Екатерина Дмитриева

Второй том «Мертвых душ». Замыслы и домыслы

УДК 821.161.1(092)8Гоголь Н.В.

ББК 83.3(2=411.2)52-8Гоголь Н.В.

С86

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Вып. CCLVIII

Екатерина Дмитриева

Второй том «Мертвых душ»: замыслы и домыслы / Екатерина Дмитриева. – М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Сожженный второй и так и не написанный третий тома поэмы Николая Гоголя «Мертвые души» – одна из самых загадочных страниц в истории русской литературы, породившая богатую мифологию, которая продолжает самовоспроизводится и по сей день. На основе мемуарных и архивных данных Екатерина Дмитриева реконструирует различные аспекты этой истории: от возникновения авторского замысла до сожжения поэмы и почти детективного обнаружения ранней редакции пяти глав из второго тома шесть месяцев спустя после смерти Гоголя. Автор рассказывает о предполагаемых источниках продолжения «Мертвых душ», а также о восстановлении утраченных глав, ставшем возможным благодаря воспоминаниям современников, которые слушали чтение Гоголем полной редакции второй части. Отдельные разделы книги рассказывают о мистификациях и стилизациях, появлению которых в XIX–ХХ и ХХI веках способствовало исчезновение гоголевской рукописи и пересмотру знаменитого тезиса о «Божественной комедии» Данте, якобы послужившей вдохновением для трехчастной архитектоники «Мертвых душ». Екатерина Дмитриева – доктор филологических наук, заведующая Отделом русской классической литературы ИМЛИ РАН, член академической группы по изданию Полного собрания сочинений и писем Н. В. Гоголя, ведущий научный сотрудник ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН.

ISBN 978-5-4448-2334-2

© Е. Дмитриева, 2023

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2023

© OOO «Новое литературное обозрение», 2023

Светлой памяти Ю. В. Манна

ПРЕДИСЛОВИЕ

Гоголь был лгун. Вершиной романтического искусства считалось стремление открыть перед читателем душу и сказать «правду». Вершиной гоголевского искусства было скрыть себя, выдумать вместо себя другого человека и от его лица разыгрывать романтический водевиль ложной искренности. Принцип этот определял не только творческие установки, но и бытовое поведение Гоголя. <…> Есть своеобразный курьез в том, что писатель, ставший знаменем правдивого изображения жизни в русской литературе, и в творчестве, и в быту любил врать.

Так начиналась последняя, уже надиктованная, статья Ю. М. Лотмана[1]. Тезис о лгуне можно было бы и перефразировать: не лгун, но мистификатор, загадавший в своей жизни (и своей жизнью) немало загадок. Хотя в случае Н. В. Гоголя это почти одно и то же. Но, что примечательно, причины «страсти», или, если воспользоваться гоголевскими словами, «задора», уже первыми биографами назывались принципиально разные. Для одних это было врожденное свойство гоголевского темперамента, его предрасположенности к карнавальной, ярмарочной стихии, которая дает себя знать не только в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», но и более поздних произведениях. И это представление удержится вплоть до работ М. М. Бахтина, Ю. В. Манна, Ю. М. Лотмана.

Для других мистификации Гоголя представлялись, напротив, следствием глубокой скрытности его натуры, заставляющей его в различных как жизненных, так и творческих ситуациях «заметать следы». «Таинственным Карлой» называли его сверстники. Да и сам он за несколько месяцев до окончания гимназии писал матери: «Правда, я почитаюсь загадкою для всех, никто не разгадал меня совершенно»[2].

И, что важно, эта страсть к мистификациям распространялась у Гоголя на самые разные сферы. В первую очередь на бытовую, что на самом деле ставит перед исследователями его творчества острый вопрос о возможности использования его, в частности, писем и авторефлексии по поводу собственных произведений как достоверного источника. Однако нередко подобного рода намеренное «запутывание следов» встраивалось и в саму телеологию гоголевского творческого замысла, будучи зашифрованным в пространстве художественного текста[3].

И все же одной из самых серьезных, интригующих и до сих пор не решенных (и нерешаемых) загадок в гоголевском наследии остается загадка второго тома «Мертвых душ», апофеозом двукратного (по другой версии – трехкратного) сожжения которого стало полыхание огня в камине дома А. П. Толстого на Никитском бульваре в ночь с 11 на 12 февраля 1852 года. Огонь уничтожил как будто бы уже совершенно готовую рукопись второго тома поэмы. Говорю «как будто бы», поскольку о существовании полностью законченного тома мы имеем весьма косвенные данные: туманные высказывания самого Гоголя и исполненные надежды пророчества его современников.

Противоречивой была и история обнаружения пяти глав второго тома, неравнозначных сожженным, но все же дававших некоторое представление о том, как должно было развиваться действие поэмы далее. Печаль, которую испытали друзья Гоголя при мысли о потере второго тома, постепенно стала сменяться некоторой, поначалу робкой, надеждой на возможность его вновь обрести. Параллельно возникали домыслы и о тех людях, друзьях Гоголя и его доверенных лицах, в чьих руках мог все же сохраниться список утраченного текста. Однако те, кто пришел в дом А. П. Толстого на Никитском бульваре 21 февраля (день кончины Гоголя), никаких бумаг в его комнате не нашли. И отсутствие это было подтверждено документами Московской городской полиции об осмотре вещей Н. В. Гоголя. Шесть месяцев спустя, после вскрытия комнаты Гоголя, по-прежнему в ней особо ценных бумаг не обнаружили. И только несколькими днями позднее вдруг случилось неожиданное: бумаги Гоголя были найдены, и среди них – «Объяснение на Литургию» и черновые главы второго тома «Мертвых душ». Кто конкретно обнаружил эти главы, у кого они хранились все шесть месяцев после кончины Гоголя, по сей день остается загадкой почти детективного свойства.

Особенность обнаруженных рукописей заключалась в том, что они состояли словно из двух слоев. Создавалось ощущение, что на каком-то этапе Гоголь начинал переписывать набело текст, попутно подвергая его не слишком значительной правке. А затем уже по этому тексту, видимо по прошествии некоторого времени, текст существенно переправил и дополнил, внося исправления и на полях, и между строк.

Когда С. П. Шевырев, которому друзья Гоголя и его семья поручили расшифровку глав, стал готовить для печати текст второго тома, он в основном принял во внимание тот текст, который в рукописи прочитывался уже после внесенной в него правки. Понадобилось три года, чтобы получить разрешение этот текст опубликовать.

П. А. Кулиш, который готовил следующее издание, расслоил рукопись, сформировав таким образом две редакции: «первоначальную», которая прочитывалась по нижнему слою рукописи, и «исправленную», которая представляла собой верхний слой.

Но и с этим оказалось не все так просто. Казалось бы, «исправленная» версия в издании Кулиша (1857) должна была быть идентичной той, которую напечатал Шевырев в так называемом издании Н. Трушковского (племянника Гоголя) в 1855 году. Однако тексты выглядели как неидентичные. Помимо не прочитанных Шевыревым отдельных мест, которые впоследствии были разобраны, различие было вызвано еще и тем, что промежуточная правка, имевшаяся в рукописи, субъективно могла быть отнесена и к нижнему, и к верхнему слою. И каждый, кто заново пытался читать и расшифровывать гоголевские рукописи второго тома, предлагал свой вариант, не полностью совпадавший с предыдущим.

Собственно, в этом кроется и причина той мифологии, что возникла вокруг второго тома и не прекращает вокруг него самовоспроизводиться. Советская текстологическая традиция, предполагающая обязательную выработку «белового» или «окончательного» текста, ситуацию только усложнила. С легкой руки Шевырева статус «основного» (канонического) текста был придан верхнему слою рукописи, который читателю, с рукописью Гоголя незнакомому, стал представляться как отражающий некий беловой манускрипт. Нижний же слой стал попадать в раздел «Других редакций» и подавался как черновой[4]. И оттого стало казаться, что рукописей второго тома «Мертвых душ» существует несколько.

Не решило эту проблему и последнее академическое издание, в котором, правда, «основная редакция» (в отличие от большинства предыдущих изданий) дается по нижнему слою, а черновая – по верхнему[5]. Но принципиально положения дел это не изменило.

Подобная текстологическая аберрация (бывшая, разумеется, следствием соображений самых благородных – и во благо читателя, которого не хотелось запутывать вопросами слишком специальными и частными) стала причиной и дальнейших – вольных и невольных – фальсификаций. Стоило только кому-то обнаружить в архиве или в частной коллекции новый список второго тома (а их в общей сложности, как будет показано дальше, существует множество), он сразу же воспринимался как сенсация. И это потому, что идеального совпадения с печатным текстом в списках не обнаруживалось.

Именно потому основная задача данной книги, во многом выросшей из работы над подготовкой второго тома «Мертвых душ» в составе нового академического собрания сочинений Гоголя, – пролить свет на те обстоятельства, которые сопровождали создание глав второго тома, их сожжение и дальнейшее их обнаружение. Документальные материалы (извлечения из гоголевской переписки, воспоминания современников), стоит их поместить рядом, демонстрируют не только скрытность Гоголя во всем, что касалось его творческих планов, но еще и невозможность даже post factum реконструировать однозначно ход работы над продолжением поэмы. Иногда, читая его письма, думаешь, что он и вовсе в какой-то момент (а таких моментов на самом деле множество) оставляет замысел продолжения. И вдруг, как по мановению волшебного жезла, мы узнаём, что он уже устраивает чтение глав для своих друзей. Но рукопись при этом тщательно прячет. И остается тайное сомнение (в особенности, если учитывать дар гоголевской импровизации): не была ли то игра «с чистого листа», подобная той, которой славился Кристоф Виллибальд Глюк и которая была увековечена в рассказе «Кавалер Глюк» Э. Т. А. Гофмана? Писателя, с которым ведь недаром сравнивали Гоголя.

Истории работы Гоголя над вторым (а возможно, и третьим) томом «Мертвых душ», его сожжению, истории обнаружения рукописи – иными словами, тому, что составляет одну из наиболее загадочных страниц истории русской литературы и непосредственно творческого наследия писателя, посвящены две первые главы данной книги: «Созидание» и «Судьба рукописи». Особое место занимают соответственно в каждой из них две своего рода «вставные новеллы» – «„Мертвые души“ и „Выбранные места из переписки с друзьями“: диптих» и «Реконструкция замысла». В первой предпринята попытка ответить на вопрос: какая роль в замысле продолжения поэмы была отведена «Переписке» и почему задача, поставленная перед собой Гоголем, оказалась, по его собственному признанию и пониманию, невыполненной? Или все-таки выполненной? Некоторые дополнительные сведения об интертексте, который образуют совокупно второй том и «Выбранные места из переписки с друзьями», можно найти в последней главе «Varia».

Глава третья «Генезис и поэтика» включает в себя раздел, посвященный возможным литературным источникам поэмы. Отдельно в ней рассматривается вопрос о возможной соотнесенности трехчастного замысла поэмы «Мертвые души» с «Божественной комедией» Данте» – красивая концепция, широко бытующая и в наши дни, но документально очень слабо подкрепленная. А потому и относящаяся скорее к герменевтической ситуации второго тома, нежели к его генезису. Последующие разделы главы посвящены вопросу о возможных прототипах персонажей, появившихся в продолжении поэмы, особенностях ее ономастики и «хронотопа». И, конечно, жанровой специфике.

В последнем разделе отдельно рассматривается вопрос об утопическом субстрате второго тома, что, конечно же, не было абсолютным исключением в наследии Гоголя – писателя, чье творчество традиционно подвергалось и подвергается, казалось бы, взаимоисключающим толкованиям. Романтик, реалист, социальный обличитель, писатель по преимуществу барочный, мистик и религиозный мыслитель, предтеча символизма, предтеча сюрреализма, предтеча авангарда, человек абсолютно асоциальный, ни с кем не уживающийся, – и исполненный гражданского пафоса верноподданный, патриот и космополит, человек, всю свою жизнь шедший к Богу, и художник, «водящийся» с чертом, – все эти бытующие в литературоведении определения естественно накладываются и на историю истолкования второго тома. При этом его статус дефектного текста, предполагающий существование когда-то другого текста, более совершенного в глазах читателя (хотя отнюдь не совершенного для самого автора), делает подобного рода палимпсест[6] в особенности суггестивным. А потому история истолкования второго тома в отечественной и зарубежной критике будет представлена в главе 4 («Герменевтика») в модальности case-study – размышлений о характерологии Чичикова и возможности его дальнейшей эволюции, телеологии сожжения рукописи Гоголем, попыток вписать второй том в эзотерическую и святоотеческую традицию, настойчивого желания применить к нему квазисоциологический подход[7].

Желание додумать и дописать за Гоголя второй и, возможно, третий том получает оправдание в самой истории текста. И в истории его обнаружения. И в истории бытования. Как выясняется, именно второй том «Мертвых душ» стал одним из наиболее мощных смыслопорождающих текстов русской литературы. О том свидетельствуют возникавшие в разные годы мистификации и стилизации, в которых незавершенность гоголевской поэмы оставляла широкое поле для «применений» и перенесения действия в новые времена – эпоху нэпа, советской России, сталинских лагерей и пр. Начало подобного рода «дописываниям» было положено романом А. Е. Ващенко-Захарченко «Мертвые души. Окончание поэмы Н. В. Гоголя. Похождения Чичикова» (1857). А едва ли не последним, очень ярким тому примером является роман В. Шарова «Возвращение в Египет. Роман в письмах» (2013), в основу которого лег замысел показать трагическую историю ХX века как результат «недоговоренного, недосказанного откровения» гоголевской поэмы.

В завершение мне хотелось бы поблагодарить всех своих коллег, с которыми я работаю над изданием теперь уже не такого уж и нового академического Полного собрания сочинений и писем Н. В. Гоголя. И в особенности И. А. Зайцеву, А. С. Шолохову, Н. Л. Виноградскую, участвовавших вместе со мной в подготовке второго тома «Мертвых душ». Отдельная благодарность – научному редактору этой книги А. Г. Тимофееву, чье заинтересованное и в высшей степени профессиональное прочтение рукописи было очень важно для меня, в процессе нашей совместной работы. Сердечное ему спасибо. Разумеется, хочу выразить глубокую благодарность издательству Новое литературное обозрение, и прежде всего И. Д. Прохоровой и Т. Л. Тимаковой, без содействия которых книга просто не увидела бы свет. А также сотрудникам издательства – корректору О. Дергачевой, составителю указателя О. Понизовой и дизайнеру-верстальщику Д. Макаровскому. И, конечно же, Ю. В. Манну, без чьих трудов, на которых мы все выросли, без чьих советов и душевного внимания ко всему, что создавалось в области изучения Гоголя, книга эта была бы просто невозможна. Его светлой памяти я и осмеливаюсь посвятить данное сочинение.

Глава 1

СОЗИДАНИЕ

Замысел продолжения

То, что свой замысел «Мертвых душ» Гоголь не собирался ограничивать лишь одним томом, стало понятно еще в 1836 году, в самый разгар его работы над первой частью. В письме В. А. Жуковскому из Парижа от 31 октября (12 ноября) 1836 года, рассказывая о своей работе, Гоголь уже предложил целую программу дальнейшего развития поэмы: она будет носить характер эпический, и оттого непростой будет ее судьба:

Огромно велико мое творение, и не скоро конец его. Еще восстанут против меня новые сословия и много разных господ; но что ж мне делать! Уже судьба моя враждовать с моими земляками. Терпенье! Кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом.

О том же самом, но гораздо конкретнее пишет он в это же время М. П. Погодину:

Вещь, над которой сижу и тружусь теперь и которую долго обдумывал, и которую долго еще буду обдумывать, не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов, название ей Мертвые души – вот все, что ты должен покаместь узнать об ней. Если Бог поможет выполнить мне мою поэму так, как должно, то это будет первое мое порядочное творение. Вся Русь отзовется в нем (письмо от 16 (28) ноября 1836 г., Париж).

Запомним впервые появившуюся здесь характеристику поэмы – «длинная, длинная, в несколько томов».

Когда же осенью 1840 года, оправившись от болезни, Гоголь возвращается в Рим, поселяется в старой своей квартире на Страда Феличе и работает над завершением первого тома «Мертвых душ», готовя его «к совершенной очистке», в письме С. Т. Аксакову он уже вполне определенно говорит о намерении поэму продолжать:

Между тем дальнейшее продолжение его выясняется в голове моей чище, величественней, и теперь я вижу, что может быть со временем кое-что колоссальное, если только позволят слабые мои силы. По крайней мере, верно, немногие знают, на какие сильные мысли и глубокие явления может навести незначащий сюжет, которого первые, невинные и скромные главы вы уже знаете. Болезнь моя много отняла у меня времени; но теперь, слава Богу, я чувствую даже по временам свежесть, мне очень нужную (письмо от 16 (28) декабря 1840 г., Рим).

В тот же день Гоголь сообщает М. П. Погодину не только об «обдумывании», но и об уже начатой работе над другим томом:

…занимаюсь переправками, выправками и даже продолжением Мертвых душ, вижу, что предмет становится глубже и глубже (письмо от 16 (28) декабря 1840 г., Рим[8]).

Погодин, разумеется, обрадовался. Приняв на веру признание Гоголя, он тут же анонсировал в своем журнале «Москвитянин» скорое появление в печати также и продолжения поэмы, которую пока еще называл романом:

Гоголь написал уже два тома своего романа «Мертвые души». Вероятно, скоро весь роман будет кончен, и публика познакомится с ним в нынешнем году[9].

Трудно сказать, что заставило Гоголя почти целый год держать обиду в себе (во всяком случае, мы не знаем, как он немедленно прореагировал на появившееся объявление). И только в феврале 1843 года, отвечая С. П. Шевыреву, который, как и Погодин, страстно ожидал появления второго тома, Гоголь упомянул о «давешней» погодинской дезинформации:

Понуждение к скорейшему появлению второго тома, может быть, ты сделал вследствие когда-то помещенного в «Москвитянине» объявления, и потому вот тебе настоящая истина: никогда и никому я не говорил, сколько и что именно у меня готово, и когда, к величайшему изумлению моему, напечатано было в «Москвитянине» извещение, что два тома уже написаны, третий пишется и все сочинение выйдет в продолжение года, тогда не была даже кончена первая часть.

Опровержение это имело еще и следующее пояснение:

Вот как трудно созидаются те вещи, которые на вид иным кажутся вовсе не трудны. Если ты под словом необходимость появления второго тома разумеешь необходимость истребить неприятное впечатление, ропот и негодование против меня, то верь мне: мне бы слишком хотелось самому, чтоб меня поняли в настоящем значении, а не в превратном. Но нельзя упреждать время, нужно, чтоб все излилось прежде само собою, и <…> ненависть против меня должна существовать и быть в продолжение некоторого времени, может быть, даже долгого. И хотя я чувствую, что появление второго тома было бы светло и слишком выгодно для меня, но в то же время, проникнувши глубже в ход всего текущего пред глазами, вижу, что всё, и самая ненависть, есть благо. И никогда нельзя придумать человеку умней того, что совершается свыше и чего иногда в слепоте своей мы не можем видеть, и чего, лучше сказать, мы и не стремимся проникнуть. Верь мне, что я не так беспечен и неразумен в моих главных делах, как неразумен и беспечен в житейских. Иногда силой внутреннего глаза и уха я вижу и слышу время и место, когда должна выйти в свет моя книга; иногда по тем же самым причинам, почему бывает ясно мне движение души человека, становится мне ясно и движение массы (письмо С. П. Шевыреву от 16 (28) февраля 1843 г., Рим).

О том, что информация о втором томе к тому времени уже не только обсуждалась в кругу литераторов, но и «пошла в народ», свидетельствует рассказ М. Г. Карташевской, племянницы С. Т. Аксакова, интенсивная переписка которой с Верой Аксаковой и по сей день служит важным источником сведений о Гоголе.

От Коли (Н. Г. Карташевского. – Е. Д.), – писала она своей двоюродной сестре, – получаем мы тетради писем. В последнем сообщает он нам очень странные подробности о Гоголе. Он был в самом Миргороде. Там нашелся какой-то человек, смотритель или городничий, не помню, который вздумал клеветать на Гоголя, и самым глупым и странным образом. Он уверяет, например, что Гоголь сам не сочинитель, что все, что он издает под своим именем, – краденое. Что это сочинения дяди его, что и второй и все томы «Мертвых душ» давно написаны и что он должен их выкупить в Риме у дяди или у наследников дяди и для того и поехал в Италию. Как тебе это нравится, моя милая Верочка? Какой хитрый вымысел! Не готовит ли этот господин издать повесть на лица под этим содержанием? Как обрадуются ей гг. Сенковские и тому подобные. Я никогда не могла бы представить себе, что Гоголь имеет неприятелей в этом простом сословии своих соотечественников. Коля не мог написать всего, что он слышал, но этот смотритель до того наговорил ему, что, кажется, совершенно преклонил его на свою сторону (письмо от 23 мая 1843 г., С.-Петербург).

На самом же деле, если вчитаться в главы первой части «Мертвых душ» и в особенности в их черновые варианты, то можно заметить, что упоминания о продолжении поэмы, а также о том, что будущая «песня» будет отличаться по содержанию и «вдохновению» от предыдущей, обнаруживаются уже там.

«…две большие части впереди – это не безделица», – читаем мы в главе XI первой части, черновая редакция которой создавалась осенью 1840 года:

…как предстанут колоссальные образы, как двигнутся сокровенные рычаги широкой повести, раздастся далече ее горизонт…[10]

Вспомним и знаменитые авторские признания в главе VII: «И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями…»; «И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы, и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…».

