12 человек, ранив еще 70».

В работе 2008 года Элин Р. Сакс вспоминает: «Когда меня обследовали на предмет восстановления в юридической школе Йеля, психиатр рекомендовал мне проработать год на низкоуровневой работе, предположим, в каком-нибудь ресторане фастфуда. Это позволило бы мне суммировать мои достижения, и тогда я смогла бы лучше функционировать после восстановления». Воюя со своей страховой компанией из-за пособий по инвалидности, я пыталась объяснить, что не могу работать в McDonaldʼs, зато могу вести бизнес, предоставляющий фриланс-услуги. Поместите меня в высокострессовую среду, где невозможно контролировать свое окружение или расписание, и я вскоре начну декомпенсироваться[19]. А возможность работать на себя, хотя это тоже нелегко, допускает бо́льшую гибкость в расписании и оказывает меньшее давление на сознание. Как и Сакс, я высокофункциональна, но я – высокофункциональный человек с непредсказуемой и низкофункциональной болезнью. Я могу вести себя «неприемлемо». Иногда мое сознание действительно расщепляется и я начинаю бояться яда в чае или трупов на парковке. Но потом оно собирается заново и я снова становлюсь своим узнаваемым «я».

Когда мне было около 25 лет и моим диагнозом все еще оставалось биполярное расстройство, одна женщина-психотерапевт сказала, что я – ее единственная клиентка, которая не может работать на позиции с полной занятостью. В среде психиатров-исследователей наличие «настоящей» работы считается одной из главных характеристик высокофункционального человека. Недавно Сакс инициировала одно из крупнейших современных исследований природы высокофункциональной шизофрении. В нем трудоустройство остается главным маркером высокофункционального человека, поскольку наличие работы – наиболее надежный показатель того, что ты можешь сойти в этом мире за нормального. Капиталистическое общество ценит продуктивность своих граждан превыше всего прочего, понимая под ценностью вклад в цикл производства и получения прибыли. А люди с тяжелыми психическими заболеваниями с намного меньшей вероятностью будут продуктивны в такой деятельности. Наше общество требует того, что китайский поэт Чжуан-цзы (370–287 гг. до н. э.) описал в своем стихотворении «Деятельная жизнь»:

Производи! Получай плоды! Зарабатывай деньги! Заводи друзей! Осуществляй перемены!

Иначе умрешь от отчаяния.

Поскольку я способна к достижениям, я ловлю себя на том, что мне некомфортно рядом с теми, кто очевидно к ним не способен. Мне некомфортно, потому что я не хочу, чтобы меня сравнивали с тем орущим мужчиной в автобусе или с женщиной, которая утверждает, что является воплощением Бога. Мне дискомфортно (sic), потому что я знаю, что мы – «одно племя» и сторониться их – значит сторониться большой части себя самой. В моем сознании существует граница между мной и такими, как Джейн и Лора; для других эта граница тонка или настолько несущественна, что вообще не является границей.

На вопрос «Что общего между людьми, которые успешно живут с шизофренией?», заданный в рамках онлайн-кампании по повышению осознанности, доктор Ашиш Бхатт ответил: «Часто люди, успешно живущие с шизофренией, – это те, у кого есть позитивные прогностические факторы, в число которых входят хорошее продромальное функционирование, появление симптомов в более позднем возрасте, внезапное начало симптомов, более высокий уровень образованности, хорошая система поддержки, рано поставленный диагноз и начатое лечение, точное следование плану приема лекарств и более длительные периоды минимальных или отсутствующих симптомов между эпизодами».

Среди психиатров-исследователей наличие «настоящей» работы считается одной из главных характеристик высокофункционального человека.

Некоторые из этих факторов определяет судьба, однако другие подвластны человеческому вмешательству, что дает многим людям с шизофренией – особенно молодым – больше шансов жить высокофункциональной жизнью. В 2008 году Национальный институт психического здоровья дал старт исследовательской инициативе под названием RAISE (Recovery After an Initial Schizophrenia Episode – реабилитация или выздоровление после первоначального эпизода шизофрении). Ее цель – изучать эффективность определенных видов лечения на ранних стадиях вмешательства. Эти вмешательства, называемые лечебно-поддерживающими программами «координированной специализированной медицинской помощи» (Coordinated Specialty Care, CSC), включают сочетание различных методов: индивидуальное ведение пациентов, лекарственное лечение и первичный уход, когнитивно-поведенческая терапия, семейное просвещение и помощь, поддержка в трудоустройстве и получении образования. Внедрение этого холистического[20] подхода к лечению принимает в расчет большее разнообразие факторов, что повышает шанс на выздоровление. Пациентов поощряют участвовать в управлении их собственным лечением, таким образом повышая уровень комфорта, покоя и создавая большее ощущение автономии. Для тех, кто не контролирует свою жизнь, очень важно ощущение, что какой-то контроль все же присутствует. Как говорила газете New York Times доктор Лиза Диксон, директор специализированной программы помощи подросткам и молодым взрослым On Track NY, «мы хотим преобразовать лечение так, чтобы оно стало действительно желанным для людей».

После того как инициатива RAISE определила, что CSC-лечение улучшает результаты пациентов на ранних стадиях шизофрении, по всей стране стали открываться программы раннего вмешательства в случаях психоза. На 2016 год такие программы существовали в 37 штатах. В Стэнфорде в 2014 году начала свою работу Prodrome and Early Psychosis Program Network; в Сан-Франциско, где я живу, первыми эпизодами психоза занимается также программа Prevention and Recovery in Early Psychosis Network. Многие предоставляют свои услуги бесплатно.

«Однако вы выглядите очень собранной», – возразила мне доктор М. Я рассказала ей, что в рамках психотерапии работаю над совершенствованием своих повседневных привычек. Принимать душ стало для меня испытанием вскоре после того, как я начала галлюцинировать, учась в колледже. Первым эпизодом стала слуховая галлюцинация, когда невидимый голос в душевой студенческого общежития пропел мне: «Я тебя ненавижу». Это происшествие настолько напугало меня, что после него я всегда испытывала тревожность, принимая душ. Но поскольку я забочусь о своей внешности, даже была фэшн-блогером и писателем, некоторое время работала в модном журнале, а потом была редактором отдела моды в компании-стартапе, мне было легче сойти за нормальную, чем моим собратьям по шизофрении. Бродя по виртуальным рядам интернет-магазина La Garçonne, я продумываю обмундирование для битвы на многих фронтах. Если шизофрения – царство нерях, то я стою за его границей, как инженю, с красивой осанкой и аккуратно нанесенной помадой.

Аккуратный макияж и хороший наряд оберегают меня от излишнего внимания со стороны других людей. Благодаря внешности моя болезнь редко бывает очевидной.

В какой-то мере блестящий фасад ухоженного лица и элегантного наряда оберегает меня. Моя болезнь редко бывает очевидной. Мне не приходится рассказывать о ней новым людям в своей жизни, если я сама не захочу. Хотя я больше не терзаюсь вопросом о том, когда раскрыть тайну моего психиатрического состояния, я все равно осознаю перемену, которая происходит, когда это случается. В писательской резиденции одна женщина отреагировала на мое саморазоблачение словами: «Странно это слышать. У вас ведь, кажется, нет этих… тиков и прочего». Я лишь автоматически улыбнулась в ответ на этот двусмысленный комплимент. Подозреваю, она успокоилась, отнеся меня к категории, отдельной от других больных, чьи конечности и лица подергиваются от поздней дискинезии – ужасного побочного эффекта употребления антипсихотиков, который остается даже после того, как лекарственное лечение прекратилось. На одной литературной вечеринке богатая меценатка, знавшая о моем диагнозе, сказала мне, что я должна гордиться тем, насколько связна моя речь. В обоих случаях я поблагодарила своих благонамеренных собеседниц.

Перемены происходят соответственно той доле информации, которую я раскрываю. Одни из них легкие, почти незаметные. Другие похожи на разрушительное землетрясение. Я могу говорить о том факте, что училась в Йеле и Стэнфорде; что мои родители – тайваньские иммигранты; что я родилась на Среднем Западе и воспитывалась в Калифорнии; что я писатель. Если разговор сворачивает к моему диагнозу, я подчеркиваю свою нормальность. Посмотрите на мою обычную и даже превосходную внешность! Отметьте, как четко я выражаю свои мысли. Вспомните, как мы общались, и проверьте, удастся ли вам заметить неладное. Проверьте, сможете ли вы, просеивая воспоминания, найти намеки на безумие, чтобы согласиться с моим рассказом о том, кто я есть. В конце концов, какая же сумасшедшая станет делать себе модную стрижку-пикси, наносить на губы красную помаду, одеваться в юбки-карандаши и заправлять под пояс шелковые блузки? Какой психотик будет ходить в туфлях на каблуке от Loeffler Randall и не спотыкаться?

Мой путь в мире моды начался в 2007 году. Я писала для блога «Мода для писателей» (Fashion for Writers, FFW). В то время блогеры, сделавшие себе громкое имя, такие как Сьюзи Баббл, она же Сюзанна Лау, набирали популярность у старой гвардии «Дьявол носит Prada», которая, казалось, стремилась сделать элитную индустрию высокой моды более демократичной. Я не могла позволить себе хай-энд стили Джейн Олдридж, богатой техаски и ведущей блога Sea of Shoes, но у меня хватало карманных денег на платьица 1930-х из каталога Etsy и на огромную белую шубу из искусственного меха, из-за которой меня прозвали в университете «гадкой снежной бабой». Первые посты FFW выглядели смешно: претенциозные комментарии о стиле сопровождались неуклюжими «луками дня», сделанными с помощью цифровой камеры, которую я вначале ставила на стопку книг, а потом водружала на дешевую треногу.

Учась в магистратуре, я пригласила подругу по колледжу, коллегу по писательскому цеху и завзятую модницу Дженни Чжан присоединиться к FFW. Мы обе были американками китайского происхождения, женщинами 20 с небольшим лет, трудившимися над получением магистерской степени в ослепительно «белых» городках Среднего Запада. Дженни, избравшая специализацией этнические исследования, направила этот блог в более политическую и интересную сторону. Со временем она полностью подмяла FFW под себя, прежде чем закрыть его и отправиться пастись на лужках, где трава зеленее. Тем временем я перешла работать в неоднозначный журнал о моде и образе жизни, прежде чем осесть в стартапе, который продавал и рекламировал моду в винтажном стиле. Там я оттачивала свои копирайтерские челюсти и редакторские навыки, одновременно заканчивая работу над дебютным романом. Я вкладывала весь свой свободный доход, получаемый от работы в стартапе, в винтажные, ультраженственные платьица из шелкового шифона, жоржета и органди в оттенках сахарной ваты, украшенные бантиками и перевязанные сатиновыми ленточками. Некоторое время в статусе Twitter у меня значилось: «Тайваньская американка. Гламур как оружие». Причем последнее словосочетание было отсылкой к работе Чедрии Ла Бувьер о концепции «использования красоты и стиля прямыми политическими способами, которые ниспровергают дегуманизирующие ожидания». Ее мысли о гламуре как оружии, пожалуй, наиболее известны по статьям о Чимаманде Нгози Адичи. Адичи, чернокожая автор, пишущая о политике, и феминистка, для некоторых не является образцом красоты, но от этого она не становится менее вызывающе гламурной.

Одевайся так, чтобы все тебя боялись» – таким девизом я руководствуюсь, выбирая повседневную одежду.

В 2011 году я побывала на выставке Александра Маккуина «Дикая красота» в музее Метрополитен. Это было значимое событие для людей из модной индустрии, пусть и периферийное. «Дикая красота» отражала искусство как безумие, тьму, красоту, смерть. Самоубийство Маккуина, совершенное в 2010 году, маячило над всем, отбрасывая длинные тени на стены и наряды. Он покончил с собой вскоре после смерти матери, за которой последовала смерть его подруги, Изабеллы Блоу.

Экспонатом, который особенно привлек мое внимание и напугал сильнее прочих, был безлицый белый манекен в костюме из чернильных перьев. В этом ансамбле плюмаж образует массивные плечи, которые могли бы быть крыльями; тело жестко стянуто в талии. В этом птичьем наряде нет ничего очаровательного. Встреться с таким в темноте – и наверняка умрешь от ужаса. Маккуин говорил о своей одежде: «Я хочу дать силы женщинам. Я хочу, чтобы люди боялись женщин, которых я одеваю». Такова одна из истин, касающихся нормальности моды: то, как я одеваю себя, – не просто камуфляж. Это тактика устрашения, как у дикобраза, который демонстрирует свои иглы, или у совы, встопорщившей перья и распушившейся в оборонительной агрессии. Одевайся так, чтобы все тебя боялись.

И все же есть вещи, которые не может скрыть хороший костюм. В течение нескольких месяцев я видела сумрачных демонов, бросавшихся ко мне со всех сторон, и не могла контролировать свою реакцию. Я отпрыгивала в сторону, пригибалась или завороженно смотрела на то, чего никто, кроме меня, не видел. Если в этот момент я была не одна, то потом притворялась, что ничего не случилось, и обычно мои спутники, знавшие о диагнозе, великодушно делали вид, что ничего не произошло. Но я сгорала со стыда. Не имело значения, насколько собранной я выглядела, если шарахалась от привидений, которых больше никто не видел. Я знала, что выгляжу сумасшедшей, и никакая броская одежда не была способна скрыть это шараханье. Я еще упорнее стараясь выглядеть нормальной, когда меня не донимали галлюцинации. Я занималась танцами. Я пила виски со льдом и ела картофельные чипсы в ирландских барах и пиццериях. Я совершала все нормальные поступки, какие только могла придумать.

В чайна-таунской клинике меня проводили на этаж ниже, в другую комнату, где должно было пройти второе выступление. Она оказалась светлее, чище первой и явно была вотчиной клиницистов. В одном углу стоял, побулькивая, кулер с водой. Столы были сдвинуты к стенам, складные стулья расставлены посередине. Начали собираться сотрудники клиники – мужчины и женщины в деловых костюмах, которые занимали места и смотрели вперед с отсутствующим видом. Был один мужчина, который сел в заднем ряду и сосредоточенно нахмурился. На его лице так и читалось: «Не могу поверить, что мне пришлось явиться на эту клятую глупость». Он заставлял меня нервничать – но, по правде говоря, все они, даже казавшиеся дружелюбными, заставляли меня нервничать.

Необходимость выступить перед таким количеством врачей заставила меня вспомнить свою первую психиатрическую госпитализацию, когда целый батальон психиатров, социальных работников и психологов ежедневно совершал обход отделения, расспрашивая, как у нас дела. Стайка официозных дознавателей останавливалась рядом, когда я сидела на протертой до дыр софе у телевизора или апатично гоняла по столу детальки пазла. Мне редко доводилось ощущать такой радикальный и физически явный дисбаланс сил, как в психиатрическом стационаре в окружении врачей, которые воспринимали меня только как недуг в человеческой форме. Во время той первой госпитализации я узнала, что клиницисты контролируют раздачу пациентам привилегий, например возможности спускаться в столовую для приема пищи или выходить на улицу покурить – по 10 минут дважды в день. А самое главное, именно моя команда клиницистов решала, когда я смогу отправиться домой. Я приучилась играть роль ради врачей: «Смотрите! Я довольна! Я в порядке!» На вопрос «Не собираетесь ли вы навредить себе или другим?» существовал только один правильный ответ, за которым, вне зависимости от того, что я отвечала, всегда следовали подозрительные, настойчивые расспросы. Понимание, что сейчас придется говорить о безумии в присутствии таких людей, заставляло еще сильнее биться мое и без того лихорадочно колотившееся сердце.

Я рассказывала о своей борьбе с болезнью самым разным слушателям. Сложнее всего было выступать перед врачами. Я сразу вспоминала плачевный опыт госпитализации и их коллег, которые видели во мне не человека, а диагноз. Но даже такие выступления приводили к маленьким победам.

Когда настала моя очередь говорить, я постаралась блеснуть красноречием. Снова включила в речь термин «недостаточная инициативность». Снова упирала на свою образованность. Обыграла момент предпринимательства, упомянув о цифровых продуктах, которые создавала, и клиентах, с которыми работала. Добавила капельку информации о работе на посту менеджера лаборатории. Тогда я руководила исследованием биполярного расстройства и еженедельно ездила в психологическое отделение Стэнфорда и его клинику биполярных расстройств как исследователь, а не как пациентка. Эта клиника биполярных расстройств – одна из лучших в нашей стране, и я мельком задумалась: сумели бы эти клиницисты, сидящие передо мной, хотя бы устроиться туда на работу? То была агрессивная и едкая мысль. Все это позерство прочитывается как паранойя и даже недоброжелательность в отношении профессионалов, которые пришли в эту клинику работать. Они не зарабатывали столько денег, сколько зарабатывает, скажем, психиатр в клинике биполярных расстройств. Но они делали свою работу, и делали ее хорошо, потому что она была их призванием.

Я закончила свое выступление. На сей раз никто не плакал. Хмурый мужчина продолжал хмуриться, но не так агрессивно.

Когда я снова опустилась на свой складной стул, Патрисия спросила, есть ли замечания или вопросы. Женщина в очках подняла руку. Она сказала, что благодарна за напоминание о том, что ее пациенты – тоже люди. Каждый раз, сказала она, когда поступает новый пациент, она начинает работать с огромной надеждой, а потом у него случаются рецидив и возвращение, рецидив и возвращение. Пациенты ведут себя так, что у них сложно заподозрить способность мечтать. Пока она говорила это, я теребила пальцами подол своего изысканного платья. Я обвела эту женщину вокруг пальца – или убедила ее. С какой стороны ни посмотри – это победа.

Йель тебя не спасет

Момент, когда я получила письмо о своем зачислении в Йельский университет, был одним из счастливейших в моей жизни. Я стояла в конце подъездной дорожки, у жестяных почтовых ящиков. Внутри одного из них лежал большой конверт. Большие конверты из редакций были дурным знаком: на них почти всегда был адрес, написанный моим собственным почерком, а внутри обычно лежала отвергнутая рукопись и формальная отписка. Но большой конверт из университета – конверт с инструкциями, с приветствием, с полноцветным фотобуклетом, вот это была новость. Я стояла возле почтовых ящиков и пронзительно вопила. Я вообще-то не из тех девушек, что пронзительно вопят, но мне тогда было 17 и я поступила в Йель. Мне предстояло учиться в колледже Джонатана Эдвардса, на курсе 2005 года.

Я была сверхприлежным ребенком, родившимся в Мичигане в семье тайваньских иммигрантов. Когда им было по двадцать с небольшим лет, они перебрались в Калифорнию со своей новорожденной дочкой. Они подали заявление на обеспечение продуктовыми талонами; они говорили друг другу, что когда-нибудь разбогатеют настолько, что можно будет ходить в Pizza Hut в любое время. Со временем мы переехали в другое место, чтобы сменить школьный округ. Мои родители, растя нас с младшим братом, говорили мне, что школа – это главное и что я всегда должна стараться учиться как можно лучше. В начальной школе, уходя на каникулы, я давала самой себе задание писать сочинения. В пятом классе написала 200-страничный роман о похищенной девочке, которая превратилась в кошку. Вскоре мои родители уже работали в технологических компаниях – это было время бума Кремниевой долины – и перестали считать гроши. Они никогда не произносили слова «американская мечта», но именно ее символизировала их жизнь. Поэтому в средней школе я решила записаться на начинавшиеся в 7:30 утра уроки программирования С++ и написала рассказ, который мой учитель английского разбирал на своих уроках даже четыре года спустя. В старшей школе, когда я рассказала матери, что думала о самоубийстве, она предложила, чтобы мы покончили с собой вместе. В то время я не придала значения этой странной реакции и осознала ее гораздо позже, когда в последующие десятилетия мне пришлось снова и снова рассказывать эту историю. Я завоевала золотую медаль на олимпиаде по физике, получила стипендию штата Калифорния на обучение изобразительному искусству и получила аттестат с высоким средним баллом, вопиюще противоречившим сотням шрамов, которые я уже успела тогда себе нанести. Я решила уехать в колледж на восток, потому что мне хотелось убраться подальше от хаоса – обвинительных ссор, рыданий, – который кипел в нашем доме слишком часто, чтобы обращать на него внимание.

Я недолгое время встречалась с одним парнем под конец своего выпускного класса в средней школе. Он расстался со мной, потому что я тогда была без диагноза и пугала его, но перед окончанием наших отношений он пригласил меня на барбекю у бассейна. На нем были девчачьи джинсы. Мы стояли у гладкого, как стекло, бассейна рядом с домом, в котором он жил, и его мать спросила меня, что я собираюсь делать после получения аттестата.

– Буду учиться в Йеле, – ответила я.

Женщина внимательно посмотрела на меня.

– Что ж, молодец, – сказала она.

Уже тогда моя нестабильность была очевидна большинству людей.

«Я училась в Йеле» – читай, у меня шизоаффективное расстройство, но я не бесполезна.

Йель – третий по старшинству университет в нашей стране, после Гарварда, старейшего, и колледжа Уильяма и Мэри, который был открыт в 1693 году. Сначала Йель называли Коллегиатской школой. Позже он был переименован в честь Элайху Йеля, английского купца и филантропа. Он преподнес университету дары, в числе которых были книги, экзотические ткани и портрет Георга I. Эти щедрые пожертвования, продажа которых помогла финансировать строительство Йельского колледжа в Нью-Хейвене, рьяно поддерживались министром-пуританином Коттоном Мэзером, который так же рьяно поддерживал процессы против ведьм в Салеме. В неспокойном Салеме нечленораздельная речь и странные телодвижения могли послужить доказательством занятий колдовством. Заколдованные дети семейства Гудвин, писал он, «лаяли друг на друга, точно псы, а затем мурлыкали, как столь многие кошки». Всем нам известно, что случилось дальше с этими ведьмами.

Мне было 17 и посчастливилось поступить в Йель – один из самых престижных университетов США.

Диагноз «биполярное расстройство» был поставлен мне перед самым отъездом в Нью-Хейвен, за несколько месяцев до первой госпитализации в Йельский психиатрический институт (Yale Psychiatric Institute, YPI). Мой тогдашний психиатр сообщила нам с матерью, что у меня биполярное расстройство. Постановка диагноза стала кульминацией месяца, в течение которого я демонстрировала большинство классических признаков мании, включая лихорадочно возбужденную манеру речи и нехарактерную для меня интрижку с мужчиной 11 годами старше. Хотя этот новый диагноз означал, что мне потребуются иные лекарства, нежели те, которые я принимала прежде от депрессии и тревожности, врач сказала, что не станет выписывать мне эти новые лекарства, пока я вверена ее заботам. Мол, будет лучше, если я дождусь приезда в колледж, где у меня будет врач, который выпишет мне подходящие таблетки; предполагалось, что мой будущий психиатр сможет надлежащим образом следить за мной. (Впоследствии мама сказала мне, что если бы она в полной мере поняла все, что говорила эта врач, то ни в коем случае не позволила бы мне ехать на другой конец страны, чтобы учиться в Йеле.)

Весь первый семестр я не могла адаптироваться к новой обстановке. Я мучилась, не спала несколько дней подряд. А потом началось…

Одновременно с началом занятий я стала посещать нового лечащего врача в тогдашнем Департаменте психической гигиены в поликлинике Йельского университета. Ходить к психиатру было позорно, но я быстро поняла, что могу притвориться, будто посещаю гинекологическое отделение, которое располагалось на том же этаже. Я выходила из лифта и пару секунд выжидала, пока за мной закроются двери, а потом поворачивала направо, в приемную, где студенты старательно смотрели в свои учебники, блокноты или просто на руки – куда угодно, только бы не друг на друга. Глядя друг на друга достаточно долго, можно было распознать скрытую нестабильность.

Департамент психической гигиены считал излишним назначать студентам и психотерапевта, и психиатра, ибо это создавало неудобство – потребность в постоянной коммуникации между ними. Поэтому в тот год я находилась под присмотром врача, которая совмещала в себе оба качества. Она прописала мне депакот, также известный как вальпроат или вальпроевая кислота, – антиконвульсант, применяемый как стабилизатор настроения. Она снова и снова возвращалась к вопросу о моей матери, которую винила в большей части моих эмоциональных трудностей. За первый семестр в Йеле мать в моем сознании превратилась в чудовище; ее эмоциональная лабильность[21] так давила на меня, что я была не способна справляться с повседневной жизнью.

Бо́льшую часть времени, говорила я врачу, я чувствовала себя слишком чувствительной и не могла адаптироваться. Я терпела постоянные мучения. Новый врач мне даже нравилась, но не похоже было, чтобы у меня намечались улучшения, а смутное ощущение под кожей предупреждало о беде. Со временем я стала проводить без сна по нескольку дней подряд; а потом началось…

Благодаря Йелю я свела немало новых знакомств: с головокружением над описаниями курсов в «Синей книге»[22]; с «шопинг-периодом»[23]; с моей собственной откровенной странностью; с жизнью без родителей, которым я избегала звонить месяцами; с WASPами[24] и их привычками и манерами; с козьим сыром; с людьми, которые покупают сапоги за 600$; с осознанием, что на свете существуют сапоги за 600$; с «наследными» студентами, которые знали командные гимны с рождения; с готической архитектурой; с Бейнеке-Плаза[25]; с сервисом Audiogalaxy; с теорией; со статистическим анализом; со стеснительным молодым человеком в плохо сидевших джинсах, с которым я встретилась на вечеринке и который впоследствии стал моим мужем; с 11 сентября и войной с террором; с исламофобией; с Вонгом Кар-Ваем и «Любовным настроением»; с тайными обществами; с фалафелем и лимонадом; с жадным поглощением коктейля «Отвертка», порция за порцией; с моделированием клинических расстройств на животных; с предлагавшимся, но так и не попробованным кокаином; с колоколами, вызванивавшими Генделя и Hit Me Baby (One More Time), когда я шла на занятия или смотрела в окно своей спальни; с умением одеваться соответственно снежной погоде и не в шутку говорить «Я люблю тебя»; с эгг-ногом[26] в декабре; с ощущением себя такой особенной, словно бы благородной, просто потому что я училась в этом университете.

Йель высмеивают за упрямое стремление быть элитным с самого начала – за то, что он стал рядиться под Оксфорд и Кембридж, а потом опрокинул на себя кислоту, чтобы симулировать почтенные лета. В мире элитных университетов Йель – девочка препубертатного возраста, красящая ресницы тушью перед первым днем занятий в средней школе. Кампус Йеля и по сей день остается самым красивым из известных мне кампусов.

Многие лекции, выбранные мной, в том числе «Введение в устройство человеческого мозга», проходили в аудитории № 102 Линсли-Читтенден-холла. Больше, чем комната для семинаров, но меньше, чем лекционный зал, ЛЧ-102 знаменита затейливым витражным окном работы Луи Тиффани под названием «Образование». На его панелях в виде ангелов изображены Искусство, Наука, Религия и Музыка. Центральная секция представляет Науку, окруженную символическими фигурами Преданности, Труда, Истины, Исследования и Интуиции.

(Почему Интуиция относится к царству Науки? Почему Вдохновением повелевает ангел Религии, находящийся справа от него, а не ангел Искусства?)

Во время одного маниакального эпизода я выводила бессмыслицу на страницах своего блокнота, в котором якобы вела заметки. Слова расползались, как пауки. Смотри. Край почему положение не под где? Зажги свет как ночь. Центральная фигура «Образования» являла собой троицу вещей, которые я хотела получить от своего обучения в Лиге плюща: Свет – Любовь – Жизнь.

В лифте в компании знакомых – других членов азиатско-американской группы исполнительских искусств, в которую я вступила, – кто-то затронул тему Департамента психической гигиены.

Одна девушка округлила глаза.

– Берегись этого места, – посоветовала она.

– У меня есть друг, который туда ходил, – сказал кто-то еще. – Перестал, потому что понял, что они засадят его [в Йельский психиатрический институт], если он продолжит с ними разговаривать.

– Да в YPI засадят за что угодно, – подхватила первая девушка.

– Никогда не говори им, что у тебя возникала мысль убить себя, – хором наставляли они меня.

Я была первокурсницей. Они брали меня под свое крыло, делясь своей мудростью.

– Никогда не говори им, что думаешь покончить с собой, ладно?

Я думаю о том совете теперь: никогда не говори своему врачу, что обдумываешь самоубийство. Однако в итоге это был здравый совет, если я хотела остаться в университете.

Маргарет Холлоуэй, известная под прозвищем Леди Шекспир, побиралась в кампусе, читая наизусть Шекспира за поданную мелочь. По слухам, некогда она была студенткой уважаемой Йельской школы драмы, но вылетела из нее после психотического срыва. В действительности она окончила школу драмы в 1980 году и ощутила первые симптомы шизофрении в 1983 году. Как и большинство студентов, я слышала, что Леди Шекспир обладала энциклопедическими знаниями.

Я столкнулась с ней лишь однажды. Как-то вечером мы с тогдашним бойфрендом (а ныне мужем) К. решили заказать ужин навынос в Gourmet Heaven, снобском круглосуточном магазине на Бродвее, в котором был ошеломительный ассортимент жевательных мармеладок. Я никогда еще не видела такого густого тумана в Нью-Хейвене. Холлоуэй явилась нам как виденье из сна: тоненькая, просящая 20$. Она сказала, что ей нужны деньги, чтобы попасть в женский приют и купить какой-то особый йогурт, который продается только в Gourmet Heaven. Но полицейские не дают ей попасть в этот магазин. Теперь я знаю, что в 2002 году она была арестована за то, что загородила собой вход в Gourmet Heaven. По всей видимости, после этого Маргарет несколько раз подвергалась аресту и за другие мелкие правонарушения. В 2004 году, когда я уже больше не была студенткой Йеля, она исхудала до 90 фунтов, а в 2009 году попала в местные новости, поскольку «взялась за ум». В тот туманный вечер я дала ей больше денег, чем она просила, и потом стояла и ждала вместе с ней, пока К. пошел купить тот самый особый йогурт. Я не просила ее читать вслух Шекспира.

Совет дня: никогда не говори своему врачу, что обдумываешь самоубийство.

В 2002 году я спросила своего психотерапевта-психиатра (не ту женщину, к которой меня изначально направили, а мужчину, ставшего моим лечащим врачом после первой госпитализации и похожего на актера Джина Уайлдера):

– Здесь есть студенты с шизофренией?

– А почему вы спрашиваете? – спросил он в ответ.

Я не ответила, но имела в виду: «Здесь есть кто-нибудь более больной, чем я?»

Туман по-прежнему прижимал свои бархатные лапы к окнам, когда мы с К. вернулись в тот вечер в его комнату в общежитии. Я прислонилась к нему, и он спросил меня, что случилось. Я спросила, думает ли он, что я могу стать такой вот Леди Шекспир. Может ли мой разум забрести так далеко, что не найдет обратную дорогу?

– С тобой этого не случится, – сказал он, хотя я задала вопрос, не предполагавший утешения. По правде говоря, никто из нас не мог этого знать. И все же мне нужно было услышать его обещание, что со мной все будет в порядке. Я задавала ему варианты этого вопроса следующие лет 10: «Я же не стану сумасшедшей навсегда, правда?» Но о Леди Шекспир мы больше никогда не заговаривали.

Мишель Хаммер в Йеле не училась, но была одной из тех таинственных университетских студенток с шизофренией, которых я пыталась найти с помощью своего психиатра с внешностью Джина Уайлдера. Я узнала о ней благодаря пропагандистской линейке одежды Schizophrenic.NYC, которой она руководит. В старших классах школы, рассказывала мне Мишель, она была уверена, что мать пытается убить ее; поступив в колледж, где играла в лакросс, она с облегчением решила, что теперь ей больше ничего не грозит. Однако не прошло и пары месяцев с начала учебы, как Мишель начала бояться, что ее попытается убить соседка по комнате. Именно в этот момент, по словам Мишель, ее настигло осознание: «Дело во мне, а не в остальных. Почему я так думаю?»

Мишель обратилась в студенческую поликлинику. Она надеялась, что ей поставят какой-то диагноз, потому что мысль о «сумасшествии» пугала ее, а обещание лечения давало какую-никакую надежду. После первичного обследования ей сказали, что у нее биполярное расстройство, и назначили встречу с психиатром, который прописал ей золофт.

– Золофт мне «не зашел», – рассказывала она. – Психиатр не сказал мне, что от этих лекарств может усиливаться депрессия или дурное настроение. Поэтому я то принимала его, то не принимала, то принимала, то не принимала… И так весь первый семестр.

Во время зимних каникул все и стало совсем плохо. Была снежная буря, рассказывала Мишель, и занятия отменили. Она сидела в общежитии и выпивала – это делать запрещено, – и тут ее обуял страх:

– Я себе думаю: у меня будут большие неприятности. Всякие такие ужасные мысли. Я взяла осколок стекла и чиркнула по запястью.

Это увидели девушки с ее этажа. Позвонили в университетский полицейский департамент – явилась «невероятно здоровенная бабища под два метра ростом», как сказала Мишель, и стала выяснять, что происходит. Всех студенток, включая Мишель, согнали в общую гостиную общежития.

– В общем, все мы уже там, – рассказывала Мишель, – стоим полукругом перед ней… Она такая: «Я слышала, что здесь возникла проблема. Вы все, закатайте рукава». Короче, она начинает слева, все дружно закатывают рукава, и у них все в порядке. И вот она добирается до меня, и я ей такая: «Ага, минуточку». А она такая: «Ну же, я хочу увидеть твои руки». А я ей: «Ну, может быть, мы просто пройдем в мою комнату?» Потому что все это происходит на расстоянии меньше метра от остальных. Я могла бы увести ее в свою комнату, потому что так поступать с кем угодно – это просто позор. Особенно когда вокруг столько народу.

По словам Мишель, она развернулась, чтобы уйти в свою спальню, как полицейская ухватила ее за капюшон толстовки и швырнула на пол. Мишель попыталась заползти под письменный стол.

– И вдруг, – продолжала она, – на мою шею опускается огромный ботинок. Она наступает на меня ногой, подносит перцовый баллончик к самому лицу и говорит: «Не дергайся, иначе я в тебя брызну».

В итоге Мишель оказалась в наручниках. Несмотря на неоднократные требования, она наотрез отказывалась закатать рукава – хотя ее прижали к полу и обездвижили – и даже лягнула сотрудницу полиции ногой и попала ей ботинком прямо в лицо. Полиция отвезла Мишель в больницу.

Когда я услышала это, мне стало ясно, что Мишель по-прежнему возмущена тем, как обошлась с ней служащая полиции. Без всяких просьб с моей стороны Мишель назвала мне полное имя этой женщины. И добавила:

– Я только через девять лет смогла решиться рассказать эту историю.

Неясно, проходила ли та женщина тренинг по урегулированию конфликтов или вообще какую-либо подготовку по обращению с психически нездоровыми студентами. Я легко могу представить себе этот сценарий: коп, дежурная по кампусу, входит в общежитие, зная только, что какая-то студентка взрезала себе запястье. Среди ее соседок по общежитию царит хаос, спровоцированный алкоголем, снежной бурей и мелодраматичным членовредительством одной из них.

Периодические анализы крови необходимы при приеме депакота – лекарства, которое мне прописали в Йеле, – не только для отслеживания его уровня в крови, но и для проверки состояния печени. До весны 2002 года мою кровь проверяли несколько раз. Никто никогда не говорил мне, что что-то не так.

За пару недель до весенних каникул я стала меньше спать. Образовавшееся на месте вечерней усталости пространство заполнилось деятельностью. Мои мысли проносились, точно сообщения в бегущей строке, и мне хотелось бегать, а не ходить; я молотила кулаками дерево в Кросс-кампусе, содрогаясь от распиравшей меня энергии. Поначалу эта активность принесла желанное разнообразие после периода, когда я нуждалась в 15 часах сна в сутки. Однако, как бывает в большинстве маниакальных эпизодов, эта мания быстро стала неконтролируемой: мои мысли перестраивались, принимая бессмысленные, неистовые формы, и вскоре я совершенно перестала спать. Если кто-то это и заметил, то держал свои наблюдения при себе, хотя К. тревожился и высказывал свое беспокойство вслух. Я говорила ему, что мой диагноз – биполярное расстройство, но для него эти слова были пустым звуком. У него не было не только опыта, чтобы понять, что на самом деле означает эта болезнь, но и никакого плана действий на случай чрезвычайной психиатрической ситуации.