Более того: набросок (черновая редакция) седьмой главы дополнительно содержит не полностью вошедшее в окончательный текст перечисление героев, в которых уже можно усмотреть намеки на персонажей второго тома, в частности на Улиньку, Костанжогло (Скудронжогло) и Муразова: «…муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица <…> вся из великодушного стремленья и самоотверженья». Это они явят «несметное богатство русского духа», заставив почувствовать «в сей же самой повести <…> иные, еще доселе не бранные струны…»[11].

Внесение при работе над последними главами первого тома «штрихов, усиливающих личную связь автора с изображенным им миром», усиление в них позитивного начала было связано с тем, что, как считал Ю. В. Манн, Гоголь уже приступил к работе над вторым томом, в котором позитивное начало должно было выступать «еще сильнее и отчетливее»[12]. Косвенное тому подтверждение можно найти и в воспоминании С. Т. Аксакова: «В словах Гоголя, что он слышит в себе сильное чувство к России, заключается, очевидно, указание, подтверждаемое последующими словами, что этого чувства у него прежде не было или было слишком мало. Без сомнения, пребывание в Москве, в ее русской атмосфере, дружба с нами и особенно влияние Константина <Сергеевича Аксакова>, который постоянно объяснял Гоголю, со всею пылкостью своих глубоких, святых убеждений, все значение, весь смысл русского народа, были единственные тому причины»[13].

Остается при этом нерешенным вопрос: начинал ли работать Гоголь уже в 1841 году, в период подготовки к изданию первого тома и его прохождения через цензуру, над томом вторым? О том, что работа могла иметь место, упоминает П. В. Анненков, общавшийся с Гоголем весной и летом 1841 года и вспоминавший, что будто бы именно тогда им был «предпринят» второй том, который к 1842 году был уже готов («Нам уже почти несомненно известно теперь, что эта вторая часть в первоначальном очерке была у него готова около 1842 года (есть слухи, будто она даже переписывалась в Москве в самое время печатания первой части романа)»)[14]. Сам Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями», над которыми он будет работать в 1845–1847 годах, говорит о сожжении второго тома поэмы как о деле пятилетней давности. И это возвращает нас все к тому же 1841 году: «Не легко было сжечь пятилетний труд…»[15], что косвенным образом подтверждает и письмо Н. А. Мельгунова Н. М. Языкову от 11 января 1841 года из Вены, в котором, казалось бы, совершенно неожиданно упоминается глава XVII поэмы: «Искренно благодарю Вас за литературные новости. Разве в самом деле Гоголь не написал романа „Мертвые души“? Откуда же взял Шевырев, который слышал 17‐ю главу и многие другие?»[16]

Наконец, еще одно (весьма косвенное) указание на уже начатое в 1841 году обдумывание продолжения поэмы и на то, что второй том Гоголь собирался в то время завершить к 1844 году, обнаруживается в его письме от 5 (17) марта 1841 года (другая датировка – 21 февраля (5 марта) 1841 года[17]) С. Т. Аксакову:

Несмотря на мое болезненное состояние, которое опять немного увеличилось, я слышу и знаю дивные минуты. Создание чудное творится и совершается в душе моей, и благодарными слезами не раз теперь полны глаза мои. Здесь явно видна мне святая воля Бога: подобное внушенье не происходит от человека; никогда не выдумать ему такого сюжета! О, если бы еще три года[18] с такими свежими минутами! Столько жизни прошу, сколько нужно для окончания труда моего; больше ни часу мне не нужно.

Существует точка зрения, что именно в период между отъездом Гоголя из Рима (август 1841 года) и прибытием его в Москву (18 октября 1841 года) мысль о второй части «Мертвых душ» претерпела изменения: «…из безотчетно-расплывчатой она становится конкретной»[19]. Это подтверждается, в частности, и более поздним воспоминанием самого Гоголя о своем переезде из Рима в Москву как периоде, когда случилось «что-то особенное, что произвело значительный переворот в деле творчества», отчего «сочиненье <…> может произойти слишком значительным» (письмо М. П. Погодину от 26 июня (8 июля) 1847 г., Франкфурт-на-Майне). «Я сказал, – вспоминал далее Гоголь, – что оно так будет значительно, что ты сам будешь от него плакать и заплачут от него многие в России, тем более что явится во время несравненно тяжелейшее и будет лекарством от горя».

К 1841 году относится также пометка Гоголя в записной книжке 1841–1844 годов, которую он начал заполнять в сентябре 1841 года при отъезде из Германии в Россию: «Развить статью о воспитании во 2‐й части». Впервые проявлен здесь интерес к тому, что составит эпизод второй части поэмы, посвященный воспитанию Тентетникова[20]. А определенное сходство одного из учителей Тентетникова, Федора Ивановича, с «любителем порядка», учителем Чичикова, становится связующим звеном между двумя частями поэмы.

Но тут возникает первое препятствие – одно в ряду тех, что постоянно будут тормозить завершение второго тома. Препятствие это – душевное смятение Гоголя. Правда, пока это смятение распространяется скорее на уже написанный первый том, который начинает представляться Гоголю гораздо слабее того, что суждено ему совершить в дальнейшем. В период сложного прохождения рукописи через Петербургский цензурный комитет Гоголь почти готов отказаться от ее печатания:

…когда сравню сию первую часть с теми, которые имеются быть впереди, вижу, что и нужно многое облегчить, другое заставить выступить сильнее, третье углубить (письмо П. А. Плетневу от 6 февраля 1842 г., Москва).

В письме П. А. Плетневу от 17 марта 1842 года Гоголь, все еще ожидающий цензурного решения[21], вновь говорит о продолжении своего труда, которое только и сможет оправдать в его глазах несовершенство уже написанного, именуя при этом первый том «крыльцом» к будущему:

Ничем другим не в силах я заняться теперь, кроме одного постоянного труда моего. Он важен и велик, и вы не судите о нем по той части, которая готовится теперь предстать на свет (если только будет конец ее непостижимому странствию по цензурам). Это больше ничего, как только крыльцо к тому дворцу, который во мне строится.

Этот же образ повторится с некоторыми вариациями несколько месяцев спустя в письмах, которыми Гоголь сопровождает отсылку своим друзьям уже вышедшей первой части. Собираясь отправиться в «последнее и, может быть, самое продолжительное удаление из отечества», возврат из которого для него будет «возможен только через Иерусалим», Гоголь сообщает А. С. Данилевскому:

Через неделю после этого письма ты получишь отпечатанные «Мертвые души», преддверие немного бледное той великой поэмы, которая строится во мне и разрешит, наконец, загадку моего существования (письмо от 9 мая 1842 г., Москва).

То же в письме В. А. Жуковскому от 14 (26) июня 1842 года уже из Берлина:

Посылаю вам Мертвые души. Это первая часть. <…> Я переделал ее много с того времени, как читал вам первые главы, но все, однако же, не могу не видеть ее малозначительности в сравнении с другими, имеющими последовать ей частями. Она в отношении к ним все мне кажется похожею на приделанное губернским архитектором наскоро крыльцо к дворцу, который задуман строиться в колоссальных размерах, а, без сомнения, в ней наберется не мало таких погрешностей, которых я пока еще не вижу.

По предположению Ю. В. Манна, прямое отношение к продолжению поэмы имеет также характерное для писем Гоголя этого времени упоминание о том, что работает он «с молитвою»:

Тружусь, работаю с молитвою и стараюсь не быть свободным ни минуты. Испытав на опыте, что в праздные минуты к нам ближе искуситель, а Бог далее, я теперь занят так, что не бывает даже времени написать письмо к близкому человеку. <…> Работать нужно много особенно тому, кто пропустил лучшее время своей юности и мало сделал запасов на старость (письмо Н. Н. Шереметьевой от мая – 4 июня 1842 г., С.-Петербург)[22].

21 мая 1842 года на прощальном обеде у Аксаковых в день именин Константина, в присутствии Погодина и Шевырева, Гоголь, по словам С. Т. Аксакова, «в третий раз обещал, что через два года будет готов второй том „Мертвых душ“, но приехать для его напечатанья уже не обещал»[23]. О том же вспоминал и П. Кулиш: «…в третий раз обещал, что через два года будет готов второй том „Мертвых душ“, вдвое толще первого»[24]. Сходным образом сообщала и В. С. Аксакова в письме М. Г. Карташевской:

Ты меня спрашивала, когда явится второй том. Вот что сказал Гоголь сам: что ровно через два года выйдет другой том, и еще гораздо более объемом этого, но печатать он не будет сам, а хотел прислать отесиньке[25]. Но два года, не правда ли, это слишком долго ждать (письмо от 21 июня 1842 г., Гаврилково)[26].

Впрочем, более раннее письмо В. С. Аксаковой М. Г. Карташевской несколько противоречит только что приведенному:

Написана ли вторая часть – этого никто не знает; т<о> е<сть> что она у него является уже ясною в голове, это он сам говорит; но он был даже недоволен, когда спросили его, написал ли он вторую часть, недоволен потому, что это не может делаться так скоро. Прежде еще он говорил отесиньке, что он до тех пор не начинает писать и описывать какое-нибудь лицо, пока оно совершенно ясно, отчетливо с ног до головы, не явится перед ним[27].

Вдали от России

В мае 1842 года Гоголь вновь уезжает за границу. В его планах – паломничество к Гробу Господню, условием совершения которого мыслится окончание второго тома:

…помните, что путешествие мое еще далеко. Раньше окончания моего труда оно не может быть предпринято ни в каком случае, и душа моя для него не в силах быть готова. А до того времени нет никакой причины думать, чтобы не увиделись опять, если только это будет нужно (письмо С. Т. Аксакову от 6 (18) августа 1842 г., Гастейн).

Этим же планом он делится и с Н. Н. Шереметевой:

А что я не отправляюсь теперь в путь, то это не потому, чтобы считал себя до того недостойным. <…> Но я потому не отправляюсь теперь в путь, что не приспело еще для этого время, мною же самим в глубине души моей определенное. Только по совершенном окончании труда моего могу я предпринять этот путь. <…> Окончание труда моего пред путешествием моим так необходимо мне, как необходима душевная исповедь пред святым причащением (письмо от 24 декабря 1842 г. (5 января 1843 г.), Рим).

В гоголевских письмах 1842 года вновь, теперь уже гораздо более настойчиво, звучит тема воспитания и наставничества, не случайная, если вспомнить содержание первой из сохранившихся глав второго тома. Так, передавая П. В. Нащокину предложение Д. Е. Бенардаки (о нем см. в разделе о прототипах поэмы) стать наставником его сына, Гоголь пишет:

Вы можете видеть уже сами, что ваше воспитание отнюдь не должно походить на так называемое гувернерское. Оно должно быть ближе к душе и к сердцу, все в разговорах, а не в книгах. Жизнь, живая жизнь должна составить ваше учение, а не мертвая наука (письмо П. В. Нащокину от 8 (20) июля 1842 г., Гастейн).

И слова эти, действительно, отзовутся в первой главе второго тома – в истории становления Тентетникова и описании педагогической деятельности его наставника Александра Петровича:

Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни. Что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее[28].

В июле 1842–1843 годов Гоголь просит С. Т. Аксакова прислать ему труды по статистике, этнографии, истории, а также сочинения религиозного и духовного характера:

…Памятник веры, такой совершенно, как у Ольги Семеновны, и Статистику России Андросова <…>. Кажется, вышел какой-то толстый том от мин<истерства> внут<ренних> дел. – А Григория Сергеевича[29] попрошу присылать мне реестр всех сенатских дел за прошлый год с одной простой отметкой: между какими лицами завязалось дело и о чем дело. Этот реестр можно присылать частями при письмах ваших. Это мне очень нужно. Да, чуть было не позабыл еще попросить о книге Кошихина, при ц<аре> Ал<ексее> Михайловиче (письмо С. Т. Аксакову от 15 (27) июля 1842 г., Гастейн).

Имелись в виду книги: «Памятник веры, представляющий благочестивому взору христианина празднества, православной церковью установленные св. угодникам Божиим с кратким описанием их жития» (М., 1838); «Хозяйственная статистика России» В. Андросова (М., 1827); «Материалы для статистики Российской империи, издаваемые при Статистическом отделении Совета Министерства внутренних дел» (СПб., 1839–1841), «О России в царствование Алексея Михайловича» Г. К. Кошихина (СПб., 1840).

Девять месяцев спустя в письме от 7 (19) апреля 1843 года из Рима Гоголь просит теперь уже Н. Я. Прокоповича прислать ему издание Ф. В. Булгарина «Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях» (СПб., 1837). Н. Н. Шереметеву он просит извещать его «обо всех христианских подвигах, высоких душевных подвигах, кем бы ни были они произведены» (письмо от ноября 1842 г., Рим).

Все это были книги и материалы, нужные Гоголю для второго тома – для изображения повседневной русской жизни[30].

Друзья на просьбы Гоголя реагировали несколько лениво. С. Т. Аксаков эту леность прокомментировал впоследствии следующим образом:

Надобно признаться, что почти все поручения Гоголя насчет присылки статистических и других книг, а также выписок из дел и деловых регистров исполнялись очень плохо; а между тем очевидно, что все это было ему очень нужно для второго тома «Мертвых душ»[31].

Старший брат поэта Н. М. Языкова П. М. Языков, этнограф, геолог и историк, сходным образом медлил с исполнением обещания прислать Гоголю «собрание слов и описание крестьянских ремесел», им составленное. «Гоголь ждет: ему теперь нужны эти оба предмета», – жаловался родным Н. М. Языков в письме от 28 декабря 1842 года (9 января 1843 года) из Рима[32].

Но при этом вопросы московских друзей, скоро ли будет окончен новый труд, не прекращались. Гоголь отвечал:

Верь, что я употребляю все силы производить успешно свою работу, что вне ее я не живу и что давно умер для других наслаждений. Но вследствие устройства головы моей я могу работать вследствие только глубоких обдумываний и соображений… (письмо С. П. Шевыреву от 16 (28) февраля 1843 г., Рим[33]).

О том, с какого времени Гоголь за границей начал всерьез работать над вторым томом, существуют разные мнения. Комментаторы старого академического издания считают, что Гоголь принялся за продолжение «Мертвых душ» лишь к осени 1843 года[34]. По мнению Ю. В. Манна, ссылающегося на римское письмо Н. М. Языкова брату (в нем, правда, о втором томе конкретно не говорится), работа возобновилась раньше:

Гоголь ведет жизнь очень деятельную, пишет много; поутру, т<о> е<сть> до 5 ч<асов> пополудни, никто к нему не впускается, ни в будни, ни в праздник; это время все посвящено у него авторству, творческому уединению, своему делу, а после обеда отдыхает у меня. Что же он сочиняет? – Не знаю… (письмо от 4 (16) февраля 1843 г.)[35].

В уже упомянутом выше письме С. П. Шевыреву от 16 (28) февраля 1843 года из Рима Гоголь, хотя и менее уверенно, чем на прощальном обеде, говорил о необходимых ему двух годах для завершения тома:

После сих и других подвигов, предпринятых во глубине души, я, разумеется, могу теперь двигать работу далеко успешнее и быстрее, чем прежде; но нужно знать и то, что горизонт мой стал чрез то необходимо шире и пространнее, что мне теперь нужно обхватить более того, что верно бы не вошло прежде. Итак, если предположить самую беспрерывную и ничем не останавливаемую работу, то два года – это самый короткий срок. Но я не смею об этом и думать, зная мою необеспеченную нынешнюю жизнь и многие житейские дела, которые иногда в силе будут расстроить меня, хотя употребляю все силы держать себя от них подале и меньше сколько можно о них думать и заботиться.

При этом русские, с которыми Гоголь в это время общался и которые оставили воспоминания об этих встречах (Ф. Иордан и Ф. Чижов), о работе над вторым томом ничего не сообщали. Таким образом, единственным прямым свидетельством того, что Гоголь ранней весной 1843 года продолжил работу над вторым томом, является все то же его письмо С. П. Шевыреву. В нем по поводу речи Шевырева «Об отношении семейного воспитания к государственному», произнесенной в торжественном собрании Императорского Московского университета 16 июня 1842 года (на обложке издания значится 18 июня) и тогда же опубликованной (М.: Унив. тип., 1842. – 110 с.), Гоголь писал:

Ты, без сомнения, и не подозреваешь, что в этой статье твоей есть много, много того, к чему стремятся мои мысли, но когда выдет продолжение М<ертвых> д<уш>, тогда ты узнаешь истину и значение слов этих, и ты увидишь, как мы сошлись, никогда не говоря и не рассуждая друг с другом (письмо от 18 февраля (2 марта) 1843 г., Рим[36]).

А между тем в Москве второй том «Мертвых душ» становится одной из «модных» тем для обсуждения в литературной среде. «Но все ждут второго тома, – пишет Н. М. Языкову Д. Н. Свербеев 2 января 1843 года, – друзья Гоголя с некоторым опасением, а завистники и порицатели, говоря: „Посмотрим, как-то он тут вывернется“»[37]. С. Т. Аксаков тоже торопит Гоголя:

Хотя я очень знаю, что действия ваши, относительно появления ваших созданий, заранее обдуманы, что поэт лучше нас, рядовых людей, прозревает в будущее, но (следую, впрочем, более убеждениям других, любящих также вас людей) теперь много обстоятельств требуют, чтоб вы, если это возможно, ускорили выход второго тома «Мертвых душ». Подумайте об этом, милый друг, хорошенько… Много людей, истинно вас любящих, просили меня написать вам этот совет. Впрочем, ведь мы не знаем, такое ли содержание второго тома, чтобы зажать рот врагам вашим? Может быть, полная казнь их заключается в третьем томе (письмо от 6–8 февраля 1843 г.)[38].

Гоголь же лапидарно отвечает из Рима С. Т. Аксакову, сославшись на свое письмо Шевыреву от 16 (28) февраля 1843 года, которое мы уже приводили выше:

Относительно 2‐го тома «М<ертвых> д<уш>» я уже дал ответ Шевыреву, который вам его перескажет (письмо от 6 (18) марта 1843 г.).

Отголосок этой эпистолярной беседы, в которой доминировал недовольный голос Гоголя, можно услышать в третьем письме из «Четырех писем по поводу „Мертвых душ“» (1843):

И откуда вывел ты заключенье, что второй том именно теперь нужен? Залез ты разве в мою голову? почувствовал существо второго тома? По-твоему, он нужен теперь, а по-моему, не раньше, как через два-три года, да и то еще, принимая в соображенье попутный ход обстоятельств и времени. Кто ж из нас прав? Тот ли, у которого второй том уже сидит в голове, или тот, кто даже и не знает, в чем состоит второй том?[39]

16 (28) марта 1843 года Гоголь в письме из Рима сообщил В. А. Жуковскому, что желает поселиться вместе с ним в Дюссельдорфе, и в письме этом звучит тема второго тома «Мертвых душ»:

А я думаю даже пожить в Дюссельдорфе, и мысль эта занимает меня сильно. Мы там в совершенном уединении и покое займемся работой, вы Одиссеей, а я Мертвыми душами.

Однако из летнего письма С. Т. Аксакову можно понять, что к работе Гоголь, во всяком случае до середины июля 1843 года, не приступал. «Слухи, которые дошли до вас о М<ертвых> д<ушах>, всё ложь и пустяки. Никому я не читал ничего из них в Риме, и верно нет такого человека, который бы сказал, что я читал что-либо вам неизвестное. Прежде всего я бы прочел Жуковскому, если бы что-нибудь было готового, – писал он. – Но, увы, ничего почти не сделано мною во всю зиму, выключая немногих умственных материалов, забранных в голову» (письмо от 12 (24) июля 1843 г., Баден-Баден). Эта информация подтверждается и письмом Н. М. Языкова А. М. Языкову и П. М. Бестужевой от 26 мая (7 июня) 1843 года из Гастейна: «Слух, будто бы Гоголь читал в Риме великой княгине <Марии Николаевне> вторую часть „Мертвых душ“, несправедлив – тем паче, что эта вторая часть еще не написана»[40].

Та же полемика с друзьями присутствует и в письме Гоголя Н. Я. Прокоповичу от 16 (28) мая 1843 года из Мюнхена, в котором он чуть не впервые сам называет «Мертвые души» эпопеей:

Говорил ли я когда-нибудь тебе, что буду сим летом в Петербург? или что буду печатать 2 том в этом году? и что значат твои слова: Не хочу тебя обижать подозрением до такой степени, что будто ты не приготовил 2‐го тома М<ертвых> д<уш> к печати? Точно М<ертвые> д<уши> блин, который можно вдруг испечь. <…> Где ж ты видел, чтобы произведший эпопею произвел сверх того пять-шесть других. Загляни в жизнеописание сколько-нибудь знаменитого автора или даже хоть замечательного. Что ему стоила большая обдуманная вещь, которой он отдал всего себя, и сколько времени заняла? Всю жизнь, ни больше ни меньше. <…> От меня менее всего можно требовать скорости тому, кто сколько-нибудь меня знает. Во-первых, уже потому, что я терпеливее, склонен к строгому обдумыванью и притом еще во многом терплю всякие помешательства от всяких болезненных припадков. М<ертвых> д<уш> не только не приготовлен 2-ой том к печати, но даже и не написан. И раньше двух лет (если только мои силы будут постоянно свежи в это время) не может выйти в свет. А что публика требует 2‐го тома, это не резон. <…> Да и почему знает она, что такое будет во 2 томе? Может быть, то, о чем даже ей не следует и знать и читать в теперешнюю минуту, и ни я, ни она не готовы для 2 тома. Тебе тоже следует подумать и то, что мои сочинения не должны играть роли журнальных статей и что ими не нужно торопиться всякую минуту, как только замечаешь, что у публики есть аппетит.

16 (28) августа 1843 года Гоголь переезжает к В. А. Жуковскому в Дюссельдорф, где остается до ноября 1843 года. В сентябрьском письме П. А. Плетневу он по-прежнему дает неутешительную версию появления новых своих сочинений, имея, скорее всего, в виду в том числе и поэму:

Сочиненья мои так связаны тесно с духовным образованием меня самого, и такое мне нужно до того времени вынести внутреннее сильное воспитание душевное, глубокое воспитание, что нельзя и надеяться на скорое появление моих новых сочинений (письмо от 24 сентября (6 октября) 1843 г.).

Впрочем, когда в ноябре Гоголь из Дюссельдорфа отправился в Ниццу, Жуковский в письме Н. Н. Шереметьевой дал несколько иную версию творческого настроя и творческих планов Гоголя: «Он отправился от меня с большим рвением снова приняться за свою работу, и думаю, что много напишет в Ницце» (письмо от 6 (18) ноября 1843 г.[41]). И действительно, в Дюссельдорфе, как позже и в Ницце, Гоголь продолжал интересоваться темами, которые, как post factum легко можно понять, могли быть ему полезны в труде над поэмой. Своего земляка, помещика и уездного судью Н. Д. Белозерского, он вопрошал: «Насколько вообще уездный судья может сделать доброго и насколько гадостей?» (письмо от 18 (30) августа 1843 г., Дюссельдорф). Н. М. Языкова просил прислать ему очередную порцию книг: сочинения епископа Барановича, Дмитрия Ростовского, комплект журнала «Христианское чтение» за 1842 год и др. (письмо от 23 сентября (5 октября) 1843 г., Дюссельдорф[42]). И уже из Ниццы написал Жуковскому:

Я продолжаю работать, то есть набрасывать на бумагу хаос, из которого должно произойти создание Мертвых душ. Труд и терпение, и даже приневоливание себя, награждают меня много. Такие открываются тайны, которых не слышала дотоле душа. И многое в мире становится после этого труда ясно. Поупражняясь хотя немного в науке создания, становишься в несколько крат доступнее к прозренью великих тайн Божьего создания (письмо от 20 ноября (2 декабря) 1843 г.).

Данное письмо позволило впоследствии П. В. Анненкову (который с лета 1841 года и до середины 1846 года с Гоголем не виделся и судил не по личным наблюдениям, а по опубликованным уже к тому времени документам) отнести первое уничтожение рукописи второго тома «Мертвых душ» к 1843 году:

В смысле этих слов ошибиться, кажется, нельзя: набрасывание хаоса, из которого должно произойти создание «Мертвых душ», не может относиться ни к продолжению поэмы, ни к отделке какой-либо части ее. Не о постепенности в творчестве или обыкновенном ходе его говорит это место, а о новой творческой материи, из которой начинают отделяться части создания по органическим законам, сходным с законами мироздания. Старая поэма была уничтожена; является другая, при обсуждении которой открываются тайны высокого творчества с тайнами, глубоко схороненными в недрах русского общества. Обновление поэмы было полное…[43]

Данную версию несколько скорректирует Н. С. Тихонравов:

Признавая переворот, обозначившийся в конце 1843 года в истории создания поэмы, мы не видим основания предполагать уничтожение рукописи «Мертвых душ»: о нем не говорит пока и автор, ясно определивший в письме к Плетневу необходимость остановки в создании поэмы[44].

По мнению исследователя, набрасывание на бумагу «хаоса» представляло собой, скорее всего, начальный этап серьезной работы Гоголя над вторым томом осенью 1843 года – его первой редакцией, выработка которой, начатая задолго до этого, растянулась на долгое время[45].

Что касается расположения к творчеству, будто бы наметившегося в Ницце, то Гоголь создает его сам, заставляя себя писать. «Гребу решительно противу волн…» – сообщает он из Ниццы Н. М. Языкову (письмо от 21 декабря 1843 г. (2 января 1844 г.)). Также и в советах Языкову писать, не дожидаясь вдохновения, из более раннего письма, посланного из Дюссельдорфа 23 октября (4 ноября) 1843 г., явно слышится собственный опыт Гоголя[46]. О трудностях, которые он испытывает (притом, что конкретно «Мертвые души» чаще всего не называются), Гоголь пишет из Ниццы и Жуковскому, хотя в словах его уже звучит надежда на скорое изменение обстоятельств:

Я по мере сил продолжаю работать тоже, хотя все еще не столько и не с таким успехом, как бы хотелось. А впрочем Бог даст, и я слышу это, работа моя потом пойдет непременно быстрее, потому что теперь все еще трудная и скучная сторона. Всякий час и минуту нужно себя приневоливать, и не насильно почти ничего нельзя сделать (письмо от 27 декабря 1843 г. (8 января 1844 г.)).

«В Ницце не пожилось мне так, как предполагал», – признáется он месяцем позже Н. М. Языкову (письмо от 3 (15) февраля 1844 г.). За этим, правда, последовала отповедь корреспондента, позволяющая предположить, что зима 1843–1844 годов не была столь непродуктивной в творческом отношении, как то хотел показать Гоголь своим друзьям:

…но ведь ты не просидел же всей зимы бездейственно, т<о> е<сть> делал свое дело – т<о> е<сть> писал много! (письмо от 27 февраля 1844 г., Москва[47]).

Возможно, что в этот период Гоголем уже были написаны главы, относящиеся к той части второго тома, которая впоследствии была уничтожена. Во всяком случае, А. О. Смирнова вспоминала впоследствии о чтении Гоголем в один из грозовых дней в период его пребывания в Ницце в 1843–1844 годах «отрывков из второй и третьей части „Мертвых душ“» – чтении, в котором он тут же и раскаялся:

Дело шло об Уленьке, бывшей уже замужем за Тентетниковым. Удивительно было описано их счастие, взаимное отношение и воздействие одного на другого… Тогда был жаркий день, становилось душно. Гоголь делался беспокоен и вдруг захлопнул тетрадь. Почти одновременно с этим послышался первый удар грома, и разразилась страшная гроза. Нельзя себе представить, что стало с Гоголем: он трясся всем телом и весь потупился. <…> Когда после я приставала к нему, чтобы он вновь прочел и дочитал начатое, он отговаривался и замечал: «Сам Бог не хотел, чтобы я читал, что еще не окончено и не получило внутреннего моего одобрения…»[48]

Здесь, правда, следует иметь в виду, что на этот эпизод, как полагал Ю. В. Манн, могли наслоиться впечатления Смирновой от последующих чтений: «…едва ли в начальных главах поэмы <…> действие продвинулось так далеко – до женитьбы Тентетникова», Гоголь же «имел обыкновение читать произведения с самого начала»[49].

К началу 1844 года относится и невольная мистификация Гоголем своих московских друзей. Будучи в Ницце, он попросил С. П. Шевырева купить в Москве в подарок от него С. Т. Аксакову, М. П. Погодину, Н. М. Языкову и самому Шевыреву «четыре миниатюрные экземплярика Подражания Христу» Фомы Кемпийского[50] (письмо Шевыреву от 21 января (2 февраля) 1844 г., Ницца). Тогда же он послал друзьям письмо, в котором объяснял значение «душевной книги» (письмо С. Т. Аксакову, М. П. Погодину, С. П. Шевыреву, январь 1844 г., Ницца), самого Шевырева заклиная при этом:

Ни книжек не отдавай без письма, ни письма без книжек, ибо в письме заключается рецепт употребления самого средства, и притом мне хочется, чтоб это было как бы в виде подарка вам на новый год, исшедшего из собственных рук моих. Прислать вам отсюда книги нет средств; в конце письма ты увидишь лаконические надписочки, которые разрежь ножницами и наклей на всяком экземплярике. Подарок этот сопровожден сильным душевным желаньем оказать вам братскую помощь, и потому Бог, верно, направит его вам в пользу (письмо от 21 января (2 февраля) 1844 г., Ницца).

В письме С. Т. Аксакову от 29 января (10 февраля) 1844 г. из Ниццы он так прокомментировал свой жест:

И, благословясь, решился послать вам одно средство против душевных тревог, которое мне помогало сильно. Шевырев вручит вам его в виде подарка на новый год[51].

С. Т. Аксаков, узнав, что прибыл сверток от Гоголя, решил, что это – второй том «Мертвых душ». По свидетельству Н. М. Павлова, впервые опубликовавшего воспоминания Аксакова, на копии гоголевского письма впоследствии он сделал надпись: «Конечно, мне теперь самому смешно: как я мог убедить себя, что дело идет о „Мертвых душах“! Но мое ослепление разделили все наши»[52]. Было ли причиной «ослепления» ранее данное Гоголем обещание именно к 1844 году закончить поэму?[53] Или то была просто надежда увидеть второй том законченным? К тому же Аксаковы возлагали в это время именно на второй том надежду разрешить «недоумения» по поводу Гоголя, усиливающиеся мистические настроения которого начинали их беспокоить. Как писал Иван Аксаков в письме С. Т. Аксакову от 30 апреля 1844 года из Астрахани, «…я все-таки боюсь, что новое его направление или не новое <…> не повредило ему в его созданиях. При этом глубоко серьезном углублении в самого себя не забудет ли он мир внешний? Впрочем, появление 2‐го тома «М<ертвых> д<уш>», если только оно когда-нибудь будет, разрешит наши недоумения и загадки, и тогда, может быть, мы и устыдимся, что не поняли его…»[54].

С 10‐х чисел апреля 1844 года Гоголь опять оказывается во Франкфурте в обществе В. А. Жуковского, однако сведений, что он читал ему, как было обещано, что-либо из второго тома, у нас нет. В июле он отвечает на вопросы Н. М. Языкова, и опять уклончиво:

Ты спрашиваешь, пишутся ли М<ертвые> д<уши>? И пишутся и не пишутся. Пишутся слишком медленно и совсем не так, как бы хотел, и препятствия этому часто происходят и от болезни, а еще чаще от меня самого. На каждом шагу и на каждой строчке ощущается такая потребность поумнеть, и притом так самый предмет и дело связано с моим собственным внутренним воспитанием, что никак не в силах я писать мимо меня самого, а должен ожидать себя. Я иду вперед – идет и сочинение, я остановился – нейдет и сочи<нение>. Поэтому мне и необходимы бывают часто перемены всех обстоятельств, переезды, обращение к другим занятиям, не похожим на вседневные, и чтенье таких книг, над которыми воспитывается человек. Но… распространяться боюсь, чтобы не нагородить какой-либо путаницы (письмо от 2 (14) июля 1844 г., Франкфурт).

Два месяца спустя в письме Жуковскому из Остенде от 20 августа (1 сентября) 1844 года Гоголь вновь выражает намерение «засесть» с ним «во Франкфурте солидным образом за работу». Вернувшись во Франкфурт, в октябре 1844 года Гоголь просит Н. Н. Шереметеву молиться:

…чтобы ниспослал он, милосердый Отец наш, освеженье моим силам, которое мне очень нужно для нынешнего труда моего и которого недостает у меня, и святое вдохновенье на то, чтобы совершить его таким образом, чтобы он доставил не минутное удовольствие некоторым, но душевное удовольствие многим, и чтобы всех равно более приблизил к тому, к чему мы все ежеминутно должны более и более приближаться, то есть к нему самому, небесному Творцу нашему (письмо от 14 (26) октября 1844 г., Франкфурт).

Сходным настроением проникнуто и письмо Гоголя в Париж А. М. Виельгорской:

О себе скажу вам пока только, что нечего о себе сказать. Слава Богу, нахожусь в положении обыкновенном, т<о> е<сть> не сижу совершенно за делом, но не бегаю от дела и прошу Бога о ниспослании нужного одушевления для труда моего, свежести сил и бойкости пишущей руки (письмо от 11 (23) ноября 1844 г., Франкфурт).

Очевидно одно: если во Франкфурте Гоголь и продолжал трудиться над поэмой, то держал ход работы в тайне. С этим связано свидетельство издателя харьковского альманаха «Молоди´к» (1843–1844) и сборника «Антология из Жан Поля Рихтера» (1844) И. Е. Бецкого, побывавшего в конце 1844 года у Жуковского, в гостях у которого жил тогда Гоголь, а затем уже в Париже рассказывавшего А. И. Тургеневу о бездействии писателя. А. И. Тургенев, упомянув это свидетельство в разделе «Хроники русского в Париже», публиковавшейся на страницах журнала «Москвитянин», тем не менее, нашел нужным сделать оговорку:

…думает <Бецкий>, что Гоголь ничего не пишет: так ему показалось, но Жуковский извещал меня, что он все утро над чем-то работает, не показывая ему труда своего (запись, датированная 27 декабря 1844 г. (8 января 1845 г.)[55]).

И все же заметим: именно 1844 годом датируется обращенная к Н. М. Языкову статья «Предметы для лирического поэта в нынешнее время», вошедшая впоследствии в «Выбранные места из переписки с друзьями», в которой Гоголь говорил о возможности добраться когда-нибудь до третьего тома «Мертвых душ».

Первое сожжение

Новый серьезный кризис в работе Гоголя над вторым томом пришелся на конец зимы – лето 1845 года, будучи связан в том числе и с ухудшением его здоровья. В начале 1845 года он уезжает в Париж, где проводит месяц вместе с графом А. П. Толстым, начав заниматься изучением чина божественной литургии. Его «внутреннее воспитание продолжается»[56], А. О. Смирновой же он сообщает:

…здоровье мое слабеет, и не хватает сил для занятий (письмо от 12 (24) февраля 1845 г., Париж).

План поездки в Иерусалим Гоголь уже более не связывает с окончанием второго тома. Вернувшись из Парижа во Франкфурт, он пишет Н. Н. Шереметьевой:

А потому помолитесь прежде всего, друг мой, о моем здоровьи. Ибо, как только поможет Бог мне дотянуться до будущего года, то в начале его и не откладывая уже на дальнейшее время, отправляюсь в Иерусалим. <…> А вы молите Бога, чтобы ниспослал мне силы совершить это путешествие так, как следует, как должен совершить его истинный христианин (2 (14) марта 1845, Франкфурт; в письме Гоголя ошибочно проставлена дата 14 февраля).

Аналогичное признание делает он и Н. М. Языкову:

Изнурился как бы и телом, <и> духом. Занятия не идут никакие. Боюсь хандры, которая может усилить еще болезненное состояние (письмо от 3 (15) марта 1845 г., Франкфурт).

Впрочем, письмо А. О. Смирновой, написанное Гоголем всего несколько дней спустя, свидетельствует о том, что переживаемый духовный и творческий кризис он начинает уже рассматривать как необходимый и «животворный»:

Нельзя изглашать святыни, не освятивши прежде сколько-нибудь свою собственную душу, и не будет сильно и свято наше слово, если не освятим самые уста, произносящие слово. Друг мой добрый и прекрасный, помолитесь обо мне, помолитесь сильно и крепко, чтобы воздвигнул Господь во мне творящую силу. Благодатью Духа Святого она может только быть воздвигнута, и без сей благодати пребывает она, как мертвый труп, во мне, и нет ей оживотворения. Слышу в себе силу и слышу, что она не может двигнуться без воли Божией. <…> От болезни ли обдержит меня такое состояние, или же болезнь рождается именно оттого, что я делал насилие самому себе возвести дух в потребное для творенья состоянье, это, конечно, лучше известно Богу; во всяком случае я думал о лечении своем только в этом значении, чтобы не недуги уменьшились, а возвратились бы душе животворные минуты творить и обратить в слово творимое, но леченье это в руках Божьих, и ему одному следует его предоставить (письмо от 21 марта (2 апреля) 1845 г., Франкфурт).

Перспектива возвращения в Россию, к чему Гоголя призывали его друзья, его не радует, но скорее смущает:

Притом приезд мой мне был бы не в радость; один упрек только себе видел бы я на всем, как человек, посланный за делом и возвратившийся с пустыми руками, которому стыдно даже и заговорить, стыдно и лицо показать (письмо А. О. Смирновой от 21 марта (2 апреля) 1845 г.).

В том же письме Смирновой Гоголь признается: работу над вторым томом он отодвигает в сторону ради «небольшого произведения», которое «и не шумное по названию в отношении к нынешнему свету, но нужное для многих», и доставит ему «в избытке деньги, потребные для пути»[57]. Что это будет за произведение – о том Гоголь пока не говорит.

А в июне – начале июля 1845 года[58] рукопись, служившую продолжением первого тома «Мертвых душ», он сжигает. Происходит это в одном из городов, куда Гоголь ездил летом 1845 года в поисках лечения – возможно, во Франкфурте, или Берлине, или Карлсбаде, или Гомбурге (Хомбурге). И единственным указанием на то, что произошло с рукописью в 1845 году и каковы были резоны Гоголя, предавшего продолжение поэмы огню, остается последнее из «Четырех писем к разным лицам по поводу „Мертвых душ“» из «Выбранных мест из переписки с друзьями» (1846):

Затем сожжен второй том М<ертвых> д<уш>, что так было нужно. «Не оживет, аще не умрет», говорит апостол. Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Не легко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряженьями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу. Но все было сожжено, и притом в ту минуту, когда, видя перед собою смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть что-нибудь, обо мне лучше напоминающее. Благодарю Бога, что дал мне силу это сделать. Как только пламя унесло последние листы моей книги, ее содержанье вдруг воскреснуло в очищенном и светлом виде, подобно фениксу из костра, и я вдруг увидел, в каком еще беспорядке было то, что я считал уже порядочным и стройным. Появленье второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу. Нужно принимать в соображение не наслаждение каких-нибудь любителей искусств и литературы, но всех читателей, для которых писались Мертвые души. Вывести несколько прекрасных характеров, обнаруживающих высокое благородство нашей породы, ни к чему не поведет. Оно возбудит только одну пустую гордость и хвастовство. <…> Нет, бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости; бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого. Последнее обстоятельство было мало и слабо развито во втором томе Мертвых душ, а оно должно было быть едва ли не главное; а потому он и сожжен. Не судите обо мне и не выводите своих заключений <…> Рожден я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое проще и ближе: дело мое есть то, о котором прежде всего должен подумать всяк человек, не только один я. Дело мое – душа и прочное дело жизни. А потому и образ действий моих должен быть прочен, и сочинять я должен прочно. Мне незачем торопиться; пусть их торопятся другие! Жгу, когда нужно жечь, и, верно, поступаю как нужно, потому что без молитвы не приступаю ни к чему. <…> Верю, что, если придет урочное время, в несколько недель совершится то, над чем провел пять болезненных лет[59].

Мотивы недовольства вторым томом, которые Гоголь высказал в последнем из «Четырех писем к разным лицам по поводу „Мертвых душ“» (неубедительность и идеальность изображенного), в основном совпадали с тем, за что его и прежде, и впоследствии критиковали и С. Т. Аксаков, и В. Г. Белинский. Однако Гоголь развил эту критику со своих позиций. Позитивное содержание поэмы оказалось, посчитал он, недостаточно приближенным к читателю, поскольку не показаны были к нему «пути и дороги»[60]. Однако это позитивное содержание не должно было оставаться изолированным и от низкого материала, «всей глубины <…> настоящей мерзости» общества и «всего поколенья»[61].

Так печально завершился первый период творческой истории второй части поэмы[62].

«Мертвые души» и «Выбранные места из переписки с друзьями»: диптих

Существует несомненная связь между сожжением второго тома, написанием «Завещания» и желанием Гоголя в конце июня – начале июля 1845 года оставить литературное поприще и «поступить в монастырь»[63], о котором рассказала в своих записках М. С. Сабинина, дочь веймарского православного священника Стефана Сабинина. Его Гоголь посетил летом 1845 года в Веймаре, где оказался проездом, отправляясь в Берлин в поисках доктора, который способен был бы его исцелить.

Эпизод этот вообще примечателен и заслуживает того, чтобы на нем остановиться подробнее. О том, что Гоголь посетил Веймар, он всего лишь дважды упомянул коротко в письмах В. А. Жуковскому и Н. М. Языкову:

Для душевного моего спокойствия оказалось мне нужным отговеть в Веймаре. Гр<аф> Толстой также говел вместе со мною. Добрый веймарский священник советовал мне убедительно посоветоваться еще на дороге с знаменитым доктором в Галле, Крукенбергом. К сему склонял меня и граф Толстой… (письмо В. А. Жуковскому от 14 июля 1845 г.)

С Н. М. Языковым десять дней спустя он делится практически теми же впечатлениями от Веймара, что и с Жуковским:

На дороге, в Веймар<е>, говел во второй раз и приобщался. Тамошний очень добрый священник наш советовал мне непременно, едучи в Берлин, заехать по дороге в Галль, к тамошней знаменитости, доктору Крукенбергу, о котором он рассказывал чудеса (письмо от 25 июля 1845 г.).

Единственное свидетельство «извне» о пребывании Гоголя в Веймаре, которым мы обладаем, принадлежит Марфе Сабининой, дочери «доброго веймарского священника» Степана Сабинина. В своем дневнике она упоминает, что Гоголь приехал в Веймар, чтобы поговорить с ее отцом о своем намерении «вступить в монастырь», и о том, что Сабинин его от того «отговорил»[64].