Из истории задержания студентки с шизофренией: «Полицейская схватила меня за капюшон толстовки и швырнула на пол. Она наступила на мою шею тяжелым ботинком и угрожающе поднесла к лицу перцовый баллончик…»

После безумного подъема наступил спад. Мои мысли вернулись к самоубийству: вся моя жизнь была отмечена недугом и депрессией, и не было никаких причин думать, что в будущем что-то изменится. Я была уверена, что моя судьба – вечная депрессивность, хотя одна только прошлая неделя наглядно доказала, что это убеждение ошибочно. Мое ви́дение оставалось близоруким и смутным, даже после того как я исписала два тетрадных листа «плюсами» и «минусами» решения навсегда покончить с этой жизнью. Список «минусов» оказался длиннее списка «плюсов», но я понимала, что со мной беда.

Примерно в это время мне позвонили из медицинской лаборатории поликлиники для студентов, чтобы сообщить результаты анализа крови. Это меня удивило, поскольку прежде мне оттуда никогда не звонили. «С вашей печенью все в порядке, – сказала лаборантка, – но знаете ли вы, что у вас в крови ни разу не было терапевтического уровня депакота?»

Когда я услышала это, шум в моей голове поутих, превратившись в то, что в терминологии аффективных расстройств называют «смешанным эпизодом». Такие эпизоды случаются, когда человек ощущает симптомы и маниакальной, и депрессивной фаз – например, в период ажитированной депрессии[27]. Это состояние считается опасным, если человек склонен к самоубийству. Личности с тяжелой депрессией будет трудно собрать достаточно энергии, чтобы спланировать и реализовать самоубийство, но человек с тяжелой депрессией и зарядом норэпинефрина в крови достаточно безрассуден, чтобы сделать и то и другое. Похоже, моя врач так и не скорректировала прием депакота до терапевтической дозы, пока я была на ее попечении. Преодолеть ее некомпетентность я не могла. Если ее это не волновало, то почему я должна хотеть продолжать жить, когда это так трудно – быть живой? Самоубийство казалось мне хорошим решением, и все же, несмотря на предупреждения не пересказывать свои суицидальные мысли йельским психиатрам, я пошла со своими списками «за и против» в Департамент психической гигиены. На самом деле я не хотела умирать. В департаменте меня направили в отделение неотложной помощи, и, когда дежурный психиатр узнал об этих списках, меня отправили в YPI. Привязывать не стали – это сделали только в следующий раз, после передозировки, – но посадили в машину «Скорой помощи». Медсестра из Департамента психической гигиены уверяла, что в больнице меня встретит мой лечащий врач. Но она так и не приехала.

Самоубийство казалось мне хорошим решением, и все же я пошла обсудить это решение в Департамент психической гигиены Йеля.

После недели пребывания в YPI я достигла компромисса с деканом и главой психиатрического отделения: я могу остаться в Йеле, если моя мать приедет и будет жить со мной за пределами кампуса до конца учебного года. (Услышав об этом плане, подруга, которая знала мою семейную историю, хмыкнула: «А я-то думала, они хотят, чтобы тебе стало лучше!»)

Моя мать жила со мной в маленькой квартире с двумя спальнями, расположенной недалеко и от моего колледжа и от улицы с шумными барами. Наши отношения постепенно выправлялись, в отличие от моего состояния. В перерывах между занятиями я отмокала в ванне; поскольку горячая вода бывала в этой квартире нерегулярно, мать носила кипяток кастрюлями, грея воду на плите. Она готовила тайваньские блюда из лапши. Расписывала затейливые медицинские таблицы на бумаге для акварели. Звонила моему психиатру, когда я, рыдая, корчилась на полу.

Каким-то образом я дотянула до конца тот год. Провела лето вдали от Йеля, дома, в Калифорнии, а потом вернулась в университет осенью, когда там было еще жарко и влажно, как во рту больного лихорадкой. Я была потрясена случившимся и больше всего на свете хотела быть в норме.

Я до сих пор пытаюсь выяснить, что такое «быть в норме». Существует ли нормальная версия меня под оболочкой расстройства? Например, человек, у которого диагностировали рак, прежде всего и главным образом является здоровым человеком. На онкологическом жаргоне люди описывают нечто, «вторгающееся» в них, а потом они «борются» с раком. Никто никогда не говорит, что сам человек – это рак или что он становится этой болезнью. Зато говорят, что человек маниакально-депрессивен или шизофреничен, когда у него проявляются эти заболевания. На курсах взаимного обучения меня учили говорить, что я – человек с шизоаффективным расстройством. «Терминология с человеком на первом месте» предполагает, что где-то там, за этим расстройством, есть человек без галлюцинаций, бреда и кататонии.

Но что, если его нет? Что происходит, если я вижу свое беспорядочное сознание как фундаментальную часть самой себя? Ведь оно на самом-то деле сформировало мой способ жизнеощущения. Если говорить о процентах моего жизненного срока, то я провела достаточную часть этой жизни с шизоаффективным расстройством, чтобы рассматривать его как доминантную силу. И если верно выражение «Я мыслю, следовательно, существую», то, вероятно, тот факт, что мои мысли были так полны путаницы, означал, что эти спутанные мысли составляют основу моего «Я». Вот почему я использую слово «шизофреник», хотя многие адвокаты по психиатрическим вопросам этого не делают.

Мои друзья с тревожными расстройствами, например, склонны говорить о тревожности как о компоненте своей личности. Лора Тернер пишет в своем эссе «Как наследуется тревожность?»: «Это от Верны Ли Боутрайт-Берг я унаследовала свое удлиненное лицо, свои подвижные руки, свой страх, что в скором будущем я сделаю что-то не так и миру будет угрожать опасность». В их сознании нет никакого «чистого листа», на который накладывалась бы прозрачная дымка ипохондрии, общего тревожного расстройства или обсессивно-компульсивного расстройства. Такие мысли запрограммированы в их сознании, и никакое другое «Я» невозможно извлечь из той патологии, которую они ощущают. Обсессивно-компульсивное расстройство другой моей подруги существенно поутихло с тех пор, как она начала принимать прозак, но она по-прежнему ощущает наибольшее спокойствие, когда все упорядочено и аккуратно, несмотря на то что ее опрятность перестала быть разрушительной. Она по-прежнему моет руки тщательнее, чем любой другой человек, которого я знаю.

Возможно, есть что-то утешительное в представлении, будто где-то глубоко внутри меня есть безупречное здоровое «Я» и что если я буду достаточно усердно стараться, то мне удастся до него дотянуться.

Но, может быть, никакого безупречного «Я» не существует. А если я продолжу упорствовать, то могу в погоне за ним сойти с ума.

Я навсегда покинула Йель в начале 2003 года. В то время я еще не знала, что это конец. Меня во второй раз госпитализировали – «дважды за один год», как выразился глава психиатрического отделения, хотя это было два раза за два учебных года, – и поэтому меня попросили уйти.

Я до сих пор пытаюсь понять, существует ли нормальная версия меня. Что, если нет?

Декан моего колледжа предложил мне оформить свой уход как академический медицинский отпуск по собственному желанию. Если я официально буду недобровольно отчислена по медицинским показаниям, объяснил он, это останется черной меткой, от которой я никогда не смогу избавиться. Предполагалось, что мне тем самым делают доброе дело, но я не могла расценивать как доброе дело ничто из того, что делали со мной в тот месяц.

Мне велели немедленно убраться из Йеля. На территорию кампуса мне больше не было хода, мой студенческий пропуск изъяли и моему отцу, который специально прилетел ко мне из Китая, дали задание собрать мои вещи. Мне сказали, что я должна быть в аэропорту в тот же вечер, когда меня выписали из больницы, – настолько велико было желание Йеля избавиться от меня. Но вместо этого отец щедро снял для нас с К. на ночь номер в отеле New Haven. К тому времени мы с К. были вместе больше года; следующую пару лет нам предстояло провести на расстоянии, хотя в то время мы вообще не представляли, как нам удастся сохранить отношения. После моего исключения из Йеля у нас осталась только одна ночь, чтобы попрощаться.

Мы сидели в отцовском номере и разговаривали, перед тем как уйти к себе. Зазвонил телефон отцы. Он ответил. Это был некто из Йеля.

– Вы уже в Нью-Йорке? – спросили его.

– Да, – солгал отец.

Единственное, что запомнилось мне о той ночи в отеле, – что я уснула рано, а К. смотрел «Плавучий театр». Больше я никогда не возвращалась в Йель студенткой.

В 2014 году Кэти Дж. М. Бейкер опубликовала в журнале Newsweek статью под заголовком «Как колледжи исключают психически больных». Это была статья, которой я ждала: после публикации в блоге воспоминаний о своем йельском опыте я получила лавину электронных писем от студентов, сражавшихся за возможность остаться в своих колледжах; от студентов, которых вынудили уйти из своих колледжей; и от бывших студентов, которым, как и мне, больше не разрешили вернуться к учебе. В своей статье Бейкер доказывает, что колледжи и университеты стремятся исключить студентов с психическими заболеваниями, тогда как по Закону об американских гражданах, утративших трудоспособность (Americans with Disabilities Act, ADA), они должны допускать таких студентов к учебе. Вместо того чтобы помогать, психически больных студентов так же, как и меня, вынуждают уходить те самые учебные заведения, которые некогда с радостью их приняли. Считается, что студент должен быть психически здоровым, чтобы вернуться к учебе, но это, как правило, труднодостижимо и вряд ли возможно в той мере, которая удовлетворила бы администрацию. В сущности, с тем же успехом можно говорить, что у студентов не должно быть серьезных психических заболеваний.

Мера помощи ADA психически больным студентам в каждом колледже проявляется по-своему. Я лично не помню, чтобы в Йеле нам говорили о необходимости регистрироваться в качестве студентов-инвалидов, хотя, возможно, такое объяснение имело место. Когда в 2003 году я перевелась в Стэнфорд, университетское Управление доступного образования (Office of Accessible Education) связалось со мной, чтобы обсудить специальные условия, и это было как дар Божий. В Мичиганском университете, где я получила свою магистерскую степень, можно регистрировать психическое заболевание при условии, что диагностированная болезнь или расстройство «существенно ограничивает один или несколько жизненно важных видов деятельности». «Важно отметить, – написано на студенческом веб-сайте, – что психическое расстройство само по себе необязательно ведет к инвалидности». Студенты, желающие зарегистрировать психическое расстройство, повлекшее за собой инвалидность, должны прислать подтверждающий документ установленного образца. Если они соответствуют требованиям, им назначат социального координатора по инвалидности. Эта система сейчас несравнимо лучше, чем была тогда, когда я изучала особые условия по инвалидности для психически больных студентов, то есть за пару лет до того, как взялась за эту книгу. В 2009 году на курсе подготовки инструкторов для студентов меня предупреждали, что ни в коем случае нельзя предоставлять особые условия студентам, утверждающим, что у них депрессия, поскольку симулировать депрессию довольно легко.

Колледжи и университеты в США вынуждают уходить или исключают студентов с психическими заболеваниями, хотя, согласно Закону об американских гражданах, утративших трудоспособность, они должны допускать таких студентов к учебе.

Бейкер со знанием дела указывает на трудности, с которыми сталкиваются колледжи и университеты, взаимодействуя со студентами, у которых имеются проблемы психического здоровья. Учреждения высшего образования боятся ответственности, потому что ни одно учебное заведение не хочет иметь дело с судебными разбирательствами из-за студенческих самоубийств или массовых расстрелов. По словам многих сотрудников вузов, сложно ожидать от колледжей и университетов, что они обеспечат студентам с серьезными психическими заболеваниями те условия, которые им нужны.

Все надежды на улучшение условий зависят от таких организаций, как Управление по гражданским правам при Министерстве образования США, которое «активно развивает политику» с учетом лучших практик – хотя перспективы этого «развития политики» в лучшем случае смутны. Институт изучения законодательства, политики и этики в области психического здоровья, созданный Элин Р. Сакс, провел в 2014 году симпозиум под названием «Много голосов, одно ви́дение: как помочь студентам колледжей и университетов с психическими заболеваниями получить максимум пользы в период обучения». Этот форум включал заседания по темам «Разумное удовлетворение потребностей» и «Предотвращение ситуаций, в которых страх, риск-менеджмент и нарушения коммуникации мешают успешному академическому опыту». Национальный некоммерческий фонд Jed, который позиционирует себя как «фонд для защиты эмоционального здоровья и предотвращения самоубийств среди подростков и молодых взрослых нашей страны», объявил в 2014 году, что 55 колледжей в настоящее время изучают предоставляемые фондом услуги здравоохранения, фокусируясь на политике в области психического здоровья. Однако беглый онлайн-поиск указывает, что в высшем образовании произошло не так уж много изменений для психически больных студентов, которых по-прежнему регулярно исключают за то, что они слишком безумны, чтобы учиться.

В статье 2014 года, опубликованной в Yale Daily News, Рейчел Уильямс описывает свой опыт общения с одним чиновником из комиссии в Йеле, который, услышав, что она резала свое тело, сказал, что ей нужно ехать домой. «По правде говоря, – объясняет чиновник, – мы не то чтобы думаем, что дома вы будете в большей безопасности. Мы просто не можем принять вас здесь».

Я взяла годичный добровольный академический отпуск по медицинским показаниям. Записалась на занятия в Южно-Калифорнийском университете в Беркли и в Калифорнийском колледже искусств, работала веб-дизайнером. Немного занималась маркетингом. Я планировала вернуться в Йель, где завершал учебу К. Он был нормален; он по-прежнему мог свободно передвигаться по кампусу и его окрестностям. Я составила список дел, которые предстояло сделать по возвращении в Йель: чаще ходить на художественные выставки, вступать в клубы, заводить новых друзей. Я планировала жизнь в съемной квартирке за пределами кампуса. Моими соседками должны были стать две девушки: блондинка-неформалка и влюбленная в меня любительница травки.

В 2014 году 55 колледжей США планировали воспользоваться услугами здравоохранения, чтобы улучшить положение студентов с психическими заболеваниями. Однако за шесть лет ситуация так и не изменилась: психически больных студентов по-прежнему безжалостно исключают.

Я четыре раза летала в Нью-Хейвен на собеседования, задачей которых было определить, достаточно ли я пригодна для возвращения. Во время единственного собеседования, которое я помню, обаятельный незнакомый сотрудник сказал, что я, похоже, готова вернуться. Я улетела обратно в Калифорнию и стала ждать известий от университета, а когда дождалась, ответ оказался отрицательным.

Из электронного письма, которое я послала заведующему кафедрой психиатрии Йельского университета:

Уважаемый доктор Х.!

Мы с матерью вчера и сегодня оставляли сообщения в надежде связаться с вами, но так и не получили ни ответа, ни намека, когда можно ожидать этого ответа. Я подумала, что стоит попробовать обратиться по электронной почте, хотя, вероятно, вас постоянно забрасывают письмами.

Я была удивлена (как и все мои друзья, родственники и др.), узнав, что меня не восстановили, хотя и готовилась к худшему. Декан С. советовал мне позвонить вам, поскольку у вас должна быть информация о том, как «сделать свое ходатайство более жизнеспособным в следующий раз». Если у вас есть такая информация, я хотела бы ее получить. Я расстроилась, узнав, что меня не допустили к учебе, потому что за минувший год совершенно уверилась, что более чем готова вернуться, – мои друзья это знают, моя семья это знает, мои здешние лечащие врачи это знают. Увы, в перечень людей, которые знают, что я готова вернуться, не входит аттестационная комиссия. Не знаю, откуда берется такое расхождение во мнениях, но надеюсь, что вы сможете дать мне об этом некоторое представление. Не могу не гадать, что я сделала не так. Дело было в моих оценках? В моем сочинении? В рекомендательных письмах? В чем-то, что я сказала на собеседовании? (Один из деканов, проводивших собеседования, даже говорил, что даст мне «блестящую рекомендацию». Догадываюсь, что эта блестящая рекомендация в итоге не сыграла роли.)

Во время собеседований мне неоднократно доводилось слышать одно утверждение: что комиссия решает вопрос не о том, смогу ли я вернуться в Йель в принципе, а о том, когда я смогу вернуться. Я сделала вывод, что по решению членов комиссии в моих же интересах будет не допускать меня к учебе еще один семестр, вероятно, чтобы я «выросла» или «созрела». Очевидно, что я не могу с полной уверенностью говорить за них или вас, а могу лишь догадываться. И знаю, что мне придется ради самосохранения найти для себя интересные занятия на этот семестр. Расстраивает лишь понимание, что этот семестр (и, может быть, даже следующие после него), вероятно, пройдет так же, как прошел весь мой прошлый год в академическом отпуске по болезни. То есть я буду чувствовать себя прекрасно, предвкушать возвращение к учебе и знать, что мою судьбу решают, основываясь на том, насколько хорошо я продемонстрирую, что у меня все замечательно.

Еще я все это время недоумевала, почему вы так и не связались с моими лечащими врачами по месту жительства, учитывая, что они знают меня очень хорошо и работали со мной во время академического отпуска, а также тот факт, что вы пообещали сделать это в конце той недели, когда я приезжала на собеседование.

Я была бы рада, если бы вы ответили на мой вопрос как можно подробнее, поскольку уже несколько дней я ощущаю бессилие и разочарование (конца которым не предвидится). Ваш ответ помог бы мне понять процесс, стоящий за решением, которое в данный момент кажется очень произвольным и неверным. Кроме того, я не представляю, что мне делать в этот семестр. Не думаю, что какое-либо учебное заведение позволило бы мне зарегистрироваться для посещения своих курсов, когда осталось так мало времени до весеннего семестра. Что требуется от меня, если я хочу вновь подать ходатайство?

Буду весьма благодарна за ответ. Спасибо за уделенное мне время.

В конце концов Йель не удостоил меня ничем, даже объяснением. Он не был обязан принять меня на учебу вторично, после того как я оказалась сумасшедшей; указывать в журналах бывших выпускников, что я вообще там училась; принимать меня в члены Йельского клуба в Манхэттене.

Да и я Йелю ничего не должна. Поэтому вся корреспонденция из университета, которую получает К. – просьбы о пожертвованиях, журналы выпускников, – отправляется в макулатуру.

Меня исключили из Йеля, не удостоив даже объяснением. Но мы с ним ничем друг другу не обязаны.

Учась в Йеле, я порой воровала в магазинах. Редко брала что-то существенное: ручку в магазине товаров для художественного творчества, головную повязку в Urban Outfitters. Был случай, когда я набрала стопку книг в книжном магазине кампуса на Бродвее и увидела, что в кассу стоит длинная очередь. Повинуясь мгновенному импульсу, я повыше задрала подбородок и вышла из магазина с книгами в руках. Сигнализация не сработала. Никто меня не преследовал. Я вспоминаю те времена и говорю себе, что я была молода и глупа; потом сама себя обрываю. Одна из немногих оставшихся у меня университетских фотографий – это снимок, на котором я стою перед Urban Outfitters на Бродвее, демонстрируя в камеру безрукавку, купленную на распродаже. У меня широкая улыбка и рваная челка. Я молода и совершу еще немало ошибок. Но я не единственная, кто тогда ошибался.

Дети: за и против

Весной 2007 года директор лагеря «Желание» и моя коллега по стэнфордской кафедре психиатрии сказала мне, что опыт клинических собеседований сделал меня идеальным волонтером для работы в лагере для детей с биполярным расстройством. В тот момент мы стояли перед служебным лифтом. Я улыбнулась и попросила ее прислать мне бланк заявления, но не сказала, что подумала об этом на самом деле.

Войдя в лифт, я представила себе 72 часа в обществе детей от 9 до 18 лет, детей с биполярным расстройством. У них могли быть галлюцинации. У них могли быть множественные диагнозы: синдром Аспергера[28], расстройство дефицита внимания (ADD), расстройство дефицита внимания и гиперактивности (ADHD), первазивное расстройство развития[29] (PDD) и вызывающее оппозиционное расстройство[30] (ODD). В худшем варианте они бы вопили, кричали, плакали и, возможно, проявляли агрессию. В лучшем – и тут я внутренне цинично содрогнулась – хотели бы поиграть со мной.

В то время я думала, что моя предположительная нелюбовь к детям, вероятно, зиждется на самообмане. Когда-то я ела сладости и, после того как решила сократить количество сахара в своем рационе по диетическим соображениям, вместо более подробного объяснения научилась просто говорить: «Я не люблю десерты». Годами я не подслащивала кофе; временами и фрукты казались мне слишком приторными. Ни один человек из тех, кто был знаком со мной в то десятилетие, знать не знал, что некогда я объедалась чизкейками и карамелью. Точно так же я теперь избегала играть с детьми, поскольку боялась пробудить биологический и эмоциональный импульс. Я не говорила «Я не люблю детей», но именно это думала про себя каждый раз, когда кто-нибудь пытался всучить мне младенца.

Однако я не могла отделаться от мысли о шести десятках детей с одинаковым диагнозом, которые собираются вместе, чтобы хорошо провести время. Наличие биполярного расстройства означает, что ты можешь в маниакальном безумии въехать на машине в дерево, потратить сбережения всей жизни на носки из-за уверенности, что наступает новое оледенение, или застрелиться, потому что тебе просто настолько больно. И очень немногие люди, за исключением приблизительно 1–2 % населения, имеющих общий с тобой диагноз, тебя поймут. У детей с «биполяркой» может быть иная форма этого расстройства, нежели у взрослых с таким же диагнозом, но их участь так же ужасна, если не хуже. По мнению Национального альянса по психическим заболеваниям, «биполярное расстройство у детей проявляется намного острее и отличается гораздо более долгим путем к выздоровлению, чем у взрослых». Я хотела помочь детям в лагере «Желание», но свое заявление отсылала Меган с еще одним скрытым мотивом: я тоже хотела почувствовать себя не такой одинокой.

Лагерь «Желание» был учрежден в 2005 году как «типичный» летний лагерь для детей и подростков с биполярным расстройством, у которых возникли бы проблемы в стандартной обстановке круглосуточного лагеря. Пожалуй, эти проблемы и были одной из причин, по которым смена в лагере продолжалась всего три дня. Пейзаж там пасторальный, с пологими желтыми холмами и небольшим количеством деревьев. Один семейный фонд подарил свои земли лагерю «Желание». Если бы вам случилось побывать там, вы, возможно, не заметили бы признаков острого биполярного расстройства у толпы детей от 9 до 18 лет. Все внимание посетителей обычно привлекают роскошные коттеджи, огромный зал столовой и просторные рекреационные помещения, заполненные детьми, занятыми плетением макраме и игрой в баскетбол.

В 2007 году я работала в летнем лагере для детей с психическими заболеваниями. Биполярное расстройство может протекать у детей иначе, чем у взрослых. Но их участь так же ужасна, если не хуже.

Биполярное расстройство у взрослых изучено не до конца. А у детей оно еще более таинственно. При педиатрическом биполярном расстройстве у пациентов проявляются менее заметные аффективные состояния, способные к быстрой флуктуации[31], что затрудняет диагностику болезни. Чем именно страдает ребенок, который плохо ведет себя в классе, – ADHD, ODD, маниакальным нарушением, всеми ими разом или ни тем, ни другим, ни третьим? Другие особенности поведения, ассоциируемые с педиатрическим биполярным расстройством, включают гиперсексуальность, галлюцинации и бред, суицидальное поведение, акты агрессии, возбуждение и нарушенную способность к суждению. Само существование педиатрического биполярного расстройства вызывает сомнения у тех, кто полагает, что дети слишком юны, чтобы ставить им такой весомый психиатрический диагноз. Как и у тех, кто считает, что диагнозы вроде ADHD и ODD в сочетании с глубокой депрессией – более подходящие ярлыки для раздражительности и ярости, которые часто проявляются у указанных детей.

Фонд, который спонсировал лагерь «Желание», верил в реальность диагноза «педиатрическое биполярное расстройство». На его веб-сайте была приведена статистика, согласно которой это расстройство поражает примерно два миллиона детей в Соединенных Штатах. Мы с К. поехали в лагерь с 60 из этих детей летом 2007 года.

Аарон – коренастый, короткостриженый блондин. Он любил футбол и редко улыбался. Джулиан улыбался часто и носил на шее зеленую бандану. Марк каждый день ходил в одном и том же: белая футболка, шорты карго и бейсболка козырьком назад. Он набивал карманы всякой мелочью вроде игрушечных самолетиков и гальки. Алекс был очень похож на Джулиана, если не считать зеленой банданы. Стюарт, самый маленький из этих пяти мальчиков, – низкорослый, худой. Он заправлял рубашку в шорты, а гольфы натягивал так высоко, как позволяла ткань.

Как главный консультант в нашем коттедже, рассчитанном на четверых консультантов и пятерых мальчишек, К. носил с собой массивный голубой скоросшиватель, набитый анкетами. Эти вопросники, старательно заполненные родителями мальчиков перед их приездом в лагерь «Желание», касались основных моментов: сопутствующих (множественных) диагнозов, степени тяжести биполярного расстройства, предпочтений в пище, истории госпитализации, медицинского режима и т. д. Вопросники также содержали менее глобальные, но все равно необходимые подробности. Один мальчик мог засыпать по вечерам, только слушая через наушники свой iPod; у всех наших подопечных были проблемы с ночным энурезом; все они любили играть в спортивные игры (чего я и страшилась). Вопрос, который я нашла особенно трогательным в его откровенности: «Как вы и ваш ребенок справляетесь с приступом ярости или мании?»

Я долгие годы даже не рассматривала возможность иметь биологических детей, но в те дни часто узнавала «новости», которые отнюдь не становились сюрпризом. Пора жизни, когда заявление «У нас новости!» от влюбленной пары почти неизбежно означало объявление о браке, прошла. Теперь за этим заявлением, особенно если пара была гетеросексуальной, следовали слова: «Мы беременны!»

Хотя самые близкие люди точно знали, почему я не завожу детей и не обдумываю возможность усыновления, некоторые здоровые знакомые до сих пор спрашивают меня, входит ли рождение и воспитание детей в мои жизненные планы. Если я едва знаю собеседника, то отвечаю что-то неопределенное о тяжелом генетическом заболевании и этим ограничиваюсь. Если же он не успокаивается, рассказываю о лекарствах, которые принимаю, об их потенциальной угрозе для плода, об осложнениях, которые с большой вероятностью возникнут в послеродовом периоде, и о генетических шансах передать свое расстройство ребенку.

Те, кто явно не в состоянии смириться с мыслью, что у меня в жизни не будет ребенка, спрашивают об усыновлении. Эти вопросы приводят меня в ярость.

Что я хочу сказать в ответ на них: у меня шизоаффективное расстройство. Я была психотиком половину 2013 года и могу снова им стать в любой момент. Я не хочу подвергать никакого ребенка такому испытанию, как я в роли его матери.

Однажды я действительно захотела биологических детей. А потом, постояв пару часов перед витриной магазина детской одежды в Сан-Хосе, штат Калифорния, перехотела. Это было в начале моих отношений с К. Ему было чуть больше 20, и для меня тогда он был только бойфрендом. Я, обвешанная пакетами с покупками, смотрела, как женщины выбирали крохотные курточки и миниатюрные блузы с воротничками, как у Питера Пэна. Потом позвонила К. и сказала: «Я недавно была в Gymboree и думала о тебе». Хотя он неоднократно говорил, что хочет от меня детей, это был первый раз, когда я сама, пусть и туманно, ответила ему взаимностью.

Он немного помолчал.

– Я разговаривал с мамой, – сказал наконец.

Я не поняла.

– Она говорит, что психические заболевания – генетические.

– А… Тогда ладно, – отозвалась я. – Забудь, я ничего не говорила. Я пошутила.

Я решила для себя проблему материнства следующим образом: у меня шизоаффективное расстройство и я не хочу подвергать этой опасности ребенка.

В то время у меня уже несколько лет стоял диагноз «биполярное расстройство», которое прежде называли маниакально-депрессивным. Оно характеризовалось в DSM-IV – тогдашнем общеупотребительном источнике – в первую очередь как сочетание чередующихся маниакальных и депрессивных эпизодов. Маниакальные эпизоды включают недельное или более длительное проявление следующих симптомов: бреда величия (например, когда человек верит, что владеет волшебными силами); резко сниженной или отсутствующей потребности в сне; быстрого чередования или стремительного полета мыслей; рискованных поступков; искажения восприятия и, в некоторых случаях, психоза. Депрессия характеризуется двумя или более неделями проявления таких симптомов, как подавленное настроение, сниженный интерес почти к любой деятельности или потеря удовольствия от нее, утомляемость и ощущение собственной бесполезности. Однако ни одно классическое описание биполярного расстройства не может сравниться с ощущением самого расстройства. Кей Редфилд Джеймисон пишет: «Есть особый род боли, бурной радости, одиночества и ужаса, сопряженный с такого рода безумием». У меня диагностировали биполярное расстройство перед первым годом учебы в Йельском университете, за 12 лет до того, как шизоаффективное расстройство добралось до страниц справочников.

В шесть часов вечера я наблюдала, как Стюарт ел. Он был на ограниченной диете, и, похоже, это было причиной его угрюмого настроения. Другие мальчики болтали о своем первом лагерном дне, который прошел вполне нормально. Были моменты агрессивного поведения, небольшие конфликты и пара скачков настроения, хотя присматривать за ними оказалось не так трудно, как я предполагала. Более того, мы с Джулианом довольно весело провели время, разглядывая диких индеек, пока остальные играли в футбол. Но Стюарт меня беспокоил.

– Сколько галлонов в литре? – вдруг выкрикнул он каким-то механическим голосом.

Мальчики растерянно уставились на него.

– Ноль целых двести шестьдесят четыре тысячных! Какой динозавр самый крупный?

Аарон прыснул.

– Аргентинозавр! – сам себе ответил Стюарт.

– Почему ты спрашиваешь нас о таких пустяках? – спросил Алекс.

– Это не пустяки, – с каменным лицом возразил Стюарт. – Это научные факты.

И у Марка, и у Стюарта, помимо биполярного диагноза, было PDD. Самая известная разновидность PDD – аутизм; все виды PDD включают отставание в социальном взаимодействии и коммуникации. У Марка был синдром Аспергера, который принято считать более высокофункциональной формой аутизма. У Стюарта было PDD-NOS, первазивное расстройство развития без дополнительных уточнений. Однако Марк был намного более высокофункциональным, чем Стюарт, который, казалось, не умел поддерживать разговор, если он не включал выкрикивание научных фактов или пересказ в мельчайших подробностях, выдающих истинного знатока, сюжетов фильмов о Гарри Поттере. Аарон первым указал на это.

– Стюарт – тормоз! – пропел он, когда мы раздавали тарелки.

– Прекрати, – сказал Стюарт, багровея.

– А разве не тормоз? Тормоз, тормоз! И плакса-вакса!

Бо́льшая часть истерик в тот день пришлась на долю Стюарта, в основном из-за споров по поводу правил игры. Он любил играть в игры, но взрывался всякий раз, когда правило действовало не в его пользу.

Другие мальчики, почуяв, что Аарон взял на себя роль альфа-самца, присоединились к насмешкам. Мы, консультанты, вмешались – «Эй, это нехорошо!» – но нашего вмешательства оказалось недостаточно, и даже теперь мне неясно, что я, такая неподготовленная и неумелая, должна была сделать.

У моего младшего брата и его жены в прошлом году родился ребенок. Теперь я – тетя, а К. – дядя. Мы познакомились с племянницей в тот день, когда она родилась, придя в роскошную больничную палату делать фотографии и ворковать над новорожденной. Я не брала ее на руки; я до сих пор не беру ее на руки. Она знает, кто я, улыбается и машет ручкой, видя меня, ее носик морщится, а глаза щурятся от удовольствия. С течением времени я люблю ее все сильнее, по мере того как она становится все самостоятельнее, превращается в личность.

Явление Кр. в этот мир наполняет меня жгущей нутро тревожностью. Мир пребывает в хаосе. В начале этого года состоялась инаугурация президента, чья платформа основана на ксенофобии и расизме. Я также боюсь, что Кр. как дочь моего брата унаследует гены, которые дали толчок моей шизофрении. Как-то раз я читала, что завести ребенка – значит испытывать вечный страх, хотя этот подход, возможно, применим только к определенного типа родителям. Как тетка Кр. я считаю, что должна быть бдительна, когда речь идет о ее психическом здоровье. Когда-нибудь, если нам повезет, она станет подростком. Вероятно, с непростым характером. В то же время мы абсолютно ничего не знаем о том, какой она станет в итоге.

Нам, консультантам в лагере «Желание» – так же как большинству родителей, если не всем, – приходилось действовать, будучи почти или совершенно неподготовленными и, хотя мне и больно говорить это, практически безнадзорными. Нам говорили, что в случае возникновения ситуации, с которой мы не сможем справиться, следует связаться с кем-то из вышестоящих.

В прошлом году у моего брата родилась дочь. Я не брала ее на руки в больничной палате; я до сих пор не беру ее на руки. Но с каждым днем я люблю ее все сильнее.

Однажды, во второй половине дня, после ссоры наших подопечных за бильярдом К. повел Стюарта на прогулку, чтобы тот остыл. Стюарт сказал К., что у него нет друзей в лагере. По его словам, мать обещала ему, что в лагере «Желание» будут такие же дети, как и он, и ему удастся завести друзей. Но пока все складывалось так же, как и дома, – и он не представлял, что с этим делать.

– Я твой друг, – возразил К.

– Ты – не друг-ребенок, – не согласился Стюарт.

Тем вечером, когда мы наконец остались вдвоем, К. сказал мне:

– Я не могу отделаться от мысли, каково ему будет в школе, когда он осенью перейдет в средние классы. Он сказал, что у него никогда в жизни не было друзей. Проклятие, это так грустно!

Однажды днем я заметила колибри у невысокого каменного парапета рядом с лагерным лазаретом. Стоило мне на нее указать, как Стюарт выкрикнул:

– Колибри взмахивают крыльями пятьдесят раз в секунду!

Около 8 утра жители каждого коттеджа нехотя тащились к лазарету. Обитателям лагеря полагалось медикаментозное лечение, поэтому дети всех возрастов становились в очередь и получали свои таблетки.

Маленьким обитателям летнего лагеря полагалось медикаментозное лечение. Каждое утро они выстраивались в очередь за таблетками.

Там был широкий ассортимент таблеток – в пластиковых бутылочках, пакетиках, тубах: стабилизаторы настроения типа тегретола, депакота и лития; бензодиазепины от тревожности; антипсихотики; даже антидепрессанты, которые потенциально способны спровоцировать манию; и много чего еще. Я за свою жизнь познакомилась с семью видами психотропных средств, а в то лето регулярно принимала четыре. Поскольку неясно было, можно ли делать это на глазах у ребят, я предпочитала заглядывать в лазарет не во время общей раздачи, а во второй половине дня. По утрам же наблюдала, как целый батальон детей принимает свои таблетки, глазом не моргнув, нимало не смущаясь, а потом прощается с медсестрами и снова выходит на свежий воздух. Это сплачивает сильнее, чем лагерный гимн, думала я.

– Тормоз, – пробормотал Алекс, и мальчики, хихикая, стали указывать пальцами на Стюарта.

К. регулярно говорил Меган и администраторам о Стюарте с тех пор, как начались эти насмешки. Со временем травля приобрела достаточно жестокую окраску, и администраторы решили, что Стюарта нужно перевести в коттедж к другим мальчикам предподросткового возраста. Мы с К. мягко сообщили Стюарту, что он теперь поселится в соседнем домике, где ему, как мы надеемся, будет легче. Меня должны были перевести туда вместе со Стюартом и назначить его персональным куратором. Хотя Алекс кусал и пинал К. до синяков, а Джулиан страдал постоянными галлюцинациями, против которых лечение было бессильно, Стюарт больше всех нуждался в опеке.

Пока мы с К. готовились к переселению, Стюарт выглянул в окно и увидел, что Аарон, Джулиан, Марк и Алекс играют на улице в тачбол.

– Я хочу играть, – заявил он.

Мы с К. встревоженно переглянулись, но К. все же вывел его на улицу, а я встала за боковой линией и видела оттуда, как Стюарт вскоре выполнил тачдаун. Меня переполнила радость, когда он радостно завопил и стал гордо вышагивать по игровой площадке – даже другие мальчики зааплодировали его мастерству. Но потом один из них случайно налетел на него во время игры, из-за чего Стюарт принялся вопить. К. стал уводить его с поля, а Стюарт кричал и махал руками. Другие мальчишки закричали ему вслед: «Плакса! Плакса!»

К. со Стюартом вернулись в коттедж.

– Итак, теперь мы тебя переселим, – сказал К., стараясь, чтобы его слова звучали бодро. Он уже говорил мне, что Меган и главный психиатр лагеря рекомендовали переселить Стюарта в тот момент, когда остальные мальчики будут отвлечены чем-то другим. «Они не заметят, что Стюарта больше нет, а если и заметят, то, вероятно, ничего не скажут, – объяснила Меган. – Будут слишком заняты собственными делами».