По умолчанию поведение Гоголя в Веймаре проливает свет на его душевное и физическое состояние и всю степень переживаемого им кризиса. Излюбленное место паломничества русских интеллектуалов, притягиваемых, во-первых, славой «немецких Афин», в которых проживали великие представители немецкой литературы и философии (Гердер, Виланд, Шиллер, Гете[65]), и, с другой стороны, уже в гоголевские времена, столица герцогства, где наследной герцогиней была сестра двух русских императоров Мария Павловна, безотказно привечавшая русских путешественников[66], Веймар для Гоголя оказывается примечателен лишь возможностью побеседовать с православным священником о том кардинальном повороте в своей судьбе (постриге), который тогда ему виделся. Вспомним для сравнения, какие эмоции вызвал Веймар за полвека до посещения города Гоголем у другого русского путешественника, вопрошавшего уже у городских ворот караульного сержанта:

Здесь ли Виланд? Здесь ли Гердер? Здесь ли Гете? – «Здесь, здесь, здесь», – отвечал он, и я велел постиллиону везти себя в трактир «Слона»[67].

Гоголь же летом 1845 года все возможные места литературной и прочей славы, как мы видим, проигнорировал[68].

Доподлинно не известны ни точная дата сожжения второго тома, ни место. Более определенно можно сказать, что со второй половины июля начинается постепенный выход Гоголя из кризиса. По-видимому, к периоду уже после сожжения рукописи относится и письмо А. О. Смирновой, в котором Гоголь говорит о продолжении «Мертвых душ» как о чем-то пока еще не свершившемся, но таящем в себе большую тайну:

Вы коснулись «Мертвых душ» и просите меня не сердиться на правду, говоря, что исполнились сожалением к тому, над чем прежде смеялись. Друг мой, я не люблю моих сочинений, доселе бывших и напечатанных, и особенно «Мерт<вых> душ». Но вы будете несправедливы, когда будете осуждать за них автора, принимая за карикатуру насмешку над губерниями, так же как были прежде несправедливы, хваливши. Вовсе не губерния, и не несколько уродливых помещиков, и не то, что им приписывают, есть предмет «Мертвых душ». Это пока еще тайна, которая должна была вдруг, к изумлению всех (ибо ни одна душа из читателей не догадалась), раскрыться в последующих томах, если бы Богу угодно было продлить жизнь мою и благословить будущий труд. Повторяю вам вновь, что это тайна, и ключ от нее покаместь в душе у одного только автора. Многое, многое даже из того, что, по-видимому, было обращено ко мне самому, было принято вовсе в другом смысле. Была у меня, точно, гордость, но не моим настоящим, не теми свойствами, которыми владел я; гордость будущим шевелилась в груди, – тем, что представлялось мне впереди, счастливым открытием, которым угодно было, вследствие Божией милости, озарить мою душу. Открытием, что можно быть далеко лучше того, чем есть человек, что есть средства и что для любви… Но некстати я заговорил о том, чего еще нет. Поверьте, что я хорошо знаю, что я слишком дрянь. И всегда чувств<овал> более или менее, что в настоящем состоянии моем я дрянь и все дрянь, что ни делается мною, кроме того, что Богу угодно было внушить мне сделать, да и то было сделано мною далеко не так, как следует (письмо от 13 (25) июля 1845 г., Карлсбад).

Та же надежда на возможное возвращение к работе над вторым томом присутствует и в письме Гоголя А. М. Виельгорской из Рима, куда автор «Мертвых душ» вернулся в 20‐х числах октября 1845 года:

Я чувствую себя после дороги лучше; климат римский, кажется, по-прежнему благосклонствует ко мне. И милосердный Бог, может быть, вновь воздвигнет меня на труд и подаст силы и высшую всего на свете радость служить ему (письмо от 17 (29) октября 1845 г., Рим).

Возможно, «именно 1845‐й год должен быть признан начальным моментом того периода в жизни Гоголя, к которому относится написание особой молитвы к Богу о помощи при создании второго тома поэмы»[69].

О том, когда Гоголем была начата работа над новой (второй) редакцией второго тома, существует несколько версий. Н. С. Тихонравов полагал, что с июля 1845 года и до конца 1846 года Гоголем все еще ничего не было написано[70]. Ему возражал Ю. В. Манн, ссылаясь на письмо Гоголя Жуковскому от 4 (16) марта 1846 года из Рима:

Здоровья наши сильно расклеиваются. Мне подчас так бывает трудно, что всю силу души нужно вызывать, чтобы переносить, терпеть и молиться. Как подл и низок человек, особенно я! Столько примеров уже видевши на себе, как все обращается во благо души, и при всем том нет сил терпеть благородно и великодушно! А он так милостиво и так богато воздает нам за малейшую каплю терпенья и покорности! И среди самых тяжких болезненных моих состояний Он наградил меня такими небесными минутами, перед которыми ничто всякое горе. Мне даже удалось кое-что написать из «М<ертвых> душ», которое все будет вам вскорости прочитано, потому что надеюсь с вами увидеть<ся>. Мне нужно непременно вас видеть до вашего отъезда в Россию и о многом кой-чем переговорить.

Как бы то ни было, о возможном возврате к только что сожженным «Мертвым душам» свидетельствуют «Заметки, относящиеся к 1‐й части», впервые опубликованные П. Кулишом под заглавием «Заметки на лоскутках. К 1‐й части», в особенности финальная их часть («Весь Город со всем вихрем сплетней, преобразование бездельности жизни всего человечества в массе. <…> Противуположное ему преобразован<ие> во II <части>, занятой разорванным бездельем»)[71].

Одновременно Гоголь возвращается к своему первоначальному намерению отложить путешествие в Иерусалим до окончания второго тома. «Из всех средств, на меня действовавших доселе, – пишет он Н. М. Языкову, – я вижу, что дорога и путешествие действовали благодетельнее всего. А потому с весной начну езду и постараюсь писать в дороге. Дело, может быть, пойдет, тем более что голова уже готова. Бог милостив, и я твердо надеюсь. Странная судьба книги „Путешествие в Иерус<алим>“ Норова, которая никак не может до меня доехать, показывает мне, что в этот <год> еще не судьба ехать и мне в Иерусалим. Впрочем, эта поездка в таком случае только предпринималась, если бы я сам был готов и кончил свою работу, без которой мне нельзя ехать, как следует, с покойной совестью» (письмо Н. М. Языкову от 14 (26) февраля 1846 г., Рим).

Месяцем ранее он описывает А. О. Смирновой свое римское окружение и светских людей, погрязших в суете (а среди них и графиню Ростопчину), как именно тех, для кого в первую очередь предназначен второй том «Мертвых душ»:

Мне трудно даже найти настоящий дельный и обоюдно-интересный разговор с теми людьми, которые еще не избрали поприща и находятся покаместь на дороге и на станции, а не дома. Для них, равно как и для многих других люд<ей>, готовятся «Мертвые души», если только милость Божья благословит меня окончить этот труд так, как бы я желал и как бы мне следовало. Тогда только уяснятся глаза у многих, которым другим путем нельзя сказать иных истин. И только по прочтении 2 тома «М<ертвых> д<уш>» могу я заговорить со многими людьми сурьезно (письмо от 15 (27) января 1846 г., Рим).

В следующем, февральском, письме Гоголь вновь делится со Смирновой своими сомнениями, надеждами и планами:

Голова и мысль вызрели, минуты выбираются такие, каких я далеко недостоин, и во все время, как ни болело тело, ни хандра, ни глупая, необъяснимая скука не смела ко мне приблизиться. Да будет же благословен Бог, посылающий нам всё! И душе, и телу моему следовало выстрадаться. Без этого не будут «Мертвые души» тем, чем им быть должно. Итак, молитесь обо мне, друг, молитесь крепко, просите молиться и всех тех, которые лучше нас и умеют лучше молиться, чтобы молились о том, дабы вся душа моя обратилась в одни согласно-настроенные струны и бряцал бы в них сам Дух Божий. <…> Лето все буду ездить по Европе в местах, где не был, осенью по Италии, зиму по островам Средиземного моря, Греции и, наконец, в Иерусалим. Теперь же ехать в обетованную землю не могу по многим причинам, а главное, что не готов – не в том смысле, чтобы смел думать, будто могу быть когда-либо готовым к такой поездке, да и какой человек может так приготовиться? Но потому, что в самом деле не спокойно на душе, не сделал еще того, вследствие чего и по окончании чего полагал только совершить эту поездку (письмо от 20 февраля (4 марта) 1846 г., Рим).

В марте 1846 года, в то время как первый том «Мертвых душ» готовится к переизданию, у Гоголя возникает мысль о возможности работы над обоими томами сразу.

Прошу вас, если будете отправлять свои вещи в Россию, а с ними и мои книги, вынуть из них два экземпляра «Мертвых душ» и оставить их при вас для меня. В России они все выпроданы; я нигде не мог достать, а первая часть мне потребна при писании второй, и притом нужно ее самую значительно выправить, —

просит он Жуковского (письмо от 4 (16) марта 1846 г., Рим). Но уже в апреле признается Н. Н. Шереметьевой, что работа у него происходит неспешно:

Вы уже знаете, что я весь этот год определяю на езду: средство, которое более всего мне помогало. В это время я постараюсь, во время езды и дороги, продолжать доселе плохо и лениво происходившую работу (письмо от 9 (21) или 10 (22) апреля 1846 г., Рим).

Казалось бы, Гоголь вновь нуждается в живых впечатлениях, в конкретном материале, «сообщающем достоверность и плотность его изображению»[72], как это было во времена его работы над первым томом. Но уже складывается впечатление, что эти живые впечатления Гоголю важны для чего-то другого. А. М. Виельгорскую он просит:

Говорите даже о том, о чем почти нечего сказать, и описывайте мне даже пустоту, вас окружающую: мне все нужно. Мне нужно знать все, что у нас ни делается, как хорошего, так и дурного, а без того я буду все еще глуп по-прежнему и никому не делаю пользы… (письмо от 2 (14) мая 1846 г., Генуя).

Ю. Ф. Самарину, служившему в те времена чиновником в Министерстве внутренних дел, Гоголь наказывает:

Займитесь вот чем: очертите мне круг и занятия вашей нынешней должности, которою вы теперь заняты, потом круг занятий всего того отделения или департамента, которого часть составляет ваша должность, потом круг занятий и весь объем [обязанност<ей>] того округа или министерства или иного главного управлен<ия>, которого часть составляет означенное отделение или департамент по числу восходящих инстанций. Все это в самом сжатом существе самого дела и притом в том именно виде, как вы сами разумеете, а не так, как кто-либо другой. Потом объясните мне, в чем именно состоит неповоротливость и неуклюжесть всего механизма и отчего она происходит, и какие от этого бывают плоды в нынешнее время как вокруг и вблизи, так и подальше от центра (письмо от начало июля 1846 г., Рим).

Все заметнее делается практическая установка в работе Гоголя – указать людям «пути и дороги» к прекрасному[73]. «Нельзя говорить человеку: „Делаешь не так“, не показавши в то же время, как должно делать», – напишет Гоголь Н. М. Языкову (письмо от 23 сентября (5 октября) 1846 г., Франкфурт). Последнее суждение соотносится с фразой из «Выбранных мест…» о «путях и дорогах» к «высокому и прекрасному». Так творческие планы Гоголя с «Мертвых душ» постепенно переносятся на книгу, над которой ему предстоит работать по меньшей мере два последующих года и которую мы знаем как «Выбранные места из переписки с друзьями». Параллельно Гоголь работает в это время над «Развязкой Ревизора» и предисловием ко второму изданию первого тома «Мертвых душ»[74].

Работа над «Выбранными местами…» и издание книги в 1847 году стали периодом если не полной, то, во всяком случае, частичной остановки труда Гоголя над продолжением поэмы, но вместе с тем дали ей и новый импульс. Поначалу Гоголь мыслил «Выбранные места…» одновременно как оправдание в задержке второго тома и как некоторую его компенсацию, своего рода замещение[75].

При этом книга «Выбранные места…» задумывалась все же по контрасту с «Мертвыми душами»: это должна была быть не поэма, не роман или повесть, а произведение, имеющее практический смысл и к тому же обращенное к «конкретному адресату»[76]. Вместе с тем книга оставалась теснейшим образом связанной с замыслом второго тома, мыслилась как «идеологическое предисловие» к «душеполезной поэме»[77], «апробирование <ее> смысла и направления»[78], подготовка читателя к восприятию второго тома, которого все ожидали[79].

О том, что «Выбранные места…» призваны были приподнять «для публики завесу с того нового направления поэта, которое должно было выразиться полно и рельефно в новой редакции второго тома „Мертвых душ“»[80], косвенным образом свидетельствует письмо Гоголя А. О. Смирновой от 21 марта (2 апреля) 1845 года из Франкфурта:

…расход тех сочинений, которые бы мне хотелось пустить в свет, т. е. произведений нынешнего меня, а не прежнего меня, был бы велик, ибо они были бы в потребу всем. Но Бог, который лучше нас знает время всему, не полагал на это своей воли, отъявши на долгое время от меня способность творить. Я мучил себя, насиловал писать, страдал тяжким страданием, видя бессилие, и несколько раз уже причинял себе болезнь таким принуждением и ничего не мог сделать, и все выходило принужденно и дурно. И много, много раз тоска и даже чуть-чуть не отчаяние овладевали мною от этой причины. Но велик Бог, свята его воля, и выше всего его премудрость: не готов я был тогда для таких произведений, к каким стремилась душа моя, нужно было мне самому состроиться и создаться прежде, чем думать о том, дабы состроились и создались другие.

Послав П. А. Плетневу вместо обещанного второго тома поэмы рукопись «Выбранных мест…», Гоголь пишет С. П. Шевыреву:

Из этой книги ты увидишь, что жизнь моя была деятельна даже и в болезненном моем состоянии, хотя на другом поприще, которое есть, впрочем, мое законное поприще… (письмо от 23 сентября (5 октября) 1846 г., Франкфурт).

Свое согласие на переиздание первого тома «Мертвых душ» Гоголь дает со следующим условием: он должен выйти позже «Выбранных мест…»[81]. А за этим скрывается желание представить читателю и первый том поэмы, и продолжающуюся работу над вторым томом – но теперь уже в свете новой своей книги[82].

В письмах 1845–1847 годов, предшествующих выходу «Выбранных мест…», Гоголь, по-видимому вполне сознательно, говорит о своем «труде» («сочинении») обобщенно, так что порой трудно понять, о чем, собственно, идет речь – о втором ли томе поэмы или о книге «Выбранные места…»:

Молитесь, чтобы помог Бог мне в труде, уже не для славы и не для чего-либо другого предпринятого, но в его святое имя и в утешенье душевное брату, а не в увеселение его (письмо А. О. Смирновой от 12 (24) февраля 1845 г., Париж).

Матушке, М. И. Гоголь, Гоголь сходным образом упоминает о «сочинении», без которого ему «нельзя ехать в Иерусалим» (письмо от 13 (25) января 1847 г., Неаполь)[83].

Когда «Выбранные места…» наконец увидели свет – а произошло это в 1847 году, – то разгоревшаяся вокруг них полемика сделала очевидной связь, что существовала между новой книгой и замыслом второго тома гоголевской поэмы. Критики самых разных направлений обсуждали вопрос о возможности продолжения Гоголем работы над поэмой, проецируя идейный пафос «Выбранных мест…» на еще не написанный второй том «Мертвых душ». В. Г. Белинский отвечал на вопрос отрицательно, поскольку уже в «Выбранных местах…» увидел «потерю человека для искусства»[84]. С. Т. Аксаков посчитал намеченную в «Выбранных местах…» перспективу противоречащей самой природе искусства:

Что касается до писем Гоголя к Смирновой, то это прежняя манера Гоголя выпутываться из какой-нибудь прорухи. Второму тому я не верю: или его не будет, или будет дрянь. Добродетельные люди – не предметы для иску<с>ства. Это задача неисполнимая. Я надеюсь, что Гоголь примется за прежние пустячки и побасенки: тут я надеюсь опять наслаждаться творческими произведениями (письмо И. С. Аксакову от 3 апреля <1847, Москва>[85]).

Того же мнения придерживался и брат Николая Станкевича А. В. Станкевич в письме Н. М. Щепкину от 20 февраля 1847 года:

Вряд ли после такой книжицы дождемся чего-нибудь путного от Гоголя[86].

И. С. Аксаков, напротив, именно в новой тенденции, проявившейся в незадолго перед тем вышедшей книге, увидел залог успеха продолжения «Мертвых душ»:

…мне кажется, что Гоголь искренен, что он действует так по обязанности, налагаемой на него убеждением, что все это может быть полезно людям. Слышится иногда истинный, пронзительный голос душевной муки; право, слышатся иногда слезы! Я убежден, впрочем, что все это направление не помешает ему окончить «Мертв<ых> душ». Что если «Мертвые души» явятся, если просветленный художник уразумеет всю жизнь, как она есть, со всеми ее особенностями, но еще глубже, еще дальше проникнет в ее тайны, не односторонне, не увлекаясь досадой и насмешкой – ведь это должно быть что-то исполински-страшное. 2‐й том должен разрешить задачу, которой не разрешили все 1847 лет христианства (письмо к С. Т. Аксакову от 25 января 1847 г.; Калуга[87]).

Отдельный интерес представляет так и не увидевшая в свое время свет статья декабриста Г. С. Батенькова, написанная им в 1849 году в Сибири в связи с сообщением о выходе в свет второй части «Мертвых душ» Гоголя. Как нельзя лучше отражает она умонастроения эпохи: нетерпеливое ожидание продолжения поэмы и вместе с тем сомнения в том, сумеет ли «настоящее поколение», которое «оглушено временем и пространством», а также «нынешний Парнас», погрязнувший «в прозаической письменности», «встретить, как должно, новый труд известной знаменитости»[88].

Отклик заканчивается выражением опасения, что в продолжении «Мертвых душ» вновь скажутся те мистические настроения, которыми уже были проникнуты «Выбранные места…»:

Третья часть «Мертвых душ» не отделится временем. Там ожидаем: силы, идеи, реакции.

Наконец не скроем: нам страшно, что Гоголь впадает в мистицизм, прямой или патриотический. С этого камня преткновения нельзя сойти иначе, как напившись до полного насыщения живой воды[89].

Гоголь, со своей стороны, уже и по выходе в свет книги «Выбранные места…» продолжал просить своих корреспондентов присылать ему отклики и дополнения, описания конкретных характеров, должностных типов, житейских ситуаций, сам придумывая для них заглавия. Только теперь он это делал не столько для продолжения работы над «Выбранными местами…», второе издание которых надеялся в скором времени осуществить, сколько в перспективе работы над вторым томом «Мертвых душ». Об этом он прямо говорил А. О. Смирновой в письме от 10 (22) февраля 1847 года из Неаполя:

У меня голова находчива, и затруднительность обстоятельств усиливает умственную изобретательность; душа же человека с каждым днем становится ясней. <…> Вся книга моя долженствовала быть пробою: мне хотелось ею попробовать, в каком состоянии находятся головы и души. Мне хотелось только поселить посредством ее в голове идеал возможности делать добро, потому что есть много истинно доброжелательных людей, которые устали от борьбы и омрачились мыслью, что ничего нельзя сделать. Идею возможности, хотя и отдаленную, нужно носить в голове, потому что с ней, как с светильником, все-таки отыщешь что-нибудь делать, а без нее вовсе останешься впотьмах. Письма эти вызвали бы ответы. Ответы эти дали бы мне сведения. Мне нужно много набрать знаний; мне нужно хорошо знать Россию. Друг мой, не позабывайте, что у меня есть постоянный труд: эти самые «Мертвые души», которых начало явилось в таком неприглядном виде. Друг мой, искусство есть дело великое. Знайте, что все те идеалы, которых напичкали головы французские романы, могут быть выгнаны другими идеалами.

По-видимому, имея в виду данное письмо, И. С. Аксаков, живший в это время в Калуге, сообщает со слов Л. И. Арнольди отцу, что Смирнова получила «письмо от Гоголя, говорит, самое утешительное. Он уверяет ее, что будет 2‐й том „Мертвых душ“, будет непременно, что книгу свою издал он для того, чтоб посудить и себя, и публику, что он твердо убежден, что можно выставить такие идеалы добра, перед которыми содрогнутся все, и петербургские львицы пожелают попасть в львицы иного рода! Последнее мне не нравится: все же это будут идеалы, а не живые, грешные души человеческие, не действительные лица» (письмо С. Т. Аксакову от 25 марта 1847)[90].

Еще определеннее о преемственности второго тома «Мертвых душ» по отношению к «Выбранным местам…» сам Гоголь говорил в письме А. M. Виельгорской:

Поверьте мне, что мои последующие сочинения произведут столько же согласия во мнениях, сколько нынешняя моя книга произвела разноголосицы, но для этого нужно поумнеть. Понимаете ли вы это? А для этого мне нужно было непременно выпустить эту книгу и выслушать толки о ней всех, особенно толки неблагоприятные, жесткие, как справедливые, так и несправедливые, оскорбительные для самых нежных сердечных струн, словом, все те толки, от которых отворачивает уши человек неопытный, несведущий в науке жизни и в науке души человеческой. Итак, не скрывайте от меня ничьих мнений о моей книге и ради меня дайте себе труд узнавать их, поручайте также другим узнавать их повсюду» (письмо от 4 (16) марта 1847 г., Неаполь).