Итак, я забрала Стюарта вместе с его сумками в другой домик. Стюарт нервно бросал взгляды в мою сторону (смотреть в глаза он не мог, это частый симптом PDD), а я перебирала ящик с настольными играми в поисках того, что могло его заинтересовать и не спровоцировать истерику.

Потом я услышала, как другие мальчики шумно вернулись в свой коттедж.

– Эй, его нет! – раздался чей-то возглас. – Плакса свалил!

– Наконец-то!

– Ура!

Всплеск воплей и ликования вырвался из коттеджа, где мы жили прежде. К. и другие консультанты стали перекрикивать мальчишек, прося их прекратить. Лицо Стюарта исказилось, и я торопливо вывела его из домика и потащила на ужин. В наше отсутствие Меган зашла в хижину К. и поговорила с мальчиками о травле. Они признались, что их всех травили в школах.

В статье в New York Times я прочла, что у ребенка родителя, страдающего биполярным расстройством, в 13 раз больше шансов развития этого расстройства, чем у родителя без него. Статья на сайте Salon о безумии и материнстве, написанная женщиной с биполярным расстройством, вызвала следующие реакции читателей: «Я росла с биполярной матерью, и это превратило мое детство в кошмар», «Я знаю, полагается говорить, что я рада своему появлению на свет, но как ребенок биполярной матери я этому не рада», «Человеку, психически нестабильному настолько, что ему требуется психотропное лечение, НЕ СЛЕДУЕТ ни при каких обстоятельствах даже думать о том, чтобы завести ребенка». Я прочла 68 комментариев. Эти мне запомнились.

Вероятность развития полярного расстройства у ребенка повышается в 13 раз, если один из родителей страдает этим заболеванием.

И на фоне хора этих интернет-комментаторов – моя мать, которая знала, что у нее есть семейная история психических заболеваний, когда забеременела мной. Поначалу она умалчивала о нервных срывах и самоубийствах. Когда я стала старше и мои симптомы усугубились, мать начала порой выражать глубокие сожаления и чувство вины, вызванные тем фактом, что она передала мне это «страдание». А сейчас она говорит, что мне лучше было бы не иметь детей. Я вижу здесь две проблемы: одна – сам акт передачи генетического бремени, а другая – моя сомнительная способность как женщины, живущей с серьезным психическим заболеванием, быть хорошей матерью.

В Йеле и Стэнфорде я часто видела рекламные приглашения для доноров яйцеклеток на последних страницах Yale Daily News, Yale Herald и Stanford Daily. Реклама обещала тысячи долларов за яйцеклетки, которые сочтут хорошим генофондом; я часто отвечала требованиям по SAT и GPA[32], а иногда и этническим требованиям. Узрев меня во плоти и просмотрев мою биографию, человек не мог не начать расспрашивать о моих яйцеклетках, которые в итоге оказывались отвергнуты, поскольку авторам объявлений требовались «здоровые» доноры.

Ни К., ни его мать не были жестоки, озвучивая тревогу по поводу моей генетической и эмоциональной пригодности. Тот год выдался особенно плохим. Я страдала манией; целую неделю жила, спя по два-три часа в сутки или обходясь без сна вообще; не могла уцепиться за одну мысль, не перескочив на другую; царапала в блокнотах грамматически несвязную чушь на занятиях; лупила кулаками деревья в Кросс-кампусе. После того как мании завершали свой цикл, я становилась апатичной, подавленной, суицидальной. Меня госпитализировали дважды в течение 20 суток. Однажды я угрожала принять сверхдозу, в другой раз выполнила эту угрозу и приняла сверхдозу, была физически иммобилизована на койке в «неотложке», резала и прижигала себя несметное число раз. К. и его мать просто думали о последствиях для будущего, о которых я, как ни удивительно, не подумала.

В новом домике жизнь Стюарта улучшилась. Новые соседи намного терпеливее отнеслись к его социальным трудностям. Хотя у него по-прежнему случались истерики и он уходил с поля во время игры в тачбол, я все же помню один получасовой сеанс игры «Четыре в ряд» между Стюартом и одним особенно уравновешенным ветераном этого лагеря. Не помню, кто победил.

К тому же Стюарт был довольно забавным. После того как его спустили на веревках со стены во время занятий по скалолазанию, когда он отказался подниматься дальше, мальчик без всякого стеснения шутил, что чувствовал себя «как тонна кирпичей на стройке». Все свои шутки он обычно завершал громким лающим смешком: «Ха!»

К. тайком организовал воссоединение Алекса и Стюарта за бильярдным столом, при котором я присутствовала как второй наблюдатель. Они несколько часов играли без всяких инцидентов. «Смотрите-ка, как мило ваш жених обращается с этими мальчиками, – сказала мне другая женщина-консультант. – Должно быть, вы дождаться не можете, когда у вас будут свои дети».

Во вторую и последнюю ночь в лагере у Стюарта возникла какая-то проблема с дыханием. Единственное, на что он пожаловался, – что слюна стала густой и он «не может нормально дышать».

– Вот так каждый раз бывает, – всхлипывал он.

Я повела его в лазарет. Дежурный врач дал ему лекарство и ингалятор и велел пораньше лечь спать; я проводила Стюарта в пока пустой коттедж, и он вскарабкался на свою верхнюю койку, заливаясь слезами.

– Это так неприятно, – прошептал он.

– Я понимаю, – ответила я. – Закрывай глаза.

Моего роста едва хватало, чтобы дотянуться до верхней койки, стоя на цыпочках. Но я тянулась изо всех сил, чтобы продолжать видеть его.

– Все хорошо, – шептала я.

Он задрожал и плотно зажмурил глаза, периодически смахивая слезы тыльной стороной своих маленьких ладошек. Я сказала ему, чтобы он постарался расслабиться. Гладила его по голове. Напевала китайские колыбельные. И чем дольше я стояла, и гладила, и напевала, и шептала, тем спокойнее и неподвижнее он становился, пока не уснул. В какой-то момент краем глаза я зацепила лицо К. в окне коттеджа.

Потом он сказал мне:

– Из тебя получилась бы хорошая мать.

– Это была только одна ночь, – ответила я.

На следующее утро во время церемонии закрытия смены руководители лагеря попросили ребят пустить микрофон по кругу и сказать по паре слов об их впечатлениях от «Желания». Завтрак в коттеджах детей предподросткового возраста получился хаотичным: Аарон, который бо́льшую часть смены высмеивал Стюарта, свернулся клубком в углу столовой и отказывался двинуться с места, а один из новых соседей Стюарта начал плакать и кричать, что ему нужно домой – срочно.

Я сидела в общем кругу на своем складном стуле и слушала, как каждый из ребят говорил о «дружбе» и «общности». Потом настала очередь Стюарта. Он поднялся, сунув руки в карманы.

– Вначале лагерь мне не понравился, – сказал он. – Ребята были злы ко мне. И я думал, что не смогу завести друзей. Но потом мне было весело, и друзья появились. И я хочу снова приехать в следующем году.

Я порадовалась, что надела темные очки, потому что из моих глаз потекли слезы.

Помешала бы мне психическая болезнь быть хорошей матерью? В лагере все было в порядке. Я заботилась о мальчиках, а после того как меня переселили из первого домика во второй, заботилась о Стюарте. Но в то время я не страдала ни манией, ни депрессией. Я не могу даже представить себе, что мне позволили бы заботиться о чужих детях в таком состоянии. Позднее, когда у меня развились психотические симптомы, трансформировавшие мой диагноз в шизоаффективное расстройство биполярного типа, я забывала покормить свою собаку. А когда понимала, что забыла об этом, я была слишком безразлична, чтобы все-таки пойти и покормить ее. Порой я даже не могу связать двух слов или шевельнуться. Случаются периоды, когда я точно знаю, что моего мужа подменили роботом.

У Аманды, матери моей подруги, биполярное расстройство. Однажды, когда Аманда была маленькой, ее мать госпитализировали в Рождество, и с тех пор Аманда ненавидит Рождество. Моя психически больная двоюродная бабушка настолько пренебрегала своим младенцем-сыном, что ее лишили права опеки над ним. Она умерла в психиатрической больнице. Одна из моих теток пыталась убить мужа поварским ножом. Могла ли я быть одной из этих женщин?

Мне нравилось заботиться о детях в летнем лагере. Но впоследствии у меня были тяжелые психические срывы, когда я была равнодушна ко всему живому и забывала даже покормить свою собаку. Что могло бы стать с ребенком?

С другой стороны, матери то и дело совершают ужасные поступки. Наверное, бо́льшую проблему составляют просто плохие родители, не важно, есть у них шизоаффективное расстройство или нет. Я могла бы навредить своим будущим детям таким способом, который не имеет ничего общего с манией, депрессией или психозом. Или могла бы компенсировать свои неврологические дефекты, будучи внимательной и заботливой матерью – той, которая стопками глотает педагогическую литературу и рано просвещает своих детей насчет причин своего странного поведения.

За Стюартом приехала его мать, энергичная, жизнерадостная женщина. Она рассказывала нам, что Стюарт берет уроки верховой езды. По некоторым ее оговоркам мы с К. впоследствии догадались, что она была матерью-одиночкой и трудилась в поте лица, стараясь дать сыну лучшее из возможного. Стоило ей отлучиться в лазарет, чтобы забрать лекарства и документы сына, как Стюарт немедленно устроил ссору из-за воздушного хоккея.

– Дайте мне поиграть, – сказал он двум девочкам, которые встали за стол.

– Да мы сами только что пришли, – возразили они.

– Может быть, ты сперва посмотришь, как девочки играют, а потом поиграешь, когда они закончат? – предложила я.

– Я хочу играть сейчас! – сказал он, повысив голос.

И такой была бы реальность бытия со Стюартом – или любым ребенком с трудностями. Так было бы 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, 365 дней в году. Не 1 день в лагере, и не 3 дня, и не 3 недели. Всю жизнь. Потом вернулась мать Стюарта с его вещами, обняла сына и сказала, что пора ехать.

Стюарт не попрощался ни с К., ни со мной. Он просто ушел, и с тех пор мы его больше не видели.

На пути домой мы с К. поначалу оба молчали.

– У нас мог бы быть такой ребенок, – сказала я наконец.

Сводный брат угрызений совести и чувства вины моей матери – мой незримый вопрос к ней: если бы я не родилась, было бы лучше? Несмотря на то что я не раз давала родителям повод гордиться мной, я не могу не гадать, не перевешиваются ли мои достижения срывами, которые они наблюдали годами. Наверное, будь у моей матери возможность выбрать для меня набор генов, она бы кое-что в нем переделала. Я была бы совершенно другим человеком.

Несмотря на все страхи из-за того, что ребенок с психическим заболеванием (или любой другой серьезной инвалидностью) потребует постоянного присмотра, возможно, именно эти причины, по которым я, как мне казалось, не хотела детей, стали главными факторами, в итоге изменившими мое мнение. Меня саму удивила моя любовь к Стюарту. Он был умницей и весельчаком и знал великое множество потрясающих и любопытных фактов. Кроме того, у нас с ним был общий диагноз, и, вероятно, это в наибольшей степени объясняет, почему я терпеливо относилась к его истерикам и странностям. «У нас мог бы быть такой ребенок», – сказала я. И действительно, мог бы.

В мыслях я по-прежнему возвращаюсь к теме материнства. Это повлияло на выбор постоянной контрацепции. Я остановилась на методах, предполагающих восстановление репродуктивной функции.

После того как мне по медицинским показаниям удалили внутриматочную спираль, мы с К. стали обсуждать более постоянные формы контрацепции. Говорили о перевязке труб, гистероскопической стерилизации Essure и вазэктомии. И все же я упорно утверждала, что не хочу ни перевязки труб, ни стерилизации, говоря К., что при вазэктомии больше вероятность восстановления. Спрашивая себя, почему меня волнует возможное восстановление, я осознаю, что сама не знаю.

Ближе к 30 годам я перенесла полостную операцию. На моем левом яичнике образовалась гигантская киста, и ее надо было удалить. Существовала возможность, что я потеряю вместе с ней и яичник. Проснувшись, я первым делом спросила медсестру:

– Мой яичник цел?

Она кивнула:

– С вашим яичником все в порядке. Вы уже спрашивали. Когда отошла общая анестезия, это были первые слова из ваших уст.

В больнице

Пациенту, имевшему привилегии первого уровня в психиатрической больнице, куда меня госпитализировали в 2002 году, было разрешено завтракать в столовой, покидая для этого палату. Поскольку первую половину дня по прибытии в больницу я пряталась в платяном шкафу и рыдала, никто не мог знать, что я не представляю опасности для себя или других, поэтому свой первый завтрак я ела не в специально отведенном для этого месте, а приткнувшись рядом с постом медсестер за круглым пластиковым столом. Из ассортимента маленьких контейнеров я выбрала отруби с изюмом. Под присмотром сестры съела пластиковой ложкой кашу. Выпила яблочный сок, который выдали в пластиковом стаканчике с крышечкой из фольги и соломинкой. Там были пациенты, которые пробыли в больнице дольше меня, хорошо себя вели – и все равно ели свой завтрак в палате. На дверях их палат висели значки, указывавшие, что они получают электрошоковую терапию и поэтому не должны завтракать до утренних процедур.

Медсестра, которая проверяла мои жизненно важные показатели на второе утро, сообщила, что мой статус повышен до первого уровня, и я восприняла это как хороший признак. Я некоторое время посидела у телевизора с другими пациентами; все они чувствовали себя неважно из-за побочных эффектов психотропных лекарств и не проявляли интереса к общению.

Со временем пациенты первого уровня привилегий начали группироваться вокруг выхода из отделения, словно это был гейт в аэропорту и всем нам не терпелось добраться до багажной полки. Мимо прошли несколько медсестер, смеясь и поддразнивая друг друга: «Вот только попробуй сказать мне это еще раз!» – «Говорю тебе это еще раз!» Одна медсестра, воспользовавшись своей картой-ключом, выпустила нас из отделения. Двойные двери медленно разъехались, и мы стали парами спускаться в лифте, который требовал применения другой карты-ключа, в столовую. Это помещение напоминало знакомые мне школьные и студенческие столовые, только в уменьшенном варианте, с очередью к раздаче горячих блюд и несколькими круглыми столами. Другие пациенты бормотали и дергались, явно нервничая в этом непривычном пространстве.

Самообслуживания для нас не было. Вместо этого мы говорили раздатчицам, что хотели бы съесть. Я попросила яичницу и жаренную по-домашнему картошку – и сразу же поняла, что ложка желтой невнятной массы, плюхнутая на мою тарелку, была изготовлена из восстановленного полуфабриката. Мой желудок при виде этой картины содрогнулся, но я была голодна, поскольку пару недель почти ничего не ела.

Куда сесть? Я чувствовала, кого стоит избегать, а кто позволил бы мне присоединиться. Несколько пациенток, сидевших вместе с медсестрами, привлекли меня своей нормальностью. Я рискнула, села за пустой столик и занялась едой, стоявшей передо мной. Вначале я взяла вилку и попробовала яичницу, которая оказалась почти пресной, без характерного сернокислого привкуса, который не выносят те, кто терпеть не может яйца. Но для меня ее безвкусность сама по себе была испытанием. Я едва не подавилась первым куском, а остальное оставила на тарелке. Картошка по-домашнему была еле теплой и жирно скользила по языку. Ее я съела всю. Допила яблочный сок из стаканчика с фольгой и огляделась. Сквозь стеклянную дверь и окна просвечивало голубое небо, до которого нам было как до луны; медсестры ели и болтали так же, как делали бы в любом другом месте.

Английское слово, обозначающее «дом умалишенных», – asylum – переводится как «спокойное или безопасное место» (Оксфордский словарь английского языка). Теперь этот устаревший термин применительно к психиатрическим больницам используют для нагнетания страха. В книге «Богадельни с привидениями. Истории проклятых. Что творится внутри тюрем, больниц и сумасшедших домов с привидениями» (Haunted Asylums: Stories of the Damned; Inside the Haunted Prisons, Wards, and Crazy Houses) энтузиаст исследований паранормального Роджер П. Миллс утверждает, что психиатрические больницы «принадлежат к числу наиболее посещаемых призраками мест на планете». Второй сезон хоррор-сериала «Американская история ужасов» (American Horror Story) под названием «Дом умалишенных» (Asylum) помещает мешанину из убийств, тайного нацизма, насилия и гротескных научных экспериментов в стены вымышленного «санатория» Брайрклифф-Мэнор. В Лечебнице Элизабет Аркхем для сумасшедших преступников содержатся, по крайней мере временно, большинство злодеев из бэтменовского фольклора. Само словосочетание «дом умалишенных» включает культурные ассоциации – вроде фильма «Пролетая над гнездом кукушки» – с пугающим и жестоким обращением с психиатрическими пациентами. И все же я подозреваю, что по-настоящему пугает в этом слове то, что связано с неэффективностью психиатрического лечения былых времен, которое мало что делало для регулирования наиболее вопиющих поступков пациентов, включая и те, что были необъяснимы, опасны или агрессивны.

Писатель Роджер П. Миллс утверждает, что психиатрические больницы «принадлежат к числу наиболее посещаемых призраками мест на планете».

«Пациентов бросали в тюрьму без всякой вины, по всей вероятности, на всю жизнь. По сравнению с этим отправиться на виселицу было бы легче, чем в эту могилу для живых людей!» – пишет журналистка Нелли Блай в своей разоблачительной статье 1887 года «Десять дней в сумасшедшем доме». Блай сумела проникнуть в лечебницу, притворившись сумасшедшей. А ее статья открыла читателям глаза на страшные тайны одного из нью-йоркских «приютов для безумцев».

Она рассказывает, как после госпитализации попросила вернуть ей блокнот и карандаш. Медсестра мисс Грейди ответила, что она привезла с собой только блокнот, без карандаша. «Я возмутилась, – пишет Блай, – и стала утверждать, что карандаш у меня был, после чего мне рекомендовали бороться с нелепыми выдумками моего мозга».

В другой части «Десяти дней» она пишет: «Я никогда не забывала говорить врачам, что я в здравом уме, и просила выпустить меня, но чем больше я старалась уверить их в своей нормальности, тем сильнее они в ней сомневались».

Во время своей второй госпитализации, в той же больнице, что и в первый раз, я проходила мимо медсестры.

– Как ваши дела? – поинтересовалась она.

– Хорошо, – ответила я, и это было правдой. Похоже, мания и последовавшая за ней депрессия были изгнаны из меня сверхдозой, которую я приняла непосредственно перед госпитализацией. Если не считать расстроенных чувств из-за возвращения в больницу, жизнь больше не казалась мне нестерпимым приговором.

Медсестра улыбнулась:

– Но как вы себя чувствуете на самом деле?

– Я на самом деле чувствую себя нормально.

В заметках обо мне, которые я впоследствии получила в Йельском психиатрическом институте, было среди прочего написано: «Пациентка демонстрирует отсутствие инсайта».

Как показывают жизненные наблюдения Блай – и мои собственные, – главной особенностью пребывания в психиатрической больнице является то, что никто тебе не верит. Из этого напрашивается следующий вывод: верить будут в те сведения о тебе, которые совершенно неверны.

Моя третья госпитализация произошла в сельской местности Луизианы. Я сказала врачу, что я писатель и изучала психологию в Йеле и Стэнфорде; поверить в это было примерно так же легко, как и в то, что я астронавт и сестра-близнец русского посла. Впоследствии я победила всех остальных пациентов в игре слов на обязательной групповой терапии, не дав никому набрать ни одного очка. Это было ребячество, но я устала от того, что со мной обращались как с тупицей. Не знаю, в каком свете это поведение выставило меня, с точки зрения медсестер и врача. Возможно, оно намекнуло, что я интеллектуалка или как минимум девушка начитанная – две характеристики, которые имеют сомнительную ценность в психиатрической больнице. Зато оно почти наверняка указывало, что я могу быть упрямой засранкой.

В 1887 году нью-йоркская журналистка Нелли Блай провела расследование, проникнув в один из городских сумасшедших домов. Для этого ей пришлось притвориться душевнобольной. Итогом пребывания в лечебнице стала статья «Десять дней в сумасшедшем доме», где она разоблачает бесчеловечные порядки больницы и неэффективность лечения.

Врач в одну из наших редких встреч упомянул, что, после того как меня привезли на «Скорой», я якобы сказала, что верю в «заговор людей», решивших навредить мне.

– Я этого не говорила, – возразила я. – Я сказала, что чувствую себя незащищенной.

Но «чувствовать себя незащищенной» – например, ощущать страх перед всем и ни перед чем конкретным – не та фраза, которую стоило произносить при госпитализации. На психиатрическом кодовом языке «незащищенный» – синоним «суицидника», которым я не была, хотя была много кем другим. Я ни слова не говорила о заговоре. Должно быть, это моя «незащищенность» заставила сотрудников больницы увериться в том, что я чувствовала себя уязвимой по причине параноидной убежденности в существовании заговорщиков, собравшихся навредить мне.

Все оставшееся время моего пребывания сотрудники больницы утверждали, что я поступила к ним с ощущением «незащищенности», с бредом преследования. Поскольку «незащищенность» выступала синонимом «суицидальности», меня считали опасной для себя самой. Несмотря на то что я добровольно обратилась в «неотложку» за помощью, «незащищенность» привела к тому, что меня сочли «недобровольно госпитализированной». А это, в свою очередь, означало, что меня «закрыли» в сельской луизианской больнице на северном берегу озера Понтчартрейн до тех пор, пока врач не даст разрешения уйти. Я не знала, сколько это продлится.

Ухудшение перед этой госпитализацией наступило в то время, когда я в одиночестве жила в номере отеля Metairie.

В том году у меня вообще были проблемы с гостиничными номерами. Однажды К. взял меня с собой в деловую поездку в Рино и оставил в нашем номере, а сам поехал на конференцию. В его отсутствие меня обуял дикий страх. Я завесила зеркала полотенцами; когда этого оказалось недостаточно, чтобы успокоиться, спряталась в крохотном шкафу. К. вернулся. Увидел полотенца на зеркалах и начал звать меня по имени. Наконец, попытался открыть дверцу шкафа, где я пряталась, и я испустила тихий возглас.

– Не открывай дверь! – прохныкала я.

Пересказ этого инцидента без объяснения моего внутреннего устройства делает его похожим на типичную байку о сумасшедшей. И я не спорю, в Рино я действительно была безумна. Однако я обладала пониманием своей собственной ситуации. Я взяла с собой в шкаф ноутбук и переписывалась с подругой, связно рассказывая ей о том, как там оказалась. Зеркала я завесила потому, что меня пугал вид собственного лица. Никакая особая отдельная история не сопровождала этот страх – ни галлюцинации с разорванной и гниющей плотью, ни бред о том, что отражение высосет из меня душу. Как и месяцы спустя в Луизиане, меня одолело ощущение беспричинного ужаса. Оно растекалось, как кровь, и так же сворачивалось вокруг уязвимых мишеней, таких как мое лицо, узоры ковра и покрывала на кровати, вид сухого и пыльного Рино из окна. Единственным разумным решением было спрятаться в небольшом темном пространстве – в шкафу. Набирая текст на ноутбуке, я пыталась объяснить подруге, что происходит. Вероятно, я старалась тем самым подвести доказательную базу под свою версию истории или осмыслить ситуацию, ввергавшую в растерянность даже меня, используя те инструменты, которые сочла приемлемыми. Маленькое окошко чата пугало меня не так сильно, как взаимодействие лицом к лицу.

К. только что вернулся, напечатала я. Мне страшно.

Наконец я вышла к нему. Теперь я была чуть спокойнее, но спокойствие это было хрупким. Малейший нажим сокрушил бы меня. Мы не представляли, что может сыграть роль такого нажима.

Когда мы вернулись в Сан-Франциско, я снова вышла на работу. С 10 до 18 с понедельника по пятницу я ходила на совещания, и давала презентации, и сидела за компьютером, и тайком попивала спиртное из офисных запасов. Я делала свою работу. И ничего не говорила о том хоррор-шоу, которое по-прежнему запускало в меня зубы. Иногда я видела, как туда-сюда мелькали какие-то твари, но игнорировала их. И считала, что мне повезло: у меня такие галлюцинации, которые получается игнорировать.

Мои психотические симптомы едва поддавались контролю, но нам с К. предстояла поездка к его родителям в Новый Орлеан. Мы поговаривали о том, чтобы отменить ее и остаться в Сан-Франциско. И гадали, не получится ли так, что близость родственников во время праздников не только не создаст больший стресс, но на самом деле станет наилучшим вариантом для нас обоих. В конце концов, К. был моей главной сиделкой во время этого затяжного кризиса, и я подозревала, что распределение ответственности на стабильную группу, особенно состоящую из людей любящих, могло облегчить напряжение.

И вот мы полетели на юг, рассматривая по пути оливковые болота в иллюминаторе, и остановились в мотеле неподалеку от пригородного дома его родителей. И с облегчением упали в объятия нашей гостеприимной семьи.

В один из этих вечеров, когда воздух был влажен и холоден, К. поехал на футбольный матч вместе с отцом, а я снова осталась одна в незнакомом номере. Я сама настаивала, чтобы он поехал: меня радовало, что у него появилась возможность заняться чем-то приятным без меня. Но его отсутствие сделало меня беззащитной, и ужас с удовольствием ворвался в мою душу. Я начала собирать полотенца. Реальность теряла свои очертания. Вскоре мое сознание превратилось в черную дыру, и эта мертвая звезда настойчиво выхватывала каждый осколок здравого смысла; она обдирала мир по краям. Промучившись с решением, стоит ли просить помощи, я позвонила свекрови. Сказала ей, насколько могла спокойно, что, кажется, мне нужно в больницу.

– Хорошо, – ответила она. Бывшая больничная медсестра, миссис Гейл умела утешить в моменты кризиса: – Давай сделаем это и наведем в тебе порядок.

Хотя никаким заявлениям, которые может сделать психиатрический пациент, обычно не верят, объявления о безумии – исключение из этого правила. «Я хочу себя убить» чаще всего воспринимается всерьез: терапевт, слышащий эти слова, по закону должен сообщить о них, чтобы предотвратить вред, который пациент может нанести самому себе. Существует гипотеза, согласно которой психически здоровых людей при определенных условиях можно с легкостью госпитализировать. Исследователь Дэвид Розенхан даже провел соответствующий эксперимент: он и его знакомые утверждали, что у них слуховые галлюцинации. В результате их продержали в разных психиатрических клиниках в среднем по 19 суток – и это несмотря на нейротипичность этих людей и отсутствие каких бы то ни было симптомов во время госпитализации. Всех пациентов, кроме одного, выписали с диагнозами шизофрении и только при условии, что они согласятся принимать антипсихотические препараты. Если бы не авторитет Розенхана как ученого и последующая публикация в 1973 году его работы «О здравом уме в сумасшедшем доме» (On Being Sane in Insane Places), эти диагнозы преследовали бы Розенхана и его соратников всю жизнь. В отличие от меня, Розенхан в итоге доказал врачам, что он симулировал и на самом деле являлся исследователем из Стэнфорда.

Мы вернулись в Сан-Франциско, и я снова вышла на работу. Я участвовала в совещаниях, делала презентации и сидела за компьютером. Словом, справлялась со всеми своими обязанностями, и мне не мешали твари из моих галлюцинаций, иногда шнырявшие по углам.

В столовой луизианской больницы я стояла в неторопливой очереди к раздаче. Дожидаясь, пока настанет мой черед обратиться к раздатчицам, распределявшим горячий и жирный завтрак, я вдруг осознала, что на Маре, моей соседке по палате, которая стояла передо мной, надета моя куртка – хорошо сшитая, любимая твидовая вещичка, принадлежавшая мне не один год.

Я спросила:

– Ты что, надела мою куртку?

Поначалу она не отреагировала. Я заметила, что Мара обладала замедленной реакцией человека, который либо страдает тяжелой депрессией, либо перегорел на психотропных препаратах. Она повернула голову, не глядя мне в глаза, и начала медленно снимать мою куртку.

– Да все нормально, – успокоила ее я. – Можешь побыть в ней до конца завтрака, но я хотела бы получить ее обратно, когда мы поднимемся на этаж.

Несмотря на мои слова, она все же стащила куртку с себя и протянула ее мне, не сказав ни слова.

На следующее утро меня разбудило нежданное явление: в нашу палату вошла медсестра и присела на корточки у постели моей соседки. Она мягко проговорила:

– Я вижу, у вас тут три подушки. Это ведь лишняя подушка, Мара?

Я села в постели, повернулась и увидела, что на моей кровати только одна подушка. Мара забрала одну из моих, пока я спала.

Я сказала сестре:

– У меня одной подушки нет.

Когда медсестра вернула мне подушку, которую ночью стащила Мара, я упомянула и об инциденте с курткой. Я не старалась устроить соседке неприятности – эти кражи были настолько абсурдными, а в Маре настолько не чувствовалось злого умысла, что казалось невозможным, чтобы ее за это наказали. Но я хотела, чтобы кто-то, обладающий властью, знал, что эти происшествия имели место.

Медсестра ответила, понизив голос:

– Мара не нарочно это делает. Она не может удержаться. Но я советовала бы вам держать все важное или ценное на медсестринском посту.

Была одна-единственная важная вещь, утратив которую, я была бы безутешна: зеленый блокнот с обложкой из кожи, тисненной под крокодилью. Мне удавалось оставить его при себе всякий раз, потому что он был идеально переплетен, без всякой спиральной проволоки, с помощью которой я могла бы навредить себе или другим. Моя связь с этим блокнотом была настолько прочна, что один из пациентов больницы уверился, что я – журналистка под прикрытием, и дал мне прозвище Лоис Лейн[33]. Лоис Лейн, а не Нелли Блай, чья разоблачительная статья о лечебнице для душевнобольных повлекла за собой увеличение бюджета Департамента общественной благотворительности и исправительных учреждений Нью-Йорка на 850 000$. Я так и не узнала диагноз молодого человека, который называл меня Лоис, а он утверждал, что понятия не имеет, почему оказался в больнице. Я же не могла определить, действительно ли с ним было что-то не так.

В «Десяти днях» Блай пишет: «Приют душевнобольных на острове Блэкуэлл – это крысоловка для людей. Туда легко попасть, но, оказавшись там, выбраться невозможно».

И Дэвид Розенхан, и Нелли Блай во время своей госпитализации знали, что их ни в коем случае не будут держать в этой крысоловке дольше, чем им самим будет по силам выдержать. Поскольку их госпитализировали по ложному поводу, им пришлось бы всего-навсего рассказать об обмане, чтобы освободиться. Сомневаюсь, что они когда-нибудь ощущали абсолютный ужас, совпадающий с отсутствием какого бы то ни было представления о том, когда ты выберешься из этого места и выберешься ли вообще.

Из статьи Нелли Блай «Десять дней в сумасшедшем доме»: «Приют душевнобольных на острове Блэкуэлл – это крысоловка для людей. Туда легко попасть, но, оказавшись там, выбраться невозможно».

В психиатрической больнице выписку называют «освобождением» – и это священное слово. Среди пациентов ходят слухи насчет того, кого скоро освободят и когда именно. На утренних сеансах групповой терапии отмечают вниманием и радуются за тех, кого намечено выписать в этот день. При редких визитах психиатров или, в некоторых случаях, одного-единственного психиатра на всю больницу разговоры вращаются вокруг потенциальной даты «освобождения» пациента. Даже если еще несколько дней о выписке и речи быть не может, вопрос о том, когда она случится, возникает с момента поступления пациента в больницу.

Одержимость освобождением особенно ярко проявляется у тех, кто был госпитализирован принудительно, как я, потому что пациентам, пришедшим добровольно, разрешается уйти в любое время. Я видела, как люди, которые не казались ни более, ни менее здравомыслящими, чем я, решали, по всей видимости, что с них более чем довольно постоянного наблюдения и распоряжений, что им делать и думать, где и когда спать, или просто чувствовали себя лучше. И эти люди выписывались с такой же легкостью, с какой выезжают постояльцы из гостиницы, в то время как мы продолжали отсчитывать нескончаемые часы, нескончаемые дни.

Зимой 2003 года, поскольку я технически приняла сверхдозу антиконвульсантов – хотя это была настолько незначительная сверхдоза, что не пришлось ни глотать активированный уголь, ни промывать желудок, – меня зафиксировали по двум точкам, пока мы дожидались машины «Скорой». Я лежала на койке, привязанная за запястье и щиколотку, и слушала болезненные возгласы пострадавших и ответы тех, кто пытался им помочь.

В какой-то момент этого ожидания, длившегося не один час, мне стало скучно и я попыталась вытащить руку из кожаной петли. У меня получилось, потому что у меня тонкие руки с узкими, но сильными кистями – руки пианистки. Когда медбрат понял, что я превратила свой двухточечный ограничитель в одноточечный, он туго затянул наручник на моем запястье. Перед тем как отойти от меня, он пригрозил, что наденет и четырехточечные фиксаторы, если я не буду вести себя как следует.

Антипсихотики второго поколения при шизофрении считаются первой линией атаки (или защиты, в зависимости от вашей точки зрения) и включают абилифай, сафрис, врейлар, клоразил, фанапт, латуду, зипрексу, инвегу, сероквель, риспердал и геодон. Менее предпочтительны антипсихотики первого поколения (хлорпромазин, флуфеназин, галоперидол и перфеназин), бесславно известные своими неврологическими побочными эффектами. В частности, антипсихотики первого поколения могут вызывать непроизвольное подергивание лица и конечностей, известное под названием «поздняя дискинезия» (TD). Однажды возникшая, поздняя дискинезия может проявляться как побочный эффект даже после того, как пациент перестает принимать лекарства, ее вызвавшие.

Человека, госпитализированного с шизофренией, неизбежно посадят на тот или иной тип антипсихотиков второго поколения. Зипрекса, например, тормозит маниакальную активность. Госпитализация, как правило, проводится в момент психиатрического кризиса, поэтому зипрекса или подобное ей лекарство может подавить наиболее агрессивные поступки.

Но лекарства – только одна составляющая идеального плана лечения. По данным пособия, выпущенного Американской психиатрической ассоциацией, «Практическим указаниям по лечению пациентов с шизофренией» (Practice Guideline for the Treatment of Patients with Schizophrenia, второе издание), этот план состоит из трех главных компонентов: «1) уменьшить или ликвидировать симптомы; 2) максимизировать качество жизни и адаптивное функционирование; 3) способствовать реабилитации от разрушительного воздействия заболевания в максимально возможной степени». Все это следует делать быстро: согласно одному исследованию 2012 года, средняя длительность пребывания в психиатрической больнице США составляет 10 дней – ровно столько меня держали в больнице во время каждой моей госпитализации. Современная психиатрическая больница предназначена для того, чтобы стабилизировать состояние своих пациентов, а потом отправлять их на выздоровление во внешний мир.

Государственные психиатрические больницы – того типа, что называли «домами умалишенных» и о которых Нелли Блай писала в своей революционной работе, – издавна считались учреждениями ужасными, нагонявшими страх, но тем не менее необходимыми обществу, в котором есть психически больные и люди с серьезными нарушениями развития. Несмотря на это, публикация разоблачительной статьи Альберта К. Мейзела «Бедлам-1946. Большинство психиатрических больниц США – это стыд и позор» в журнале Life открыла американцам глаза на омерзительную природу таких лечебниц. Статья безапелляционно утверждала, что «один штат за другим позволяет своим учреждениям, созданным для попечения о психически больных и их излечения, вырождаться в не что иное, как концентрационные лагеря по бельзенскому типу»[34]. Адвокаты – например, доктор Роберт Г. Феликс, ставший первым директором Национального института психического здоровья в 1950-х годах, – последовали его примеру; Феликс полагал, что государственные психиатрические больницы можно и нужно заменить финансируемыми из федерального бюджета общественными центрами здоровья, которые не просто считались более гуманными, но и мостили дорогу реабилитационной модели психиатрического лечения.

Современная психиатрическая больница предназначена для того, чтобы стабилизировать состояние пациентов, а потом отправлять их на выздоровление во внешний мир.

Решение покончить с государственными психиатрическими клиниками штатов продолжает вызывать бурные дискуссии. Некоторые обвиняют клиники во всем подряд – от проблемы бездомности до убийств. В своей книге «Американский психоз. Как федеральное правительство уничтожило систему лечения психических заболеваний» (American Psychosis: How the Federal Government Destroyed the Mental Illness Treatment System) Э. Фуллер Торри клеймит позором закрытие государственных психиатрических больниц по всей стране, которое произошло в период президентства Джона Ф. Кеннеди:

«К сожалению, проведенный Конгрессом законодательный акт, касавшийся центров психического здоровья, имел фатальные изъяны. Он способствовал закрытию государственных психиатрических больниц, но не предлагал никакого реального плана, который определял бы, что случится с выписанными пациентами, особенно отказывавшимися принимать лекарства, необходимые им для того, чтобы оставаться здоровыми. Этот закон не включал никакого плана будущего финансирования общественных центров психического здоровья. Он фокусировался на профилактике, в то время как никто не разбирался в психических заболеваниях в достаточной степени, чтобы знать, как их предотвратить. А действуя в обход штатов, он гарантировал, что в будущем эти услуги не будут скоординированы».

Торри, психиатр, который помогал основать Лечебно-юридический центр (Treatment Advocacy Center), энергично пропагандирует недобровольное лечение, включая госпитализацию. Он публично критикует движение за реабилитацию из-за того, что оно дает ложную надежду серьезно больным людям. В свою очередь, движение за реабилитацию и «движения бывших пациентов» критикуют Торри – за подчеркнутое стремление «волочь силком и запирать».

Для существования законов о принудительной госпитализации есть серьезные основания – в первую очередь довод об обстоятельствах, при которых личности с тяжелыми психическими заболеваниями теряют способность принимать важные для них решения самостоятельно. Национальный альянс по психическим заболеваниям (NAMI) заявляет в своей политической платформе, что «при адекватном профессиональном консультировании каждый человек с серьезным психическим заболеванием, который обладает способностью и компетенцией для принятия решений, должен иметь право управлять собственным лечением». Но «когда у индивидуума отсутствуют таковые способность и компетенция в силу его тяжелого психического заболевания… заменяющее его суждение других… может быть оправданной мерой при определении методов лечения и возможной госпитализации». Что касается недобровольной госпитализации, NAMI особо указывает, что люди «с серьезными психическими заболеваниями, такими как шизофрения и биполярное расстройство» могут «в силу своего заболевания временами быть неспособными к пониманию или верному суждению о своей потребности в медицинском лечении». Как женщина с шизоаффективным расстройством – психиатрическим расстройством, которое сочетает в себе то и другое, – я считаю себя заинтересованной стороной. Недобровольная госпитализация иногда может быть оправданной, но я никогда не ощущала от нее пользы для себя.

Раздел 5150 Закона о социальном обеспечении штата Калифорния гласит, что «человека с расстройством психического здоровья, который представляет опасность для других или себя или является глубоким инвалидом» дозволено брать «под стражу на срок до 72 часов для оценки, обследования и кризисного вмешательства или помещения для оценки и лечения в учреждение, предназначенное округом для оценки и лечения и одобренное Государственным департаментом услуг здравоохранения». Хотя во всех штатах есть та или иная форма этого закона, именно 5150 просочился в культурный жаргон как обозначение недобровольной психиатрической госпитализации. Один мой друг, ветеран системы психиатрического здравоохранения, как-то признался мне, что ПИН-код его банковской карты – 5150. Мы оба посмеялись с чувством некоторой неловкости.

Согласно подразделу (g), пункту 1 раздела 5150, человек, взятый под стражу в соответствии с этим законом, должен быть обеспечен следующей информацией – либо в устной, либо в письменной форме:

«Меня зовут (имя и фамилия сотрудника, производящего задержание).

Я – сотрудник (название структуры или организации).

Вы не находитесь под уголовным арестом, но я забираю вас для обследования профессионалами в области психического здоровья в (название учреждения).

Сотрудники учреждения ознакомят вас с вашими правами».

Если человека берут под стражу, забирая из дома, ему также должны сообщить следующую информацию:

«Вы можете взять с собой несколько личных вещей, которые я должен одобрить. Пожалуйста, сообщите мне, если вам нужна помощь в выключении любых электроприборов или водоснабжения. Вы можете сделать телефонный звонок и оставить записку, чтобы сообщить друзьям или родственникам, куда вас увезли».

Хотя я бо́льшую часть жизни прожила в Калифорнии, меня ни разу не госпитализировали по статье 5150. Мне кажется, что этот последний процитированный мною параграф перекликается с формулировками историй о похищениях – «Оставьте записку, чтобы сообщить друзьям или родственникам, куда вас забрали». Как выглядят эти записки, написанные под принуждением? Сколько времени дается человеку, чтобы составить такое сообщение?

Согласно разделу 5150 Закона о социальном обеспечении штата Калифорния, человека с расстройством психического здоровья, который представляет опасность для других или себя, можно задержать на срок до 72 часов.

Однажды я беседовала с молодой женщиной, которую буду называть Кейт, о ее опыте применения статьи 5150. Кейт рассказала, что ее «взяли по 5150» в 2012 году, после того как она призналась в мыслях о самоубийстве социальному работнику в офисе по выдаче пособий в Окленде, штат Калифорния. Ей грозило выселение, и, по признанию Кейт, она не слишком хорошо справлялась с мыслями об этой перспективе. Социальный работник предложила Кейт переговорить с дежурным консультантом; Кейт согласилась, испытывая облегчение от того, что ей предложили помощь. Однако, как только стало ясно, что консультанта нет на месте, социальный работник задержала Кейт по статье 5150. Кейт не помнит, чтобы слышала что-либо подобное пункту 1 раздела (g), зато вспоминает, что никто, включая полицейских, почти ничего не говорил до тех пор, пока она не попала в больницу.

– Не знаю, каким образом в этом месте вообще кто-то может выздороветь, – говорит она. – Меня поместили в огромный и шумный приемный покой. Большинство присутствовавших там людей показались мне бездомными, которым надо было на пару дней убраться с улицы, отоспаться и поесть. Некоторые бредили или кричали. Некоторые напоминали завсегдатаев этого заведения. Никакой помощи мне не оказывали. Я просто сидела там с медсестрами и умоляла их отпустить меня.

Этот опыт повлиял на реакцию Кейт на других людей в состоянии психиатрического кризиса.

– Теперь, – говорит она, – я делаю все возможное, чтобы не дать принудительно госпитализировать человека, и предлагаю отвезти его в отделение неотложной помощи своими силами… Я никто, но я знаю, как успокоить человека достаточно, чтобы добиться от него согласия на добровольную госпитализацию.

Хотя задержание по статье 5150 – не то же самое, что арест («Вы не под уголовным арестом»), между недобровольной госпитализацией и лишением свободы есть неизбежные параллели. В обоих случаях заключенный не может полностью контролировать свою жизнь и свое тело. Он зависит от милости тех, в чьих руках власть; он должен вести себя предписанными способами, чтобы получать привилегии и со временем, возможно, оказаться освобожденным. Существует множество людей, у которых психическое заболевание и тюремное заключение накладываются друг на друга: по данным Министерства юстиции США, «почти 1,3 миллиона людей с психическими заболеваниями содержатся в тюремном заключении в федеральных тюрьмах и тюрьмах штатов».

Для тех из нас, кто живет с серьезными психическими заболеваниями, мир полон клеток, в которых нас могут запереть.

Я надеюсь, что не попаду в эти клетки до конца своей жизни, хотя допускаю для себя возможность обращения в психиатрическое учреждение, если самоубийство будет казаться мне единственным выходом. Я утверждаю, все эти годы спустя, что ни одна из моих трех недобровольных госпитализаций не помогла мне. Я считаю, что удержание в психиатрическом учреждении против моей воли остается для меня одной из самых болезненных травм.

По данным Министерства юстиции США, в тюремном заключении пребывают почти 1,3 миллиона людей с психическими заболеваниями.

Я больше не вожу дружбу с человеком, который сказал мне, что его ПИН-код – 5150, но, когда мы дружили, я потратила несчетное число часов на попытки убедить его не убивать себя. В темные ночи, когда казалось особенно вероятным, что он сведет счеты с жизнью, я старалась уговорить его на добровольную госпитализацию. Если бы он был в больнице, рассуждала я, мне было бы спокойнее знать, что кто-то за ним присматривает. Однажды, когда у него было особенно сильное обострение, я сказала ему, что собираюсь позвонить в полицию. Он рассмеялся и ответил, что лучше вынудит копов пристрелить себя, чем поедет с ними в очередное психиатрическое учреждение. Он устал от больниц, он устал жить. Но мне никогда не приходилось спрашивать его, почему он так противится мысли о госпитализации. Думаю, мы оба знали, что я тоже боюсь снова оказаться в больнице.

Слендермен, Ничто и я

Очкастая блондинка Морган Гейзер в допросной небрежно говорит о Пейтон (Белле) Лейтнер: «Это ее зарезали. Она мертва? Я просто интересуюсь». Ее слова запечатлены камерой в фильме «Берегитесь Слендермена», документальной ленте компании HBO, посвященной мифам о Слендермене (Тонком человеке) и их роли в том, как две 12-летние девочки решили заколоть ножом третью. Согласно фольклору, Слендермен похищает детей и кормится ими. Предположительно он существует уже не одно столетие. «Приди в ярость» – такова инструкция, которую якобы дала Анисса Вайер своей партнерше по преступлению, Морган, 19 раз ударившей Пейтон ножом в лесу. Когда мужчина, который нашел девочку, выползавшую из леса, спросил ее «Кто это с тобой сделал?», Пейтон Лейтнер ответила: «Моя лучшая подруга».

Истинный страх охватил меня в тот момент фильма, когда камера фокусируется на отце Морган, Мэтте, человеке с шизофренией, который только что узнал, что его дочери поставлен тот же диагноз. Он потрясен и плачет: «Как бы я хотел поговорить с ней о… Я всегда хотел знать, видит ли она тоже эти вещи». Он говорит: «Я знаю, что дьявола на заднем сиденье нет, но дьявол сидит на заднем сиденье».

В случае Слендермена «дьявол на заднем сиденье» родился благодаря Creepypasta Wiki, онлайн-серии документов и форумов, полных мрачных, фантастических сказок, рассказанных с крайней убежденностью. Вики-сайты предполагают возможность доработки; в сущности, любой человек может внести свой вклад в любой вики – это важнейший момент, который надо помнить, рассматривая атрибуцию городских легенд под маской историй-страшилок. Согласно вики, безликий Слендермен одет в костюм, у него длинные и худые руки и ноги. Из его спины торчат щупальца. Он носит шляпу, хотя тип головного убора варьируется в зависимости от источника. Он крадет людей, в частности детей, и питается ими. Вики-материалы включают различные исторические ссылки от бразильских настенных пещерных росписей до египетских иероглифов и древненемецкой резьбы по дереву. Слендермен, по словам вики, связан с легендами со всех концов мира (в качестве доказательства приводятся цитаты из шотландских, голландских и немецких мифов). В одном известном документе о Слендермене мрачного вида девочка сидит на переднем плане черно-белой фотографии, запечатлевшей группу детей, похожих на отдыхающих в лагере. Снимок с низким разрешением напоминает фото из школьного альбома времен 1980-х. Высокая, тощая белая фигура виднеется на заднем плане. Подпись под фото: «1986 год, фотограф Мэри Томас, пропала без вести в 1986 году».

Вот что пишет один пользователь на форумах: «Вероятно, это одна из самых классических крипипаст [sic]. К сожалению, она стала настолько клишированной, что устарела так же, как Джефф-убийца. Однако по-прежнему остается классикой». В ответ другой пользователь пишет: «Кто-нибудь помнит ту статью, где девчонка убила свою подружку, чтобы “задобрить” Слендермена? Ага-а». Третий пользователь вставляет реплику: «Я помню. Ах, где вы, старые добрые деньки!» Фольклорист Тревор Дж. Бланк говорит в фильме «Берегитесь Слендермена»: «Мы, взрослые во взрослом мире, часто забываем о том, какой это отстой – быть ребенком».

Слендермен – персонаж современного городского фольклора США. И хотя его образ якобы восходит к бразильским и египетским мифам, он в значительной мере подкреплен современными медиаресурсами, в том числе интернетом.

Силясь найти объяснение покушению на Пейтон, следователи обращались к другим случаям насилия в молодежной среде: были ли Анисса и Морган объектами травли, как «колумбайнские стрелки»[35]? Похоже, что травля в данном случае не была серьезной проблемой. Девочки дружили между собой, и к тому же у них была Пейтон – более того, попытка убить ее состоялась на следующий день после вечеринки с ночевкой у Морган. Я утверждаю, что быть ребенком «отстойно» даже без жупелов травли и насилия. Ты никак не контролируешь свою жизнь; часто действия взрослых не поддаются расшифровке. Интернет – один из способов получить доступ к некоему типу свободы. Поскольку мой отец был компьютерным инженером, я пользовалась интернетом еще до того, как Всемирная паутина стала доступна широкой публике. Я научилась «заводить друзей» на досках объявлений Prodigy, когда никто из моих сверстников понятия не имел о таких вещах – о драме, флирте, дорогостоящих дистанционных разговорах с «интернет-знакомыми». Меня завораживает роль интернета, в частности, в жизни Аниссы. История браузера ее iPad раскрыла целый вихрь поисковых запросов, включая «тест на здравый рассудок», «тест на психопатию» и «тест на социопатию». Еще она смотрела видео, в котором змея ест мышь. Вот что говорит ее мать: «Она любила подолгу сидеть в одиночестве в своей комнате… Я невероятно сожалею [о том, что разрешала ей пользоваться] iPad». И, конечно же, именно из интернета Анисса узнала о Слендермене.

Многие онлайн-документы свидетельствуют о существовании Слендермена. Один из них – так называемый полицейский отчет 1993 года, забрызганный «кровью». Поверх отпечатанного текста детским почерком нацарапано: «СЛЕНДЕРМЕН УБЕЙ НАС УЖЕ УБЕЙ НАС УБЕЙ УБЕЙ УБЕЙ». Другой документ – скверно отфотошопленная газетная вырезка с заголовком «Исчезновение местного мальчика». «Школьная администрация утверждает, что в последние недели перед исчезновением мальчик был раздражителен в школе и дома, после того как жаловался на высокого, очень худого мужчину, одетого во все черное. Полиция в настоящее время комментариев не дает». Внизу слова: «**Тревога**Тревога**Запрос на командировку**Противослендерменское подразделение направить в – Уичито – Канзас». Эти «исходные документы», как бы плохо они ни были состряпаны, выдаются за подлинные и точные артефакты; это файлы PDF и фотографии, созданные людьми, страстно желающими вызвать историю Слендермена в жизнь, и чем реалистичнее – тем лучше.

– Я рассказывала [Морган] о [Слендермене], – свидетельствовала в показаниях Анисса.

– Анисса говорила мне, что мы должны [сделать], – говорила Морган. – [Анисса] сказала, что он убьет наших родителей.

Может быть, именно Анисса и «открыла» Слендермена первой из девочек, но существует множество страшных рисунков с его изображением, сделанных Морган. Она утверждает, что увидела Слендермена, когда ей было пять лет, задолго до того, как ей представилась возможность ознакомиться с любыми интернет-артефактами, касающимися этого монстра. Но аудитория таких артефактов состоит из людей – или детей, подобных Аниссе Вайер и Морган Гейзер, чья двойственная одержимость Слендерменом привела к сговору с целью убийства общей подруги, Пейтон Лейтнер. Три девочки поехали в Skateland праздновать день рождения Морган, после чего вернулись на ночевку в дом Морган. Изначально план состоял в том, чтобы убить Пейтон и спрятать под одеялами. Это убийство превратило бы Аниссу и Морган в доверенных лиц Слендермена, и они навеки поселились бы со Слендерменом в его особняке.

Пейтон Лейтнер после ранений не умерла, хотя, похоже, все думают, что она была убита. Когда я говорила, что работаю над этим эссе, друзья и знакомые припоминали именно убийство, хотя на самом деле случилось следующее: 31 мая 2014 года в Уокешо, штат Висконсин, 12-летние Анисса Вайер и Морган Гейзер сговорились убить Пейтон (Беллу) Лейтнер, которая на тот момент считалась лучшей подругой Морган. Утром после ночевки в честь дня рождения Морган девочки пошли на спортивную площадку, а затем в общественный туалет, где убийство не случилось. Затем они отправились в расположенный неподалеку лес, где Анисса велела Морган убить Пейтон принесенным с собой ножом, сказав ей: «Приди в ярость». Морган нанесла Пейтон 19 ножевых ранений. («Мне не нравятся крики», – впоследствии сказала Анисса.) Прохожий обнаружил Пейтон, выползавшую из леса, и позвонил в службу 911. В итоге полиция перехватила Аниссу и Морган, которые шли вдоль шоссе.

В моем случае место истории о Слендермене занял популярный фильм 1984 года «Бесконечная история». Я училась во втором классе, когда он вышел на экраны. Дорогостоящая западногерманская постановка, полная фантастических созданий, рассказывает историю Бастиана, мальчика-книголюба, поглощенного альтернативной вселенной под названием Фантазия. О Фантазии он узнал из таинственной книги, украденной в пыльной книжной лавке. В Фантазии заболела Императрица, и юный герой Атрейю отправляется в поход с целью найти лекарство. Тем временем ужасная сила Ничто разрушает их мир. Если Императрица выживет, выживет и Фантазия. К концу фильма миры Бастиана и Атрейю пересекаются. Бастиан может спасти Фантазию, дав Императрице новое имя, что и делает, выкрикнув его из окна во время неистовой бури.

Миф о Слендермене настолько живуч, что некоторые пытаются убедить окружающих в его реальности и фабрикуют документы, якобы подтверждающие существование монстра. А других этот образ толкает на реальные преступления.

Я перенесла сюжет о Фантазии и Ничто в нашу жизнь, соблазненная мыслью о том, что мы можем быть частью какой-то большей истории, сами того не зная. Я сказала своей лучшей подруге, Джессике, что мы живем в какой-то книге и эта книга пишется, когда мы совершаем поступки. У Джессики были непослушные волосы, и еще она была плаксой – меня это утомляло.

Мы заманили в эту игру, которая становилась все сложнее, нашу третью подругу, Кейти. Если мы произносили слово «Ничто» или выходили на солнечный свет из тени, то становились «загипнотизированными» и вели себя как зомби. Мы часто говорили о большем мире, в котором кто-то читал книгу о нас и о том, что мы делали; тыкали пальцами в небо, указывая тем самым, что мы – лишь вымышленные герои чьей-то чужой истории. Это продолжалось до тех пор, пока Кейти не надоела игра. Она перестала верить в ее реальность. Нет, возражали мы с Джессикой, мы не играем. Все это реально. Мы отстаивали свою сказку, пока Кейти не заплакала и не убежала от нас. В этот момент нас с Джессикой объединяло безмолвное понимание, что Ничто составляет важную часть нашей жизни и мы не готовы отбросить его в сторону просто так. На следующий день Кейти подошла к нам и сказала, что разговаривала о нас и нашей игре со своими родителями. Ее родители, сказала она, уверили ее, что мы с Джессикой действительно просто играем.

Но это нас не остановило. Мы с Джессикой продолжали «отключаться», выходя на свет. И всячески старались не произносить название «Ничто».

Эта игра продолжалась до тех пор, пока между мной и Джессикой не случилась решающая ссора – вскоре после утверждения Кейти, что мы врем, и последующего ухода ее из нашей компании. Осторожно, заговорщически Джессика обратилась ко мне.

– Мы ведь просто играем, правда? – прошептала она.

– Мы не играем, – ответила я. – Это по-настоящему.

– Ну нет же, правда! – настаивала она.

Я повторила:

– Мы не играем.

Джессика настаивала, чтобы я сказала ей правду. С каждым моим отрицанием она все больше впадала в истерику, в то время как я сохраняла спокойствие. Я смотрела, как она уходила, рыдая; я оставалась тверда в мире своего воображения.

Воображение в детстве обладает властью, которой лишается в более поздние годы. Насколько сильнее я вросла бы в свой детский бред, если бы у меня – как у Аниссы и Морган – был доступ к документам, подтверждавшим реальность моих грез? Что, если бы я могла открыть YouTube и увидеть, как других детей сметает сила Ничто? Становилась бы я все более поглощенной этой историей вплоть до опасных последствий, если бы час за часом читала на форумах сотни постов о ее подлинности?

Хотя диагноз «шизоаффективное расстройство» мне поставили лишь многим позднее, меня озадачивает собственная готовность – во втором классе – отказаться от своей версии реальности, даже от дружбы. Может быть, глубоко в моем сознании уже скрывалось нечто уязвимое и хрупкое. Или я просто была упрямее большинства других? Задним числом я задаюсь вопросом, насколько сильно я верила в собственный вымысел. Загадка становится по-настоящему трудноразрешимой там, где проявляется естественная тяга ребенка к границе между «придуманным» и «реальным». Даже теперь мы с К. обращаемся со своими детскими мягкими игрушками с нежностью, которая указывает, что мы в какой-то мере верим в их разумность. Однако если бы взрослый человек спросил нас, действительно ли мы считаем их мыслящими созданиями, такими же реальными, как Плюшевый Кролик[36], нам пришлось бы ответить отрицательно. (А потом в глубине души чувствовать себя виноватыми, потому что мы предали своих пушистых приятелей.)

Воображение в детстве обладает огромной властью. Насколько сильнее я поверила бы в свои детские фантазии, если бы у меня был доступ к документам, подтверждавшим реальность моих грез?

В итоге я снова помирилась с Джессикой, пожертвовав своей верой в Фантазию, чтобы восстановить отношения с подругой. Кажется, что это легко. Но я не думаю, что мне было так уж легко отстраниться от мира, который мы создали; что я могла запросто отбросить его в сторону после периода страстной преданности. Когда я пытаюсь вспомнить, как отказалась от этого вымысла, переходный момент в моей памяти оказывается стертым. Я не помню, как говорю Джессике, что нет никакого Ничто и никакой Фантазии, словно травма от расставания с ними разбила вдребезги мои воспоминания.

Я неделю за неделей откладывала знакомство с фильмом «Берегитесь Слендермена», после того как поняла, что буду писать это эссе. Я хотела смотреть этот документальный фильм вместе с К., который служил бы мне якорем в реальности. Особенно я настаивала на том, чтобы мы смотрели его в дневное время, – из страха, что мое взрослое «Я» соблазнится идеей Слендермена и мысль о нем станет преследовать меня. В итоге я посмотрела этот фильм, когда была в гостях у своей подруги Мириам. Мы смотрели его на моем ноутбуке, лежа на диване-кровати, а за окнами квартиры высились здания Бруклина и Манхэттена. Я старалась держаться отстраненно, делая заметки в маленьком зеленом блокноте, пока мы следили за развитием этой ужасной истории.

По словам проводившего экспертизу психиатра из этого фильма, доктора Кеннета Казимира, «шизофрения – одно из наиболее серьезных и наиболее изученных психических заболеваний человека». Он также говорит: «Стоит сказать, что шизофрения сама по себе не является опасным заболеванием. На свете много 35-летних людей с шизофренией, которых не нужно сажать в тюрьму или класть в больницу, которые управляемы в обществе. Однако есть и другая сторона. Когда ваш бред… ваш фиксированный бред велит вам убивать людей и когда ваш уровень инсайта не позволяет обратиться за медицинской помощью, тогда шизофрения становится опасной». Мне было 34 года, когда мы с Мириам смотрели этот фильм. Можно сказать, что я «управляема в обществе». Я не считаю себя опасной.

Заключительные судебные слушания по делу Аниссы Вайер и Морган Гейзер состоялись в сентябре и октябре 2017 года в их родном городке Уокешо, штат Висконсин. Обеих судили как взрослых за попытку убийства первой степени в случае Морган и попытку убийства второй степени в случае Аниссы; обе сослались на невменяемость. Защита в суде с опорой на психическое расстройство обвиняемого указывает, что человек подпадает под одну из двух категорий: либо он совершает поступки под воздействием «необратимого побуждения» и не может себя остановить, либо психическое расстройство не дает ему осознать, что то, что он делает, неправильно.

Окружной прокурор Кевин Осборн сказал о девочках: «Они знали, что это неправильно. Они понимали, что то, что они делают, неправильно».

Еще Осборн сказал, что Анисса, возможно, верила в реальность существования Слендермена, но обладала интеллектуальной возможностью понять, что совершает преступление. Аниссе Вайер был поставлен диагноз «совместного бредового расстройства», или шизотипии, – более мягкой формы шизофрении. Одной из характеристик шизотипии является магическое мышление[37], которое, похоже, обеспечило плодородную почву для истовой веры в Слендермена.

Хотя утверждалось, что зачинщицей нападения на Пейтон была Анисса, именно Морган поставили диагноз «шизофрения» – диагноз ее отца – через пару месяцев после нападения. «[Нападение] было необходимо», – говорит она на одной видеозаписи допроса. В отличие от Аниссы, которая в допросной плачет и обхватывает себя руками, у Морган заметен уплощенный аффект[38]. Она вообще не плачет.

В пятницу 22 сентября 10 из 12 присяжных проголосовали за то, что Анисса, тогда уже 15-летняя, не подлежит уголовной ответственности. Она содержится в государственной психиатрической больнице и может быть освобождена через 3 года – или пробыть там до 25 лет. Газета Milwaukee Journal Sentinel сообщила 5 октября, что Морган, тоже 15-летняя, пошла на сделку с прокуратурой, согласившись признать вину в обмен на признание ее не подлежащей уголовной ответственности в силу психического заболевания. Ее также передали на попечение Департамента здравоохранения – только уже на 40 лет.

О моей юной личности можно было бы сказать, что у девочки просто сильно развито воображение. Что она одухотворенная натура. Уже увлекшаяся сочинением историй, что было оправданно с точки зрения ее будущего «Я» как романиста, писателя. Дети легко верят в те вещи, которые выдают за реальные. Нет причин не доверять им, когда они говорят, что под кроватью сидит страшилище или в комнате притаился призрак.

Возможно, детская способность верить в выдумку как в реальность – основа чего-то хрупкого и уязвимого, что в неблагоприятных условиях становится залогом развития душевной болезни.

Если бы Анисса и Морган не напали на Пейтон Лейтнер, у них могли бы и не диагностировать в предподростковом возрасте шизофрению – ни в какой ее форме. Возможно, их называли бы веселыми, жизнерадостными, одухотворенными, фантазерками, пока в какой-то момент в будущем они не дошли бы до расщепления своих реальностей, которое уже невозможно было бы отрицать. Если бы не дружба, сопряженная с общим бредом, если бы не Creepypasta Wiki с ее многочисленными фото, видео и другими документами о Слендермене, их взаимная склонность к нестабильности могла бы увлечь обеих в каком-то менее мрачном направлении. Как и я, они могли бы получить свой диагноз во взрослом возрасте. Они могли бы научиться справляться с шизофрениями. Надеюсь, они это еще смогут.

Экранная реальность

Научно-фантастический экшен-триллер «Люси» вышел в прокат в июле 2014 года. Лента Люка Бессона основана на сюжете, в котором героиня Скарлетт Йоханссон неожиданно получает возможность использовать до 100 % способностей своего мозга, а не те 15 %, которыми оперирует большинство людей. Эта возможность дарует ей суперспособности и в конечном счете умение управлять человечеством. Еще до выхода на экраны «Люси» удостоилась множества похвал, но я сказала своему мужу К., что хочу посмотреть этот фильм, даже если он полностью провалится в прокате. Месяц за месяцем я привлекала его внимание, когда показывали трейлер, пихала его в бок, когда Люси одним мановением руки расправлялась с убийцами или шла по аэропорту, а ее волосы меняли цвет с блонда на черный. Наконец мы купили билеты на пятничный показ.

В тот день мы вчетвером смотрели «Люси» в Metreon в Сан-Франциско: я и К. пригласили в кино наших друзей, Райана и Эдди, которые ради этого отпросились с работы. Месяцем раньше я узнала, что 10 лет назад Эдди поставили диагноз – шизофрения. Мы были не слишком близкими друзьями – как-то раз он появился в моем доме, чтобы поиграть в «Подземелья и драконы», и я узнала в нем того зататуированного и сильно пьяного рыжеволосого парня, с которым познакомилась годом раньше на одном балконном барбекю. Он был первым из известных мне людей, чей диагноз тоже принадлежал к собранию шизофрений. И все же мы с Эдди никогда не разговаривали один на один о своих диагнозах или о переживаниях психоза, и он был не столько моим другом, сколько шапочным знакомым.

Не знаю, в какой момент фильм «Люси» превратился для меня в проблему. Райан потом рассказывал мне, что во время одной из первых сцен, когда наполненный наркотиками пакет в брюшной полости Люси рвется и она начинает остро ощущать трансформацию из обычной 20-летней женщины в сверхчеловеческое существо, он почти решился наклониться и спросить, все ли со мной в порядке. Райан, которого я считаю братом, обычно чутко держит руку на пульсе моего психического состояния, и ему иногда случалось заметить манию или депрессию раньше, чем я осознавала, что они снова заглянули в гости. Зато я знаю, что примерно в середине этого 90-минутного фильма достала свое лекарство для экстренных случаев, предназначенное для покушающегося на меня психоза, и заглотнула его залпом, запив вишневой колой, которую отобрала у К. Я подумывала о том, чтобы уйти, но мне хотелось узнать, что случится с Люси дальше. Я приняла ударную дозу, поскольку чувствовала, что «плыву», ощущала, как меня засасывает в реальность фильма, а собственная реальность остается позади. Я чувствовала, как судорожно дергается мое сознание от уверенности, что я тоже имею доступ к большей части своего мозга, чем простые смертные, и что, если попробую, то смогу с его помощью уничтожать предметы. Когда фильм закончился, я встала и начала вслепую протискиваться в темноте к выходу.

Мы с Эдди первыми из нашей четверки вышли в коридор. Я спросила его, стараясь придать своему тону легкость:

– У тебя сейчас такие же серьезные проблемы, как и у меня?

Он ответил:

– Ну, я точно знаю, что использую двадцать процентов своего мозга.

В фильме доступ к двадцати процентам мозга давал способность к эхолокации.

Во время психотического эпизода предыдущей зимой мы с К. смотрели вместе «Доктора Кто». К тому времени как серия закончилась, я уже заблудилась.

– Это происходит где-то еще? – спрашивала я. – Это только что случилось где-то в другом месте?

К. стал объяснять мне концепцию телевидения. В этом фильме снимались актеры, которые снимаются и в других телешоу и фильмах. У них есть жизнь, никак не связанная с тем, что показывают на экранах. Актеры живут в реальности, которая отличается от нереальности телепрограмм и фильмов. К ним пишут сценарии люди; они тоже живут в реальности и создают истории, которые затем превращают в телешоу и фильмы. Эти люди – писатели, как и я. Я оставалась расстроенной и потерянной, пока мы не включили «Мастер-Шеф», кулинарное реалити-шоу – более близкое отражение мира, в который мне полагается верить.

Но этот инцидент случился, когда я была больна, во время эпизода активного психоза. Мы интуитивно понимали, например, что не стоит смотреть «Голодные игры. И вспыхнет пламя», который шел в кинотеатрах в то время – и который мне страстно хотелось посмотреть, – потому что мир «Голодных игр» не был нашим, и просмотр в кинотеатре был бы слишком глубоким погружением в экранную реальность, чтобы с ним мог справиться мой искаженный мозг. Мы понимали, что, сидя лицом к огромному экрану в звуковом коконе Dolby Surround Sound, я, вероятно, слишком разволнуюсь. Я поверила бы в «Голодные игры». Я стала бы переживать из-за того, в каком дистрикте я оказалась бы в своих фантазиях. Я гадала бы, достанет ли у меня интеллектуальных и физических сил, чтобы победить. Мы решили посмотреть «Люси», полагая, что я смогу выдержать силу ее альтернативной реальности.

Я не всегда распознавала ощущение наступающего психоза, потому что не всегда понимала, что значит быть психотиком – но, оказываясь в этом рассыпающемся ландшафте снова и снова, теперь я знаю сигналы, которые предшествуют моим психотическим эпизодам. Я не могу говорить от лица людей, которые, возможно, следуют иным маршрутом или летят, вместо того чтобы идти пешком. Но ощущение, что мое сознание входит в состояние быстрого дробления, достаточно знакомо мне, чтобы я могла его описать.

Одно дело быть способной сказать «Я видела, как кровь текла по стенам» или «Хозяин установил камеры в моей квартире», но совсем другое – говорить о том, какое ощущение возникает под кожей, когда видишь нереальные вещи и веришь в них. Я могу легко перечислить симптомы панической атаки: нехватка воздуха, онемение конечностей, ускоряющееся сердцебиение, ощущение неминуемой смерти и т. д. Но нет никакого соответствующего контрольного списка для ощущений психоза. Список признаков шизофрении, «прототипического психотического расстройства», включает бред, галлюцинации и дезорганизованную речь в I группе симптомов («позитивные симптомы») и апатию, отсутствие эмоций («негативные симптомы») и/или остро дезорганизованное или кататоническое поведение во II группе симптомов. Эти симптомы в основном заметны со стороны, что полезно для клинициста, который в противном случае имел бы дело с человеком, не желающим общаться или не осознающим себя, а потому не поддающимся лечению. Человек, переживающий психоз, редко способен описать свой непрерывный хаос сколько-нибудь красноречиво. Зато он, возможно, сумеет рассказать, как это было, задним числом, когда катастрофа останется позади.

Перед тем как психоз начинается всерьез, как было во время просмотра «Люси», меня накрывает ощущение, что что-то не так. Эта неправильность не ограничивается нелепостями, мутирующими внутри, но также затрагивает и мир в целом: как он стал таким и что мне полагается с ним делать? Я имею в виду не только повседневность с ее беспокойными часами, которые надо так или иначе провести, но и небо, стены, деревья, свою собаку, окна, занавески, пол. И все это лишь малая часть того, что нуждается в моем внимании, включая все абстрактное и конкретное. И в это же самое время моя способность иметь дело со всем этим поначалу сокращается, а потом пропадает. Чем больше я думаю о мире, тем отчетливее осознаю, что в нем положено быть связности, которая больше не существует или быстро теряется. Или потому что мир распадается на части, или потому что он никогда и не был связным, или потому что мое сознание больше не способно удерживать его куски вместе, или, что вероятнее всего, дело в некоем смешанном сочетании всего вышеперечисленного. Я способна понять либо что-то одно, либо что-то другое, хоть небу и положено принадлежать к тому же миру, что и занавески; и собака, входящая в комнату, привлекает мое внимание как совершенно новый объект, с которым предстоит как-то справляться. Люди пишут о так называемом «удобстве быть сумасшедшим» так же бесцеремонно, как говорят, что инвалидность по отставанию в развитии здорово облегчает жизнь. Но в этом пороговом пространстве я достаточно осознаю себя, чтобы понимать, что что-то не так.

Просмотр фильмов в кинотеатре дает мне настолько глубокое погружение в вымышленный мир, что я теряю связь с реальностью.

Что-то не так, а потом все не так. После продромальной фазы я попадаю в почти нестерпимый способ бытия. Момент переключения из одной фазы в другую обычно бывает резким и четким. Я поворачиваю голову – и в один миг понимаю, что моих коллег заменили роботами. Или бросаю взгляд на свой швейный стол – и меня накрывает мысль, мелкая и серая, как сажа, что я мертва. Таким образом я попадаю в состояние бреда и остаюсь в нем месяцами. Это ощущается как проламывание сквозь тонкую преграду в другой мир, который раскачивается, брыкается и не желает снова выкинуть меня обратно, сколько бы таблеток я ни глотала и как бы ни силилась вернуться. Истинно лишь то, во что я верю, хотя я могу, как попугай, повторять то, что полагается считать истиной: вот это реальные люди, а не роботы; я жива, а не мертва. Идея «верования» во что-то становится рыхлой и проницаемой, пока я повторяю догматы реальности, как хорошая девочка. Когда галлюцинируешь, идея «видения» или «слышания» чего-то точно так же не заслуживает доверия. Я вижу объект достаточно хорошо, чтобы пригнуться или подпрыгнуть, уворачиваясь от него. И все же я знаю, что полагается считать истиной, и в это понятие входит реальность без призраков или внезапно открывающихся люков.

Кино – в той или иной мере – снимается ради подкрепления тех историй, которые оно рассказывает, и мы аплодируем, когда его создатели виртуозно владеют подобной силой. Фильм – лауреат «Оскара» способен заставить нас пустить слезу и заслужить наше восхищение, потому что мы в какой-то степени верим в историю на экране. Мы заключаем с кино договор о том, что придержим свое недоверие. Если история увлекательна, а режиссер профессионален, мы позволяем себе согласиться с тем, что актер действительно бросает свою родственную душу в пещере, и, соответственно, сопереживаем, если этот актер хорош в своем ремесле настолько, чтобы заставить нас поверить в его боль. Его печаль становится в некотором смысле нашей печалью – и пусть это боль опосредованная, но она все же достаточно близка нам, чтобы заставить морщиться. Даже душещипательные мелодрамы оказывают эффективное воздействие, пусть и только потому, что сама их мелодраматичность ранит нас в самые нежные места и доставляет удовольствие, пробуждая нашу собственную способность к эмпатии, сколь угодно сопливо-слезливой.