«Выбранные места…» были большинством рецензентов сурово раскритикованы. И самый суровый приговор прозвучал в знаменитом зальцбруннском письме из уст В. Г. Белинского. Но именно критика, полученная Гоголем в адрес книги, на которую он возлагал столь большие надежды, заставила его изменить свое к ней отношение. В «Выбранных местах…» он перестал видеть подготовительный этап для восприятия читателем второго тома «Мертвых душ». А в том, что «Выбранные места…» стали проповедью, попытавшейся «наскоро высказать смысл и содержание „Мертвых душ“», увидел слабость[91]. В феврале 1847 года Гоголь написал П. А. Вяземскому из Неаполя:

Здесь действовал также страх за жизнь свою и за возможность окончить начатый труд («М<ертвые> д<уши>»), страх извинительный в моих болезненных недугах, которые были слишком тяжелы. Этот страх заставил заговорить вперед о многих таких вещах, которые следовало развить во всем сочинении так, чтобы не походили они на проповедь. <…> Нет вещи, которой бы нельзя было сказать, если только сумеешь сказать поосмотрительней и полегче. Пословица недаром говорит: «Тех же щей, да пожиже влей» (письмо П. А. Вяземскому от 16 (28) февраля 1847 г.).

По контрасту с «Выбранными местами…» Гоголь выдвигает теперь новое требование – естественности и простоты, «мудрости, которой <…> необходимо надобно приобрести побольше затем, чтобы уметь, наконец, заговорить потом просто и доступно для всех о тех вещах, которые покуда недоступны» (письмо A. M. Виельгорской от 4 (16) марта 1847 г., Неаполь).

Нынешняя книга моя, – утверждает он, – есть только свидетельство того, какую возню нужно было мне поднимать для того, чтобы «Мертвые души» мои вышли тем, чем им следует быть. Трудное было время, испытанья были такие страшные и тяжелые, битвы такие сокрушительные, что чуть не изнемогла до конца душа моя. Но, слава Богу, все пронеслось, все обратилось в добро. Душа человека стала понятней, люди доступней, жизнь определительней, и чувствую, что это отразится в моих сочинениях. В них отразится та верность и простота, которой у меня не было, несмотря на живость характеров и лиц (письмо А. С. и У. Г. Данилевским от 6 (18) марта 1847 г., Неаполь).

То же почти дословно он повторяет и в письме В. В. Львову:

…одна из причин появленья нынешней моей книги была возбудить ею те разговоры и толки в обществе, вследствие которых непременно должны были выказаться многие мне незнакомые стороны современного русского человека, которые мне очень нужно взять к соображенью, чтобы не попасть в разные промахи при сочинении той книги, которая должна быть вся природа и правда. Если Бог даст сил, то «Мертвые души» выйдут так же просты, понятны и всем доступны, как нынешняя моя книга загадочна и непонятна. Что ж делать, если мне суждено сделать большой крюк для того, чтобы достигнуть той простоты, которою Бог наделяет иных людей уже при самом рожденьи их (письмо от 8 (20) марта 1847 г., Неаполь).

Теперь, когда становится известна реакция русского общества на «Выбранные места…», вера во всемогущество проповеди подвергается Гоголем сомнению в пользу живого художественного слова[92]. Особенно подчеркивая ту опасность, которая грозит продолжению «Мертвых душ», если ему не удастся достичь искомой жизненности образов (см. письмо А. С. и У. Г. Данилевским от 6 (18) марта 1847 г., Неаполь), и уже словно извиняясь за «Выбранные места…», Гоголь признается А. О. Россету:

Одна из причин печатания моих писем была и та, чтобы поучиться, а не поучить. А так как русского человека до тех пор не заставишь говорить, покуда не рассердишь его и не выведешь совершенно из терпения, то я оставил почти нарочно много тех мест, которые заносчивостью способны задрать за живое. Скажу вам не шутя, что я болею незнанием многих вещей в России, которые мне необходимо нужно знать. Я болею незнаньем, что такое нынешний русский человек на разных степенях своих мест, должностей и образований. Все сведения, которые я приобрел доселе с неимоверным трудом, мне недостаточны для того, чтобы «Мертвые души» мои были тем, чем им следует быть. Вот почему я с такою жадностью хочу знать толки всех людей о моей нынешней книге, не выключая и лакеев. Собственно, не ради книги моей, но ради того, что в суждении о ней высказывается сам человек, произносящий суждение. Мне вдруг видится в этих суждениях, что такое он сам, на какой степени своего душевного образованья или состоянья стоит, как проста, добра или как невежественна или как развращена его природа. Книга моя в некотором отношении пробный оселок, и поверьте, что ни на какой другой книге вы не пощупали бы в нынешнее время так удовлетворительно, что такое нынешний русский человек, как на этой. Не скрою, что я хотел произвести ею вдруг и скоро благодетельное действие на некоторых недугующих, что я ожидал даже большего количества толков в мою пользу, чем как они теперь, что мне тяжело даже было услышать многое, и даже очень тяжело. Но как я благодарю теперь Бога, что случилось так, а не иначе! Я заставлен почти невольно взглянуть гораздо строже на самого на себя, я имею теперь средство взглянуть гораздо верней и ближе на людей, и я, наконец, приведен в возможность уметь взглянуть на них лучше. Что же касается до того, что при этом деле пострадала моя личность (я должен вам признаться, что доныне горю от стыда, вспоминая, как заносчиво выразился во многих местах, почти à la Хлестаков), то нужно чем-нибудь пожертвовать. Мне также нужна публичная оплеуха и даже, может быть, более, чем кому-либо другому. Но дело в том, что обстоятельствами нужно пользоваться: Бог высыпал вдруг целую груду сокровищ, их нужно подбирать обеими руками. Если вы хотите сделать мне истинно<е> добро, какое способен делать христианин, подбирайте для меня эти сокровища, где найдете. <…> Поверьте, что без выхода нынешней моей книги никак бы я не достигнул той безыскусственной простоты, которая должна необходимо присутствовать в других частях «М<ертвых> д<уш>», дабы назвал их всяк верным зеркалом, а не карикатурой. Вы не знаете того, какой большой крюк нужно сделать для того, чтобы достигнуть этой простоты. Вы не знаете того, как высоко стоит простота (письмо А. О. Россету от 3 (15) апреля 1847 г., Неаполь).

О новом осознании в 1847 г. своей миссии художника свидетельствует и его письмо С. П. Шевыреву от 20 ноября (2 декабря) 1847 года из Неаполя:

Если и нынешняя моя книга, «Переписка» (по мнению даже неглупых людей и приятелей моих), способна распространить ложь и безнравственность и имеет свойство увлечь, то сам посуди, во сколько раз больше я могу увлечь и распространить ложь, если выступлю на сцену с моими живыми образами. Тут ведь я буду посильнее, чем в «Переписке». Там можно было разбить меня в пух и Павлову, и барону Розену, а здесь вряд ли и Павловым, и всяким прочим литературным рыцарям и наездникам будет под силу со мной потягаться.

Так «Выбранные места…» и поэма «Мертвые души» стали в определенном смысле «единой книгой творений Гоголя»[93], пронизанной единством замысла[94]. От уготованной первоначально «Выбранным местам…» функции своеобразного ключа к пониманию поэмы Гоголь в итоге отказался. Теперь скорее продолжению поэмы суждено было реабилитировать «Переписку».

«Полное знание дела»: всё те же «Мертвые души»

Но и друзья не переставали надеяться на появление второго тома и призывать Гоголя к его завершению.

Прибавлю еще к сказанному, – напишет еще до выхода в свет «Выбранных мест…» М. П. Погодин Гоголю в Неаполь, – что если бы вышла теперь вторая половина М<ертвых> Душ, то вся Россия бросилась бы на нее с такою жадностию, какой еще никогда не было. Публика устала от жалкого состояния современной литературы. Странств<ующий> Жид был самым любоп<ытным> явленьем <…>. Ты думал о том, как бы Россия стала читать Одиссею. Нет, если хочешь взглянуть на существенность, подумай о том, как Россия читает Вечного Жида, Мартына Найденыша, Графа Монте-Кристо, Сына Тайны и проч., и проч., и проч. Не худо заглядывать иногда во все это. Не пора ли дать ей получше пищи? <…> Я думаю, что в тебе совершился великой переворот и, может быть, надо было ему совершиться, чтобы поднять вторую часть М<ертвых> душ. О, да когда же ты нам твоим творческим духом раскроешь глубокую тайну того, что так велико и свято и всемирно на Руси нашей! Ты приготовил это исповедью наших недостатков, ты и доверши (письмо от 29 октября 1846 г.)[95].

Несколько дней спустя, под впечатлением от чтения «Развязки Ревизора», Погодин добавит к сказанному:

…вижу, как ты духовно вырос и дорос до второй части М<ертвых> душ, в которой, как надеемся, представишь такое добро, где уж будет точно добро. Не понимают, что надобно до того дорасти и что ты растешь к этому (письмо от 31 октября 1846 г., Москва)[96].

Совокупным ответом Гоголя на ожидания и вопрошания подобного рода станут слова, обращенные к В. В. Львову:

Так как вы питаете такое искренно-доброе участие ко мне и к сочиненьям моим, то считаю долгом известить вас, что я отнюдь не переменял направленья моего. Труд у меня все один и тот же, все те же «Мертвые души» (письмо от 8 (20) марта 1847 г., Неаполь).

Помимо интереса к бытовым зарисовкам и портретам характерных типажей (подробнее см. с. 253–261 наст. изд.), которые для Гоголя были важны в пору работы над «Выбранными местами….», у него обострилось внимание к литературе светского, нерелигиозного характера, в особенности к беллетристике, в которой «теперь проглядывает вещественная и духовная статистика Руси», как он формулирует это в письме Н. М. Языкову от 9 (21) или 10 (22) апреля 1846 года из Рима.

Пожалуста, – поясняет Гоголь А. О. Россету, – не забывайте того, что мне следует присылать только те книги, где слышна сколько-нибудь Русь, хотя бы даже в зловонном виде. Я очень боюсь, чтобы Плетнев не стал меня потчевать Финляндией и книгами, издаваемыми Ишимовой, которую я весьма уважаю за полезные труды, и уверен, что книги ее истинно нужны, но только не мне. Мне нужны не те книги, которые пишутся для добрых людей, но производимые нынешнею школою литераторов, стремящеюся живописать и цивилизировать Россию. Всякие петербургские и провинциальные картины, мистерии и прочие (письмо от 30 января (11 февраля) 1847 г., Неаполь).

В реакции Гоголя на «Парижские письма» (1846–1847) П. В. Анненкова также отражается та задача, которую он ставит перед собой как автором «Мертвых душ» – «разрешить самому себе, что такое нынешний русский человек во всех сословиях, на всех местах, начиная от высших до низших». Самого же Анненкова он призывает перевести свой взгляд с Парижа на Симбирск:

Недавно я прочел ваши письма о Париже. Много наблюдательности и точности, но точности дагер<р>отипной. Не чувствуется кисть, их писавшая; сам автор – воск, не получивший формы, хотя воск первого свойства, прозрачный, чистый, именно такой, какой нужен для того, чтобы отлить из него фигуру. <…> Я подумал: что, если бы на место того, чтобы дагер<р>отипировать Париж, который русскому известен более всего прочего, начали вы писать записки о русских городах, начиная с Симбирска, и так же любопытно стали бы осматривать всякого встречного человека, как осматриваете вы на мануфактурных и всяких выставках всякую вещицу? <…> будете глядеть на всякое событие и случай, как бы они ничтожны ни были, как на явленье психологическое, ваши записки вышли бы непременно интересны (письмо П. В. Анненкову от 31 июля (12 августа) 1847 г., Остенде).

И при этом через все гоголевские письма 1847 года проходит мысль о необходимости – прежде чем вновь взяться за продолжение поэмы – достичь того состояния, когда «разум» «озаряется полным знанием дела» (письмо А. О. Смирновой от 10 (22) февраля 1847 г., Неаполь).

Остается при этом неясным, сводилась ли работа Гоголя к обдумыванию или, в лучшем случае, к набрасыванию вчерне[97], или же, как полагает Ю. В. Манн, он первые три месяца 1847 года в Неаполе не только обдумывал, но и существенно продолжил работу[98]. В пользу последней версии косвенным образом свидетельствует очередной срок поездки в Иерусалим, который Гоголь наметил перед самым выходом в свет «Выбранных мест…»:

Если Бог мне поможет устроить мои дела, кончить мое сочинение, без которого мне нельзя ехать в Иерусалим, то я отправлюсь в начале будущего 1848 года в Святую землю с тем, чтобы оттуда летом того же года возвратиться в Россию. Итак, помните, что это может случиться только в таком случае, если Бог мне поможет все устроить так, как я думаю, и не пошлет мне препятствий, какие остановили в нынешнем году поезд мой, что, впрочем, случилось к лучшему и в несколько раз умнее того, как мы предполагаем (письмо М. И. Гоголь от 13 (25) января 1847 г., Неаполь)[99].

Данной версии несколько противоречит письмо Гоголя В. Г. Белинскому от 29 июля (10 августа) 1847 года из Остенде, в котором речь, пожалуй, идет о планах вернуться в Россию:

…мне не следует выдавать в свет ничего, не только никаких живых образов, но даже и двух строк какого бы то ни было писанья, до тех пор, покуда, приехавши в Россию, не увижу многого своими собственными глазами и не пощупаю собственными руками. <…> Не все вопли услышаны, не все страданья взвешены.

В письмах Гоголя 1847 года центральное место занимает тема благоустройства крестьян, которому в первой главе поэмы хочет посвятить свою жизнь герой «Мертвых душ» Тентетников. Характерно в этом смысле письмо Гоголя А. П. Толстому от 27 июля (8 августа) 1847 года из Остенде, в котором он осведомляется о Викторе Владимировиче Апраксине, сыне сестры А. П. Толстого С. П. Апраксиной, с которой писатель особенно сблизился в Неаполе в том году. Выпускник юридического факультета Московского университета, Апраксин (как и гоголевский Тентетников) желал «заняться не шутя благоустройством крестьян» («желанье сильное»). И Гоголь, тоже «не шутя», предлагает ему в помощницы А. М. Виельгорскую, которой в это время сам увлечен:

…признаюсь, в то же время подумал: хорошо, если бы он познакомился и узнал Ан<ну> Миха<й>лов<ну>. Почему знать? Может быть, они бы понравились друг другу. У Виктора Вл<адимировича> желанье сильное сделаться помещиком и заняться не шутя благоустройством крестьян. В таком случае вряд ли ему во всей России найти где лучшую помощницу, которая дейс<твует и> рассуждает так умно об этом деле, как я не встречал никого из нашей братьи мужчин.

В 1847 же году в письме от 6 (18) марта из Неаполя А. С. и У. Г. Данилевским появляется впервые и имя главного женского персонажа второго тома – Улиньки – в его подчеркнуто русском написании[100]. «А вас прошу, моя добрая Юлия, или по-русски Улинька, что звучит еще приятней (вашего отечества вы не захотели мне объявить, желая остаться и в моих мыслях под тем же именем, каким называет вас супруг ваш), вас прошу, если у вас будет свободное время в вашем доме, набрасывать для меня слегка маленькие портретики людей…» – обращается Гоголь к Ульяне Григорьевне Данилевской.

И все же в целом упоминания о работе над вторым томом в частных письмах Гоголя, едва оживившись, с конца апреля 1847 года уже «замолкают»[101]. В это время Гоголь трудится над предисловием «К читателю от сочинителя» и «Авторской исповедью». И все же именно в «Авторской исповеди» Гоголь отчетливо заявит о своем намерении написать не только второй, но и третий том:

Я решился твердо не открывать ничего из душевной своей истории, выносить всякие заключения о себе, какие бы ни раздавались, в уверенности, что, когда выйдет второй и третий том Мертвых душ, все будет объяснено ими и никто не будет делать запроса: что такое сам автор?..[102]

Иерусалим: до и после

Сроки поездки в Иерусалим в который раз меняются – признак того, что работа над «Мертвыми душами» «вновь расклеилась»[103]. Теперь Гоголь опять собирается вначале совершить паломничество на Святую Землю, а уже потом приняться за поэму. «Оставим на время всё. Поеду в Иерусалим, помолюсь, и тогда примемся за дело, рассмотрим рукописи и всё обделаем сами лично, а не заочно. А потому до того времени, отобравши все мои листки, отданные кому-либо на рассмотрение, положи их под спуд и держи до моего возвращения. Не хочу ничего ни делать, ни начинать, покуда не совершу моего путешествия и не помолюсь», – извещает он П. А. Плетнева (письмо от 12 (24) августа 1847 г., Остенде).

Но продолжать работу теперь он хочет в России. В ответ на зальцбруннское письмо В. Г. Белинского от 3 (15) июля 1847 года[104] он пишет:

Покуда мне показалось только то непреложной истиной, что я не знаю вовсе России, что многое изменилось с тех пор, как я в ней не был, что мне нужно почти сызнова узнавать все то, что ни есть в ней теперь. <…> Мне кажется даже, что не всякий из нас понимает нынешнее время, в котором так явно проявляется дух построенья полнейшего, нежели когда-либо прежде… (письмо В. Г. Белинскому от 29 июля (10 августа) 1847 г., Остенде).

Более того, С. Т. Аксакову он сообщает, что по возвращении не будет задерживаться в Москве, но отправится в губернии:

Притом, если Бог благословит возврат мой в Россию, я в Москве не думаю пробыть долго. Мне хочется заглянуть в губернии: есть много вещей, которые для меня совершенная покуда загадка, и никто не может мне дать таких сведений, как бы я желал. Я вижу только то, что и все другие так же, как и я, не знают России (письмо от 16 (28) августа 1847 г., Остенде).

О том же он пишет и С. П. Шевыреву:

Мне нужно будет очень много посмотреть в России самолично вещей, прежде чем приступить ко второму тому. Теперь уже стыдно будет дать промах (письмо от 20 ноября (2 декабря) 1847 г., Неаполь).

И просит найти для него «биографию хотя двух человек, начиная с 1812 года», тем самым будто бы испрашивая бытовой материал для создания образа генерала Бетрищева[105].

Погодина он словно успокаивает:

…много, много произошло всякого рода вещей, явлений в моем внутреннем мире, и все Божьей милостью обратилось в душевное добро и в предмет созданий точно художественных (письмо от 25 ноября (7 декабря) 1847 г., Неаполь).

Но стоит соположить письма Гоголя этого времени, написанные с разрывом в несколько дней, как становится очевидно, насколько быстро меняется его настроение, а вместе с ним и планы (если это только не характерное для Гоголя запутыванье следов). Накануне отъезда на Святую землю он говорит о своем призвании художника, а не проповедника: «…не мое дело поучать проповедью. Искусство и без того уже поученье. Мое дело говорить живыми образами, а не рассужденьями. Я должен выставить жизнь лицом, а не трактовать о жизни» (письмо В. А. Жуковскому от 29 декабря 1847 г. (10 января 1848 г.), Неаполь). И тут же, в какой уже раз, ставит под сомнение возможность завершения «Мертвых душ». А в свое оправдание почти капризно ссылается на нежелание друзей ему помочь:

На замечанье твое, что «Мертвые души» разойдутся вдруг, если явится второй том, и что все его ждут, скажу то, что это совершенная правда; но дело в том, что написать второй <том> совсем не безделица. Если ж иным кажется это дело довольно легким, то, пожалуй, пусть соберутся да и напишут его сами, совокупясь вместе, а я посмотрю, что из этого выйдет. <…> Словом, на все эти ребяческие ожидания и требования 2 тома глядеть нечего. Ведь мне же никто не хотел помочь в этом самом деле, которого ждет! Я не могу ни от кого добиться записок его жизни (письмо С. П. Шевыреву от 20 ноября (2 декабря) 1847 г., Неаполь).

И в то же время художнику Александру Иванову он признаётся, какого напряжения сил и воли стоит ему продолжение работы, истинный адресат и заказчик которой – не суетный человек, но Бог:

Работая свое дело, нужно твердо помнить, для кого его работаешь, имея беспрестанно в виду того, кто заказал нам работу. Работаете вы, например, для земли своей, для вознесенья искусства, необходимого для просвещения человека, но работаете потому только, что так приказал вам тот, кто дал вам все орудия для работы. Стало быть, заказыватель Бог, а не кто другой. А потому его одного следует знать. Помешает ли кто-нибудь – это не моя вина, я этим не должен смущаться, если только действительно другой помешал, а не я сам себе помешал. Мне нет дела до того, кончу ли я свою картину или смерть меня застигнет на самом труде; я должен до последней минуты своей работать, не сделавши никакого упущенья с своей собственной стороны. Если бы моя картина погибла или сгорела пред моими глазами, я должен быть так же покоен, как если бы она существовала, потому что я не зевал, я трудился. Хозяин, заказавший это, видел. Он допустил, что она сгорела. Это его воля. Он лучше меня знает, что и для чего нужно. Только мысля таким образом, мне кажется, можно остаться покойным среди всего. Кто же не может таким образом мыслить, в том, значит, еще много есть тщеславия, самолюбия, желанья временной славы и земных суетных помышлений. И никакими средствами, покровительствами, защищениями не спасет он себя от беспокойства (письмо от 16 (28) декабря 1847 г., Неаполь).