Кроме того, технологическое развитие кино усиливает его реалистичность. Сидеть и смотреть фильм, проецируемый на экран с помощью стрекочущего за спиной проектора или в присутствии тапера, лупящего по клавишам, – это иной кинематографический опыт, нежели просмотр на огромном экране IMAX (отсюда девиз IMAX: «IMAX – значит верить»). В первой сцене фильма «Люси», где на экране появляется та самая знаменитая доисторическая Люси, я сидела и дивилась тому, насколько совершенной стала компьютерная анимация (CGI) со времен «Матрицы» – реалити-бастера[39], который я смотрела в момент премьеры и не осмеливаюсь пересматривать сейчас (не говоря уже о революционных «Терминаторе-2» или «Парке юрского периода»). Интерактивный диск Microsoft «Динозавры», выпущенный в 1993 году, в детстве вызывал у меня восторг; просмотр его киноклипов был для меня первым опытом компьютерной анимации в 3D. Но следующие 20 лет, по мере того как компьютерная анимация все увереннее завоевывала позиции, я гадала, станем ли мы вспоминать такие фильмы, как «Мумия» или «Война миров», и смеяться над тем, как легко дурачила зрителей технология, в то время еще только встававшая на ноги. В интернете можно найти список «10 наименее убедительных персонажей компьютерной графики в истории кино» с такой же легкостью, что и «25 лучших моментов компьютерной графики в истории кино». Доисторическая Люси бормочет, кривляется и сливается со средой, содержащей элементы, которые могут быть искусственными или естественными: то ли реальная, то ли нарисованная река, то ли настоящее, то ли фальшивое небо. Я разницы не вижу.

На следующее утро за завтраком я спросила К., можем ли мы поговорить о «Люси». Если бы мы вычислили, что заставило мою реальность пошатнуться, сказала я, то впредь мне было бы ясно, от каких фильмов стоит держаться подальше.

– Ну, – сказал К., – Люси казалась бы сумасшедшей при обычных обстоятельствах – из-за тех вещей, на которые она, по ее утверждению, способна. Проблема для тебя может заключаться в том, что она на самом деле способна это делать.

«Люси» утверждает, что моя реальность – и реальность людей, которые меня окружают, которым мне полагается доверять, когда я психотична, – не настоящая реальность. Этот фильм с помощью ярких кинематографических эффектов приукрашивает свое определение истинной реальности.

Фильм 2001 года «Игры разума» прослеживает жизнь математика Джона Нэша, которого играет Рассел Кроу, подчеркивая роль шизофрении в отношениях и работе главного героя. В попытке поместить зрителя внутрь «прекрасного ума» Нэша режиссер Рон Ховард прибегает к махинациям в духе Шьямалана, придумывая загадочный сюжетный поворот, при котором угрюмый куратор Нэша в министерстве обороны, а также его давний друг из Принстона и очаровательная племянница оказываются – та-дам! – игрой воображения. Психоз в «Играх разума» – не что иное, как усиленная версия детской «воображаемой дружбы», и он продолжает преследовать Нэша даже после выздоровления. В заключительной сцене фильма, когда Нэшу вручают Нобелевскую премию по экономике, он мельком видит эту вымышленную троицу. Шизофрения, подразумевает фильм, – это навсегда.

Легко критиковать «Игры разума» за фальшивое изображение шизофрении. В действительности я впервые смотрела этот фильм вскоре после его выхода на экраны, в рекомендованном показе, устроенном для моего курса психопатологии в Йеле. Задачей показа было продемонстрировать нам, как неправильно показывают психоз в Голливуде. Но использование Ховардом кинематографических плодов воображения выглядит не таким уж непроработанным, если рассматривать их как метафору бреда. Куратор Уильям Парчер с технической точки зрения является повторяющейся галлюцинацией – обманом чувств, способным говорить и двигаться благодаря актеру Эду Харрису. Но он также является персонажем, который провоцирует параноидную убежденность Нэша в том, что он должен взломать хитрый советский шифр, дабы избавить Америку от коммунистов. Без зловещего присутствия Парчера зритель никак не может поверить, что Нэш впутался в вопросы национальной безопасности.

Я долго не решалась посмотреть фильм «Голодные игры. И вспыхнет пламя», боясь, что экранная реальность меня затянет. Но настал момент, когда я смогла справиться со своей психотичностью. В кинотеатре я смогла вовлечься в кино, при этом не потеряв своих границ.

Годы спустя я пережила свои первые галлюцинации. Они были ничуть не похожи на повторяющиеся вымышленные фигуры, которые видит герой Рассела Кроу в «Играх разума». Вскоре после них появились и бредовые видения, хотя своей Нобелевской премии я еще не дождалась.

Я все же посмотрела «И вспыхнет пламя» в кинотеатре. Я больше не была психотична и сделала сюрприз К., купив нам обоим билеты на вечерний сеанс. Мы сидели в бархатных креслах в театре Kabuki в Джапантауне, районе Сан-Франциско, и смотрели, как Китнисс Эвердин борется за свою жизнь. Особенно захватила меня сцена, где происходит нападение соек-говорунов: по одну сторону от силового поля Китнисс окружает стая генетически модифицированных птиц, именуемых сойками-говорунами. Они используют как оружие крики ее сестры, которую подвергают пыткам. Китнисс кричит, взволнованная и паникующая, ее спутник и товарищ Пита пытается объяснить ей, что в реальности ничего такого не происходит, но невидимая преграда не подпускает их друг к другу. Несмотря на все его старания, она не может услышать объяснение. К скольким моим переживаниям эта сцена была метафорой!

После фильма, когда мы спускались на подземную парковку, К. спросил:

– Помнишь сцену с сойками-говорунами?

Я ответила, что помню.

– Тяжело было ее смотреть, – сказал он.

В кинотеатре фильм накатывал на нас волнами, и все же мои границы остались незыблемыми. Я смогла полностью вовлечься в кино, не потерявшись внутри него. Когда включился свет и зрители зашевелились, я потянулась за рукой К., словно мы были такими же, как все, супругами, готовыми пойти домой.

Джон Доу. Психоз

Галлюцинации

Я видела Джона в самые неподходящие моменты. Чаще всего это случалось в каком-нибудь незнакомом городе, где возможность наткнуться на него казалась наименее вероятной. Он также являлся мне, когда я была недалеко от дома, в том числе однажды вечером в баре, куда я пришла праздновать чей-то день рождения. А вместо этого весь вечер разглядывала в упор мужчину, который настолько сильно напомнил мне Джона, что я не могла отвести от него взгляд. Этот двойник был в баре с женщиной, он смеялся, обняв ее одной рукой и держа в другой бокал с янтарной жидкостью. Я потихоньку ускользнула из бара и стояла на тротуаре, вся дрожа, но продолжала наблюдать за ним сквозь открытую дверь.

Инцидент в баре случился в 2006 году. Джон был моим бойфрендом в старшей школе, чуть меньше 10 лет назад. Я прекратила общение с ним в 2003 году.

Такого рода миражи – не редкость для людей, переживших агрессию и изнасилование. На онлайн-форумах для жертв изнасилований пользователи пишут вещи вроде: «И вот я сижу в своей квартире, где меня почти убили 2 года назад. Я до сих пор вижу пятна крови» и «Это странно, но иногда я до сих пор ощущаю его запах… Мне страшно ложиться спать». И обе женщины хором утверждают: «Я повсюду вижу его лицо». Есть сцены в фильмах, где женщина идет домой с работы, пробираясь сквозь толпу, и видит его. Она паникует, снова вглядывается – а это оказывается мальчишка, которому никак не может быть больше 12, или будущий генеральный директор, совершенно не похожий на хищника с акульими глазами из ее кинематографических флешбэков. Этот феномен указывает на озабоченность и напоминает сюжет песни Криса де Бурга, в котором он повсюду видит лицо своей (предполагаемой) возлюбленной. Я не думаю о нем, но все же думаю о нем. Он ждет у развалившейся заправки в самой дерьмовой, самой заброшенной части моей психологической географии: закрывайте окна, запирайте двери. Джон – причина, по которой я вдруг принимаюсь снова и снова приглаживать волосы своего мужа, глядя на него в постели: ибо его лицо внезапно изменилось, и только поправляя ему волосы, я могу положить конец этому зрительному нарушению.

В книге Джен Перси «Лагерь Дьявола» (Demon Camp), хронике жизни одного солдата после войны, безымянный нейропсихолог рассказывает ей о неврологических последствиях травмы: «Иногда миндалина увеличивается, гиппокамп сокращается. Травма может вызвать воспаление, атрофию, гибель нейронов и усыхание. Отделы мозга могут увядать, перестраиваться и умирать». Также принято считать, что шизофрения наносит мозгу физиологический ущерб. Согласно выводам одного исследования 2013 года, наиболее значительная потеря тканей происходит в первые два года после первоначального эпизода. Хотя после этого процесс может замедлиться, потери продолжаются. Допустимо предположить, что сочетание травмы и шизоаффективного расстройства могло бы заложить мощную неврологическую часовую бомбу.

Посттравматическое стрессовое расстройство (Post-traumatic stress disorder, PTSD) развилось у меня весной 2014 года. Мое понимание PTSD было ограничено историями из жизни одной подруги, которая подверглась нападению в зоне военных действий, и переживаниями вымышленных персонажей. Я думала, что мои еженощные ознобы и потливость, обостренная чувствительность к звукам и запахам и другие подобные физические мучения были результатом осложнений хронической болезни. Но у меня начались ночные кошмары. Я садилась в постели, простреленная ужасом, тяжело и часто дыша в темноте. В иные ночи я подпрыгивала буквально от всего – от лая собаки в соседнем квартале; от произношения слова «элегантный» в аудиокниге. Обычно я вскакивала до 20 раз за ночь, гипербдительность усиливалась с каждым резким пробуждением, пока каждый сантиметр моего тела не превращался в оголенный нерв. Я начала спать сидя, упираясь спиной в изголовье, потому что горизонтальное положение тела многократно усугубляло мои симптомы. Я послала своему психиатру электронное письмо. Оно начиналось словами: «Мне кажется, что у меня может быть какая-то форма PTSD».

Доктор М. ответила разъяснением возможных видов лечения, называя мои ощущения «хроническим PTSD»: «Ваш случай намного сложнее в силу присутствия шизоаффективного расстройства, которое я считаю не вторичным по отношению к PTSD, но самостоятельным дополнительным фактором». Я жила с фармакорезистентным шизоаффективным расстройством до постановки нового диагноза, а PTSD, пусть и уникально мучительное, не считалось – в отличие от шизоаффективного расстройства – неизлечимым. Доктор М. рекомендовала мне прибегнуть к травма-специфической терапии. Поскольку мои симптомы вызывали депривацию сна, она также прописала интунив, который продается как нестимулирующее средство при расстройстве дефицита внимания и гиперактивности, но, кроме того, применяется не по инструкции от гипербдительности и кошмаров. Я радовалась этим вещам – новым таблеткам и новым формам терапии – и была благодарна за надежду, что у меня есть болезнь, которую можно искоренить.

Изменились мои литературные вкусы. Я начала читать триллеры Ю Несбе, начиная со «Снеговика». Этот роман, в котором серийный убийца с прозвищем, давшим книге заглавие, пытает, калечит и убивает женщин, чтобы делать из них «снежных баб». Это был первый прочитанный мною триллер из серии Несбе о детективе Харри Холе. Я прочла всю серию. Я слушала аудиокниги, и описания пыток служили мне колыбельной. Я приставляла телефон к раковине, чтобы слушать сцены вскрытия трупов, принимая душ. Пострадавшие в этих книгах, особенно жертвы самого гротескного насилия, почти всегда являются женщинами.

Но книг у Несбе все же ограниченное число, а мне необходимо было заполнить насилием каждую минуту своего бодрствования. Я взахлеб смотрела сериалы «Убийство», «Ганнибал» и «Крах», пересматривая особенно мучительные эпизоды. Я слушала другие аудиокниги в том же жанре, причем некоторые из них были настолько отстойного качества, что мне казалось, будто я убиваю свои мозговые клетки быстрее, чем с этой задачей справились бы и шизоаффективное расстройство, и травма. Я прочла трилогию «Миллениум» Стига Ларссона, а потом посмотрела фильмы по ней на шведском. То, как много авторов эксплуатируют сюжет с обнаружением обезображенного женского тела, производит огромное впечатление и ужасает. И я задумалась, не пора ли книжным магазинам вместо отделов мистики или афроамериканской литературы выгородить тематическую секцию «Девушки в беде».

Принято считать, что шизофрения наносит мозгу физиологический ущерб. Наиболее значительная потеря тканей происходит в первые два года после первоначального эпизода.

Почему я это делала? Некоторые люди с ПТСР сознательно или бессознательно подвергают себя опасности, чтобы «излечить» изначальную травму. Я решила, что, опосредованно проживая трагедии этих девушек и женщин, делаю то же самое. Вероятно, это было нечто вроде экспозиционной терапии[40]. Если бы я смогла пережить достаточно насилия, если бы смогла услышать достаточное число описаний расчлененных женских тел, то сумела бы уговорить свою симпатическую нервную систему успокоиться уже наконец, черт возьми!

Я впервые ощутила психотические симптомы, когда училась на последнем курсе в Стэнфорде. Пережила ряд повторявшихся галлюцинаций, в которых за моим окном звали на помощь девушки. Когда это случилось впервые, я позвонила в полицию. Полицейские приехали и, обыскав окрестности, сказали, что никого не нашли. Во второй раз я позвонила матери, которая велела мне больше не вызывать полицию. Она не сказала, что те девушки, попавшие в беду, были ненастоящими, но именно это имела в виду. Тогда они явились ко мне незваными, требуя, чтобы я обратила на них внимание. Теперь я сама охочусь за ними. Теперь я выискиваю их.

Расстройство мышления

Десенсибилизация и переработка информации с помощью движений глазных яблок (Eye Movement Desensitization and Reprocessing, EMDR) – один из видов психотерапии, который часто используется для лечения психологических последствий травмы. Чтобы клиент получил «настоящее» EMDR-лечение в том виде, в каком оно было разработано Фрэнсин Шапиро, врач должен придерживаться учебных принципов и стандартов либо Международной ассоциации EMDR, либо объединения EMDR-Европа. Учебные принципы и стандарты можно найти в учебнике Шапиро «Десенсибилизация и переработка информации с помощью движений глазных яблок (EMDR). Основные принципы, протоколы и процедуры» (Eye Movement Desensitization and Reprocessing (EMDR): Basic Principles, Protocols, and Procedures), который в настоящее время можно приобрести за 59$ на сайте www.emdr.com. Книга «Как расстаться с прошлым. Обретите контроль над своей жизнью с помощью техник самопомощи из EMDR-терапии» (Getting Past Your Past: Take Control of Your Life with Self-Help Techniques from EMDR Therapy), тоже написанная Шапиро, стоит на том же сайте всего 17$.

Терапевт, которая проводила со мной специальную версию EMDR, когда мне было чуть за 20, сделала это после того, как сказала, что я «в тупике». Я тогда этого не отрицала, не стану отрицать и сейчас. Мои отношения с Джоном закончились много лет назад, а Травма с большой буквы «Т» – когда я была изнасилована и избита им – случилась еще раньше. И все же я говорю о нем почти на каждом сеансе терапии, снова и снова повторяя вариации одних и тех же историй и не будучи способной миновать эту тему. Терапевт предложила попробовать EMDR. Она не прошла специальную подготовку по EMDR, как сама призналась, но могла бы научиться – ради моей терапии. А я была готова пробовать почти что угодно.

Я применяла метод EMDR, чтобы избавиться от психологических последствий травмы, связанной с бывшим возлюбленным. Терапия оказалась эффективной.

Общая схема EMDR такова: последовательно проходя через восемь фаз лечения, описанных Шапиро, клиент научится прорабатывать свою травму через доступ к целевому событию и сопутствующим картинам или сценам, исследуя когниции[41], стоящие за целью, и совершая движения глазами под руководством терапевта вплоть до того момента, когда его рейтинг по SUDS, или Шкале субъективных единиц дистресса, не упадет до нуля или почти нуля. В сеансе вопросов и ответов, проведенном New York Times, Шапиро объясняет, что терапевтическая «цель – позволить системе обработки информации головного мозга создавать новые внутренние связи, пока клиент фокусируется на мыслях, эмоциях, воспоминаниях и других ассоциациях». Иными словами, процесс думанья о других вещах с одновременным движением глаз, совершаемым предписанным способом, перепрограммирует мозг. Согласно истории происхождения этой терапии, Шапиро, гуляя в лесу, заметила, что острота негативных эмоций снижалась, когда ее взгляд метался из стороны в сторону.

По мнению Института EMDR, существует возможность, что клиенты ощутят облегчение почти мгновенно.

После своих EMDR-сеансов я рассказала нескольким людям, что моя «зацикленность» на Джоне испарилась. Словно, говорила я, повторяя прочитанное о результатах EMDR, его фотография из цветной превратилась в черно-белую; снимок никуда не делся, но насыщенность красок снизилась. Задним числом я думаю, что могла бы сэкономить сотни долларов и добиться такого же эффекта, если бы купила «Как расстаться с прошлым» и применила EMDR к самой себе.

Шкала субъективных единиц дистресса – это схема, разработанная психологом Джозефом Вольпе; но какими быть нашим ощущениям неблагополучия, как не субъективными?

Незадолго до того, как я наконец перестала общаться с Джоном, один общий друг сказал мне, что другая наша общая знакомая не верит, что я была изнасилована.

«Если бы он и вправду ее изнасиловал, – сказала эта общая знакомая, – она ни в коем случае не продолжала бы с ним общаться».

SUD = 8 единиц: начало отчуждения, приближение утраты контроля.

Бред

В 2006 году, после EMDR, я верила в успешность своего лечения; травма не была искоренена, но рана уже зарубцевалась. Восемь лет спустя я наткнулась на сообщение о розыске Джона Доу[42] 28 через Twitter:

ФБР просит помощи общественности, чтобы остановить хищника-педофила.

pic.twitter.com/w3GzJ77Fya

fbi.gov/news/st

Впервые увидев это сообщение, которым поделилась одна блогерша-феминистка, я его проигнорировала. Но она ретвитнула его снова на следующий день, и этого повторения оказалось достаточно, чтобы я прошла по указанной ссылке. В статье были три зернистых фотографии, объединенных в один файл: крупный план мужского профиля; еще один крупный план мужчины в анфас, в сопровождении маленькой фигурки, одетой в синее; наконец, крупный план надетой на мужчину футболки цвета бургунди, переднюю часть которой украшало изображение то ли акулы, то ли рыбы.

И тогда я сказала: «Черт!» Или, наверное, просто подумала это, читая статью ФБР о «Джоне Доу 28», чье местонахождение было неизвестно, а возраст предположительно составлял 30–40 лет, носившем очки в металлической оправе, с залысинами на лбу. Предположительно он был американцем, потому что произносил одно-единственное слово «осторожно» в детском порно, где попало в кадр его лицо. Это видео с Джоном Доу 28 было найдено во время обыска одного дома в Сан-Франциско, а я живу именно в этом городе. Статья была составлена отделением ФБР в Сан-Диего, то есть в городе, в котором менее чем за шесть месяцев до того, как мне попался на глаза этот твит, насколько я знала, жил Джон.

Был ли это «мой» Джон на видео? Я не могла знать наверняка. Картинка была зернистой; лицо просматривалось нечетко. Я посоветовалась с подругой насчет того, стоит ли принимать меры. То и дело поглядывала на фотографию, проверяя, не вызовет ли она у меня интуитивное ощущение знакомства или страха. Гадала, смог бы такой человек, как Джон, надеть футболку цвета бургунди. Стал бы он покупать себе футболку с акулой на груди? Как-то раз я подарила ему пару ярко-розовых спортивных брюк, которые он носил до тех пор, пока, по его словам, мать их не выбросила.

Я позвонила в ФБР. Звонок был похож на обращение к интернет-провайдеру: звучала радостная музыка; женский голос в записи сказал мне, что мой звонок очень важен для них и они благодарны за мое терпение. Когда дежурная все же ответила мне, я рассказала ей все, что знала, а именно – что мой бывший бойфренд и зарегистрированный секс-преступник напоминает Джона Доу 28. Она приняла мою информацию. «Мы позвоним вам, если нам что-то понадобится», – сказала она.

И по сей день я иногда проверяю, установлена ли личность Джона Доу 28. Гадаю, насколько безумным было мое решение, что эти двое мужчин достаточно похожи, чтобы я позвонила в ФБР; но нет ни одного человека, который мог бы подтвердить или опровергнуть мои подозрения. Когда возникает ощущение, что, возможно, у меня галлюцинация, я могу спросить подругу: «Ты тоже это слышишь?» Проверка реальности – общий инструмент для людей с психотическим расстройством. Однако никто из тех, кто остался в моей жизни, не знает и никогда не знал, как выглядит Джон. Я стерла его из своей жизни почти всеми возможными способами.

Кататония

Годами я хотела поговорить со своим партнером, К., о том, что со мной случилось. Он не хотел слышать об этом. У меня было желание останавливать людей на улицах и рассказывать им свою историю. Сделать это было невозможно – и нецелесообразно.

Когда мне все же случалось разговаривать о случившемся, я ловила себя на том, что мой голос звучал невыразительно, иногда безразлично. Я встречалась с одним человеком в старших классах. Этот человек унизил и изнасиловал меня. Впоследствии он был арестован и посажен в тюрьму за то, что хранил у себя детскую порнографию и пытался соблазнить несовершеннолетнюю, которая в действительности оказалась служащей правоохранительных органов. После этого его зарегистрировали в статусе секс-преступника по «закону Меган»[43]. Наконец, в 2003 году я велела ему оставить меня в покое. Но в этой истории опущены некоторые подробности. Я любила его, но он совершенно не любил меня. Он отнял у меня кое-что, но я могла бы уйти. Вымышленная история строится на нюансах и противоречиях, но для нарратива травмы включение противоречий неразумно.

Теперь я не склонна подробно распространяться о том, что именно случилось между Джоном Доу и мной. Мне пеняли, что я поднимаю много шума из ничего, таким образом усугубляя травму обиды другой травмой. Я не рассказываю об изнасиловании в деталях, потому что делать это – все равно что давать показания читателю, который играет роль судьи и жюри присяжных, а у меня и без того достаточно кошмаров о неумелых и плохо воспринятых показаниях, чтобы предпринять попытку. Никто не обязан верить мне, когда я говорю, что это было ужасно. Но я не хочу давать публике возможность не верить мне. Теперь я держу все детали при себе: свет уличного фонаря, тот взгляд его глаз.

Нарушения социального познания

Однажды Джон сказал: «Я сам знаю, что со мной не так. Мне не нужно встречаться с мозгоправом, чтобы узнать, – тут он вытащил из сумки бутылочку с чем-то жидким и растительным на вид. – Я принимаю от этого вот что».

Я была слишком зашуганной, чтобы спросить, от чего и какое «это» он принимает и что, по его мнению, с ним не так. В то время я предполагала биполярное расстройство из-за перепадов его настроения – он, например, мог остановиться во время прогулки, подобрать кирпич, швырнуть его в ближайшее окно, а потом пойти дальше как ни в чем не бывало. Но кто знает, что это была за проблема, о существовании которой он так уверенно говорил? Что именно побуждало его делать те ужасные вещи, которые он делал? Письмо, которое я получила ближе к концу нашего общения, включало строку «Мне жаль, что я изнасиловал тебя». В том письме он перекладывал бо́льшую часть вины за свое поведение на наркотики. После того как мы перестали общаться, я узнала от общего знакомого, что он наконец обратился в реабилитационный центр. Впоследствии, когда его доступ к интернету был восстановлен, я нашла его страницу в Facebook, где Джон выложил пересыпанную ругательствами тираду о людях, которые, на его взгляд, слепо доверяют полиции и судебной системе и используют информацию из этих источников, вынося суждения о нем и его жизни.

Человек, напоминаний моего бывшего любовника, был объявлен в розыск ФБР по подозрению в секс-преступлениях. Я сообщила ФБР всю известную информацию о его местонахождении и до сих пор проверяю, установлена ли его личность.

Я, разумеется, была одной из тех нежелательных личностей, которые совали нос в подробности его жизни.

Ему было жаль. Ему не было жаль. Он по-прежнему был полон гнева, но теперь конкретно гневался на общество, которое могло бы, погуглив его, наткнуться на первую ссылку, у которой был подзаголовок «Информация из реестра секс-преступников на Джона Доу» потому что «закон Меган» позволил широкой публике просматривать такую информацию онлайн с 2004 года. Его криминальное прошлое увековечено, и просмотреть подробности может любой человек, имеющий доступ к компьютеру. Я сомневалась в справедливости системы, навеки клеймящей человека, который совершил определенные преступления в 20 лет. На сайте «закона Меган» есть заявление: «Этот закон предназначен не для того, чтобы наказывать зарегистрированное лицо. Воспрещается использовать эту информацию для преследования или совершения преступлений любого рода против зарегистрированного лица».

Я простила своего бывшего любовника, несмотря на то что он избил и изнасиловал меня.

Я же, напротив, гнева не испытывала, несмотря на то что год за годом вереница психотерапевтов пыталась подвести меня к той точке, после прохождения которой, как они верили, я смогла бы начать исцеляться. Вместо этого я простила Джона, полагая, что прощение принесет мне покой. В конце 2013 года я послала ему электронное письмо после почти 10 лет молчания. Рассказала, что у меня все в порядке и я надеюсь, что у него тоже все хорошо. Написала, что в то время мы оба «делали лучшее, что могли сделать, с тем, что у нас было».

Джон прислал ответ. Писал, что был рад получить от меня весточку. Он хотел извиниться, писал он, но потерял мою контактную информацию. Еще писал, что очень хочет продолжить общение.

Я спросила подругу, что она об этом думает. «Может быть, он и заслуживает хорошей жизни, – ответила Мириам, – но он не заслуживает общения с тобой».

Этот обмен прощениями произошел до того, как началось мое PTSD – до кошмаров и бесконечных волн ужаса, до того, как я увидела человека, похожего на него, в объявлении ФБР. Оказывается, прощение – это не линейная перспектива. Как и исцеление. И то и другое вспыхивает и гаснет, как и мои симптомы шизоаффективного расстройства. Я пыталась контролировать эти «колебания», как называет их мой психиатр, но что вообще можно контролировать?

По-прежнему случаются ночи, когда я чувствую себя на лезвии ножа, когда ужас PTSD смешивается с обманчивостью нереальности. Он расползается по мне, как чернила по промокашке, и вот я уже непредсказуемо уязвима для всевозможных стимулов – трейлеров фильмов, которые бьют меня по самым больным местам, потрясают адреналином и втаскивают вымысел в мое ощущение реальности. В данный момент я иногда достойно справляюсь с задачей оберегать себя от этих пагубных обстоятельств. Просмотр кулинарного шоу «Лучший пекарь Британии» (The Great British Bake Off) – один из способов утихомирить мой ужас и не дать мне оторваться от того, что реально. У К. хорошо получается улавливать, когда нужно предложить пересмотреть старые серии; мы уютно сворачиваемся на диване, к нам двоим приваливается наша собака, и мы вместе выясняем, как приготовить достаточно плотный заварной крем. Я узнаю о том, как трудно ввести в рецепт плод пассифлоры или розовую воду, не испортив к чертовой матери всю эту клятую штуку. Постепенно мир склеивается в нечто, больше напоминающее реальность. Ужас маячит неподалеку, но он уже не ощетинивается при малейшей провокации. В этот момент я целую К. Ложусь в постель.

Через полгода после звонка в ФБР я сидела за обеденным столом и читала, а К. на кухне жарил яичницу. И вдруг он закричал, кляня на чем свет стоит ожог, вызванный, как я позднее узнала, расплескавшимся раскаленным маслом. Простой несчастный случай. Даже не задумываясь, я вскочила и побежала. Распахнула дверь ванной комнаты. Заперлась внутри, сжавшись в комок возле унитаза, лишь наполовину осознавая, что я делаю и что происходит. К. пришел в ванную, чтобы обработать ожог; когда дверь открылась, я протиснулась на четвереньках мимо него в спальню. Открыла шкаф в спальне, неосвещенный, заваленный нестиранной одеждой, и захлопнула за собой и эту дверь.

Я взяла с собой телефон туда, в непроглядно-черный шкаф в спальне, где пряталась и уже начинала плакать, и открыла электронное письмо Джона, которое читала и перечитывала заново: «Пожалуйста, мы сможем еще общаться? Спасибо! С любовью, Джон». Я не понимала, почему держу в руке его сообщение. Я искала что-то потерянное, что-то отнятое. Надеялась обрести безопасность или что-то похожее на нее. Он был где-то в другом месте. Я была предположительно свободна от него, я была в безопасности, но я утратила веру в эту иллюзию давным-давно.

Проклятые дни

Я пишу это, переживая приступ психоза, известный под названием «синдром Котара», при котором пациент считает себя мертвым. Спутанное состояние сознания автора не является «не относящимся к сути дела», поскольку оно и есть суть. Я есмь здесь, где-то: cogito ergo sum (мыслю, следовательно, существую).

В октябре 2013 года я присутствовала на тренинге по ораторскому искусству в Ассоциации психического здоровья в Сан-Франциско. Будучи новичком в бюро, в 2014 году я начала выступать с речами, направленными против социальных стереотипов, в школах, правительственных агентствах и других организациях города. Тренинг отчасти состоял из урока по использованию уместных терминов: надо говорить «человек с биполярным расстройством», «человек, живущий с биполярным расстройством» или «человек с диагнозом “биполярное расстройство”», а не употреблять слово «биполярный» как именную часть составного сказуемого. Нам, ораторам, внушали, что мы – не наши недуги. Мы – индивидуумы с расстройствами и неисправностями. Наше болезненное состояние укрывает нас, как оспенные одеяла; мы – одно, а недуг – другое.

В начале того года я пережила самый продолжительный период психоза, длившийся с февраля по август, и, перепробовав все атипичные (то есть нового поколения) антипсихотики, имевшиеся в продаже, начала принимать галоперидол, винтажный антипсихотик, который справлялся с моим бредом вплоть до 4 ноября. В то утро я посмотрела на старинный швейный столик в своем кабинете-студии, видя красное дерево и одновременно не видя его, и ощутила странную тревогу нереальности. Настоящему бреду предстояло прийти лишь сутки спустя, но я понимала, к чему идет дело: минувшие две недели не просто ощущались «рассеянными», как я неоднократно говорила другим людям, но и были наполнены предвестниками психоза.

Другим людям кажется, что такие сигналы в порядке вещей, – они и для меня не были чем-то необычным. Я была недовольна своей студией, поэтому навела порядок на столе и оклеила одну из стен контрастными обоями с золотыми пионами. Другие сигналы были важнее для моей концепции «Я» и относились к сфере экзистенциальных вопросов. Это служило более явным признаком дистресса. Я была не уверена в своих основных ценностях, поэтому перечитала книгу Даниэллы Лапорт «Живи с чувством. Как поставить цели, к которым лежит душа» и «открыла» свои «главные желаемые чувства». Вступив в контакт со своими «главными желаемыми чувствами», я старательно выписала их разноцветными маркерами LePen на расчерченном в таблицу листочке для органайзера Filofax. Инициировала работу с другом и «функциональной Музой», во время которой начала «душевное выяснение» своих отношений с сочинительством и искусством в целом, неоднократно возвращаясь к вопросу: «Что такое искусство и какова его функция?»

Если уж так подумать, то все это имело смысл – как имело смысл и что угодно другое. На прежние психотические эпизоды я реагировала, отчаянно создавая ритуалы или структуры, которые должны были каким-то образом сдерживать тревожность психотического распада, или «ослабление ассоциаций», по выражению Юджина Блейлера. Собирала составляющие своего сознания, которое начинало распадаться, в связное целое. Но анализ проблемы не решил. Так же как и новые разделители для органайзера Filofax или те пять блокнотов-планировщиков на 2014 год, которые я заказывала, начинала писать в них и бросала. Ритуал, как потом объяснила мне психотерапевт, помогает, но стопроцентным решением не является; никакого такого решения нет.

Синдром Котара был впервые описан в 1882 году доктором Жюлем Котаром, который назвал его «бред отрицания». С тех пор были документированы всего несколько случаев этого расстройства. Порой попадаются описания симптомов – например, история 53-летней филиппинки, недавно иммигрировавшей в Соединенные Штаты. Она «жаловалась, что умерла, воняет гниющей плотью и хочет, чтобы ее отвезли в морг, чтобы она могла быть вместе с мертвыми людьми». Все, что известно об этом расстройстве, опирается на мизерное число его случаев в разных странах мира и лучше всего изложено в обзорной статье 2011 года Ганса Дебрейне и соавторов в журнале Mind and Brain.

Ритуалы, то есть регулярные повторяющиеся действия, служат подспорьем в психотерапии, но стопроцентного эффекта не дают.

Синдром Котара – редкое бредовое расстройство, при котором больной считает, что он мертв.

Дебрейне и его коллеги предположили, что синдром Котара связан с синдромом Капгра, приступы которого у меня тоже случались. Оба вида бредовых расстройств редки и воздействуют на веретенообразную извилину и миндалину, обрабатывающие эмоции. Нормальные эмоции, которые я обычно испытываю, глядя на лицо близкого человека, в это время отсутствуют. Под влиянием бреда Котара человек не способен ощущать эмоции в отношении знакомых лиц. Считается, что при синдроме Капгра эта безэмоциональность подталкивает больного к выводу, что его близкие заменены двойниками, а при синдроме Котара – что сам больной мертв.

В журнале Scientific American Джеймс Берн пишет о синдроме Котара: «Каким бы комическим ни казался этот бред, он – явное проявление каких-то глубоко сидящих эмоциональных проблем или дисфункции мозга». Легкомысленное отношение к подобным бредовым расстройствам приводит к появлению броских заголовков, наподобие «Вторжения похитителей тел» и «Обратного синдрома зомби» – двух характерных для поп-журналистики, грубых ярлыков уровня малобюджетных ужастиков, имеющих мало общего с истинным ужасом любого из этих бредовых расстройств.

В десятой серии телесериала «Ганнибал», которая называется «Холодные закуски», убийцей оказывается молодая женщина. Доктор Лектер знакомит с синдромом Котара главного героя, Уилла, а следовательно, и зрителя: «Вы не думали о синдроме Котара? Это редкое бредовое расстройство, при котором человек верит, что он мертв… Даже самые близкие люди кажутся ему самозванцами». Убийца, которую зовут Джорджией, много лет страдала синдромом Котара и сорвала кожу с лица одной из своих жертв, предположительно для того, чтобы увидеть, кто скрывается за «маской». В какой-то момент, встретившись с ней, Уилл кричит: «Ты живая!» – но толку от этого нет.

В начале своего эпизода бреда Котара я среди ночи разбудила мужа. Дафни, наша собака, помесь той-спаниеля и дворняжки, шевельнулась и начала колотить хвостом по одеялам. Я уснула в своей студии, но теперь трясла мужа за плечо и плакала от радости.

– Я мертвая, – сообщила я ему, – и ты мертвый, и Дафни мертвая, но теперь я получила возможность начать все сначала. Ну, ты что, не понимаешь?! У меня есть второй шанс. Теперь я смогу все сделать лучше.

К. мягко проговорил:

– Мне кажется, что ты живая.

Но эти слова, разумеется, ничего не значили. Это было его мнение, а у меня была моя незыблемая уверенность. Я могу сколько угодно утверждать, что небо зеленое, но увидите ли его зеленым вы? Я ощущала необыкновенный душевный подъем от своей убежденности в том, что мне был дарован второй шанс в некоей загробной жизни: это побуждало меня быть добрее, великодушнее. Меня больше не раздражала медленная загрузка данных в компьютер. Я была вежлива с телемаркетологами. Да, действительно, я была мертва, но благодаря этой дополнительной вере в то, что я оказалась в загробной жизни, я была убеждена, что имеет смысл разыгрывать нормальность – или скорее ее усовершенствованную версию. Согласно логике моего бреда, эта загробная жизнь была дана мне потому, что я проявляла недостаточное сострадание в своей «реальной» жизни, и, хотя теперь я была мертва, моя смерть тоже являлась оптимистической возможностью.

Я запостила в Twitter: «Что вы сделали бы, если бы действительно умерли и жизнь, которой вы живете сейчас, была вашим вторым шансом?»

Это был хороший гипотетический вопрос, из тех, что так уместно вворачивают в свою речь люди вроде меня, «подсевшие» на саморазвитие. Только для меня он был не гипотетическим. С этим восприятием я провела один-единственный день, после чего оно сошло на нет.

Доктор М. сразу же сказала мне, что мы не будем корректировать лекарственное лечение. Увеличение дозы галоперидола, который прекратил мой предыдущий психотический эпизод, создавало риск острой ангедонии[44], равно как и поздней дискинезии, от которой лекарства не существовало. Больше не будет никакой карусели антипсихотиков по методу проб и ошибок. Доктор Л., мой терапевт, указывала, что бред лечится труднее, чем галлюцинации. Моя форма шизоаффективного расстройства была, по словам доктора М., фармакорезистентной. Обе они сошлись на том, что в моем случае полезнее всего будет изучать защитные механизмы и практиковать принятие.

В какой-то момент я перестала разговаривать и отодвинулась подальше от доктора М. в коричневом бархатном кресле.

Поскольку доктор Л. присутствовала на этой встрече посредством конференц-связи, доктор М. сообщила ей: «Она расстроена». В то время как я всхлипывала, отвернувшись к спинке кресла.

Если я ощущаю себя психически нестабильной 98 % времени, то кто я такая? Если я верю, что я умерла, разве это не отражается на природе моей личности?

Доктор М. упомянула групповую когнитивно-поведенческую терапию при психозе. Когнитивно-поведенческая терапия (cognitive behavioural therapy, CBT), также известная как «терапия с домашними заданиями», работает на основе систематизированного процесса корректировки когнитивных искажений и неадаптивных поступков. Исследования доказали, что CBT может быть столь же эффективной, как и антидепрессанты. По этой причине страховые компании обожают CBT: зачем тратить годы на кушетке психотерапевта, неся вздор о детстве и снах, или платить за дорогостоящие лекарства, когда буквально одна доза CBT способна проделать то же самое? CBT от психоза, насколько я сумела разобрать между рыданиями, была разработана для того, чтобы учить людей, подолгу живущих с симптомами психоза, с ним справляться.

Возможно, CBT от психоза действительно спасает человеческие жизни. Но во время той встречи со своим лечащим врачом я была убеждена, что мертва, и не понимала, как метод, построенный на корректировке представлений, мог помочь мне отделаться от этого убеждения.

Перспектива терапии любого рода тогда казалась мне чем-то вроде совета сесть и медитировать в горящем здании.

Во время предыдущих эпизодов доктор М. предлагала и госпитализацию, и электросудорожную терапию (electroconvulsive therapy, ECT). Теперь она их не упомянула, наверное, потому, что ни то ни другое не имело смысла. Госпитализация и ECT предлагаются как варианты пути к выздоровлению, а в моем случае о выздоровлении речи не шло.

Вместо этого вопрос встал о процентах.

Какой процент моей жизни пройдет в психозе.

На какой процент функциональности я могу рассчитывать. Какая часть моей жизни может пройти с 60 %-й функциональностью, а не с 5 %-й. По мнению доктора Л., «нереалистично» было верить, что я когда-нибудь снова буду функциональна на 95 или 100 %, а для «отличницы» такая новость – как ножом по сердцу.

На какой процент инсайта я могу рассчитывать.

Разумеется, никто не мог и не может ответить на эти вопросы.

Были и другие вопросы. Если я психотична 98 % времени, то кто я такая? Если я считаю, что не существую или мертва, разве это не отражается на том, кто я есть? Кто эта гипотетическая «личность», «человек, живущий с психозом», если психоз укореняется до такой степени, что не остается иного выхода, кроме принятия?

Когда «Я» поглощено болезнью, разве не жестоко настаивать на существовании того «Я», которое отлично от болезни? Не поэтому ли столь многие упорно верят в существование души?

Из моего дневника, список:

11:13 вечера.

Я – Эсме.

Я писатель.

Я замужем с 2009 года.

Мои родители живы.

У меня есть брат, он женат.

Мой рост 162,5 см.

Я родилась в Мичигане.

Мой день рождения – 8 июня.

Цветы, которые я люблю: ранункулюсы, пионы, душистый горошек, жасмин, анемоны.

Если бы у нас была дочка, К. хотел бы назвать ее Магнолией.

На нашей свадьбе были магнолии.

Я все же попросила о консультации насчет ECT, иначе известной как «последнее средство», поскольку теперь бред был настолько настойчивым, что я не могла его терпеть. Сначала я поверила, что мне подарили оптимистическую загробную жизнь, но вскоре эта яркая картинка была вытеснена мыслью о том, что я проклята навеки. В этом сценарии мне было суждено вечно скитаться по чужому миру в чужом теле. Мне было суждено жить в окружении созданий и так называемых людей, подражавших тому чудесному миру, который я когда-то знала; но эти существа были лишь игрой воображения и не могли вызвать у меня никаких эмоций. Бо́льшую часть времени я пребывала в кататоническом психозе – форме возбуждения, характеризующейся либо сверхактивным движением, либо отсутствием всякого движения. Я лежала в своей постели, ощущая психическую агонию, более мучительную, чем любая физическая боль.

Выбор слова «проклятые» не случаен, потому что в тот период болезни я решила слушать аудиокнигу Мэрилин Робинсон, ее роман «Дом». Решение купить этот роман далось мне нелегко. Несколькими месяцами ранее психотерапевт посоветовала мне избегать увлекательной беллетристики в период обострения бреда. Это было после того, как я прослушала аудиокнигу Энтон Дисклофани «Наездницы» и уверовала в ее реальность. Мне казалось, что я езжу верхом и учусь в школе-пансионе. Психоз уже заставил мою реальность превратиться в смесь всякой всячины. Элементы вымысла – нежелательный ингредиент для этой смеси, а ее содержание способно сделать меня еще более взволнованной и возбужденной, чем я уже есть.

Однако я все равно купила аудиокнигу «Дом». Это одна из моих любимых книг – и одна из самых печальных, какие я только читала. Я наслаждалась ею, и мне было все равно, соскользну ли я в Галаад. Я выбрала «Дом», зная, что, вероятно, сольюсь с его вымышленным миром, – и слилась. Я выходила из своей комнаты и удивлялась, что не оказалась на веранде Эмис. Это было бы не более и не менее удивительно, чем шагнуть за порог студии и увидеть, как Глори готовит завтрак для своего брата Джека, бунтаря и грешника, не умеющего платить ей ответной любовью. Если уж теряться и заблуждаться, то я бы лучше заблудилась в Галааде, чем где-то еще.

Но канва романа «Дом», значительная часть которого исследует состояния души Джека Боутона, также обратила мое внимание на понятие проклятия. Я была мало знакома с кальвинизмом, духом которого проникнуто произведение Робинсон. Однако из сюжета романа я поняла, что Джек Боутон интересуется вопросом, действительно ли ему от рождения суждено быть проклятым. В одной сцене Джек говорит Глори о своей уверенности в том, что их отец-проповедник боится за неспасенную душу сына. Джек, скандально известный своими выходками и грехами, сообщает сестре, что наконец нашел в словаре определение слова «проклятие» – perdition: «Окончательная утрата души или счастья в будущем – точка с запятой – будущая несчастная судьба или вечная погибель». И добавляет: «Как-то все это чуточку жестоко, ты не находишь?»

Жестоко или нет, но я вцепилась в это слово. Я, которая никогда не была христианкой, все равно видела в себе душу в состоянии вечного проклятия, поскольку ничем иным не могла объяснить то, что со мной происходит.

В «проклятые дни», в которых не было никакой внутренней организации, я не могла найти мотивацию что-либо делать. Я не ела. Часто не двигалась. Не пыталась ни читать, ни отвечать на электронные письма, ни заводить разговор, потому что, когда ты проклята, во всех этих действиях нет никакого смысла. Есть только ужас и возбуждение, которые отказываются проявляться физически из-за отсутствия мотивации.

Психотерапевт посоветовала мне избегать увлекательной беллетристики в период обострения бреда. В это время я слишком легко начинала верить в вымышленную реальность.

Возник вопрос о том, в чем мне ехать на консультацию по электросудорожной терапии, которая должна была состояться в Калифорнийском университете в Сан-Франциско. Я рассудила, что если буду выглядеть на консультации слишком собранной, то не смогу убедительно донести до врача, что бо́льшую часть времени страдаю от психологических пыток. Если же буду выглядеть неряшливо, то меня могут и госпитализировать, а я уже имела достаточный опыт общения с психиатрическими больницами и понимала, что не хочу повторения. Когда я не кататонична, я использую красную губную помаду и тональный крем от Chanel. У меня короткие платиновые волосы. Наращенные ресницы. Иногда я могу месяцами не принимать душ, но не выгляжу замарашкой. Подруги просят у меня советов по стилю. Я была моделью – не профессиональной и не так чтобы очень хорошей, но была. Обычно я неплохо выгляжу при плохих обстоятельствах.

Сбросив за предыдущий год около 15 килограммов (к концу следующей недели их должно было стать 20), я пристрастилась к образу, который с некоторым преувеличением можно было назвать «французской инженю». В этом проникнутом глубокой ленью, но эффективном образе я ношу белые футболки с V-образным вырезом и черные брюки или те же футболки и черную юбку-карандаш с носками до середины голени. Я продала или раздала по благотворительным организациям весь остальной гардероб, бо́льшую часть которого приобрела, когда была фэшн-писателем и еще могла работать с полной занятостью. Среди вещей, которые я отдала, – консервативное платье с рукавами-крылышками от Сони Рикель; два шелковых платья от Марка Джейкобса разных размеров, но в остальном совершенно идентичных; черные легинсы под кожу, которые я носила как брюки. К консультанту я решила идти в брюках и рубашке. Нанесла макияж. Я говорю, что надела брюки, не потому что помню, как надевала их, ибо эти воспоминания в основном уничтожены психозом, но потому что, вероятно, тогда было слишком холодно, чтобы ходить в юбке.

В день консультации я жестами помогала К. выезжать задом с нашей парковки. Пока я стояла возле машины, призывно подняв руку вверх, мимо меня прошли два молодых человека. Симпатичный кудрявый парень, разминувшись со мной, повернул голову. Да, подумала я, встречаясь с ним глазами, вы можете считать меня горячей штучкой, но я к тому же еще и гниющий труп. Не хотела бы я быть на вашем месте, сэр!

Я продала огромное число своих вещей на гаражной распродаже под девизом «Плати сколько хочешь» за пару недель до этих событий. К. увидел мой пост и ссылку на объявление в Craiglist и тут же позвонил с расспросами. Всем известно, что раздача личных вещей – потенциальный «красный флаг» самоубийства. Я была уже мертва, так что мысль о самоубийстве мне и в голову не приходила. Зато пришла идея о том, что у меня слишком много бессмысленной собственности. «Плати сколько хочешь» – эти слова нервировали людей, которые приходили на мою распродажу и не понимали, как это можно – сидеть и смотреть, как первый встречный предлагает любую сумму, какую захочет, в том числе и никакой, и забирает твои вещи. Некоторые спрашивали, и даже неоднократно, за какую сумму я «намеревалась» продать, скажем, затейливо связанный шарф-хомут. А у меня не было ответа. Мне было все равно – что 1$, что 10$, что нисколько. Кажется, кого-то это смущало, и люди уходили с пустыми руками. А одна женщина набрала целую охапку вещей и швырнула мне банкноту в 5$.

Единственное, что осталось после распродажи, – это красный кардиган. Я положила его в пакет и выставила на улицу, но никто не взял. Когда К. наконец заметил это, он сказал мне:

– Но ты же любишь этот кардиган.

Любила ли я этот кардиган? Да я не могла сказать, люблю ли я К. или свою мать, не то что кардиган, который надевала для работы в студии целый год! Я выбросила его.

Консультантом по ECT был психиатр по имени Декарт Ли.

– Назвать своего сына Декартом, – сказала я К., – это так по-азиатски!

Его кабинет был намного менее пугающим, чем больница, в которой он располагался. Впоследствии К. признался мне: как только до него дошло, что это психиатрическая больница, он сразу же начал продумывать план бегства к машине на случай, если нам понадобится «прорываться с боем». У меня вызывает извращенное восхищение тот факт, что, хотя К. ни разу не лежал в психиатрической больнице, он был достаточно травмирован через меня, чтобы интерьер времен 1970-х годов с вонючей ковровой дорожкой и мебелью и отдельные приглушенные неразборчивые вопли включили в нем инстинктивное желание бежать в противоположном направлении.

В кабинете К. сказал доктору Ли, что ему нравится кресло. Пока он это говорил, я разглядывала явные пятна на обивке и потом задумалась, почему К. решил похвалить именно эту, особенно выбивающую из равновесия вещь. Были ли то пятна пота, оставленные перепуганными пациентами или расстроенными родственниками за прошедшие годы? У доктора Ли в корзинке на книжной полке лежал экземпляр книги «Камешки. Мания, депрессия, Микеланджело и я» (Marbles: Mania, Depression, Michelangelo, and Me), недавно опубликованного романа-комикса «биполярных мемуаров». Я сказала об этом вслух. Нет, ответила я, мне не понравилось, но, возможно, только потому, что я не фанатка этого искусства.

Симпатичный парень посмотрел мне вслед. Да, вы можете считать меня горячей штучкой, но я к тому же еще и гниющий труп.

У меня было ровно 60 минут. Сколько из них ушло на светскую беседу? Консультант расспрашивал меня о моей психиатрической истории, хотя бо́льшая ее часть благодаря подробным заметкам доктора М. была ему уже известна. В кабинете не было часов. Я не знала, сколько мне стоит рассказать, а что лучше опустить.

Регулирование темпа повествования, говорили мне в университете, – одна из главных трудностей начинающего писателя, потому что начинающий писатель хочет рассказывать совершенно не о том, что нужно, или обо всем сразу. В больнице в Ковингтоне, штат Луизиана, куда я была госпитализирована во время рождественских каникул, которые мы проводили у родственников К., один медбрат говорил нам, что мы попали сюда, потому что не верим в Иисуса. Это убеждение он экстраполировал на всех пациентов клиники после признания одной молодой женщины в атеизме во время сеанса групповой терапии. В октябре 2013 года мне говорили, что я лишилась чувств в самолете, а потом приходила в сознание и снова теряла его на протяжении четырех часов, что у меня, возможно, был припадок, что у меня не было никакого припадка, что ничего нельзя было сделать. Мне говорили ехать домой и непременно снова обратиться в «неотложку», если я опять потеряю сознание. Мне дали тест на нейротрансмиттеры[45] и велели прислать его почтой, чего я в итоге не сделала, отчасти из-за невероятного числа грамматических и орфографических ошибок в инструкциях, а отчасти потому, что доктор М. сказала мне, что такие тесты – бред сивой кобылы. Мне говорили, что я потеряла 10 килограммов веса за 2 недели, но единственной моей физической проблемой была периферическая невропатия, что означало онемение и покалывание в ладонях и ступнях. В октябре было решено, что это результат отравления витамином В6. Впоследствии это заключение было отвергнуто. Мне говорили, что мой дебютный роман «еще рассматривается», в каждом издательстве, куда я его посылала, что в сущности не значило ничего. В октябре я начала «распадаться», но не распознавала это как распад, и в том месяце мне очень много всего говорили, но не сказали, что я снова теряю рассудок.

Побочным эффектом моего состояния было то, что я утратила интерес к еде или забывала о том, что надо поесть; это привело к потере веса. В конце ноября 2013 года я снова помещалась в топики размера XS и платья нулевого размера. Сама удивилась, как это быстро произошло.

Когда я все же смотрелась в зеркало – чего по большей части избегала, ибо неврологическое нарушение, которое разрывает связи между эмоциональным узнаванием и лицами людей, распространяется и на мое собственное лицо, – я замечала, что мое тело разительно изменилось. Во время одного визита в ванную я приподняла ладонями свой обвисший лифчик. Кости. Когда-нибудь – прах. Я заказала новый лифчик, черный, отделанный персиковым кружевом.

Его доставили. Он почему-то показался мне абсурдным в своей сексуальности. Чашки едва прикрывали грудь. Лямки были сделаны на манер сбруи. Это была я, но это была не я. Я сделала автопортрет на Polaroid из 1970-х. Получившуюся фотографию, на которой я изо всех сил стараюсь придать лицу очаровательное, влекущее выражение, я подарила К.

В этих воспоминаниях в изобилии присутствуют соматические детали: что на мне было надето, как я выглядела. Я говорила себе посредством зеркал, нарядов, полароидов и взвешивания: у тебя есть тело. Это тело живо.

Я потеряла 10 килограммов всего за 2 недели, потому что утратила интерес к еде. Я сама удивилась, как быстро это произошло.

Но чем усерднее я старалась напоминать себе самыми разными способами, что у меня действительно, кажется, было тело, тем большее волнение меня охватывало. Существование в качестве мертвой противоречило так называемым доказательствам существования в качестве живой. Я стала избегать этих доказательств, поскольку они не приносили мне утешения. Напротив, они провоцировали мое безумие.

Зачем все это делать? Почему я вела себя как живая, если верила – на разных уровнях абсолютности, – что мертва? Представление о собственной проклятости ни разу не покинуло меня, когда я страдала бредом Котара, зато уменьшалась степень отчаяния, которое я в связи с этим испытывала. Бо́льшую часть времени я была способна заткнуть это отчаяние достаточно далеко, чтобы продолжать – бесцельно, на мой взгляд, – чистить зубы, иногда мыть голову в раковине и отчитываться о своих симптомах фантому, который утверждал, что он мой врач.

Самоубийство мне на ум не приходило, хотя раньше, во время моих депрессий, я об этом думала. Вероятно, рассматривай я самоубийство как вариант, я не стала бы продолжать выполнять задачи, которые считала бессмысленными, и вместо этого попыталась бы убить себя. Но поскольку я была мертвой женщиной, мое состояние означало, что успешное самоубийство просто обрекло бы меня на тот же самый, а то и на более глубокий, неизмеримо более страшный круг ада.

Вместо того чтобы убить себя, я посмотрела фильм «Приколисты» Адама Сэндлера. Я и не знала, что певец и автор песен Джеймс Тейлор снялся в эпизоде этого фильма. Когда он появился на экране, я подумала: о боже! Не могу поверить, что Джеймс Тейлор все еще жив, а я умерла.

24 ноября 2013 года.

Как ребенок, выпрашивающий сказку на ночь, в 6 утра я вышла из своей студии и забралась в постель к К. И сказала:

– Расскажи мне о том, что реально.

Я расспрашивала его обо всем. Я просила его рассказать мне, кто я, что мне нравится, откуда я родом, чем занимаюсь. Я расспрашивала его о своих родителях. Я спрашивала его, реальны ли они, хоть и живут в другой стране и приезжают повидаться со мной раз в году. Я спрашивала его о президенте и о вице-президенте. Он рассказывал мне о нашем доме. Он рассказывал мне о нашем районе и городе, в котором мы живем. Он объяснял, откуда взялась наша мебель. Говорил, что всю ее я выбрала сама. Рассказал мне о фермерском столе у нас в столовой.

Я слушала, пока он, опираясь на логику, доказывал мне, что я жива.

– Когда люди умирают, – говорил он, – их хоронят, а потом их больше никто не видит. Так случилось в прошлом году с дедушкой. Я больше его не вижу, но тебя я вижу.

Ничто из этого не решило проблему, зато помогло. Успокоило и утешило так же, как сказка на ночь. Я поблагодарила его. Он снова уснул, а я вернулась в студию.

Согласно древнегреческому мифу, Деметра вызывает Персефону из царства мертвых раз в год. Я воображала себя этой бледной дщерью, которая, как мне представлялось, настолько привыкла находиться среди умерших, что не понимает своего перехода в земли живых. Для меня исчезновение бреда Котара происходит без фанфар. Нет такого момента, когда я смотрю по сторонам и осознаю, что меня воскресили, нет никакой радости оттого, что я избавилась от проклятия. Я заболеваю другими, более явно физическими болезнями. Я прохожу неврологические обследования, МРТ и компьютерную томографию, обследуюсь на рак, и мне страшно, но я в достаточной мере осознаю себя, чтобы понимать, что в проклятости нет даже надежды на смерть – одно только продолжение того же самого ужасного страдания. Оно стоит отдельно от утраты, травмы или даже, возможно, скорби; все перечисленные вещи ужасны, и все же они прекрасны для мертвой женщины, которая видит их замечательно человечными – и живыми.

Бред Котара исчезает внезапно. Нет такого момента, когда я чувствую, что меня воскресили. Я просто заболеваю другими, более физическими болезнями.

L’Appel du Vide[46]

Франческа, когда тебе стало ясно, что ты честолюбива, и как это случилось?

Когда твое сознание начало замыкаться на себе?

Когда ты осознала, что две эти вещи сделают твою жизнь еще труднее, чем она была бы без них?

Я побывала на проведенной Музеем современного искусства Сан-Франциско ретроспективной выставке Франчески Вудман – самой полной экспозиции ее работ на тот момент – в начале 2012 года. Пик моей одержимости Вудман случился, когда мне было намного меньше 22 лет – возраста, в котором Франческа прыгнула из окна и погибла. К тому времени, как я поехала смотреть ее фотографии, мне исполнилось 28; была зима того года, когда меня принудительно госпитализировали в сельскую больницу в Луизиане. Та самая зима, когда я проходила программу амбулаторного лечения в Сан-Франциско, пытаясь сохранить за собой постоянную работу.

Вудман более всего известна автопортретами, которые она создавала, будучи студенткой Род-Айлендской школы дизайна. Общие мотивы ее серии «Дом» включают обнаженность, отражения, смазанное движение и дух разрухи. На этих фотографиях она запечатлена под вещами и за вещами, как часть декорации (обоев, камина), искаженная, длинноволосая и бледная. Трудно рассмотреть ее лицо. На выставке я с удивлением услышала запись ее голоса, ничем мне не запомнившегося, и еще там было видео, которого я не ожидала: до этой ретроспективы Вудман существовала для меня только как видение в черно-белом. Теперь же – в экспозиции в стерильном музее со стандартными белыми стенами и обилием пустого пространства – она предстала как художница, хитроумно амбициозная и полностью сознающая все свои таланты.

«Живописец конструирует, фотограф разоблачает», – говорит Сьюзен Зонтаг в эссе «О фотографии». Я могла бы изучать тщательно продуманные автопортреты Вудман, чтобы раскусить, что кроется под поверхностью ее образов, и попытаться обнаружить места, где видны нити ее самоубийства, точно золото, посверкивающие в тусклом полотне. Самоубийство требует нарратива, но дает его редко – или вовсе никогда. «Девочка-подросток покончила с собой после того, как родители запретили ей красить ногти в черный цвет» – таким был один газетный заголовок из моего детства, вызвавший у меня недоумение. Почему черный цвет? Почему покончила с собой? Я тогда не понимала тяги к саморазрушению, зато поняла ее позднее. В 15 лет я составила список «Причины убить себя» на последней странице дневника; наверное, потому что понимала – одной причины недостаточно. По мнению одной газеты, Вудман прыгнула из окна потому, что ее расстраивало отсутствие признания: «Юная гениальная художница покончила с собой, когда ее отвергли в провинции и отказали в финансировании в Центре изящных искусств». Конечно же, само по себе это было формой признания.

В свои 16 я была избрана для прохождения летней программы в Калифорнийском институте искусств, что позволило мне получать стипендию штата Калифорния для подающей надежды молодежи в области литературы. В первый день работы этой программы к нам пришел сотрудник и развернул список с именами: в этом списке были фамилии кандидатов, которые не прошли отбор в программу. В следующем году, уже в другой летней художественной учебной программе, где я изучала гравюру и рисунок, я познакомилась с тусклой блондинкой по имени Клер, которая потом стала моей лучшей подругой. Клер, как выяснилось впоследствии, была в списке тех, кто не прошел отбор Калифорнийского института в предыдущем году.

В 15 лет я составила в дневнике список «Причины убить себя»; наверное, потому что понимала – одной причины недостаточно.

Я повесила свою медаль стипендиатки Калифорнии в области изящных искусств на доску объявлений в спальне, рядом с полоской кинопленки с первыми кадрами фильма «С широко закрытыми глазами». Но разнообразные символы моих достижений постоянно куда-то деваются: я понятия не имею, где сейчас мои дипломы или эта медаль, хотя продолжаю стремиться ко все бо́льшим достижениям и бо́льшим знакам отличия. В упражнениях, рассчитанных на выявление главных ценностей, «признание», к моей досаде, всплывает снова и снова. Я так же пекусь о признании, как и о самоуважении, в значительной мере потому, что не доверяю своей самооценке. Я была одержима парнем, который подарил мне полоску пленки из фильма «С широко закрытыми глазами», но даже не представляю, было бы мое отношение таким же, если бы эти чувства к нему были взаимными. «Мы путаем просто чувства с чувствами любви», как однажды сказала мне подруга.

Вудман, по словам ее друга Джузеппе Галло, всегда думала исключительно о фотографии. Никогда не отвлекалась. «Каждый миг жизни Франчески, – говорит он, – был подготовкой к фотографии». Подготовиться легче, имея модель, которая всегда под рукой, а какой сюжет может быть доступнее для наблюдения, чем ты сама? Есть ли лучший материал, чтобы делать искусство, если ты – амбициозная художница, каковой Вудман, несомненно, была? Почему бы мне как писателю не писать эссе, в которых я сама являюсь героиней?

Франческа, что ты думаешь об этих фотографиях?

Ты понимаешь, что я пыталась сделать?

Я пыталась сделать себя более реальной.

Во время одного психотического эпизода, утратив четкое представление о себе и мире вокруг себя, я сделала своим защитным механизмом фотосъемку на SX-70 Polaroid и Contax T2. Важно было, чтобы этот процесс включал использование настоящей, материальной пленки. А моментальный снимок как нельзя лучше давал осязаемый и мгновенный результат.

Еще из эссе «О фотографии»: «Все фотографии – это memento mori. Сделать фотографию – значит участвовать в смертности, уязвимости, изменчивости другого человека (или вещи)». Иными словами, сделать фотографию – значит участвовать в собственной реальности, быть истинной частью вещного мира. Одну фотографию я приклеила скотчем к стене; эта фотография, изображающая мой затылок, удивила меня, потому что я забыла о родимом пятне на шее – темно-коричневом смазанном пятне, которое обнажали мои хронически короткие волосы. То, что это пятно проявилось на фотографии, было доказательством существования того «Я», которое я помнила. Значит, я в своем психозе не фабриковала доказательств того, что была той женщиной, которой была по утверждениям всех остальных. В конце концов, родимое пятно – это классический признак идентичности. В сказке братьев Гримм «Мастер-вор» именно родимое пятно в форме боба на плече главного героя убеждает его родителей в том, что их сын вернулся. На более фундаментальном уровне родимое пятно подразумевает, что я когда-то родилась, что я не всегда была здесь. Родимое пятно знаменует приход человека в мир.

Автопортретирование создает определенное представление обо мне. Почти все автопортреты, которые я создаю во время острого и продолжительного психоза, смазаны и расфокусированы. В отличие от Вудман, этот эффект возникает у меня не нарочно, просто потому что я должна оценить точный фокус раньше, чем вытяну руки перед своим лицом. Эти автопортреты трудно интерпретировать; они запечатлевают такие выражения лица, которые впоследствии заставляют меня съеживаться, когда я смотрю на них в здравом уме, потому что они неузнаваемы и уродливы в своих попытках изобразить улыбку. Потом, изучая их, я гадаю зачем. Зачем я прикрывала лицо рукой, ведь я не видела своего лица в объективе? Зачем была эта гримаса? Для кого предназначалось это представление? Джексон Поллок говорил: «Я заинтересован в выражении, а не иллюстрации своих эмоций». Но я смотрю на эти фотографии и вижу что угодно, кроме выражения. Вместо него там что-то похожее, какая-то иллюстрация того, чем должны быть в моем представлении эмоции.

Другие автопортреты – это тени: моя тень, поднимающаяся на фоне отапливаемой стены у лавки мясника или на фоне кардигана, наброшенного на спинку деревянного кресла. Свекровь однажды сказала мне в Рождество, после очередного эпизода психоза, что я – как Питер Пэн: «Ты просто потеряла свою тень, но ты найдешь способ пришить ее обратно к ногам». Я дивилась совпадению между этой известной сказкой и верой в то, что при смерти душа уходит через пятки. И гадала, уж не потеряла ли я свою душу буквально, когда фотографировала отметины-силуэты, которые мое тело оставляло на этом мире. Тело было на месте, но что-то другое – что-то необходимое – отсутствовало.

Сделать фотографию – значит подтвердить свою реальность. Вот почему я люблю автопортреты.

Комментируя мою способность функционировать, многие указывают на первый роман как свидетельство того, что я оказалась способна сделать, хоть и была больна. Это меня не утешает, потому что, несмотря на мою тогдашнюю депрессивность, частую суицидальную тревожность и периодическую психотичность, вспоминая прошлое, я называю автора «Границ рая» женщиной в основном здоровой. Я не согласилась бы с этой оценкой в то время, но ведь тогда я и не сознавала, насколько неблагополучной – и психически, и физически – могу быть. Ребекка Солнит пишет в книге «Далекое близкое» (The Faraway Nearby): «Есть в болезни безмятежность, которая отменяет всякую потребность что-то делать и делает достаточным просто бытие». Со мной было не так. В конце концов, продолжительная и хроническая болезнь прошивает себя в жизнь иначе, чем острое заболевание. При хронических недугах жизнь упрямо берет верх над болезнью, если только болезнь не вступает в фазу пикового обострения; в этот момент выживание от секунды к секунде – самая большая амбиция, на которую меня хватает. Полное воздержание от большего делания и бо́льших мечтаний, которое я практикую во время хирургических операций и госпитализации, во время хронических болезней отсутствует.

В самые тяжелые периоды психоза фотография – это метод, который мое больное «Я» применяет для того, чтобы верить в существующее. Фотографии становятся инструментами, с помощью которых мое здоровое «Я» заново переживает потерю. Они – мостик, или мицпа[47], между одним «Я» и другим. Перед здоровым человеком стоит задача истолковать образы, которые больной человек оставлял за собой как улики.

Сохранилось, наверное, около сотни фотографий, которые я делала в периоды психоза. Лишь очень немногие из них я показывала другим людям. Фото, сделанные одной конкретной зимой, мне особенно трудно разбирать, и я считаю их своеобразным примером того, чего может и не может достичь память. Я смотрю на эти изображения фермы рождественских елок – и меня немедленно выталкивает снова в то место и время. Тревожность, которой были насыщены те дни, возвращается. Я чувствую, как будто меня ударили в солнечное сплетение. В конечностях появляется покалывание. Я вновь переживаю не сам психоз, но ужас, который его сопровождал. Практически так же, как давно побледневшие шрамы проявляются на моем теле под воздействием стресса, точно призрачные воспоминания, которые вынудили стать явными.

Но есть много такого, чего я не помню из этих обломков крушения и вижу сейчас лишь потому, что женщина из страны острого заболевания делала фотографии на память. В их числе и несколько портретов К. Он небрит, в его глазах, густо опушенных ресницами, опустошенный взгляд. Теперь мне невыносимо смотреть на эти фотографии. Мне это и не нужно, потому что я мысленным взором и так вижу отчаяние на его лице. Я трактую эти фото К. как послание о чем-то таком, чего я в то время не могла видеть, сообщение, доставленное беспристрастной камерой из внешнего источника, который хотел, чтобы я увидела, какой ущерб шизофрения нанесла великой любви моей жизни.

Я скорее предпочла бы умереть молодой, оставив разнообразные достижения, то есть свои работы, мою дружбу с тобой и другие объекты искусства, нетронутыми – вместо неразберихи, стирающей все эти тонкие вещи.

(Писала Франческа в письме.)

Но, Франческа, что стирало эти вещи из жизни?

Вудман было 22 года, когда она прыгнула. Критики рассуждают о том, что еще она могла бы сделать, если бы продолжала жить. Когда умирает художник, несостоявшееся искусство часто оплакивают с такой же скорбью – если не большей, – что и саму личность художника. Личность, в конце-то концов, была человеком из плоти и крови. Это искусство бессмертно. Объем работ Вудман, которые воспринимаешь в музейной обстановке, ощущается как неполный. Проходишь через последний зал и оказываешься перед выходом, рассчитывая на большее.

Что Вудман имела в виду, когда говорила о разрушении работы, достижений, дружеских отношений, о стирании «неразберихой» вещей, которые именовала «тонкими»? Прекрасные вещи могут быть уничтожены, потому что их изглаживает из реальности что-то другое: обыденность жизни художника затмевается способом его смерти. Стирание также может быть постепенным. «Лучше сгореть, чем угаснуть», – объясняет Курт Кобейн в своей предсмертной записке. Он был 27-летней рок-звездой, когда застрелился, но смерть сделала его иконой. Вудман и Кобейна часто называют гениями.

Ты подвергаешься опасности навредить себе или другим?

У тебя есть план?

Когда я была менеджером лаборатории, меня учили неуклюжему искусству заключения договора с потенциальными или действующими участниками экспериментов как способу профилактики самоубийств. Эти договоры распечатывались на половинке листа, а будущий участник эксперимента должен был подписать согласие не вредить себе. Он также должен был согласиться позвонить в службу 911, если ощутит неминуемую опасность навредить. Мне ни разу не пришлось заключать такое соглашение, но о его эффективности я задумывалась. Кому был нужен этот «противосуицидальный договор» – нам или нашим добровольцам? Может быть, мы просто пытались создать ощущение, что что-то делаем?

Однажды я присутствовала на митинге у ратуши Сан-Франциско, на котором люди спорили, нужно ли установить «страховочную сеть» под мостом Золотые Ворота, которая, как надеялись авторы этой инициативы, будет предотвращать самоубийства, ловя тех, кто пытается их совершить. Документальный фильм «Мост» (2006 год) прослеживает годичную историю удавшихся и неудавшихся самоубийств на этом знаковом мосту. За год было совершено 24 удавшихся самоубийства, множество попыток было сорвано. Частым аргументом против установки сети было сохранение эстетического вида моста, привычного силуэта, которому навредило бы такого рода добавление. Я склонялась в пользу сети, но не представляла, каким образом ее установка смогла бы привести к уменьшению числа самоубийств в Сан-Франциско вообще или хотя бы сокращению прыжков с Золотых Ворот в частности. Я убедила одного из членов комитета проголосовать за сеть, сказав, что, поскольку мост символизирует возможность самоубийства, следовательно, само его существование становится соблазном. Я сравнила его с желанием, бывшим когда-то у моего мужа, иметь в доме огнестрельное оружие. Если бы в доме было оружие, сказала я, оно было бы и искушением, и удобным средством самоубийства. В 2014 году Сан-Франциско проголосовал за установку сети. Ее строительство начали в 2017 году и рассчитывают завершить в 2021 году.

Когда умирает художник, его несозданные произведения оплакивают с такой же скорбью – если не большей, – что и саму личность художника.

Устанавливая сеть, город тем самым заявляет, что делает что-то в связи с происходящими на мосту трагедиями. Эта сеть – нечто вроде предотвращающего самоубийство договора: «Смотрите, мы установили сеть; мы выполняем свою часть сделки, так что извольте выполнять свою». Фильм «Мост» был вдохновлен статьей Тэда Френда «Прыгуны» в еженедельнике New Yorker. Ее заключительный параграф выглядит так: «Создать преграду значило бы признать, что мы не понимаем друг друга; признать, что значительную часть жизни человек проживает на струне, по ту сторону ограждения».

Мост Золотые Ворота в Сан-Франциско – одно из любимых мест самоубийц. Власти решили установить под мостом сеть, чтобы сократить количество суицидов. Строительство должны завершить в 2021 году.

Франческа Вудман была прыгуньей, хоть и необычной. Большинство жизней, которые завершаются прыжком с Золотых Ворот, – это не жизни знаменитых людей. Общество не оплакивает их из-за потери прекрасных вещей, которые никогда не будут созданы. Никто не пишет в журнале или газете, что наша культура обеднела, потому что эти люди умерли.

Вудман утверждает в своем письме, что не хотела бы, чтобы «неразбериха стерла все эти тонкие вещи». То, что остается от ее жизни, – это, как она выражается, артефакты, ибо жизнь, состоящая из дыхания и ударов сердца, есть самая тонкая вещь из всех. О чем все мы знаем или притворяемся, что знаем.