Перед самым отплытием в Иерусалим Гоголь в письме к В. А. Жуковскому от 29 декабря 1847 года (10 января 1848 года) из Неаполя подводит итог предшествующему периоду. Кажется, он вновь хочет писать:

Уже давно занимала меня мысль большого сочиненья, в котором бы предстало все, что ни есть и хорошего и дурного в русском человеке, и обнаружилось бы пред нами видней свойство нашей русской природы. Я видел и обнимал порознь много частей, но план целого никак не мог предо мной выясниться и определиться в такой силе, чтобы я мог уже приняться и начать писать. На всяком шагу я чувствовал, что мне многого недостает, что я не умею еще ни завязывать, ни развязывать событий и что мне нужно выучиться постройке больших творений у великих мастеров. <…> Изгрызалось перо, раздражались нервы и силы – и ничего не выходило. Я думал, что уже способность писать просто отнялась от меня. И вдруг болезни и тяжкие душевные состоянья, оторвавши меня разом от всего и даже от самой мысли об искусстве, обратили к тому, к чему прежде, чем сделался писатель, уже имел я охоту: к наблюденью внутреннему над человеком и над душой человеческой. <…> С этих пор способность творить стала пробуждаться; живые образы начинают выходить ясно из мглы; чувствую, что работа пойдет, что даже и язык будет правилен и звучен, а слог окрепнет. <…> Выпуск книги «Переписка с друзьями», с которою (от радости, что расписалось перо) я так поспешил, не подумавши, что прежде, чем принести какую-нибудь пользу, могу сбить ею с толку многих, пришелся в пользу мне самому. На этой книге я увидел, где и в чем я перешел в то излишество, в которое, в эпоху нынешнего переходного состоянья общества, попадает почти всякий идущий вперед человек. Несмотря на пристрастье суждений об этой книге и разномыслие их, в итоге послышался общий голос, указавший мне место мое и границы, которых я, как писатель, не должен преступать. В самом деле, не мое дело поучать проповедью. Искусство и без того уже поученье. Мое дело говорить живыми образами, а не рассужденьями. <…> хочу заняться крепко «Мерт<выми> душами».

Но, добравшись до Иерусалима, всю надежду он возлагает на свое возвращение в Россию. Н. Н. Шереметьеву он просит:

Молитесь теперь о благополучном моем возвращении в Россию и о деятельном вступленьи на поприще с освеженными и обновленными силами. Летнее время проведу в Малороссии, а в августе месяце, может быть, загляну в Москву (письмо от 17 (29) февраля 1848 г., Иерусалим).

Сравним это письмо с более поздним письмом, и тоже Н. Н. Шереметьевой, но теперь уже из Васильевки:

Мысль о моем давнем труде, о сочинении моем, меня не оставляет. Все мне так же, как и прежде, хочется так произвести его, чтоб оно имело доброе влияние, чтоб образумились многие и обратились бы к тому, что должно быть вечно и незыблемо (от 16 мая 1848 г.).

И все же, оказавшись весной, по возвращении из Иерусалима, в родных местах, Гоголь, вновь пребывает в ожидании. «О себе скажу то<лько, что> еле-еле осматриваюсь. Вижу предметы вокруг меня как бы сквозь какую-то мглу. Многое для меня покуда задача. Боюсь предаться собственным заключеньям, чувствуя, что малейшей торопливостью и опрометчивостью могу наделать больше вреда, чем всякой иной писатель», – пишет он из Васильевки М. П. Погодину 12 мая 1848 года[106].

Приблизительно в тех же словах сообщает о себе и П. А. Плетневу:

Я еще ни за что не принимался. Покуда отдыхаю от дороги. Брался было за перо, но или жар утомляет меня, или я все еще не готов. А между тем чувствую, что, может, еще никогда не был так нужен труд, составляющий предмет давних обдумываний моих и помышлений, как в нынешнее время. Хоть что-нибудь вынести на свет и сохранить от этого всеобщего разрушенья – это уже есть подвиг всякого честного гражданина (письмо от 8 июня 1848 г., Васильевка).

О том же бездействии свидетельствуют и дальнейшие летние письма 1848 года В. А. Жуковскому и П. А. Плетневу:

Еще не принимался сурьезно ни за что и отдыхаю с дороги, но между тем внутренне молюсь и собираю силы на работу. Как ни возмутительны совершающие<ся> вокруг нас события, как ни способны они отнять мир и тишину, необходимые для дела, но тем не менее нужно быть верну главному поприщу; о прочем позаботится Бог (письмо В. А. Жуковскому от 15 июня 1848 г., Полтава).

Я ничего не в силах ни делать, ни мыслить от жару. Не помню еще такого тяжелого времени (письмо П. А. Плетневу от 7 июля 1848 г.).

В последнем, правда, письме в качестве оправдания присутствует ссылка на свирепствовавшую в то время на Украине холеру.

Но действительно ли Гоголь бездействовал летом 1848 года в Васильевке, как об этом писал Н. С. Тихонравов?[107] Или же сам факт чтения им в это время драмы К. С. Аксакова «Освобождение Москвы в 1612 году» (М., 1848)[108] заставляет его задуматься о том, что можно как-то иначе, чем это сделал ее автор, представить «высшее свойство» русской жизни и при этом не свести произведение к декларативному доказательству любимой своей мысли?[109]

В середине октября 1848 года Гоголь возвращается в Москву. И опять его письма полны признаниями о бездействии, наполненном, правда, каким-то трепетным ожиданием.

«Я еще не тружусь так, как бы хотел, чувствуется некоторая слабость, еще нет этого благодатного расположенья духа, какое нужно для того, чтобы творить. Но душа кое-что чует, и сердце исполнено трепетного ожидания этого желанного времени», – пишет он А. М. Виельгорской (письмо от 29 октября 1848 г., Москва). И тут же словно противоречит сам себе, говоря, что собирается начать читать ей лекции со второго тома «Мертвых душ», что заставляет предположить, что хотя бы частично он уже написан:

…мне хотелось бы сильно, чтобы наши лекции с вами начались 2‐м томом «Мерт<вых> душ». После них легче и свободнее было бы душе моей говорить о многом. Много сторон русской жизни еще доселе не обнаружено ни одним писателем. Хотел бы я, чтобы по прочтении моей книги люди всех партий и мнений сказали: «Он знает, точно, русского человека. Не скрывши ни одного нашего недостатка, он глубже всех почувствовал наше достоинство».

Если судить по дальнейшим письмам Гоголя ноября – декабря 1848 года, то складывается впечатление, что труд, «для которого дал Бог средства и силы», все еще находится в стадии «сурьезного обдумывания», как он это формулирует в письме А. О. Смирновой от 18 ноября 1848, Москва.

То же – в письме П. А. Плетневу (от 20 ноября 1848 г., Москва):

…соображаю, думаю и обдумываю второй том М<ертвых> д<уш>. Читаю преимущественно то, где слышится сильней присутствие русского духа. Прежде, чем примусь сурьезно за перо, хочу назвучаться русскими звуками и речью. Боюсь нагрешить противу языка.

И чуть более обнадеживающе – в письме А. М. Виельгорской (от 28 декабря 1848 г.), когда Гоголь уже переехал от М. П. Погодина к А. П. Толстому в дом Талызина на Никитском бульваре:

Но до сих пор все как-то не устроивалось в порядок, ни здоровье, ни жизнь, ни труды и занятия. Впрочем, говорить так – может быть, уже неблагодарность. Все же я не прикован к постели, но хожу и двигаюсь; все же хоть и с трудом, но переношу мороз и холод; все же хотя и медленно, но движется труд и занятия.

25 февраля 1849 года Гоголь сообщает А. С. Данилевскому:

Насчет II тома «М<ертвых> д<уш>» могу сказать только то, <что> еще не скоро ему до печати. Кроме того, что сам автор не приготовил его к печати, не такое время, чтобы печатать что-либо, да я думаю, что и самые головы не в таком состоянии, чтобы уметь читать спокойное художественное творенье. Вижу по «Одиссее». Если Гомера встретили равнодушно, то чего же ожидать мне? Притом недуги мало дают мне возможности заниматься.

Месяц спустя, ретроспективно оценивая прошедшие московские месяцы, он опять посетует А. М. Виельгорской:

Сказать же правду, я был почти все время недоволен собой. Работа моя шла как-то вяло, туго и мало оживлялась благодатным огнем вдохновенья. Наконец, я испытал в это время, как не проходит нам никогда безнаказанно, если мы хотя на миг отводим глаза свои от того, к которому ежеминутно должны быть приподняты наши взоры, и увлечемся хотя на миг какими-нибудь желаньями земными, наместо небесных (письмо от 30 марта 1849 г., Москва).

И только апрельское письмо П. А. Плетневу говорит о продолжении труда:

…хоть и не так тружусь, как бы следовало, но спасибо Богу и за то (письмо от 3 апреля 1849 г., Москва).

То, что за всеми уклончивыми высказываниями Гоголя о продвижении своей работы скрывалось характерное для него нежелание говорить именно о работе над «Мертвыми душами», первым заподозрил С. Т. Аксаков, хотя и он сразу же отмел свое подозрение:

Из писем его к друзьям видно, что он работал в это время неуспешно и жаловался на свое нравственное состояние. Я же думал, напротив, что труд его продвигался вперед хорошо, потому что сам он был довольно весел и читал всегда с большим удовольствием. Я в этом, как вижу теперь, ошибался, но вот что верно: я никогда не видал Гоголя так здоровым, крепким и бодрым физически, как в эту зиму, т<о> е<сть> в декабре 1848‐го и в январе и феврале 1849 года[110].

В целом можно предположить, что осенью – зимой 1848–1849 годов Гоголь наконец обрел относительный душевный покой. Письма его друзей рисуют в это время картину нравственной удовлетворенности и творческого подъема писателя. В. С. Аксакова пишет М. Г. Карташевской 29 ноября 1848 года из Москвы:

Гоголь у нас по-прежнему бывает так же часто; он веселее и разговорчивее, нежели был прежде; говорит откровенно и о своей книге, и вообще стал проще, как все находят. Он твердо намерен продолжать «М<ертвые> д<уши>»[111].

М. П. Погодин сообщает М. А. Максимовичу 24 декабря 1848 года:

Гоголь в Москве жил у меня два месяца, а теперь переехал к графу А. П. Толстому, ибо я сам переезжаю во флигель <…>. Он здоров, спокоен и пишет[112].

Надо отдать должное, что в более позднем письме к С. М. Соллогуб (от 24 мая 1849 г.) Гоголь несколько иначе, чем в приведенных выше письмах Плетневу, Смирновой и Виельгорской, оценил свое состояние в московский период осени – зимы 1848–1849 годов:

Приехал я в Москву с тем, чтобы засесть за «Мерт<вые> души», с окончаньем которых у меня соединено было все, и даже средства моего существованья. Сначала работа шла хорошо, часть зимы провелась отлично, потом опять отупела голова; не стало благодатного настроения и высокого размягчения душевного, во время которого вдохновенно совершается работа. И все во мне вдруг ожесточилось, сердце очерствело.

А в несколько более раннем письме В. А. Жуковскому он уже высказал желание начать чтение своей поэмы:

Жду нетерпеливо прочесть тебе все, что среди колебаний и тревог удалось создать (письмо от 14 мая 1849 г.).

Как и в письме к С. М. Соллогуб от 24 мая 1849 г.:

…когда я воображу себе только, как мы снова увидимся все вместе и я прочту вам мои «М<ертвые> души», дух захватывает у меня в груди от радости. Нервическое ли это расположение или истинное чувство, я сам не могу решить.

Авторские чтения второго тома

То, что традиционно именуется «первым авторским чтением» поэмы[113], состоялось в июле 1849 года в загородном доме калужского губернатора Н. М. Смирнова, куда по приглашению А. О. Смирновой Гоголь отправился около 6 июля. О том, как проходило данное чтение, равно как и о времяпрепровождении Гоголя у Смирновых летом 1849 года, имеется ряд воспоминаний, не противоречивых, но существенно друг друга дополняющих:

1) рассказ самой Смирновой, записанный вскоре после смерти Гоголя П. Кулишом и включенный в том II его «Записок»[114];

2) воспоминания Смирновой о Гоголе в форме письма к И. С. Аксакову[115];

3) воспоминания Л. И. Арнольди, сводного брата Смирновой, сопровождавшего Гоголя в пути из Москвы в Бегичево, но присутствовавшего не на всех чтениях[116];

4) письмо И. С. Аксакова С. Т. Аксакову от 30 августа 1849 года из Рыбинска, в котором он пересказывает известия, полученные от Смирновой[117];

5) письмо Гоголя Смирновой от 29 июля 1849 года и ее ответ от 1 августа 1849 года[118].

Первую неделю своего пребывания у А. О. Смирновой Гоголь, по воспоминанию Арнольди, «по утрам <…> запирался у себя, что-то писал, всегда стоя, потом гулял по саду один и являлся в гостиную перед самым обедом. От обеда до позднего вечера он всегда оставался с нами или с сестрой, гулял, беседовал и был бóльшую часть времени весел»[119]. Читать поэму он начал лишь неделю спустя в кабинете Смирновой для нее одной и в обстановке строжайшей секретности. Как писал Арнольди,

через неделю с небольшим после нашего приезда в Калугу в одно утро я захотел войти к сестре моей в кабинет; но мне сказали, что там Гоголь читает свои сочинения и что сестра просила, по желанию Гоголя, никого не впускать к ней. Постояв у дверей, я действительно услыхал чтение Гоголя. Оно продолжалось до обеда[120].

То, что Гоголь потребовал от Смирновой держать все в секрете, подтверждает и ее собственный рассказ о чтениях в Калуге, переданный П. Кулишом:

Еще до переезда с дачи в город Гоголь предложил А. О. С<мирновой> прочесть ей несколько глав из второго тома «Мертвых душ», с тем условием, чтоб никого при этом чтении не было и чтоб об этом не было никому ни писано, ни говорено. Он приходил к ней по утрам в 12 часов и читал почти до 2-х. Один раз был допущен к слушанию брат ее, Л. И. А<рноль>ди[121].

Второе чтение, на которое в этот раз Арнольди был допущен, сам он описывал следующим образом:

Вечером сестра рассказывала мне, что Гоголь прочел ей несколько глав из второго тома «Мертвых душ» и что все им прочитанное было превосходно. Я, разумеется, просил ее уговорить Гоголя допустить и меня к слушанию; он сейчас же согласился, и на другой день мы собрались для этого в одиннадцать часов утра на балконе, уставленном цветами. Сестра села за пяльцы, я покойно поместился в кресле против Гоголя, и он начал читать нам сначала ту первую главу второго тома, которая вышла в свет после его смерти уже[122].

В последующие дни своего пребывания в загородном доме Смирновых Гоголь изо дня в день читал главы второй части поэмы. Арнольди свидетельствовал, что их было девять и в полном объеме слышала их одна лишь А. О. Смирнова («Сестре же моей он прочел, кажется, девять глав»[123]).

Сам Гоголь был обеспокоен тем впечатлением, которое продолжение его поэмы могло произвести на слушателей. Последние, однако, высоко оценили главы второго тома. Арнольди описывал:

Когда Гоголь окончил чтение, то обратился ко мне с вопросом. «Ну, что вы скажете? Нравится ли вам?» – «Удивительно, бесподобно! – воскликнул я. – В этих главах вы гораздо ближе к действительности, чем в первом томе; тут везде слышится жизнь, как она есть, без всяких преувеличений; а описание сада – верх совершенства». – «Ну, а не сделаете ли вы мне какого-либо замечания? Нет ли тут вещи, которая бы вам не совсем понравилась?» – возразил снова Гоголь. Я немного подумал и откровенно отвечал ему, что Уленька кажется мне лицом немного идеальным, бледным, неоконченным. «К тому же, – прибавил я, – вы изобразили ее каким-то совершенством, а не говорите между тем, отчего она вышла такою, кто в этом виноват, каково было ее воспитание, кому она этим обязана… Не отцу же своему и глупой молчаливой англичанке». Гоголь немного задумался и прибавил: «Может быть, и так. Впрочем, в последующих главах она выйдет у меня рельефнее. Я вообще не совсем доволен; еще много надо будет дополнить, чтобы характеры вышли покрупнее». Он не был доволен, а мне казалось, что я не выбросил бы ни единого слова, не прибавил ни одной черты: так все было обработано и окончено, кроме одной Уленьки[124].

А. О. Смирнова тоже признавалась, что первый том «совершенно побледнел в ее воображении перед вторым: здесь юмор возведен был в высшую степень художественности и соединялся с пафосом, от которого захватывало дух»[125]. В последовавшем после отъезда Гоголя из Калуги обмене письмами она вновь высказала свое восхищение поэмой, но добавила и несколько замечаний, касавшихся в основном двух женских персонажей: Улиньки и жены Костанжогло. На письмо Гоголя от 29 июля 1849 года из Москвы, заканчивавшееся припиской «Кланяется вам Тентетников»[126], Смирнова ответила:

…как жаль, что вы так мало пишете о Тентетникове; меня они все очень интересуют и часто я думаю о Костанжогло и Муразове. Уленьку немного сведите с идеала и дайте работу жене Констанжогло: она уже слишком жалка. А в прочем все хорошо (письмо от 1 августа 1849 г., Калуга)[127].

На лето 1849 года пришелся еще один эпизод чтения глав второго тома, на этот раз московскому гражданскому губернатору Ивану Васильевичу Капнисту (сыну писателя В. В. Капниста). Л. И. Арнольди вспоминал, как, встретившись тем летом с Гоголем на Тверском бульваре, спросил, действительно ли он читал недавно несколько глав из второго тома И. В. Капнисту:

Я не понимаю, Николай Васильевич, какую вы имеете охоту читать ему ваши сочинения! Он вас очень любит и уважает, но как человека, а вовсе не как писателя! Знаете ли, что он мне сказал вчера? Что, по его мнению, у вас нет ни на грош таланта! Несмотря на свой обширный ум, И. В. ничего не смыслит в изящной литературе и поэзии; я не могу слышать его суждений о наших писателях. Он остановился на «Водопаде» Державина и дальше не пошел. Даже Пушкина не любит; говорит, что стихи его звучны, гладки, но что мыслей у него нет и что он ничего не произвел замечательного[128].

Последовавший затем ответ Гоголя проливает дополнительный свет и на его творческую лабораторию, и на сам характер:

Гоголь улыбнулся… «Вот что он так отзывается о Пушкине, я этого не знал; а что мои сочинения он не любит, это мне давно известно, но я уважаю И. В. и давно его знаю. Я читал ему мои сочинения именно потому, что он их не любит и предупрежден против них. Что мне за польза читать вам или другому, кто восхищается всем, что я ни написал? Вы, господа, заранее предупреждены в мою пользу <…>, а И<ван> В<асильевич>, слушая мое чтение, отыскивает только одни слабые места и критикует строго и беспощадно, а иногда и очень умно. Как светский человек, как человек практический и ничего не смыслящий в литературе, он иногда, разумеется, говорит вздор, но зато в другой раз сделает такое замечание, которым я могу воспользоваться. Мне именно полезно читать таким умным не литературным судьям. Я сужу о достоинстве моих сочинений по тому впечатлению, какое они производят на людей, мало читающих повести и романы. Если они рассмеются, то, значит, уже действительно смешно, если будут тронуты, то, значит, уже действительно трогательно, потому что они с тем уселись слушать меня, чтобы ни за что не смеяться, чтобы ничем не трогаться, ничем не восхищаться». Слушая Гоголя, я невольно вспомнил о кухарке Мольера <М. Лафоре>[129].

Факт чтения глав второго тома И. В. Капнисту подтверждается также свидетельством А. О. Смирновой, переданным в позднейшем письме П. А. Плетнева к В. А. Жуковскому от 17 (29) марта 1852 года из Петербурга:

А. О. Смирнова сказывала мне, что только И. В. Капнисту, который хотя любил Гоголя, но терпеть не мог его сочинений, он прочитал девять глав, желая воспользоваться строгою критикою беспощадного порицателя своих сочинений[130].

Еще одним слушателем глав второго тома стал в первой половине августа 1849 года С. П. Шевырев, на подмосковной даче которого гостил вернувшийся из Калуги Гоголь[131].

В «Воспоминаниях о Н. В. Гоголе» А. О. Смирновой имеется также указание на то, что первую главу второго тома «Мертвых душ» он читал в конце лета 1849 года на протяжении нескольких дней и в ее московском доме («В конце лета Гоголь предложил нам собраться в два часа у меня…»[132]).

Чтение в течение лета многим своим друзьям глав (до семи / девяти) из второго тома «Мертвых душ» создало впечатление о его законченности, во всяком случае вчерне. «Гоголя мы видели вчера, – сообщал И. В. Киреевский матери 8 августа 1849 года. – Второй том „Мертвых душ“ написан, но еще не приведен в порядок, для чего ему нужно будет употребить еще год»[133].

Сам же Гоголь степень завершенности поэмы продолжал держать в секрете. Д. А. Оболенский, возвращаясь вместе с Гоголем из Калуги в Москву, был заинтригован портфелем, который Гоголь постоянно держал при себе в карете в ногах. На уговоры познакомить Оболенского с содержимым портфеля Гоголь «отклонил разговор, объясняя, что много еще ему предстоит труда, но что черная работа готова и что к концу года надеется кончить, ежели силы ему не изменят»[134]. А затем «с улыбкой» посмотрел на Оболенского и сказал: «Еще теперь нечего читать; когда придет время, я вам скажу»[135].