Теперь я на 10 лет старше, чем была Франческа Вудман, когда умерла, и чем была я сама, когда видела выставку ее работ в Музее современного искусства Сан-Франциско. Я по-прежнему честолюбива, но мне нужно быть осторожной с собственными амбициями; болезнь исказила мою жизнь настолько, что трудно стало распознавать ее как мою собственную. Разговаривая в 2015 году по телефону с представителем своей страховой компании, я узнала, что любая психическая болезнь в моем плане страхования называется «нервно-психическое заболевание». Я перестала получать пособие по инвалидности, потому что «нервно-психические заболевания» дают право на него в течение максимум двух лет. Просто удивительно, как много я недужила в эти последние пять лет по милости поздней стадии болезни Лайма. Мое былое «Я» пришло бы в ужас, увидев нынешние ограничения моей жизни. Все, что я могу делать, – это пытаться хорошо писать и молиться о тихой смерти. Франческе Вудман не пришлось наблюдать закат своей звезды или пересматривать свои представления о честолюбии, потому что она уже встретилась с собственной смертностью и обессмертила ее в своем искусстве.

Чимайо

Когда в 2013 году я вошла в кабинет невролога вместе с К., любому было очевидно, что со мной что-то очень не в порядке. Я с трудом держала глаза открытыми, не из-за усталости, а из-за слабости мышц. Если бы вы приподняли мою руку, она тут же упала бы обратно, словно лишенная костей. Мое тело часто и необъяснимо то прошибало потом, то пробирало холодной дрожью. Сверх всего прочего, в тот год меня примерно 10 месяцев преследовали бредовые состояния. Мой психиатр подозревала анти-NMDA-рецепторный энцефалит, ставший знаменитым благодаря воспоминаниям Сюзанны Кэхалан «Разум в огне. Месяц моего безумия». Но это не могло объяснять все, что происходило со мной, в том числе периферическую невропатию, поразившую кисти рук и стопы, мои «идиопатические обмороки» или экстремальное снижение веса, вызвавшее подозрение на рак. И поэтому я получила рекомендацию обратиться к этой женщине-неврологу, о которой мой психиатр отозвалась просто: «умница» и «хороша в своей сфере».

– Я не думаю, что у вас анти-NMDA-рецепторный энцефалит, судя по вашей медицинской карте, – бесцеремонно заявила эта женщина, когда мы с К. сели на одинаковые стулья, стоявшие лицом к ее столу. – Я принимаю вас и изучаю вашу историю болезни из уважения к вашему психиатру.

И добавила:

– Когда-нибудь мы сможем доказать, что все психические болезни начинаются с аутоиммунных расстройств. Но пока мы к этому не пришли.

В Санта-Фе, столице Нью-Мексико, я ни разу не была до 2007 года. Моя подруга и коллега по писательскому цеху Порочиста настояла, чтобы мы с ней побывали в Чимайо, знаменитом месте паломничества. «Ты сможешь написать об этом что-нибудь изумительное», – сказала она. Когда она это говорила, мы находились в клинике интегративной терапии и вкушали кислород через трубки в носу и капельницы, притороченные к рукам.

Мне не хотелось никуда ехать. В той палате я уже вытерпела несколько капельниц с внутривенным питанием и пару сеансов лечения озонированной солью в разных концентрациях. Во время одного из сеансов мне стало так дурно, что меня перенесли на дорогущий лечебный коврик BioMat и вручили две картонные чашечки: одну с чаем из туласи и лепестков розы, а другую с большим куском темного шоколада. Мы с Порочистой приехали в Санта-Фе на 9-дневное лечение, и сочетание моей главной хронической болезни и активных процедур, назначаемых врачами, с нерегулярным питанием в ресторанах было мне едва по силам. Любые более трудные действия, чем лежание в постели, вызывали лихорадку и озноб, тошноту, головокружение и затруднение дыхания. Этот комплекс симптомов был диагностирован в Санта-Фе как результат вегетососудистой дистонии, или, если конкретнее, синдрома постуральной ортостатической тахикардии (postural orthostatic tachycardia syndrome, POTS). Порочисте поставили диагноз вегетососудистой дистонии предыдущей зимой, после того как ее сбила огромная грузовая фура. Вегетососудистая дистония также считается осложнением хронической или перешедшей в позднюю стадию болезни Лайма; этот противоречивый диагноз был у нас общим.

– Мы можем даже не выходить из машины, – говорила Порочиста о Чимайо. – Давай поедем и осмотримся. А там решим, как будем себя чувствовать, – сказала она. Эти слова – постоянный рефрен всей той поездки и обычный подход хронически больных людей.

Та невролог, с которой я встречалась в 2013 году, направила меня сдавать анализы. Я прошла МРТ и электроэнцефалограмму. Медсестра в лаборатории на первом этаже взяла у меня 15 пробирок крови, и после длинной вереницы разных тестов мы с К. стали ждать результатов. Они могли, в зависимости от своего содержания, устремить меня к тесному знакомству со смертью, одарить нас новыми диагнозами и возможными вариантами лечения или ничего нам не сказать. В итоге наиболее интересным открытием, полученным благодаря этим пробиркам, оказалось присутствие антител к кальциевому каналу AbP/Q-типа, что указывало на тяжелую миастению, миастенический синдром Ламберта – Итона или рак. Однако и МРТ, и энцефалограмма были чистыми, что означало, что у невролога нет для меня диагноза. Я продолжала оставаться бессмысленно, несчастно больной вплоть до того момента, когда у меня обнаружил хроническую болезнь Лайма новый врач, сделав в 2015 году анализ IGeneX.

Когда диагноз был поставлен, этот новый врач – известный в сообществе больных болезнью Лайма как LLMD (Lyme-literate medical doctor), или «доктор медицины – знаток Лайма», – сказал мне, что мое шизоаффективное расстройство, вероятно, связано с заражением бактерией Borrelia burgdorferi, и назвал мою болезнь нейроборрелиозом, что подразумевало инфекцию, воздействовавшую на мозг и центральную нервную систему. Такой диагноз не поставил бы ни один врач за пределами «Лайм-общины», но я была готова поверить в него. Вплоть до этого момента моя психическая болезнь представлялась мне не только одним из моих основных идентификаторов, но и самостоятельным чудовищем с собственной историей происхождения. Нарратив о бактерии, заразившей мой мозг, внезапно превратил мое шизоаффективное расстройство в нечто органическое – одну проблему в комплексе других проблем, которую следовало рассматривать параллельно с растущим списком других симптомов.

Диагноз «хроническая болезнь Лайма» – это своего рода система убеждений. Я никогда, сколько себя помню, не была укушена клещом; у меня не было классической сыпи, напоминающей круги мишеней. Центры контроля и профилактики заболеваний (CDC), предписаний которых придерживаются обычные врачи во всех штатах США, формируя свои диагнозы, признают, что болезнь Лайма существует. В 1970-х жители города Лайм, штат Коннектикут, обратили внимание на эпидемию медицинских симптомов, которые врач Вильгельм Бергдорфер впоследствии определил как результат заражения спирохетой, переносимой клещами. Но CDC утверждают, что «по причине путаницы в применении термина “хроническая болезнь Лайма” в этой сфере специалисты не поддерживают его применение». Иными словами, поскольку болезнь Лайма может быть (а может и не быть) причиной недуга у пациентов, демонстрирующих симптомы болезни Лайма, и поскольку «во многих случаях она используется для описания симптомов пациентов, у которых никак нельзя доказать текущее или давнишнее заражение B. Burgdorferi», CDC склоняются к тому, что «хроническая болезнь Лайма» – недостаточно точный диагноз.

Поскольку CDC официально не поддерживают диагноз «хроническая болезнь Лайма», мир людей, которые диагностируют и лечат ее, и пациентов, страдающих этой болезнью, существует за пределами параметров официальной медицины. У этого мира есть свой язык, набор идей и арсенал методов лечения. Многие LLMD принадлежат к Международному обществу борьбы против болезни Лайма и связанных заболеваний (ILADS), которое, согласно его программному заявлению, стремится «индивидуализировать диагноз и лечение болезни Лайма и связанных заболеваний» (курсив мой). Краеугольное убеждение ILADS и сообщества больных хронической болезнью Лайма состоит в том, что ELISA (иммуноферментный анализ), которого CDC требуют как необходимый компонент для диагностики Лайма, ненадежен и не определяет 35 % подтвержденных культурой случаев болезни Лайма. Вместо него LLMD использует как свой «золотой стандарт» вышеупомянутый анализ IGeneX, описываемый как «сертифицированная в соответствии с поправками к федеральному стандарту оптимизации клинических лабораторных исследований лаборатория анализов высокой сложности с опытом в анализах для выявления заболеваний, переносимых клещами». Еще один краеугольный камень позиции ILADS состоит в том, что болезнь Лайма – это «великий имитатор» и часто неверно диагностируется как целый ряд заболеваний, начиная с синдрома хронической усталости (также известного как миалгический энцефаломиелит) и заканчивая амиотрофическим боковым склерозом.

Один из докторов предположил, что мое психическое расстройство имеет органические причины и связано с заражением редкой бактерией.

Согласиться с диагнозом «хроническая болезнь Лайма» – значит принять эти убеждения, по крайней мере отчасти. Если у вас есть ресурсы (финансовые, общественные, когнитивные, эмоциональные и т. д.), вы обратитесь к LLMD и способам лечения, рекомендованным LLMD, что означает вложение в заботу о здоровье целого состояния. Я еще не встречала пациента с хронической болезнью Лайма, чья медицинская страховка, если ему повезло вообще ее иметь, покрывала бы лечение. Это был урок, который я усвоила лишь после того, как попыталась сыграть в азартную игру со страховой компанией, призом в которой было покрытие медицинских расходов, через систему обмена информацией о здравоохранении в своем штате – и снова и снова получала отказы. Порочиста рассказала мне, что потратила на лечение больше 140 000$. Поиск по слову «Лайм» на краудфандинговой платформе Go Fund Me выдает 51 366 результатов, в том числе «Битва Сары с Лаймом и фибромиалгией», «Спасите Кэйли от болезни Лайма», «Помогите Аарону и Николь победить Лайма» и «Уроки Лайма: помогите Кейдену улыбнуться!». Суммы варьируются от нескольких тысяч долларов до шестизначных цифр, собираемых на методы лечения, не признаваемые CDC. С точки зрения CDC это люди, которым не повезло, но для них уже не существует никаких известных методов спасения.

Я – человек, который находит успокоение в науке и авторитете. В конце концов, я когда-то была сотрудником исследовательской лаборатории, а когда работала в журнале, посвященном моде и культуре, главный редактор презрительно называла меня «консерваторшей». Но то, что я была больна настолько, что не смогла сохранить за собой работу с полной занятостью и одновременно осталась без диагноза, лечения и надежды, заставило меня с доверием отнестись к новости об обнаруженной хронической болезни Лайма, когда мой анализ в IGeneX оказался позитивным. Больные люди, как правило, уходят в альтернативную медицину не потому, что жаждут предаться так называемому шарлатанству, а потому что традиционная западная медицина их подвела.

Например, обсуждая с писательницей Блэр Браверман – подругой, у которой тоже диагностировали болезнь Лайма, – альтернативный, основанный на травах метод лечения, известный как протокол Бухнера, я узнала, что Стивен Бухнер сравнивает хроническую болезнь Лайма с моргеллонами. Моргеллоны – это жутковатый недуг, о котором пишет Лесли Джеймисон в своем прославленном эссе «Дьявольская наживка», опубликованном в журнале Harper’s Magazine. Джеймисон сочувственно описывает людей, считающих себя пораженными моргеллонами – болезнью, которая якобы вызывает ощущения ползания под кожей и вылезания разноцветных волокон из ее пор. Но эссе дает четко понять, что автор считает моргеллонов порождением бреда. «Больные экспериментируют с различными снадобьями – заморозкой, инсектицидами, антигельминтными средствами для крупного рогатого скота, лошадей, собак – и делятся результатами», – пишет она. Неудивительно, что мы с Браверман не желаем иметь ничего общего с подобными вещами. А потом она присылает мне фотокопии трех страниц одной из книг Бухнера. По словам Бухнера, Марианна Мидделвин, микробиолог и врач-миколог, полагает, что симптомы болезни крупного рогатого скота под названием «пальцевой дерматит» создают близкую параллель симптомам моргеллонов, вплоть до повреждений и «формирования аномальных тканей». Бактерии в местах повреждений – это в основном спирохеты, как и вызывающие болезнь Лайма бактерии Borrelia burgdorferi. Но вне зависимости от того, «реальны» эти моргеллоны или вызваны бактериями, как болезнь Лайма, я больше не могу уютно дистанцироваться от «тех людей», которые самостоятельно ставят себе диагноз моргеллонов. Нас в конечном счете связывает отчаяние, вызванное страданием и позицией системы официальной медицины, которая не только сама не способна облегчить это страдание, но еще и обвиняет нас в психосоматической патологии.

Когда мой LLMD – мужчина, к которому меня направил другой врач, к которому меня прежде направила массажистка и практик рейки, – сказал: «У вас определенно хроническая болезнь Лайма», я была готова поверить ему. Наверное, точнее будет сказать, что я была готова попробовать поверить ему.

Целый год, пока галлюцинации и бредовые состояния были мне в новинку, я раздумывала, не стать ли мне католичкой. Эти раздумья не были связаны с психозом; я была помолвлена с католиком, и передо мной стоял вопрос обращения, которое обязательно для проведения католической церемонии, если не оба брачующихся принадлежат к этой церкви. Жена нашего друга, к примеру, приняла католичество ради него. Я засыпала ее вопросами о том, как она поняла, что это будет правильно. Мне следовало бы понять прежде, чем я стала расспрашивать ее, что меня не удовлетворит никакой ее ответ. Нет такого ответа на этот эзотерический вопрос, который помог бы сомневающейся душе.

Симптомы болезни Лайма похожи на заболевание моргеллонами. Это бредовое состояние, при котором больной ощущает, что под кожей кто-то ползает, и якобы видит вылезающие из пор цветные волокна.

И все же я делала то, что делала всю свою жизнь, сталкиваясь с чем-то непонятным: я читала об этом. Я читала Томаса Мертона и К. С. Льюиса, и «Справочник иезуита (почти) на любой случай. Духовность для реальной жизни» (The Jesuit Guide to (Almost) Everything: A Spirituality for Real Life), и святую Библию, и руководства к иезуитскому экзамену, и «Исповедь» святого Августина, и «Откровения божественной любви» Юлианы Норвичской. Я ходила на мессу в католическую церковь на нашей улице, где вставала и садилась в должное время, подпевала Gloria и обменивалась знаком мира со своими соседями, хотя так и не набралась смелости, чтобы приблизиться к алтарю за благословением, когда другие, включая К., принимали причастие. Мы с ним вели долгие беседы о Боге и вере. У меня было полно вопросов, и он отвечал на них по мере сил, иногда в поисках ответов доставая с полки Новый Завет.

Католицизм привлекал меня тогда и привлекает до сих пор. Католическая эстетика, уходящая корнями в мистику и ритуал, со всей ее латынью, и благовониями, и длинными свечами, задевала множество струн моего сердца. Я уважала интеллектуальность иезуитской традиции. И все же я ходила на мессу и слышала, как люди вокруг меня читают наизусть, в унисон, символ веры, который начинался словами…

Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. И в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков: Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, одного существа с Отцом…

…И гадала, смогу ли я когда-нибудь произносить такие вещи вслух, всем своим существом веря в каждое слово, слетающее с моих уст. Я уверена, что есть некоторые люди, которые обращаются, необязательно уверовав полностью, но понимала, что не могу сделать подобное, так сказать, с полной верой. В итоге и не сделала.

Чимайо – городок с населением в 31 700 человек, а Эль Сантуарио де Чимайо, цель нашей поездки, – место паломничества, где люди молятся о чудесах, особенно чудесах исцеления. Построенный на месте, где случилось чудо, Эль Сантуарио заключает в себе «эль посито», небольшую яму, наполненную священной грязью. По слухам, она обладает целительными свойствами. В одном из разделов на сайте Эль Сантуарио под названием «Свидетельства» есть такой текст: «Я сказала ей, что вышлю священную грязь срочной почтой, чтобы она подоспела вовремя… Ночью накануне запланированной операции Тони и Стив взяли грязь, натерли ею тело Руби и стали молиться… К их удивлению, врач вышел к ним в комнату ожидания и сказал, что Руби вообще не нужна операция!» И вот это: «Признаюсь, поначалу мне было вроде как страшно, но тетка и мать уговорили меня не беспокоиться и не бояться… Я спустилась по лестнице и натерла грязью те места на своих ногах, где сосредоточилась боль… На следующее утро я проснулась и практически не почувствовала боли в ногах».

Болезнь тянет меня в такие места. Предыдущей зимой, в гостях у родителей мужа в Новом Орлеане, я ходила в часовню Святого Роха, построенную после того, как преподобный Питер Тевис взмолился святому, чтобы тот избавил его прихожан от желтой лихорадки. Болезнь бушевала во всей округе, но преподобный Тевис понял, что его деревня действительно была чудесно спасена. Часовня Святого Роха с тех пор стала местом, где надеющиеся на чудесное исцеление не только молятся о вмешательстве, но и оставляют символы своих болезней как приношения, после того как исцелятся.

Эта часовня была намного меньше, чем я ожидала, – меньше, чем любая виденная мною церковь, меньше школьной столовой. Там не было ни посетителей, ни туристов; никого, кроме К., его сестры, ее бойфренда и меня. Статуя святого Роха, раскрашенная пастелью, манила. В широкополой шляпе, с усами и испанской бородкой, он был немного похож на обаятельного конкистадора. Сбоку от него в закрытой, отгороженной воротцами комнатке размером примерно метр на метр висели искусственные конечности и костыли, самодельные таблички и фигурки собак, сердец и крестов. Эти предметы служат одновременно и декором, и символами; стеклянный глаз – это стеклянный глаз, маленький и покрытый пылью, но это и символ восстановления зрения, страдания и надежды для каждого, кто его видит.

На стене моей спальни висит цитата, которую приписывают Жанне д’Арк: «Я не боюсь. Я была рождена, чтобы сделать это». Как бы ни развивалась моя жизнь, думаю я, так мне и суждено ее прожить; как бы моя жизнь ни развертывалась, я была создана, чтобы терпеть ее.

В эту часовню я отнесла свой любимый камешек с белыми прожилками. Судя по тому, что я читала, мне полагалось принести дар только после того, как я исцелюсь. Но моя интуиция велела мне оставить что-то именно в тот момент, и поэтому я преклонила колена и просунула камешек сквозь решетку. Произнесла неловкую молитву, в то время как солнце струилось сквозь окна в это крохотное помещеньице. Наверное, он так там и лежит.

Убеждение, что психическое заболевание DSM-калибра может быть связано с телесной болезнью и, в частности, с аутоиммунным заболеванием, как предполагала мой невролог, набирает силу. В статье «Когда тело атакует разум» в Atlantic журналист Мойзес Веласкес-Манофф, автор книги «Эпидемия стерильности. Новый подход к пониманию аллергических и аутоиммунных заболеваний» описывает кошмар, который пережила семья Эггер, когда 13-летний Саша внезапно начал демонстрировать острые психотические симптомы. Один специалист диагностировал у Саши биполярное расстройство и в результате прописал ему антипсихотики. Мать Саши, которая была детским психиатром и понимала маловероятность внезапного начала психического заболевания, не отступалась, пока не нашла невролога, который заподозрил нечто иное: аутоиммунный вариант энцефалита. После введения антител, используемых для лечения аутоиммунных атак, Саша «выздоровел почти мгновенно». «Если аутоиммунные расстройства мозга могут так сильно походить на психиатрические заболевания, – задает вопрос Веласкес-Манофф, – то что же тогда на самом деле такое эти болезни?»

Согласно данным развивающейся сферы аутоиммунной неврологии, иммунная система может начать ошибочную атаку на центральную или периферическую нервную систему человека. Мой прежде подозревавшийся диагноз, анти-NMDA-рецепторный энцефалит, – один из таких примеров: расстройство возникает, когда иммунная система атакует NMDA-рецепторы в головном мозге. Это приводит к хаотическому набору симптомов, таких как дисфункция речи, галлюцинации, бред, когнитивные и поведенческие нарушения, – симптомов, создающих клиническую картину шизофрении. В исследовании 2006 года, проведенном Уильямом У. Итоном и другими учеными, которое выявляет связи между тремя существующими датскими базами данных, был сделан вывод, что «история любого аутоиммунного заболевания связана с 45 %-м ростом риска шизофрении».

Болезнь Лайма могла усугубить мое существовавшее на тот момент психиатрическое состояние, запустив иммунную реакцию. Или, как полагает мой LLMD, она могла напрямую заразить мозг, вызвав симптомы, которые привели к постановке диагноза «шизоаффективное расстройство». Может быть, у меня вообще нет хронической болезни Лайма, зато есть какое-то другое заболевание, которое признают CDC (а может быть, и не признают). Доктор М. не один год намекала, что моя тяжелая болезнь была последствием сложного посттравматического стрессового расстройства. Я восприняла это как формальный способ сказать, что «все у меня в голове», что я просто страдаю некой формой истерии. С недавних пор она пытается уговорить меня на психоанализ и клянется, что знает практиков, которые очень помогли своим клиентам. Разве не подозрительно, спрашивает она, что я переутомляюсь, когда занимаюсь активной деятельностью, связанной с моей профессией? Она полагает, что это истощение – своего рода самосаботаж, наказывающий меня за любую кроху успеха. Теперь я говорю людям, что у меня и хроническая болезнь Лайма, и шизоаффективное расстройство, и, насколько мне известно, они мне верят.

Мы с Порочистой поехали в Чимайо во вторник после лечения капельницами. Нас повезла ее старая подруга, которую звали Эми, и они с Порочистой всю дорогу болтали, как и положено старым друзьям, о прошлом и настоящем. Я сидела на заднем сиденье, глядя, как мимо тянется пустыня, и беспокоясь о том, насколько сносно будет держаться мое тело. Я привыкла к этой тревоге, ежедневной и непрекращающейся, по поводу всего, чего требует от меня жизнь.

Эта тревога вспыхнула с новой силой, когда Эми припарковала машину и извинилась за то, что нам придется далеко идти. Порочиста, которая при необходимости пользовалась тростью и держала ее при себе всю эту поездку, уверила подругу, что все будет в порядке. Я что-то согласно пробормотала, не желая озвучивать свои опасения при женщине, сбежавшей с работы, чтобы отвезти нас в это святое место. Мы вышли из машины на дорожку, которая вела к группе небольших строений, составляющих Эль Сантуарио. По обе стороны от нее были изгороди из проволочной сетки, украшенные четками и крестами, привязанными бечевками или нитками к их звеньям. Кресты были деревянными, часто с написанными на них именами или просьбами – например, «Молись за нас, Мария». Хотя во время нашего пребывания в Санта-Фе было по большей части холодно, по приезде в Чимайо вдруг распогодилось и стало солнечно. Я оставила свой шерстяной пуловер в машине, в расчете на то, что он мне больше не понадобится: в конце концов, было мало шансов, что я развернусь и пойду за ним к машине.

В одном месте верующие прикрепляли к деревянным ограждениям фотографии своих близких. Табличка указывала, что гости святилища должны помолиться за тех, кто изображен на фотографиях: людей всех возрастов, полов и национальностей, включая и тех, которые выглядели здоровыми и благополучными, и тех, кого фотографировали на больничных койках, укрытыми тонкими одеялами пастельных тонов до самой костлявой груди. Этот коллаж напомнил мне, как я шла по Центральному вокзалу Нью-Йорка сразу после 11 сентября, когда объявления с призывом «Разыскивается» были повсюду. Ошеломляющие в своем множестве, эти бесполезные листки бумаги запечатлели лица пропавших без вести. И здесь тоже были лица потерянных, но пропали они из-за болезней.

Я сделала несколько фотографий на камеру и телефон. Обои на моем главном экране изображали статую Жанны д’Арк с выведенным поперек нее золотыми буквами словом «надежда». Эль Сантуарио виделся мне выстроенным на надежде, которая не то же самое, что вера. Надежда – удочка, закинутая в поисках рыбы; вера – убежденность в том, что ты не умрешь с голоду, а если и умрешь, значит, эта трагедия – часть Божьего замысла. Мои утренние молитвы начинаются словами: «Благословенная Тайна, благодарю тебя за…» и «Благословенная Тайна, да буду я…». И в этом последнем пробеле снова и снова читается просьба о ремиссии: да буду я здорова.

Мы шли меж этих маленьких алтарей, под ногами шуршали листья. Лампадки, шелковые цветы, четки и рукописные прошения сгрудились вокруг статуй Девы Марии Гваделупской, и Богоматери Ла Ванг, и мозаичного изображения святого Франциска. Над одной статуей были выгравированы слова «Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою» по-английски и еще по-испански: DIOS TE SALVE MARIA, LLENA ERES DE GRACIA, EL SEÑOR ES CONTIGO. Там был приют для представителей местных общин коренных американцев и ресторан «У Леоны», который рекламировал пироги фрито и начос, но он, кажется, был закрыт.

Сама церковь намного меньше, чем почти любая католическая церковь, в которой я бывала, деревянная и грубо отесанная. Эми шепнула, что Эль Сантуарио подчеркивает страдание и смерть в противоположность воскресению, и это верно – макабрический Христос на кресте отмечен зияющими ранами, а стояния Крестного Пути темны от насилия в изображениях обреченного Христа. «Хотя Он и Сын, однако страданиями навык послушанию», сказано в послании к Евреям, 5:8. Верующие тоже страдают, как говорит нам Второе послание к Коринфянам, 1:5: «…Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше». Я так и не стала католичкой, но в своей болезни изголодалась по пониманию страдания; если бы я сумела понять его, то, возможно, смогла бы страдать меньше и даже находить утешение в понимании. В числе книг, в которых я искала ответов, были «Человек в поисках смысла» и «Лотос растет из грязи» (No Mud, No Lotus), рекомендующие, соответственно, логотерапию и буддизм. Что мне действительно было трудно, так это не искать аварийных выходов из боли, будь то таблетки, алкоголь или упрямая погоня за исцелением. В страдании я всегда ищу выход.

И в задней части Эль Сантуарио, проникнувшись муками Христовыми, мы нашли выход – надежду – «эль посито» с земляным полом, рядом с которым едва помещались одновременно три человека, зачерпывающих его чудесную святую грязь. Это то самое место, рассказывала нам табличка, где доном Бернардо де ла Энкарнасьон Абейта в 1910 году было найдено распятие из Эскипуласа – чудо, породившее на свет Эль Сантуарио де Чимайо. На стене этого помещения висела табличка с текстом:

Если ты пришелец издалека, если ты устал от трудностей жизни, увечный ли ты, разбито ли твое сердце, – пройди долгой горной дорогой, обрети дом в Чимайо. – Г. Мендоса.

Чтобы добыть святую грязь, мы воспользовались пластиковыми детскими совками, наполовину погруженными в яму. Она была похожа на ил и поблескивала на солнце, свет которого просачивался сквозь маленькое оконце. Никто из нас не взял с собой никакого сосуда, так что мы осторожно двинулись с грязью в сложенных лодочкой ладонях к магазину сувениров, где купили декоративные контейнеры, чтобы забрать ее домой.

К одной из многочисленных сувенирных лавок Чимайо прилегал небольшой музей. В этом музее на один зал благодаря большой информационной табличке я узнала, что в 1977 году мужчина по имени Хосе Родригес, 21 года от роду, пронес деревянный крест массой 113,5 кг и высотой 275 см по 32-мильному маршруту от часовни Росарио до Чимайо. Когда его спросили, с какой целью он совершил это паломничество, Родригес ответил, что просто исполнял обет, данный Господу тремя месяцами раньше. Что это был за обет, не сообщалось, равно как не разглашался и результат паломничества (если Родригес надеялся на какой-то результат). То есть сказано было буквально: молодой мужчина прошел долгий путь с тяжелой ношей к месту, где некогда свершилось чудо.

Через две недели после того, как я вернулась в Сан-Франциско, мой психиатр начала договариваться о том, чтобы направить меня к медицинскому специалисту в Стэнфорде. Это произошло благодаря одному исследованию, с которым она познакомилась во время работы. Там было упоминание о другой женщине, у которой тоже были обнаружены антитела к кальциевому каналу Ab P/Q-типа и симптомы вегетососудистой дистонии. После лечения плазмоцитофорезом, сказала мне психиатр, та женщина исцелилась. И поэтому мы начали долгий процесс получения одобрения от моей медицинской страховой компании, чтобы послать меня к врачу в стэнфордскую программу лечения дистонических расстройств, которая располагается в отделении неврологии и нейробиологических наук в Стэнфордской медицинской школе.

История святилища в Чимайо началась в 1910 году, когда дон Бернардо де ла Энкарнасьон Абейта нашел распятие из Эскипуласа. С тех пор тысячи верующих излечились благодаря чудодейственной грязи Эль Сантуарио.

Мне было сказано, что 900 страниц моего анамнеза уже отосланы в Стэнфорд. В самом рекомендательном письме было указано, что у меня два диагноза: шизоаффективное расстройство биполярного типа и идиопатическая периферическая невропатия. Не было никакого упоминания о фибромиалгии, сложном ПТСР, вегетососудистой дистонии, синдроме постуральной ортостатической тахикардии, хронической болезни Лайма или о любом из иных диагнозов, которые мне ставили за прошедшие годы.

Возможность открытия чего-то нового волновала меня, и я со всем пылом предвкушала эту поездку. К тому времени, как произошла моя встреча с доктором Дж. из программы лечения дистонических расстройств, я ходила с тростью, чтобы помочь себе справиться с утомляемостью и головокружением, и молилась о какой-нибудь практичной новой информации. Я хотела услышать новое заявление о моей болезни. Вот оно, сообщалось бы в нем, то, что лежало в основе ваших несчастий все последние пять лет. И все же болезни, как и география шизофрений, вряд ли настолько просты. Утром во вторник доктор Дж. наконец обследовал меня. Он задавал вопросы. Он ощупывал, и смотрел, и выписывал направления на анализы. Мы с мужем уехали домой, как выразился К., с чувством осторожного оптимизма.

Я получила многословный отчет, адресованный моим лечащим врачам, несколько недель спустя. Доктор Дж. упоминал моего LLMD, пренебрежительно называя его «якобы специалистом по болезни Лайма»; он еще у себя в кабинете недвусмысленно рекомендовал мне больше не искать лечения от хронической болезни Лайма. В его отчете каждое необычное открытие предварялось словами «как ни удивительно»: «как ни удивительно, у нее присутствует умеренный нистагм», «как ни удивительно, у нее усилен глабеллярный рефлекс» и «как ни удивительно, проба Ромберга[48] слабо положительна вправо».

«Миссис Ван интересно рассказывает о себе, – писал он далее и завершал отчет словами: – Приятно было познакомиться с миссис Ван… Я дам распоряжения о переписке с вами по поводу ведения этой пациентки, но буду рад видеть ее в будущем, если возникнет необходимость».

«Надежда, – написала я в своем дневнике, – это проклятие и дар».

Все результаты анализов и тестов оказались отрицательными. Меня поздравляли с этой новостью, но я искала утешения у тех, кто понимал, что отрицательные результаты анализов означали отсутствие ответов, означали снижение интереса доктора Дж. к моему случаю, а следовательно, к моему страданию, означали, что передо мной не открылся никакой новый путь к лечению и на горизонте не было никакого просвета возможного исцеления. С тех самых пор я живу с ежемесячными приступами лихорадки и ежедневной усталостью, а также с целым комплексом других симптомов, с которыми меня направили – подумать только – к кардиологу. Между прочим, сейчас, в 2018 году, я здоровее, чем была в 2016-м, а в том году была здоровее, чем все четыре предшествовавших ему года. И это, кажется, на что-то указывает – но на что, я не знаю. Все, что я могу делать, – это ждать спонтанной ремиссии.

Я принимаю галоперидол и сероквель, два мощных антипсихотика, которые являются то ли внешними химическими добавками, то ли важнейшими лекарствами, которые поддерживают меня в стабильном состоянии. Я не готова экспериментировать, чтобы проверить, который из них действует. Галоперидол теперь принимают редко, так же как MAOI (ингибиторы моноаминоксидазы) – существенно менее популярные антидепрессанты, чем SSRI (селективные ингибиторы обратного захвата серотонина). Одна подруга по «поколению Х» сказала мне, что теперь у миллениалов «модно» ругать более новый препарат сероквель, что, как по мне, звучит странно. Я время от времени ощущаю умеренный психоз, но не считаю возможным когда-нибудь полностью освободиться от шизофрений. Они пробыли со мной слишком долго, думается мне, чтобы оказаться бесследно стертыми, в отличие от сравнительно недавних болезней, которые ощущаются как часть ошибочного нарратива и заставляют меня гадать, «больной» скольких разных типов я могу быть.

За стеной

Однажды зимним утром я тасовала колоду гадальных карт с закрытыми глазами. Вдруг я осознала, что, вопреки тьме, продолжаю видеть все, что происходит передо мной. Все подробности облика моих рук, с движениями каждого пальца, с каждым подергиванием каждой узкой фаланги, виделись мне совершенно четко. Я видела карты, хоть и недостаточно четко, чтобы полностью их различить, но они в общих чертах показывали мне свои размытые разноцветные лики. Я решила продолжить проверку этой способности с помощью цветных карандашей, с зажмуренными глазами выбирая их наудачу из пенала. «Карандашный тест» показал, что я также могу «видеть» цвета, не поднимая век, – неидеально, но достаточно хорошо, чтобы уловить, на светлый цвет я «смотрю» или на темный; а ярко-розовый я назвала сразу.

Ведение дневника и рисование гадальных карт с начала того года, когда я боролась с психозом и силилась придать миру связность, стало обыденной частью моей жизни. Я обнаружила, что карты, Таро и гадальные, создают достойную основу, на которую можно подвесить раздробленное существование. Колоды Таро бывают разными, варьируясь в зависимости от вкусов художника, но, как правило, сохраняют структуру из 72 листов. В них входят старшие арканы, состоящие из 22 архетипов, от Шута до Мира, и младшие арканы – 4 набора по 14 карт в каждом (Жезлы, Пентакли, Мечи, Кубки), от тузов до королей. Гадальные карты предлагают большее разнообразие; их содержание и тема полностью зависят от создателя. Колода, которой я в основном пользовалась в ту зиму, имела иллюстрации, выполненные акварелью: на одной было написано «Переопредели границы», на другой – «Высшее Я». Карта, которую я вытаскивала из колоды, служила двоякой цели: предсказать, какую форму может принять данный день, и обозначить мне задачу, благодаря которой я смогу понять события дня. И в тот день в 2013 году мое зрение обрело черты умения, которое отдельные люди назвали бы ясновидением.

Но день шел своим чередом, и странная способность покидала меня постепенно. Словно тяжелый плотный занавес опускался до тех пор, пока я, снова закрыв глаза, не обнаружила под веками одну лишь тьму. Теперь, закрывая глаза, я вижу только обычную темноту.

Поначалу я рассказала об этом только К., потом одной-двум из своих ближайших подруг. Пошутила, что в ряду прочих сверхспособностей умение видеть с закрытыми глазами то, что находится прямо передо мной, выглядит довольно жалко. С таким шоу на гастроли не поедешь. И это мое «видение без зрения» проявилось снова только однажды, 29 сентября 2014 года, когда психоза у меня не было; я опять осознала, что могу видеть мир с закрытыми глазами. Снова проверила себя на цветных карандашах и обнаружила точность отгадывания. Попросила совета у новой подруги-мистика, и она рекомендовала мне в это время обдумывать все, что казалось неясным.

Вот моя ассоциация.

За время болезни я пережила уникальный эпизод ясновидения. В течение нескольких дней я могла видеть предметы с закрытыми глазами.

Итак, после горстки мимолетных образов – девушка прижимает к груди какую-то книгу и камнем падает в океан – погружается долго, очень долго, волосы окутывают ее облаком – ударяется о дно и рикошетом устремляется к поверхности, жадно хватая воздух, по-прежнему сжимая книгу, оказываясь неизвестно где – оглядывается – появляется буек, и она пытается залезть на него – залезает, роняет книгу, подхватывает ее – долго сидит на буйке – наконец, буек натыкается на какой-то остров, и она выползает на этот остров, в сущности, большой курган с заостренной вершиной – когда она достигает этой вершины, книга вырывается у нее из рук, точно белая птица, и летит вверх – птица поднимается очень долго (в этот момент я не понимала, как это возможно, потому что мне казалось, что птица просто будет лететь вверх вечно) – наконец, она взрывается, превращаясь в белый свет, распространяющийся по всему небу, обволакивая вселенную.