А между тем о чтении Гоголем глав второго тома А. О. Смирновой и С. П. Шевыреву узнал ревнивый С. Т. Аксаков. Оправдать Гоголя попытался было Иван Сергеевич:

Нельзя сердиться на Гоголя, что он Вам не читал «М<ертвых> д<уш>». – Он видит в настоящее время, что Вы и Константин мало заботитесь о его производительности и не ждете от него ничего… (письмо от 30 августа 1849 г.)[136].

И в том же письме сообщил отцу тó, что ему стало уже известно из писем Смирновой, не сумевшей сохранить тайну (о чем ее настоятельно просил Гоголь):

Я получил на днях письмо от Александры Осиповны, которой до смерти хочется разболтать свой секрет, но говорит, что не велено, однако же кое-что сообщает. Гоголь читал ей 2‐й том «Мертв<ых> душ», не весь, но то, что написано. Она в восторге, хоть в этом отношении она и не совсем судья <…>. Может быть, Константин и махнет рукой, но я просто освежился этим известием; нужно давно обществу блистание Божьих талантов на этом сером, мутном горизонте. <…> Я прошу Смирнову, чур, молчите[137].

При этом Иван Аксаков, пребывавший в это время в Рыбинске и сообщавший как новость услышанные им рассказы Смирновой, не знал одного: Гоголь, переместившийся 14 августа 1849 г. с подмосковной дачи Шевырева в дом Аксаковых в Абрамцеве, уже начинал чтение поэмы также и его семейству, чем открыл новый этап своей работы над вторым томом.

Из воспоминаний С. Т. Аксакова известно, что чтение это началось, неожиданно для всех присутствовавших, вечером 18 августа, когда Гоголь, «сидя на своем обыкновенном месте, вдруг сказал: „Да не прочесть ли нам главу „Мертвых душ“?»

Мы были озадачены его словами, – продолжал далее С. Т. Аксаков, – и подумали, что он говорит о первом томе «Мертвых душ». Константин даже встал, чтоб принести их сверху, из своей библиотеки, но Гоголь удержал его за рукав и сказал: «Нет, уж я вам прочту из второго», – и с этими словами вытащил из своего огромного кармана большую тетрадь. Я не могу передать, что сделалось со всеми нами. Я был совершенно уничтожен. Не радость, а страх, что я услышу что-нибудь недостойное прежнего Гоголя, так смутил меня, что я совсем растерялся. Гоголь был сам сконфужен. Ту же минуту все мы придвинулись к столу, и Гоголь прочел первую главу 2‐го тома «Мертвых душ». С первых страниц я увидел, что талант Гоголя не погиб, – и пришел в совершенный восторг. Чтение продолжалось час с четвертью. Гоголь несколько устал и, осыпаемый нашими искренними и радостными приветствиями, скоро ушел наверх в свою комнату <…>. Я не стану описывать, в каком положении были мы все, особенно я, который считал его талант погибшим. Тут только мы догадались, что Гоголь с первого дня имел намерение прочесть нам первую главу из второго тома «Мертвых душ», которая одна была отделана, по его словам, и ждал от нас только какого-нибудь вызывающего слова. Тут только припомнили мы, что Гоголь много раз опускал руку в карман и хотел что-то вытащить, и вынимал пустую руку[138].

О событиях этого дня рассказала также В. С. Аксакова М. Г. Карташевской в письме от 29 августа 1849 года из Абрамцева:

Не могу умолчать перед тобой о том, что нас так порадовало, но это великий секрет. 19 числа Гоголь читал нам первую главу второго тома М<ертвых> д<уш>, и, слава Богу, это так хорошо, даже выше и глубже первой части, по общему приговору. Ты можешь себе представить, как мы были обрадованы. В этот день 19 числа Гоголь с утра собирался съездить к Троице <…>. Гоголь воротился только в 8 часов вечера, когда мы все сидели за нашим круглым столом в гостиной, занятые работой и чтением <…>. Он рассказывал про свою поездку, потом пошли пить чай, он показал нам образок, которым благословил его Наместник (преподобный Антоний (Медведев). – Е. Д.). У Троицы Гоголь виделся с от<цом> Феодором <Бухаревым>, бакалавром, который писал ему чрезвычайно умные и замечательные, по словам Гоголя, заметки на его Книгу. После чаю мы воротились в гостиную. Константин уже дремал. Гоголь его подталкивал, будил и сказал: «Прочтемте что-нибудь, хоть бы Мертв<ые> души». Конста<нтин> сказал: «Очень рад, сейчас принесу» (он и мы все думали, что Гоголь говорил о первом томе М<ертвых> д<уш>), встал и хотел было уже идти наверх за книгой, но Гоголь сказал: «Да уж лучше я сам вам прочту…» – и вытащил из кармана тетрадь. Мы – обомлели, едва переводили дыхание от ожидания. Гоголь начал читать первую главу второго тома М<ертвых> Д<уш> – первые минуты прошли еще в смутном состоянии и радости, и опасения, что то, что услышим, не будет иметь достоинства прежних сочинений Гоголя. Но вскоре мы убедились, что опасения наши были напрасны; слава Богу, Гоголь все тот же, и еще выше и глубже во втором томе[139].

Этим же числом (29 августа 1849 года) было датировано и встречное письмо С. Т. Аксакова И. С. Аксакову:

Не могу долее скрывать от тебя нашу общую радость: Гоголь читал нам первую главу 2‐го тома Мертвых душ. Слава Богу! Талант его стал выше и глубже; мы обещали ему не писать даже и к тебе, но нет сил молчать. Глава огром(ад)нейшая. Чтение продолжалось час с четвертью…[140]

С. Т. Аксаков вспоминал впоследствии, как на другой день после чтения он «пришел наверх к Гоголю, обнял его и высказал всю <свою> радость» и как Гоголь сказал ему «с светящимся, радостным лицом: „Фома неверный“»[141]. По дороге из Абрамцева в Москву Гоголь обратился к С. Т. Аксакову и Константину Аксакову: «Ну, говорите же мне теперь всё, что вы заметили в первой главе»[142].

В тот вечер разговор о «Мертвых душах» прервал неожиданный приезд А. С. Хомякова. Гоголь уехал в Москву, «один и как будто не так весел». После этого С. Т. Аксаков написал ему письмо, в котором «откровенно признался <…> во всех <…> сомнениях, уничтоженных первою гл<авою> 2‐го тома Мер<твых> д<уш>». «Тут же, – писал далее С. Т. Аксаков, – я сделал ему несколько замечаний и указал на особенные, по моему мнению, красоты» (Аксакову показался несколько «длинным и натянутым рассказ об Александре Петровиче» и односторонней «встреча в деревне крестьянами молодого барина»[143]).

Дальнейшие события, как вспоминал С. Т. Аксаков, развивались следующим образом:

Получив мое письмо, Гоголь был так доволен, что захотел видеть меня немедленно. <…> Он нанял карету, лошадей и в тот же день прискакал к нам в Абрамцево. Он приехал необыкновенно весел или, лучше сказать, светел, долго и крепко жал мне руку и сейчас сказал: «Вы заметили мне именно то, что я сам замечал, но не был уверен в справедливости моих замечаний. Теперь же я в них не сомневаюсь, потому что то же заметил другой человек, пристрастный ко мне»[144].

В Абрамцеве Гоголь прожил «целую неделю; до обеда раза два выходил гулять и остальное все время работал»[145]. Семья просила Гоголя прочесть следующие главы, но «он убедительно просил» С. Т. Аксакова, чтобы тот «погодил», и тут же признался, что прочел уже несколько глав Смирновой и Шевыреву, «что сам увидел, как много надо переделать, и что прочтет <…> их непременно, когда они будут готовы»[146].

О работе Гоголя в пору его пребывания в Абрамцеве вспоминала, в частности, О. С. Аксакова в письме И. С. Аксакову конца сентября 1849 года, сожалея, что «не решилась» тогда заглянуть в содержание гоголевских тетрадей:

Время делается холодно, и я боюсь, что Гоголь не приедет сюда к нам, а как хочется послушать. Какой был для меня соблазн, когда Гоголь оставил портфель и все тетради сбоку так и виднелись, что можно было что-нибудь прочесть, но я никак не решилась[147].

В. С. Аксакова тоже вспоминала:

Гоголь обыкновенно все дообеденное время проводил у себя наверху и, по всему вероятию, писал (письмо М. Г. Карташевской от 20 августа 1849 года, Абрамцево[148]).

Собственно, именно с этого времени (конец лета – начало осени 1849 года, которые Гоголь проводит в Абрамцеве у Аксаковых) в его письмах появляются сообщения о «работе». Впрочем, то, что это работа над поэмой, он по-прежнему избегает упоминать:

Все время мое отдано работе, часу нет свободного. Время летит быстро, неприметно. <…> Избегаю встреч даже со знакомыми людьми от страху, чтобы как-нибудь не оторваться от работы своей. Выхожу из дому только для прогулки и возвращаюсь сызнова работать. <…> С удовольствием помышляю, как весело увижусь с вами, когда кончу свою работу» (письмо к С. М. Соллогуб и А. М. Виельгорской от 20 октября 1849 года, Москва).

Около ноября 1849 года Гоголь получает в ответ на свои просьбы сообщать ему замечания о первом томе «Мертвых душ» письмо от К. И. Маркова, отставного поручика и помещика Лебединского уезда Харьковской губернии, следующего содержания:

…признаюсь вам, вы задумали план громадный и опасный. Из превосходного творения может выйти избитая история, а может быть еще более превосходное творение. Если вы хотите представить общество русское, как оно есть, то хорошая сторона его существует, и изображение его в вашем романе неизбежно; но если вы выставите героя добродетели, то роман ваш станет наряду с произведениями старой школы. Не пересолите добродетели. Изобразите нам русского человека, но в каждодневном его быту, а не исключительное лицо, которые встречаются у всех народов[149].

В ответном письме Маркову Гоголь излагает свое намерение найти «очень трудный, рискованный путь – минуя идеализацию, к полноте и многосторонности»[150], которое он и собирался осуществить во втором томе:

Что же касается до II тома «М<ертвых> душ», то я не имел в виду собственно героя добродетелей. Напротив, почти все действующие лица могут назваться героями недостатков. Дело только в том, что характеры значительнее прежних и что намеренье автора было войти здесь глубже в высшее значение жизни, нами опошленной, обнаружив видней русского человека не с одной какой-либо стороны (письмо К. И. Маркову от 3 декабря 1849 года, Москва).

Совет Маркова перекликался с замечаниями слушателей второго тома, в частности Смирновой и Арнольди, предостерегавших Гоголя от идеализации. Еще менее хотел Гоголь идеализировать в поэме себя.

«Скотина Чичиков едва добрался до половины своего странствования. Может быть, оттого, что русскому герою с русским народом нужно быть несравненно увертливей, нежели греческому с греками. Может быть, и оттого, что автору „Мертвых душ“ нужно быть гораздо лучше душой, нежели скотина Чичиков», – писал он В. А. Жуковскому осенью 1849 года[151], полагая при этом, что второй том «Мертвых душ» может подготовить читателя к восприятию «вечных красот» Гомера, над переводом которого тот тогда работал:

Никакое время не было еще так бедно читателями хороших книг, как наступившее. <…> Временами мне кажется, что II-й том «Мерт<вых> душ» мог бы послужить для русских читателей некоторою ступенью к чтенью Гомера. Временами приходит такое желанье прочесть из них что-нибудь тебе, и кажется, что это прочтенье освежило бы и подтолкнуло меня – но… Когда это будет? когда мы увидимся? Вот тебе все, что в силах сказать (письмо от 14 декабря 1849 года).

Но вместе с тем появляются и новые сомнения. В том же письме Жуковскому Гоголь выказывает и глубоко пессимистический взгляд на ситуацию личного и общественного нездоровья. Появление его поэмы в этой ситуации кажется ему, как это было в пору работы над «Выбранными местами из переписки с друзьями», слишком несвоевременным для не подготовленного к ней общества:

Полтора года моего пребыванья в России пронеслось, как быстрый миг, и ни одного такого события, которое бы освежило меня, после которого, как бы после ушата холодной воды, почувствовал бы, что действую трезво и точно действую. Только и кажется мне трезвым действием поездка в Иерусалим. Творчество мое лениво. Стараясь не пропустить и минуты времени, не отхожу от стола, не от<о>двигаю бумаги, не выпускаю пера – но строки лепятся вяло, а время летит невозвратно. Или, в самом деле, 42 года есть для меня старость, или так следует, чтобы мои «Мертвые души» не выходили в это мутное время, когда, не успевши отрезвиться, общество еще находится в чаду и люди еще не пришли в состояние читать книгу как следует, то есть прилично, не держа ее вверх ногами? Здесь всё, и молодежь и стар<ость>, до того запуталось в понятиях, что не может само себе дать отчета. Одни в полном невежестве дожевывают европейские уже выплюнутые жеваки. Другие изблевывают свое собственное несваренье. Редкие, очень, очень редкие слышат и ценят то, что в самом деле составляет нашу силу. Можно сказать, что только одна церковь и есть среди нас еще здоровое тело (письмо от 14 декабря 1849 года, Москва).

На следующий день почти о том же он пишет и П. А. Плетневу:

…нашло на меня неписательное расположение. Все кругом меня жалуются, что не пишу. <…> «Мертвые души» тоже тянутся лениво. Может быть, так оно и следует, чтобы им не выходить теперь. Люди, доселе не отрезвившиеся от угару, не годятся в читатели… (письмо от 15 декабря 1849 г., Москва).

И остается только гадать: переживал ли Гоголь в это время новый кризис, или то было настроение момента. Во всяком случае, на исходе 1849 года он делает А. М. Виельгорской признание несколько иного характера:

Труда своего никак не оставляю, и хоть не всегда бывают свежие минуты, но не унываю (письмо от 26 декабря 1849 года).

***

Начало 1850 года было ознаменовано новой чредой чтений глав второго тома, которые Гоголь устраивал своим друзьям и литературным знакомым. 7 января 1850 года он вторично прочел Аксаковым первую главу – теперь уже в переработанном виде. Об этом имеется свидетельство Ивана Аксакова, который гостил в Москве и на этот раз смог сам присутствовать на чтении, а уже 9 января, вернувшись в Ярославль, писал родным:

Как-то Вы провели ночь эту, милый отесинька, после чтения Гоголя и моего отъезда, что Ваша голова? <…> Спасибо Гоголю! Все читанное им выступало передо мною отдельными частями, во всей своей могучей красоте… Если б я имел больше претензий, я бы бросил писать: до такой степени превосходства дошел он, что все другие перед ним пигмеи[152].

Об этом же чтении вспоминал впоследствии и С. Т. Аксаков:

1850 года генваря 7‐го Гоголь прочел нам в другой раз первую главу «Мертвых душ». Мы были поражены удивлением: глава показалась нам еще лучше и как будто написанною вновь[153].

А Ивану Аксакову «по горячим следам» в письме от 10 января 1850 года из Москвы он сообщил о разговоре, состоявшемся с Гоголем через день после прочтения новой редакции первой главы:

Вчера целый вечер провели мы с Гоголем, даже Констант<ина> не было дома (он был у Кошелева, с Соллогуб и Васильчиковой). Гоголь был необыкновенно любезен, прост и искренен; при сестрах говорил о том, как он трудно пишет, как много переменяет, так что иногда из целой главы не остается ни одного прежнего слова. Когда все вышли в другую комнату, он наклонился ко мне и спросил: «Ну, а заметили вы, как я все переправил по вашему письму? Теперь вы должны сделать мне свои замечания на второе чтение». Я сказал, что решительно не могу ничего заметить, и в то же время спросил его, что это значит, что при втором чтении я слышал все как будто новое, так что я забыл теперь прежнее? Он объяснил мне это тем, 1) что при втором чтении выступила наружу глубина содержания и, второе, что он дал последнюю гармоническую отделку. Он прибавил, что трудно это объяснить и что только живописец понимает, что такое значит тронуть в последний раз картину, что после этого ее не узнаешь. Он потребовал вторично, чтоб я ему что-нибудь заметил. Я напряг свою память и точно вспомнил, что в описании девушки мне показалось слишком обыкновенным, даже избитым то, что, когда надобно дать что-нибудь – она отдает все, что у нее есть, и потом выражение, что, казалось, она готова была сама улететь вслед за своими словами, мне не нравится своей идеальностью. На оба замечания Гоголь сказал: точно так, – весьма проворно и таким тоном, что, вероятно, он и прежде это думал. Я заставил его признаться, что все наши замечания бесполезны и что он сам это видит лучше других, но в то же время он сказал, что для него важно совпадение моих замечаний с его собственными, и прибавил, что при третьем чтении я, может быть, больше замечу. Я решился ему сказать мое опасение, что при его ясновидящем взгляде, так глубоко и широко все обнимающем, он при каждом новом воззрении увидит что-нибудь новое, если не в главном, не в существенном, то в подробностях, в полноте… Гоголь улыбнулся и сказал: успокойтесь; этому есть мера; художник почувствует гармонию своего создания и ни за что в свете ничего не переменит, кроме каких-нибудь ошибочных слов или сведений[154].

Письмо, упомянутое Гоголем («переправил по вашему письму»), было тем самым, которое С. Т. Аксаков отослал ему на следующий день после чтения первой главы в Абрамцеве[155].

Со своей стороны, Иван Аксаков в письме к отцу от 12 января 1850 года из Ярославля отметил, что «не довольно ясно обозначено, почему, под каким предлогом Чичиков расположился жить у Тентетникова…»[156]. В остальном он, как и в предыдущем письме родным от 9 января 1850 года, высказывал восхищение прочитанным:

Я теперь точно стал в отдалении и смотрю на картину, развернувшуюся в «Мертвых душах», и лучше еще понимаю и чувствую ее, нежели стоявши слишком близко к ней. Так все глубоко, могуче и огромно, что дух захватывает! <…> Кланяюсь Гоголю[157].

Мнение это было передано Гоголю, который «ни слова не сказал на <…> замечание о Чич<икове> и Тентетн<икове>, но, конечно, без внимания его не оставит», как заметил С. Т. Аксаков в письме И. С. Аксакову от 17 января 1850 года[158].

19 января 1850 года Гоголь прочитал «Мертвые души» М. П. Погодину и М. А. Максимовичу[159], затем отправился обедать к Аксаковым и прочитал С. Т. и К. С. Аксаковым (остальные члены семейства на чтении не присутствовали) теперь уже вторую главу поэмы. Впечатления от этого чтения отразились в следующем письме С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 20 января 1850 года:

До сих пор не могу еще прийти в себя: Гоголь прочел нам с Константином 2-ую главу. <…> Что тебе сказать? Скажу одно: вторая глава несравненно выше и глубже первой. Раза три я не мог удержаться от слез. Рассказывать содержание, в котором ничего нет особенно интересного для тебя, мне не хочется; даже как-то совестно, потому что в голом рассказе анекдота ничего не передается. Такого высокого искусства показывать в человеке пошлом высокую человеческую сторону нигде нельзя найти, кроме Гомера. Так раскрывается духовная внутренность человека, что для всякого из нас, способного что-нибудь чувствовать, открывается собственная своя духовная внутренность[160].

Теперь только я убедился вполне, что Гоголь, – продолжал С. Т. Аксаков в том же письме, – может выполнить свою задачу, о которой так самонадеянно, так дерзко, по-видимому, говорит в первом томе. Я сказал Гоголю и повторю тебе, что теперь для нас остается одно: молитва к Богу, чтоб Он дал ему здоровья и сил окончательно обработать и напечатать свое высокое творение. Гоголь был увлечен искренностью моих слов и сказал о себе, как бы говорил о другом: «Да, дай только Бог здоровья и сил! Благо должно произойти из того, ибо человек не может видеть себя без помощи другого»… Что за образы, что за картина природы без малейшей картинности!..[161]

С Аксаковым-старшим во многом совпал во мнении и Константин Аксаков. В письме к брату Ивану также от 20 января 1850 года он писал:

Вчера Гоголь читал отесиньке и мне вторую главу. – Что тебе сказать? Она для меня несравненно выше первой. Уленька, генерал, жизненные отношения и столкновения этих и других лиц не выходят у меня из головы. Чем дальше, тем лучше. Рассказывать ли тебе или нет? Право, не знаю! О, как трудно выставить прекрасную девушку и как хороша она! Ну, если б ты был здесь, я и не знаю, что бы с тобою было! – Глубоко захвачен человек! Гоголь поймал его и заставил все высказывать, во всем признаваться. Кажется, Гоголь сам был очень доволен, в духе. Жаль только, что ни маменька, ни сестры не слыхали. Хорош, хорош Быстрищев[162] со всем, что в нем есть! Но я пишу тебе одни восклицания, а рассказывать мудрено[163].

По-видимому, Гоголь, довольный тем одобрением, которое чтение первых двух глав его поэмы вызвало у Аксаковых, собирался прочитать им следующие главы. Такое впечатление создалось, во всяком случае, у С. Т. Аксакова, который сообщал о том Ивану:

Гоголю хотелось прочесть третью главу: ибо, по его словам, нужно было прочесть ее немедленно, но у него недостало сил. Да, много должно сгорать жизни в горниле, из которого истекает чистое злато. Вероятно, на днях выйдет какой-нибудь Куличок-зуек, и вслед за ним прочтется третья глава… Больно, что все наши просидели в это время одни в гостиной. Теперь очевидно, что все главы будут читаться только мне и Константину. Я примиряюсь с этою мыслию только одним, что это нужно, полезно самому Гоголю (письмо от 20 января 1850 г., <Москва>[164]).