Спустя пару часов занавес упал снова. С тех пор я больше ни разу не ощущала этой способности.

Если вам любопытно, не являются ли ваши необычные переживания признаками психической болезни или экстрасенсорных способностей, интернет с радостью предложит любое мнение на ваш вкус. Форумы, посвященные психическому здоровью вообще и шизофрении в частности, пестрят заголовками типа «Вы замечали у себя экстрасенсорные способности с тех пор, как стали шизофреником?», «Шизофрения или медиумизм?», «Я экстрасенс или безумный шизофреник?» и «Психоз и психические способности?». Одни считают, что психоз и «психические» (экстрасенсорные) способности – две взаимоисключающие вещи, в то время как другие полагают, что действительно страдают от психотического расстройства, но при этом вполне могут быть одарены сверхъестественными способностями. Обе точки зрения – потенциальные способы видеть положительные стороны в расстройстве, в котором мало кто способен найти хоть какие-то преимущества.

Что делает психоз состоянием, которое некоторые интерпретируют как способность, а не болезнь? С одной стороны, многие психиатрические диагнозы в качестве критерия применяют «дистресс» – так, можно явиться в кабинет врача с характерными симптомами депрессии, но если дистресса у тебя нет, то твое состояние не будет отвечать критериям большого депрессивного расстройства. Шизофрения – один из диагнозов, которые не требуют обязательного присутствия дистресса вдобавок к другим симптомам, что оставляет простор для интерпретации; без дистресса симптом может быть желанным атрибутом, а следовательно, способностью.

Представление о безумии как сверхспособности, которую настойчиво транслирует современная медийная культура, вредит реальным пациентам.

В «Легионе», телесериале 2017 года, снятом по комиксу компании Marvel, Дэвид Холлер – человек с шизофренией, хотя реклама искушающе намекает, что он «может быть не просто человеком». Основная идея заключается в том, что, хотя Дэвид госпитализирован в психиатрическую больницу Clockworks, его симптомы являются признаками не патологии, а сверхъестественных способностей. Данное одной строкой описание на одном из веб-сайтов канала FX выглядит так: «Дэвид гадает, не являются ли реальными голоса, которые он слышит». Поскольку это история, происходящая во «вселенной Marvel», мы можем, даже не смотря сериал, предположить, что ответ на этот вопрос будет положительным. Как и в «Играх разума», зритель вынужден ощущать реальность с таким же мучительным недоумением, что и Дэвид. Эмили Нуссбаум из New Yorker пишет о сюрреалистических визуальных средствах сериала, добавляя, что «эта драгоценная сюрреалистичность все превращает в театр; она также вынуждает нас впитывать то, что мы видим, не зная, можем ли мы доверять своему восприятию, – так же как не знает этого Дэвид». Далее в статье она указывает, что «Легион» – «одно из тех шоу, которые трактуют психическое заболевание… как метафору уникальности. Если такой подход вызывает у вас протест, сериал вряд ли придется вам по вкусу». В Twitter зрители гадают, действительно ли нарратив «безумия-как-сверхспособности» вредит делу защиты интересов пациентов с психическими расстройствами, побуждая обманутых людей отказываться от медицинской помощи ради веры в свой магический дар. Но такие убеждения прекрасно могут процветать и без помощи сериалов FX.

Когда я в 2005 году начала галлюцинировать – вначале слышать голос, а потом видеть то, чего не было, – моя мать предположила, что эти симптомы могут быть не патологиями, а сверхъестественными способностями. Согласно китайским суевериям, начальные галлюцинаторные переживания могут указывать на то, что человеку предназначено стать «чтецом душ» – это свойство сродни способностям предсказателя судеб или медиума. «Люди на этом карьеру делают, – говорила она мне, – так что не пугайся». Никто другой не пытался дать мне представление о моих симптомах, выходящее за рамки концепции психического заболевания.

В течение следующих 10 лет я иногда задумывалась о том, что рассматривать психоз как способность удобно: я могла улучшать свое психическое здоровье, думая о шизоаффективном расстройстве как об инструменте доступа к чему-то полезному, а не как о пугающей патологии. Как пишет Виктор Франкл в «Человеке в поисках смысла», мы хотим, чтобы наше страдание, если уж его нельзя избежать, имело какой-то смысл. Однако я не представляла, как это убеждение будет выглядеть на практике.

Мы с моей подругой Пейдж познакомились в 2014 году через общего знакомого. Она – общительная интровертка и обладательница очаровательного фыркающего смеха. Она часто заплетает свои длинные волосы в косички, как у Пеппи Длинныйчулок. Она без тени юмора называет себя «ведьмой – любительницей пиццы» и предлагает мистические услуги – от гадания по картам Таро до медиумизма и шаманских путешествий. Годами она приезжала ко мне по вторникам, и мы с ней вместе трудились. Пейдж не раз откладывала работу, которую мы намеревались сделать, начав рассказывать какую-нибудь историю; скажем, о том, что надо помочь убитой маленькой девочке, чей дух, к несчастью, оказался привязан к квартире Пейдж в районе Тендерлойн, упокоиться с миром. Я не возражала против таких историй, поскольку не верю, что Пейдж их выдумывала. Она поддерживает свои убеждения цитатой Пикассо: «Все, что ты можешь вообразить, реально».

Меня также познакомили с Дж., художницей с оккультными наклонностями и слабостью к Chanel. Я еще не встречалась с ней лично, но мы порой разговариваем по телефону; я выключаю звук, чтобы слушать ее тонкий, как дымка, голос в наушниках. Как-то раз она рассказала мне о том, как первый раз ездила в Италию. Она была ошарашена, сказала Дж., доносившимися до ее слуха звуками столетий итальянской жизни, включавшими и какофонию древних голосов, бегло говоривших по-итальянски.

«Все, что ты можешь вообразить, реально».

П. Пикассо.

Дружа с этими женщинами, я пыталась представить, насколько спокойно чувствовал бы себя психиатр, отважившись поставить диагноз на основе их вроде бы логичных сенсорных переживаний – в частности, сенсорных переживаний, казавшихся волшебными? Итальянские воспоминания Дж. напоминали мне мои собственные яркие сны, в которых я проходила сквозь толпы людей и отчетливо различала каждое отдельное лицо. Внутри сна я восхищалась способностью своего мозга запоминать и удерживать такое множество лиц, сплошь незнакомых, и гадала, были они придуманными или извлеченными из запасников памяти. Хотя обе женщины испытывают трудности с периодически повторяющейся депрессией, им никогда не ставили диагноз «психотическое расстройство» – ничего, относящегося к области шизофрений.

Пейдж познакомила меня с их общей духовной наставницей Брианой (Бри) Сосси, которая руководит процветающим онлайн-бизнесом, носящим ее собственное имя, с тегом «священные искусства для душевного искателя». Познаниям в сфере, которую можно назвать колдовством или оккультизмом – и которую Бри именует «священными искусствами», – часто недостает строгости. В случае Бри, которая имеет бакалаврские и магистерские дипломы Колледжа Святого Иоанна со специализацией в классических языках, истории математики и науки, а также философии, и стремится опираться на сильные стороны педагогики, одновременно ведя жизнь, полную молитвы и благословения, это не так. Бри стала и по-прежнему остается моей духовной наставницей – той, с которой я регулярно созваниваюсь и переписываюсь. Ища знакомства с ней, я пыталась найти способ осмыслить свои идиосинкразии и тревожность. Когда я сказала об этом Бри, она рассмеялась и ответила:

– Мне жаль тебя разочаровывать, но вера жизнь не упрощает.

Мой первый разговор с Бри был платной консультацией. Я рассказала ей о своем первом диагнозе, шизоаффективном расстройстве, и последующем – поздней стадии болезни Лайма. После того как она спросила, о какой жизни я мечтаю, я рассказала ей свою историю – об осознанных сновидениях, о текущих проблемах с кошмарами и PTSD, о кажущихся экстрасенсорными переживаниях, галлюцинациях и бредовых состояниях.

Она сказала:

– Мне очень интересно, что тебе стало казаться, будто ты мертва. И если я правильно поняла, когда именно это случилось, это ощущение возникло у тебя примерно в начале обострения болезни Лайма. Может показаться, что это бред, но у тебя действительно была в организме хроническая болезнь, причем такая, о которой ты не знала. По-моему, это очень доходчивый способ, которым твоя одушевленная часть хотела сказать остальной тебе: «Эй, здесь у нас проблема».

Бри указала на мои необычные переживания как на индикаторы «лиминальности по необходимости». Термин, который она часто использует по отношению к людям, похожим на меня, – «тонкокожие». Как она это объясняет, тонкокожие люди обладают распахнутым настежь восприятием: они воспринимают то, что происходит в иных сферах. Такие индивидуумы начинают думать, что сошли с ума, потому что видят, ощущают и чувствуют вещи за рамками обычного опыта.

Это восприятие иномирного переживания повторяется эхом в книге «Жизнь в Приграничье. Эволюция сознания и проблема исцеления травмы» (Living in the Borderland: The Evolution of Consciousness and the Challenge of Healing Trauma) аналитика юнгианской школы Джерома С. Бернстайна. Бернстайн постулирует идею «пограничных личностей» – людей, чьи чувствительность и необычное восприятие «священны, иначе и не скажешь». «Проблемы возникают, – пишет он, – потому, что чаще всего пограничные личности сами не воспринимают собственные переживания как реальные. Они приучены, как и все остальные люди с западным эго, отождествляться с негативными предубеждениями против нерациональной сферы феноменологии. Таким образом, они видят собственные пограничные переживания как “безумные”, или патологические. И в силу этого становятся еще невротичнее, чем могли бы быть».

Во время нашего первого разговора Бри рекомендовала мне попробовать пройти ее трехдневный курс (аудио и рабочая тетрадь) работы с лиминальностью. Ничто в ее небрежной, мягкой манере речи не встревожило меня, хотя я и знала, что этот курс обойдется мне в бо́льшую сумму, чем я уже отдала за консультацию. Мне не казалось, что я разговариваю с шарлатанкой, – и даже будь это так, она была бы шарлатанкой, которая всем сердцем верит в собственный обман.

Описание курса «За стеной. Фундаментальные техники для принятия лиминальности» объясняет его название следующим образом: «В давние времена одним из определений человека, который мог путешествовать по пороговым реальностям, было выражение “за стену ходит”. Это старинная идиома, означающая, что человек способен выходить за пределы безопасной и известной местности, на территорию, содержащую тайну, магию и великие обещания». Курс разбирает три фундаментальные техники: использование интуиции тела, работу со шнурами-оберегами и создание отношений с союзниками и духовными проводниками.

Исследование возможностей священных искусств затронуло вопрос о медикаментозном лечении. Хотя я и считала, что могу оказаться тонкокожей и, следовательно, восприимчивой к иномирным переживаниям, у меня ни на миг не возникло намерения прекратить разговорную терапию или нарушить свой режим медикаментозного лечения. Пусть это покажется противоречием или признаком скептицизма, но я знала, что неимоверно страдала во время психоза, и мне было неинтересно снова нырять в бурю мрачного и буйного безумия. Знакомясь с лиминальностью, я не пыталась продолжить свои психотические переживания, а старалась осмыслить их. Я хотела создать сосуд для того, что случилось со мной, и запихнуть в него эту мерзость.

Гностики второго века утверждали, что среди обычных христиан встречаются пневматики – избранные верующие, которые обладают духовной мудростью, далеко превосходящей уровень их единоверцев. Пневматики могли «говорить языками» (см. Первое послание к Коринфянам, 13:1) – этот феномен называется глоссолалией[49], – что было свидетельством их одержимости Святым Духом. Глоссолалия, пусть порой и разборчивая, «по большей части… состояла из напористой, нечленораздельной, бессвязной, экстатической речи». Психиатрический термин для нечленораздельного, бессвязного лепета – «шизофазия», или «словесный салат», и это один из наиболее заметных симптомов шизофрении. Бессвязная речь может указывать на истины слишком глубокие, чтобы их могли понять приземленные люди; а еще она может указывать на разрушение сознания.

Качество речи было основным критерием для Жака Лакана, проводившего различие между болезнью и мистицизмом. Он сравнивал письменные работы Даниэля Шребера, судьи и знаменитого пациента, страдавшего «ранним слабоумием» (тогдашнее название шизофрении), с работами испанского католического святого Хуана де ла Круса, отмечая, что, если Хуан де ла Крус писал поэтично, у Шребера поэзии нет. Поэтичность первого открывает для читателя духовные измерения, в то время как лепет последнего запирает их наглухо.

Качество речи, ее связность – один из основных критериев различия между болезнью и мистицизмом.

Граница между безумием и мистицизмом тонка – как тонкая граница между реальностью и нереальностью. Лиминальность как духовная концепция целиком построена на проницаемости границ. Понятия «пороговый» и «средний» – последний термин ассоциируется со «средней женщиной» в представлении психоаналитика юнгианской школы Тони Вольф – часто используются взаимозаменяемо и относятся к промежуточной области между «здесь» и «иным миром».

В программе «За стеной» Бри описывает иномирье в метафорах: «царства над» и «царства под» землей, «средиземье», «земля фейри» или «воображаемые царства». Смерть – единственное выражение иномирья, которое я могу понять; рождение и смерть – очевидные манифестации лиминальности. В меньшей степени я рассматривала иномирье через серьезную болезнь, травму и брак, которые тоже являются пороговыми состояниями и, в отличие от умирания, уже поставили свои метки на моей жизни.

К обремененному метафорами иномирью прилагается обремененное метафорами пороговое пространство. Кларисса Пинкола Эстес, ученая, поэтесса и автор книги «Бегущая с волками», описывает мифологическую старуху, которая стоит «между мирами рациональности и мифа… Эта страна между двух миров – то непостижимое место, которое все мы узнаем, единожды ощутив, но его подробности ускользают и облик меняется, если мы пробуем их удержать». Лиминальность также можно описать на психоаналитическом жаргоне; Эстес говорит о «локусе (месте) между мирами», имея в виду юнговскую концепцию «коллективного бессознательного, объективной души и психоидного бессознательного». Далее Эстес говорит, что этот локус, «трещина между мирами – есть место, где происходят всевозможные таинственные встречи, чудеса, игры воображения, приливы вдохновения и случаи исцеления». Волшебная страна может казаться сильно отличающейся от коллективного бессознательного, но потому-то Бри и использовала словосочетание «священные искусства»: его цель – учесть разнообразие вер и традиций, которые питают ее практику. В курсе «За стеной» она объясняет, что работа с лиминальностью пересекается со многими верами и религиями, а эти веры и религии, в свою очередь, разработали индивидуальные способы путешествий в иномирье, и отдельные личности часто возвращаются оттуда, неся с собой дары для общества.

И все же пороговые переживания, как их описывает Бри, необязательно необычны или даруются избранным. Сны – наиболее частое выражение лиминальности, более распространенное, чем, скажем, ви́дение или ощущение присутствия святых, ангелов или Бога, то есть пороговые переживания. Работать с лиминальностью – значит исследовать представление о том, что реально по сравнению с воображаемым или даже психотичным.

В начале своей рабочей тетради к курсу «За стеной» Бри пишет: «Любому, кто желает обрести мастерство в работе с лиминальностью, придется научиться комфортно воспринимать незримое. Одним из лучших выражений этой мысли стали слова Иисуса Христа, обращенные к святому Фоме: “Блаженны невидевшие и уверовавшие” (Евангелие от Иоанна, 20:29)». Работа с лиминальным включает работу с верой. Один из догматов веры – это страдание когда-нибудь сослужит тебе службу.

Бри выражает это так: «Думаю, обсуждая… шизофрению, мы на самом деле хотим четко понимать, что “два плюс два равно четыре” – это рационально; что́ “два плюс два равно соус к спагетти” – это иррационально. И что еще существует нерациональное… Многие люди с диагнозом “шизофрения”, с которыми я разговаривала и работала… вовсе не иррациональны».

Божественное нерационально и указывает на пределы символического понимания; безумие иррационально и указывает на структурное разрушение реальности.

Нерациональные психотики, говорит мне Бри, обладают сохранным мышлением, «но оно исходит или отчасти черпает вдохновение – я сказала бы, как правило, – из иного источника, нежели тот, к которому мы привыкли. В нем есть внутренняя логика, и часто их озарения попадают точно в цель – если удастся найти шифр, которым эти озарения закодированы, и суметь понять, как эта внутренняя логика работает». Бри судит о психозе по его полезности: «Если в нем есть что-то полезное, бери и пользуйся. Так что даже если видение тебя пугает, при условии, что в нем есть нечто годное, такое, что ты можешь взять и применить к своей жизни, я не стала бы считать это шизофреничным. Я сочла бы это лиминальным».

Наш мир ценит рациональное и страшится иррационального – буйного бездомного в утреннем автобусе, бредящих убийством «психов», которых мы видим в сериале «Закон и порядок», – поскольку закон и порядок являются, в конце концов, высшими институтами рациональности и логики. Чтобы понять нерациональное, нужно заглянуть глубже поверхности, в царство мистического.

Вспомните, что я пережила свою первую галлюцинацию, когда училась на последнем курсе в Стэнфорде, и что мне поставили диагноз «биполярное расстройство» в 18 лет. Голос в душевой общежития вполне отчетливо произнес: «Я тебя ненавижу». В галлюцинациях меня изумляет та сила, с которой они захватывают наши чувства. Голос, который сказал, что ненавидит меня, был так же реален, как и любой другой звук в том помещении. Я на самом деле гадала, не стала ли я объектом воздействия феномена, как-то связанного с системой стоков и труб, которые могли принести звуки с нижнего этажа. Но поразмыслив, я поняла, что голос доносился не снизу, от пола.

Я закончила мыться, обтерлась полотенцем и, завернувшись в него, вернулась в спальню. Сказала своей соседке по комнате, которая в общих чертах была знакома с моими проблемами, что слышала какой-то голос в душе. Я была поражена случившимся, однако, делясь этой историей, оставалась спокойной.

– Ты сумасшедшая, – только и ответила она.

Но что, если у этого голоса была какая-то функция? Я могу обратиться к интерпретациям, самая очевидная из которых – что я действительно в то время ненавидела себя и это питало саморазрушительные поступки годами. Вероятно, этот голос говорил, что если я не найду себе психотерапевта получше, то моя саморазрушительность в итоге станет серьезной угрозой. Эта мысль кажется мне слишком простой, чтобы удостоиться галлюцинации; но опять же, кто я такая, чтобы судить?

Я прослушала три аудиозаписи курса «За стеной», лежа в постели, по одной в день, одновременно листая сопровождающий файл на своем планшете. На этих записях – телефонные лекции Бри: изначально она преподавала этот курс вживую по телефону слушателям, которые затем задавали вопросы, когда для них открывалась линия.

Наш мир ценит рациональное и страшится иррационального. Чтобы понять нерациональное, требуется проникнуть взглядом глубже поверхности, в царство мистического.

Из учения Бри наиболее полезным мне показалось применение шнуров-оберегов. Бри рассказывает о нескольких видах их использования во время работы с лиминальностью. По ее словам, шнур дает защиту в зависимости от того, к чему он привязан: обернутый вокруг живота сдерживает желания, в то время как обвязанный вокруг головы предотвращает избыточные размышления. Бри прислала мне почтой масло с ярлыком «Галаадский бальзам». Я пропитала им льняную ленту неизвестного происхождения и повязываю ее на щиколотку, когда начинаю чувствовать ухудшение. Я не такая, как Пейдж, которая повязывает шнур перед активным путешествием в иномирье. Хотя это кажется противоречащим смыслу курса Бри, я не хочу уходить в пограничные царства. Я хочу знать, как контролировать себя, когда со мной случаются пугающие вещи. И если есть шанс, что лента на щиколотке либо удержит меня привязанной к этому миру, либо сохранит каким-то образом мою безопасность, когда я все же выпаду из него, для меня это уже достаточно хорошо. Даже если придется использовать ее в тандеме с лекарствами и сообщить об этом моему психиатру.

В конце концов, иномирье было создано не для того, чтобы туда запросто наведывались простые смертные. В «Бегущей с волками» Эстес рассказывает историю Василисы и Бабы-яги, предостерегая от размывания границ с иными царствами. В один из моментов этой истории Баба-яга пытается соблазнить Василису, чтобы та задала слишком много вопросов насчет странностей мира Бабы-яги, но мудрая куколка в кармане Василисы подпрыгивает, призывая ее остановиться. Это, говорит Эстес, предостережение «от того, чтобы призывать слишком много нуминозности[50] нижнего мира разом… ибо, пусть и бывая в нем, мы не хотим быть захваченными им и потому оказаться в западне».

Моя личная встреча с Бри состоялась в кафе Downtown Subscription в Санта-Фе однажды зимой, во время моей поездки на 9-дневное лечение от болезни Лайма. Мы с Порочистой сновали с места на место, и к тому времени, когда я приехала на место встречи, руки у меня были в синяках и точках от разнообразных капельниц. Бри была уже там, ждала меня за чаем; последовали приветственные объятия и восклицания. Я взгромоздилась на барный стул напротив нее, уже вымотанная до предела, не представляя, как моему телу удастся удержаться так далеко от пола. День выдался тяжелый, поскольку в то утро Порочисте сообщили о самоубийстве друга, которого она знала всю жизнь. Накануне Тревис был объявлен пропавшим без вести. Тем утром Порочиста сказала: «Я думаю, что он жив. Я думаю, что он… просто куда-то уехал». Пару часов спустя я заглянула к ней. Она сидела на кровати, ссутулившись над телефоном, и плакала.

Для нас с Бри личная встреча была чем-то вроде чуда: когда я уселась и спросила ее, не работа ли привела ее в Санта-Фе, она ответила, что проделала 13-часовой путь на машине из Сан-Антонио с мужем и сыном, только чтобы встретиться со мной. Господи помоги, подумала я, из последних сил стараясь держать спину. Я рассказала ей, что случилось с Порочистой. Спросила, следует ли нам что-нибудь сделать.

– Когда кто-то умирает, – ответила Бри, – я иду и ставлю за этого человека свечку. Нахожу святилище Девы Марии Гваделупской в любом городе и ставлю свечу за покойного. Еще, мне кажется, важно понимать вот что: как утверждают многие традиции, после того как состоялась смерть, есть трехдневный период, когда граница несколько нарушена, поскольку она вроде как настраивается. Но для начала Порочисте хорошо бы благословить Тревиса и его родителей, а также быть открытой к его знакам и знамениям, напрямую обращенным к ней. Может прозвучать песня, которая в ее памяти связана с ним, или попадутся слова на табличке, текст в журнале…

«Священные искусства», магия, ритуалы дарят мне некоторое утешение в моей болезни. Прочесть молитву, зажечь свечу, сделать целебный состав – все это означает, что я могу еще хоть что-то сделать, когда, кажется, сделать уже ничего нельзя.

Пока Бри говорила, я обратила внимание на то, что в ее украшениях очень много сердечек милагро – народных амулетов. Позднее на той же неделе, во время поездки в Чимайо, я видела похожие милагро, выставленные на продажу в сувенирных магазинах. Я купила там красный деревянный крестик, украшенный сердечком, который теперь висит над моим алтарем. Веки и розовые щеки Бри поблескивали золотой пылью. Я рассказала ей о том, что случилось с Порочистой, которая сопровождала меня в кафе и теперь сидела в другой стороне зала. «Женщина без возраста» – так назвала Бри Порочиста, когда мы вернулись в свой номер в мотеле.

Мы с Бри разговаривали о магии и ее полезности во времена политического гнета (в том месяце должна была состояться инаугурация Дональда Трампа); о новом фильме из серии «Звездных войн», «Изгой-один»; о важности работы («Какой бы твоя работа ни была, она важна. Главное – прикасаться к людям, ради которых ты находишься здесь, наилучшим возможным способом»); о пути Бри от будущего адвоката к преподаванию священных искусств через интернет. Замечательная особенность разговора с учителем, особенно когда ты больна, заключается в том, что нет нужды поддерживать беседу: достаточно хорошего стимула или вопроса – и учитель сам с удовольствием разовьет тему. Но я свернула наше общение примерно через час, чувствуя себя виноватой из-за того, что заставила ее ехать так далеко, чтобы поговорить со мной так недолго. И все же я не ощутила осуждения с ее стороны.

– Похоже, ты устала, – сказала Бри. – Пожалуйста, поезжай отдыхать.

Вместо того чтобы отправиться прямо в мотель, что с полной очевидностью привело бы к неодолимому бездействию, мы с Порочистой пошли в святилище Девы Марии Гваделупской. Солнце уже село, забрав с собой крохи зимнего тепла. Мы двигались медленно, поскольку Порочиста опиралась на трость, а на дороге чернели коварные островки льда. У нас не было с собой свечи, чтобы поставить, но в святилище стояли прозрачные ящики, наполненные прошениями, и я сказала подруге, что она могла бы написать записку и бросить в один из ящиков. Я ждала ее, сидя на холодной как лед скамье, и смотрела на благодушное, гладкое лицо Богородицы. В день Девы Марии Гваделупской в прошлом месяце Бри разослала молитву с такими словами: «Где утрата, грусть, зияющие дыры, полные воющих ветров скорби и печали, – там Она». Мы пошли в святилище ради друга Порочисты; но также – и, наверное, в основном – ради Порочисты и ее скорби.

Замечательная особенность разговора с учителем, особенно когда ты больна, заключается в том, что нет нужды поддерживать беседу: достаточно хорошего стимула или вопроса – и учитель сам с удовольствием разовьет тему.

Я когда-то впервые обратилась к Бри, потому что психоз заставил меня опасаться за собственный разум. С тех пор священные искусства дарят мне некоторое утешение, не столько посредством системы убеждений, которую они обеспечивают, сколько посредством рекомендованных ими действий. Прочесть вот эту молитву, зажечь вон ту свечу, выполнить такой-то ритуал, составить такую-то соль или медовую банку… Это означает, что ты можешь кое-что сделать, когда кажется, будто сделать ничего нельзя.

К тому времени, как я взялась за эту книгу, у меня уже много лет не было галлюцинаций. Порой возникает пара визуальных всплесков или слышится громкий хлопок в комнате, где никого нет, но в остальном мое чувственное восприятие свободно от червивых трупов или призрачных голосов. Последний эпизод бредового мышления случился четыре года назад. Но есть эпизоды, предшествующие психозу или даже умеренному психозу, – эпизоды, во время которых мне приходится ходить с опаской, чтобы удержаться там, где я есть. Когда возникает определенного рода духовная отрешенность, я берусь за ленту; повязываю ее вокруг щиколотки. Я говорю себе: если ко мне заглянет бред или галлюцинации снова наводнят мои чувства, возможно, я смогу отвоевать смысл у бессмысленного. Я говорю себе: если уж я должна жить с таким подвижным сознанием, то мне нужно знать, как посадить его на привязь.

Благодарности

Книга «Собрание шизофрений» не могла бы состояться без помощи многих людей и организаций, и я хотела бы здесь выразить им всем благодарность.

Мириам Лоуренс, моей лучшей читательнице и милой подруге, которая помогла придать эссе из этой книги форму. Твои советы и любовь для меня бесценны. Энди Виннетт, которая подключилась именно тогда, когда этой книге был необходим толчок. Спасибо за твой блестящий ум! Квинс Маунтин – за то, что проработала со мной рукопись на финишной прямой: ты – одна из мудрейших людей, которых я знаю. Порочисте Какпур – за солидарность и дружбу, а также за твой острый взор; я так тебя люблю!

За ободрение, дружбу и неизменную поддержку – спасибо Анне Норт, Лоре Тернер, Кэйли Миллнер, Риз Квон, Энди и Колин Виннетт, Аниссе Гросс, Дайане Валентайн, Рейчел Конг и Аарону Зильберштейну. За ежедневную поддержку спасибо SDC!

Редакторам, с которыми я работала над несколькими из этих эссе, в том числе Энди Виннетту, Каролине Вацлавяк, Менсе Демари, Анне Норт, Уилли Остервайлу, Хейли Каллингэм и Бетани Роуз Ламонт. Николь Клифф, которая в числе первых с энтузиазмом приняла одно из этих эссе к публикации: «Проклятым дням» потребовалось немало времени, чтобы обрести свой дом, и я благодарна, что это случилось благодаря тебе.

Команде моих целителей, с особой благодарностью – Грейс и доктору Макиннес.

Hedgebrook, Yaddo, Whiting Foundation и Granta – спасибо.

Лане Дель Рей и альбому Ultraviolence.

Исследователям, писателям и ученым, на чьи работы я ссылаюсь на этих страницах, и людям, которые великодушно разрешили мне провести с ними беседы для подготовки этой книги. Ассоциации психического здоровья Сан-Франциско.

Моему невероятному агенту и защитнику, Цзин О, и агентству Wylie в целом.

Моему доброму и толковому редактору, Стиву Вудворду, а также Этану Носовски, Фионе Маккрей и остальной «волчьей стае» издательства Graywolf Press, которые приняли эту книгу и ее автора с энтузиазмом. Особая благодарность Бригид Хьюгс, которая выбрала мою рукопись для премии Graywolf Press в жанре нонфикшн: я смиренно благодарна за эту ошеломительную возможность.

Моей семье: маме, папе, Аллену, Клодии и Керриган.

Дафни.

Наконец, Крису, моему драгоценнейшему любимому, которому посвящена эта книга и который выручал меня слишком много раз, чтобы перечислить все. Люблю тебя.

Об авторе

Эсме Вэйцзюнь Ван – автор книги «Граница рая», названной одной из лучших книг NPR за 2016 год. Ее эссе и рассказы публиковались в журналах Catapult, Elle и Believer и многих других изданиях. В 2017 году журнал Granta назвал ее одним из лучших молодых американских романистов, а в 2018 году она получила премию Whiting Award. В числе других ее достижений – премия Hopwood за пишущийся роман, премия Луи Садлера в области исполнительских и творческих искусств в сфере литературного творчества от Стэнфордского университета и грант Фонда Элизабет Джордж. Эсме – обладательница магистерского диплома Мичиганского университета, живет в Сан-Франциско.

* * *

Примечания

1

The National Alliance on Mental Illness.

2

Психическое заболевание, при котором наблюдаются симптомы, характерные как для шизофрении, так и для аффективных расстройств. – Прим. ред.

3

Daniel R. Rosell et al., «Schizotypal Personality Disorder: A Current Review», Current Psychiatry Reports 16.7 (2014): 452. PMC.Web. 26 Oct. 2017.

4

Расстройство, характеризующееся чудаковатым поведением, аномалиями мышления и эмоций; по диагностическим критериям не подходит для диагноза «шизофрения» ни на одной стадии развития, поскольку не имеет всех необходимых симптомов или они слабо выражены. – Прим. ред.

5

Психотропные препараты, стабилизирующие настроение. – Прим. ред.

6

Психотропные препараты, подавляющие тревогу и устраняющие проявления психоза. – Прим. ред.

7

Одна из глав папируса Эберса, медицинского трактата, датируемого XVI в. до н. э. – Прим. пер.

8

Первые два – симптомы психоза. С третьим я пока не сталкивалась.

9

Кататоническое поведение в клиническом смысле – не то же самое, что кататония в понимании обычного человека. Согласно DSM-5, кататония может также включать избыточную моторную активность.

10

Чтобы человеку поставили диагноз «шизофрения», он должен быть низкофункциональным, хотя человека, хорошо уживающегося с шизофренией, могут также считать высокофункциональным.

11

Нарастающие симптомы патологического процесса, предшествующие основной фазе заболевания. – Прим. пер.

12

Эпизод глубокой депрессии должен включать критерий А1 – депрессивный аффект.

13

Метод изучения одного и того же объекта в течение периода времени, достаточно продолжительного, чтобы объект успел существенно изменить свои свойства. – Прим. пер.

14

Пороговое состояние между двумя стадиями. – Прим. пер.

15

«Делимся своей жизнью, голосами и опытом» (Sharing Our Lives, Voices, and Experiences). – Прим. пер.

16

Подход, направленный не на запрещение вредного для здоровья поведения, а на уменьшение вредных последствий и изменение поведения на более безопасное. – Прим. пер.

17

Способность пациента понимать, что нарушения собственного мышления и чувств субъективны и свидетельствуют о болезни. Утрата инсайта характерна для психоза, сохранение – для невроза. – Прим. пер.

18

Фрагмент древнеегипетского монумента, каменная плита, на которой высечены три идентичных по смыслу текста. – Прим. ред.

19

Нарушение нормальной работы органа, группы органов или всего организма, наступающее вследствие исчерпания возможностей или нарушения работы приспособительных механизмов. – Прим. пер.

20

Здесь – целостного. – Прим. ред.

21

Неустойчивость настроения, высокая подвижность эмоционально-волевой сферы. – Прим. пер.

22

Справочник по учебным курсам и программам Йельского университета; ныне заменен поисковой онлайн-системой. – Прим. пер.

23

Период выбора курсов, первые 10 дней семестра, в которые студенты выбирают интересующие их дисциплины. – Прим. пер.

24

Сокр. от англ. white anglo-saxon protestants – белые протестанты англосаксонского происхождения; обозначает привилегированное происхождение. – Прим. пер.

25

Площадь в Нью-Хейвене, на которой расположена библиотека редких книг и рукописей. – Прим. пер.

26

Сладкий напиток на основе сырых куриных яиц и молока. – Прим. ред.

27

Двигательное беспокойство, нередко сопровождающееся сильным эмоциональным возбуждением, чувством тревоги и страха. – Прим. ред.

28

Нарушение психического развития, характеризующееся серьезными трудностями в социальном взаимодействии. – Прим. ред.

29

Глубокое нарушение социального взаимодействия или вербальной и невербальной коммуникации. – Прим. ред.

30

Расстройство поведения, для которого характерны непослушание, провокационное, враждебное поведение. – Прим. ред.

31

Подвижность психики, лабильность. – Прим. ред.

32

Тест на проверку способностей учащегося и средний балл аттестата соответственно. – Прим. пер.

33

Персонаж комиксов о Супермене, журналистка. – Прим. пер.

34

Имеется в виду нацистский концлагерь Берген-Бельзен. – Прим. пер.

35

Ученики старшей школы Колумбайн (штат Колорадо), расстрелявшие в 1999 году 13 школьников и ранившие еще 23 человек. – Прим. ред.

36

Герой книги Марджери Уильямс «Плюшевый кролик, или Как игрушки становятся настоящими». – Прим. пер.

37

Убежденность в возможности влияния на действительность посредством символических психических или физических действий и/или мыслей. – Прим. пер.

38

Расстройство аффективной сферы, слабость эмоциональных реакций и их выражения. – Прим. пер.

39

Вероятно, игра слов: reality («реальность») и bust («взрыв»). Отражает восприятие автором фильма «Матрица» как «взрывающего реальность». – Прим. ред.

40

Воздействие на пациента источником беспокойства или его контекстом без цели подвергнуть пациента опасности. – Прим. пер.

41

Психологические процессы, посредством которых сознание обрабатывает информацию. – Прим. пер.

42

В англосаксонском праве Джон Доу – обозначение мужской стороны в судебном процессе, когда истинное имя человека неизвестно или намеренно скрывается. – Прим. пер.

43

Негласное название федерального закона США от 1994 года и последовавших законов, обязывающих правоохранительные органы обеспечить общественности открытый доступ к базам данных находящихся на учете лиц, совершивших половые преступления. – Прим. пер.

44

Снижение интереса к деятельности, которая прежде была приятной, или утрата способности получать от нее удовольствие. – Прим. ред.

45

Химические вещества, задействованные в передаче информации между нейронами или между нервом и клетками мускулов. – Прим. ред.

46

Зов бездны.

47

Еврейское слово, обозначающее эмоциональную связь между людьми, особенно разделенными расстоянием или смертью. – Прим. ред.

48

Определение нарушений в работе органов, отвечающих за равновесие. – Прим. пер.

49

Глоссолалия в христианстве выражается в форме экстатических бессвязных звуковых сочетаний, появляющихся в момент сильного эмоционального возбуждения, религиозного экстаза. – Прим. ред.

50

Термин из феноменологии религии, обозначающий важнейшую сторону религиозного опыта, связанного с активным переживанием таинственного и устрашающего сверхъестественного присутствия. – Прим. пер.

Content

Эсме Вэйцзюнь Ван
Притворяясь нормальной. История девушки, живущей с шизофренией

Отзывы о книге

Диагноз

К вопросу о патологии одержимых

Высокофункциональные

Йель тебя не спасет

Дети: за и против

В больнице

Слендермен, Ничто и я

Экранная реальность

Джон Доу. Психоз

Проклятые дни

L’Appel du Vide

Чимайо

За стеной

Благодарности

Об авторе

Примечания