То же он повторил в письме от 27 января 1850 года:

Гоголь еще ничего не читал мне нового, но, кажется, раза два приходил с намерением читать, но всегда что-нибудь мешало[165].

Иван, находившийся в это время по делам службы в Ярославле и знавший о труде Гоголя в основном по пересказам родных, в письме к ним от 22 января 1850 года выразил, тем не менее, уверенность, что «у Гоголя все написано»:

…он уже дал полежать своей рукописи и потом вновь обратился к ней для исправления и оценки, словом, поступает так, как сам советует другим. В противном случае он не стал бы читать и заниматься отделкою подробностей и частностей…[166]

С последним С. Т. Аксаков остался «совершенно <…> согласен» (письмо И. С. Аксакову от 27 января 1850 года[167]).

Однако сам Гоголь два дня спустя после чтения второй главы у Аксаковых дал несколько иную версию предполагаемой завершенности поэмы:

Конец делу еще не скоро, т<о> е<сть> разумею конец «М<ертвых> душ». Все почти главы соображены и даже набросаны, но именно не больше, как набросаны; собственно написанных две-три и только. Я не знаю даже, можно ли творить быстро собственно художническое произведение. Это разве может только один Бог, у которого всё под рукой: и разум и слово с ним. А человеку нужно за словом ходить в карман, а разума доискиваться (письмо П. А. Плетневу от 21 января 1850 г., Москва).

То, что Гоголь называл «написанными главами», означало: главы, заново переработанные[168]. В то время как С. Т. Аксаков, уверенный в готовности рукописи второго тома, советует представить ее царю, Гоголь решает править свое сочинение до тех пор, пока цензура сама не пропустит рукопись без затруднения. Об этом решении Гоголя Аксакову сообщила А. О. Смирнова (во время их встречи в Москве в конце февраля – начале марта 1850 года). Мы же знаем о нем из письма С. Т. Аксакова сыну Ивану:

Она рассказала мне кое-что о дальнейшем развитии «Мертвых душ», и по слабости моего ума на все легла тень ложных их убеждений. Например, она мне открыла секрет, что Гоголь никогда не представит своей рукописи государю, что я советовал, хотя уверен, что он дозволил бы ее напечатать; нет, он хочет до тех пор ее исправлять, пока всякий глупый, привязчивый цензор не пропустит ее без затруднения. Я отвечал: как жаль, какая ложная мысль! (письмо И. С. Аксакову от 3 марта 1850 г., <Москва>[169]).

По-видимому, к этому времени относится и эпизод, рассказанный как анекдотический уже в 1890‐е годы А. Д. Галаховым со слов М. С. Щепкина:

«Раз, – говорит он (М. С. Щепкин. – Е. Д.), – прихожу к нему и вижу, что он сидит за письменным столом такой веселый». – «Как ваше здравие? Заметно, что вы в хорошем расположении духа». – «Ты угадал. Поздравь меня: кончил работу». Щепкин от удовольствия чуть не пустился в пляс и на все лады начал поздравлять автора. Прощаясь, Гоголь спрашивает Щепкина: «Ты где сегодня обедаешь?» – «У Аксаковых». – «Прекрасно: и я там же». Когда они сошлись в доме Аксаковых, Щепкин перед обедом, обращаясь к присутствовавшим, говорит: «Поздравьте Николая Васильевича». – «С чем?» – «Он кончил вторую часть Мертвых душ». Гоголь вдруг вскакивает: «Что за вздор! От кого ты это слышал?» Щепкин пришел в изумление: «Да от вас самих: сегодня утром вы мне сказали». – «Что ты, любезный, перекрестись: ты, верно, белены объелся или видел во сне». Снова спрашивается: чего ради солгал человек?[170]

Во время встречи в конце февраля – начале марта 1850 года А. О. Смирнова и С. Т. Аксаков говорили также и о том направлении, которое собирался придать последующим главам поэмы Гоголь:

Когда я между слов промолвил, что, слава Богу, талант Гоголя жив и что он здраво смотрит на предметы, Смирнова расхохоталась и, разгорячась, высказала мне, что Гоголь точно так же смотрит на все, как смотрел в своих письмах, что без них он никогда бы не написал второго тома «Мертвых душ», что он не отступился ни от одного слова, в них написанного, и что он решился меня обманывать, в этом отношении, со всеми другими (письмо С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 3 марта 1850 г.[171]).

Новое чтение «Мертвых душ», на этот раз Ю. Ф. Самарину и А. С. Хомякову, состоялось в первых числах марта 1850 года. О нем С. Т. Аксаков сообщал Ивану Аксакову 7 марта:

Самарин приезжает к нам по вечерам. <…> Как я рад, что третьего дня Гоголь прочел ему и Хомякову 1‐ю главу «Мертвых душ», слышанную тобой. Разумеется, Самарин вполне оценил это великое произведение. Хомякова еще не видал: он сделал два замечания, по-моему неосновательные и пустые[172].

По-видимому, именно об этом чтении идет речь и в недатированном письме Самарина Гоголю, которое относится к марту 1850 года:

…если бы я собрался слушать вас с намерением критиковать и подмечать недостатки, кажется, и тогда, после первых же строк, прочтенных вами, я забыл бы о своем намерении. Я был так вполне увлечен тем, что слышал, что мысль об оценке не удержалась бы в моей голове. Вместо всяких похвал и поздравлений скажу вам только, что я не могу вообразить себе, чтобы прочтенное вами могло быть совершеннее[173].

Замечания, которые Самарин позволил себе все же сделать, относились в основном к описанию службы Тентетникова в департаменте:

«Но вы непременно требуете замечаний, а мне хочется исполнить ваше желание – и потому посылаю вам несколько придирок, касательно не художественной стороны, а исторической верности»[174].

Еще одну (третью) главу второго тома Гоголь прочел Аксаковым в конце мая 1850 года: сначала одному С. Т. Аксакову, на другой день – заново ему и Константину. Последнее следует из письма С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 2 июня 1850 года:

Гоголь третьего дня прочел мне одному, даже без Конст<антина>, 3‐ю главу «М<ертвых> д<уш>». Вчера прочел половину ее в другой раз при мне Конст<антину> и сегодня хотел дочитать другую. До того хорошо, что нет слов. Конста<нтин> говорит, что это лучше всего; но что бы он сказал, если б услышал в другой раз то же? Я утверждаю, что нет человека, который мог бы вполне все почувствовать и все обнять с первого раза[175].

Об этом же чтении упоминает и В. С. Аксакова в письме М. Г. Карташевской от 25 мая 1850 года из Москвы:

Гоголь уезжает опять надолго; зиму ему необходимо провести в теплом климате – он опять расстроился здоровьем. Он читал отесиньке еще третью главу, и отесинька и Константин никогда еще не были, кажется, в таком восхищении…[176].

Гоголь собирался прочитать Аксаковым и главу IV, но потом передумал под предлогом слабого здоровья С. Т. Аксакова и желания его не волновать:

Гоголь приготовил и отделал главу для прочтения всему нашему семейству; но не читал, потому что она так чувствительна, что меня должна расстроить… Как это досадно! Проклятое последнее мое нездоровье тому причиной. Теперь чтение откладывается на год… (письмо С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 2 июня 1850 г., <Москва>[177]).

В итоге глава IV была прочитана Гоголем лишь год спустя, в 20‐х числах июня 1851 года. В настоящее время данными о том, соответствовала ли редакция, которую Гоголь поостерегся читать С. Т. Аксакову, уцелевшей от сожжения главе IV, в которой намечена история Хлобуева и его разоренного хозяйства, а также новой аферы, задуманной Чичиковым, мы не располагаем.

Сам Гоголь этому периоду дает оценку противоречивую:

Я все время болел и вследствие того провел праздно всю зиму, что для меня во всех отношеньях было тяжело и действов<ало> обратно на расстройство моего здоровья (письмо А. С. Данилевскому от 5 июня 1850 г., Москва).

Что не помешало ему несколько месяцев спустя описать то же время, предшествовавшее его отъезду из Москвы в Васильевку, как благоприятствовавшее его работе:

Когда я перед отъездом из Москвы прочел некоторым из тех, которым знакомы были, как и вам, две первые главы, оказалось, что последующие сильней первых и жизнь раскрывается, чем дале, глубже. Стало быть, несмотря на то, что старею и хирею телом, силы умственные, слава Богу, еще свежи (письмо А. П. Толстому от 20 августа 1850 г., Васильевка).

К этому же времени относится и найденное после смерти Гоголя среди его рукописей[178] черновое прошение на имя наследника, в котором, обращаясь к великому князю Александру Николаевичу, просит «исходатайствовать <…> у Государя Императора некоторое денежное пособие, хотя заимообразно, на три или четыре года до совершенного и добросовестного окончания второй части Мертвых душ», и объясняет одновременно то значение, которое придает своему труду:

Ваше В<ысочество> читали мои сочинения, и некоторые из них удостоились Вашего высокого одобрения. Последняя книга, на которую я употребил лучше мои силы, это Мертвые Души. Но про них написана только первая часть. Вторая же, где русский человек выступает не одними пошлостями, [но самое главное и] но всей глубиной своей богатой природы, еще не вполне окончена. Труд этот может один доставить мне способ существования, ибо состояния у меня нет никакого. <…> Окончить вторую часть Мертв<ых> Душ я должен уже для того, чтобы было чем жить (конец августа – сентябрь 1850 г., Васильевка).

В официальном письме, написанном, по всей видимости, на имя В. Д. Олсуфьева, отчетливо выступали причины, заставившие Гоголя просить не только о вспомоществовании, но и о беспошлинном паспорте и казенной подорожной, подобных тем, какие ему были выданы при поездке в Иерусалим. А также было подчеркнуто отличие второго тома поэмы от уже написанного первого:

Я долго колебался и размышлял, имею ли право осмелиться беспокоить Государя Наследника просьбою. Наконец подумал так: я занимаюсь сочинением, которое касается близкой сердцу его России. Если сочинение мое пробудит в русских любовь ко всему тому, что составляет ее святыню, и с тем вместе поселит в нем охоту к занятиям и трудам, более прочих свойственным нашей земле, то это с моей стороны есть уже тоже некоторый род службы, полезной отечеству. Сочинение мое «Мертвые души» долженствует обнять природу русского человека во всех ее силах. Из этого сочинения вышла в свет одна только часть, содержащая в себе осмеяние всего того, что несвойственно нашей великой природе, что ее унизило; вторая же часть, где русский человек является уже не пошлою своею стороной, но всей глубиной своей природы, со всем величием своего характера, не могла быть так скоро оконченной. Мне нужно было обдумать и созреть самому. Теперь часть дела уже сделана. Но я устал, утомился, и здоровье мое, которым было запасся в Италии, вновь ослабело, и, что всего хуже, суровость климата отнимает у моей головы способность работать в зимнее время; две зимы пропали здесь даром. Чувствую, что для оживления труда моего и окончания нужно большее сближение с Россией и временное отдаление от нее. Если бы в продолжение трех лет была у меня возможность совершать в летние месяцы путешествие по России, а на три зимние месяца удаляться невдали от нее или на острова Греции, или где-нибудь на Востоке затем, чтобы поработать в тишине, – сочиненье мое было бы кончено не к бесславью Русской земли. Ибо нет у меня другой мысли: этим живу, этим дышу, молюсь Богу только об этом (конец августа – сентябрь 1850 г., Васильевка).

А между тем жертвой возобновившихся в Петербурге и на Украине слухов о скором выходе второго тома «Мертвых душ» на этот раз оказалась матушка Гоголя, М. И. Гоголь, принявшая посланную им весной 1850 года[179] посылку с огородными семенами для сестер за только что вышедшую поэму (так когда-то С. Т. Аксаков принял книгу Фомы Кемпийского за посланную Гоголем рукопись[180]).

Возможности отправиться на средиземноморский юг Гоголь не получил. И вместо этого остался в Васильевке. О состоянии работы над поэмой в это время позволяют судить слова, сказанные им М. А. Максимовичу во время их совместной поездки в Васильевку летом 1850 года:

Беспрестанно поправляю и всякий раз, когда начну читать, то сквозь написанные строки читаю еще ненаписанные. Только вот с первой главы туман сошел[181].

Работа над завершением поэмы

И вновь друзья беспокоятся, как сложится судьба поэмы. Свои опасения после отъезда Гоголя из Москвы высказал С. Т. Аксаков:

Если Гоголь в эту зиму ничего не сделает, то я крепко буду бояться за окончание его великого подвига. Гоголь отправился в путь прямо из нашего дому, позавтракав на дорогу варениками и пр., что, без сомнения, доставило большое удовольствие матери. В последнее время я замечал в Гоголе необыкновенное ко мне чувство, или записки мои ему очень понравились, а также и замечания на его второй том, или болезненность моя его разжалобила (письмо И. С. Аксакову от 19 июня 1850 г., Абрамцево[182]).

Более оптимистичный взгляд на возможность завершения Гоголем работы при условии, если зиму он проведет в Греции, высказала в письме И. С. Аксакову от 28 июня 1850 года из Калуги А. О. Смирнова:

Сегодня я детям читала Тараса Бульбу вслух. Что за человечек этот Гоголь, что за оригинальный гений! Он проехал здесь с Максимовичем, здоровье его плохо; если Бог поможет ему получить пачпорт за границу, он, вероятно, поселится в Афинах или на Афоне и кончит там второй том[183].

Энтузиазма Смирновой, правда, не разделил Иван Аксаков в письме отцу от 9 июля 1850 года:

В Данилове я нашел себе письмо от А<лександры> О<сиповны>. Она пишет <…>, что Гоголь, вероятно, поселится на Афонской горе и там будет кончать «Мертвые души» (как ни подымайте высоко значение искусства, а все-таки это нелепость, по-моему: среди строгих подвигов аскетов он будет изображать ощущения Селифана в хороводе и грезы о белых и полных руках и проч.)[184].

На пути в Васильевку Гоголь получит дополнительные импульсы для работы над поэмой. Услышав 24 июня 1850 года в Севске плач дочерей по матери, он оказался настолько «поражен поэтичностью этого явления», что захотел «воспользоваться им при случае в „Мертвых душах“»[185]. Уже по отъезде из Оптиной пустыни Гоголь пишет письмо иноку Порфирию (в миру – Петр Григоров), благодаря за вспомоществование, которое, по его словам, послужит окончанию поэмы: «Ваша близкая к небесам пустыня и радушный прием ваш оставили в душе моей самое благодатное воспоминанье». «При сем» он прилагает деньги «10 р. серебром на молебствие о благополучном <…> путешествии <к святым местам> и о благополучном окончании сочинения <…> на истинную пользу другим и на спасенье собственной души» (письмо от 19 июля 1850 г., Васильевка[186]). Инок Порфирий в ответ напутствует:

Пишите, пишите и пишите для пользы соотечественников, для славы России, не уподобляйтесь оному ленивому рабу, скрывавшему свой талант, оставивши его без приобретения… (письмо от 29 июня 1850 г., Оптина пустынь)[187].

Еще одно «официальное» письмо, которое Гоголь отправил из Васильевки через своего племянника Н. П. Трушковского с просьбой для себя пенсиона, который бы позволил ему зимой пребывать в Греции, было адресовано «графу Л. А. Перовскому (м<инист>р вну<тренних> дел) или князю П. А. Ширинскому-Шихматову (м<инист>р просв<ещения>) или графу А. Ф. Орлову (III отд<еление>)». И вновь просьба мотивировалась Гоголем необходимостью продолжить работу над «Мертвыми душами»:

…суровость двух северных зим расстроила снова мое здоровье. Не столько жаль мне самого здоровья, сколько того, что время пропало даром. А между тем предмет труда моего не маловажен. В остальных частях «Мертвых душ», над которыми теперь сижу, выступает русский человек уже не мелочными чертами своего характера, не пошлостями и странностями, но всей глубиной своей природы и богатым разнообразьем внутренних сил, в нем заключенных. Если только поможет Бог произвести все так, как желает душа моя, то, может быть, и я сослужу службу земле своей не меньшую той, какую ей служат все благородные и честные люди на других поприщах. <…> Конечно, я мог бы иметь средства, если бы решился выдать в свет мое сочинение в неготовом и неоконченном виде – но на это не решусь никогда. Есть, слава Богу, совесть, которая не позволит мне этого даже и в таком случае, если бы я очутился в последней крайности. Всякому человеку следует выполнить на земле призванье свое добросовестно и честно (между 10 и 18 июля 1850 г. , Васильевка)[188].

В Васильевке Гоголь получит также письмо от своего петербургского знакомого М. С. Скуридина:

В народе ходит молва, что вы и вторую часть «Мертвых душ» кончили. Нетерпеливо ждут выпуска в свет, и я равномерно. Мне все что-то ныне кажется, что и до того не доживешь, и до другого не доживешь. Потешьте, душенька, повернитесь, попроворнее! (25 июля 1850 г.)[189].

Ответное письмо Скуридину не сохранилось. Но Гоголь словно отвечает на его призыв в других письмах, ссылаясь на необходимость поработать зимой, «чтобы приготовить 2 том к печати, приведя его окончательно к концу» (письмо А. П. Толстому от 20 августа 1850 г., Васильевка). О том же он пишет и А. О. Смирновой:

Мне нужно непременно эту зиму хорошенько поработать в ненатопленном тепле, с благодатными прогулками на воздухе благорастворенного юга. И если только милосердный Бог приведет мои силы в состоянье полного вдохновенья, то второй том эту же зиму будет готов. Вы сами знаете, что бывают времена, когда в один день больше делается, чем в месяцы (письмо от 20 августа 1850 г., Васильевка).

При этом срок выхода второго тома в очередной раз отодвигается, теперь Гоголь намечает его на конец 1851 – начало 1852 годов, продолжая, однако, чтение глав в узком кругу. В Васильевке он устраивает чтение для родных, о чем упоминает в дневнике его сестра Елизавета Васильевна Быкова («1 октября, именины матери. Брат вместо подарка читал нам из второго тома „Мертвых душ“»[190]). Еще одно чтение для членов семьи первой главы второго тома состоится полгода спустя, в начале апреля 1851 года, в Кагарлыке (укр. Кагарлик), где гостила в это время М. И. Гоголь со старшими дочерьми. Об этом чтении она вспоминала уже после смерти сына в письме М. П. Погодину от 24 марта 1852 года[191].

Так и не получив пенсион, который сделал бы возможным его пребывание в Греции, Гоголь отправляется в Одессу, где, поселившись 24 октября 1850 года в доме своего родственника Андрея Трощинского[192], продолжал работать над поэмой. И даже сообщил Жуковскому о близости ее окончания, подчеркивая, однако, что близость еще не есть завершение:

Милосердый Бог меня еще хранит, силы еще не слабеют, несмотря на слабость здоровья; работа идет с прежним постоянством, и хоть еще не кончена, но уже близка к окончанью. Что ж делать? <…> Покуда писатель молод, он пишет много и скоро. Воображенье подталкивает его беспрерывно. Он творит, строит очаровательные воздушные себе замки, и немудрено, что писанью, как и замкам, нет конца. Но когда уже одна чистая правда стала его предметом и дело касается того, чтобы прозрачно отразить жизнь в ее высшем достоинстве, в каком она должна быть и может быть на земле и в каком она есть покуда в немногих избранных и лучших, тут воображенье немного подвигнет писателя; нужно добывать с боя всякую черту (письмо от 16 декабря 1850 г., Одесса).

Жуковскому, как сообщает Гоголь в том же письме, он хочет «прочесть <…> все, что написалось» (Жуковский в это время находится в Баден-Бадене):

Если Бог благословит возврат твой в Россию будущим летом, то хорошо бы нам съехаться хоть на месяц туда, где расположишься ты на летнее пребыванье, будет ли это в Ревеле, Риге или где инде. Мы туда бы выписали Плетнева, Смирнову и еще кого-нибудь и провели бы прекрасно это время.

Судя по всему, именно конец осени – начало зимы 1850 года становится для Гоголя периодом наиболее плодотворной работы над завершением поэмы. Новое (второе) издание своих сочинений, порученное С. П. Шевыреву, Гоголь теперь хочет приурочить к выходу второго тома, будучи убежден, что его появление еще больше оживит интерес к его творчеству в целом: «Нужно необходимо, чтобы к выходу II‐го тома „М<ертвых> д<уш>“ подоспело изданье сочинений, которых, вероятно, потребуется тогда вдруг много» (письмо С. П. Шевыреву от 7 (по другой версии – 2) ноября 1850 г., Одесса).

О намерении Гоголя печатать второй том свидетельствует, по-видимому, также и письмо его П. А. Плетневу из Одессы от 2 декабря 1850 года. Впрочем, второй том в нем не назван, а говорится вообще о «печатании»:

Намеренья мои теперь вот какого рода: в конце весны или в начале лета предполагаю быть в Петербурге, затем, чтобы, во-первых, повидаться с тобой и с Жуковским и перечесть вместе все то, что хочется вам прочитать, а, во-вторых, если будет Божья воля, то и приступить к печатанью. Время, кажется, уже несколько угомонилось, головы хоть, может быть, и не совсем, но по крайней мере уже, верно, отрезвились настолько, чтобы иметь терпенье и хладнокровье выслушать, в чем дело, а до сих пор, право, не подымались даже и руки к изданью чего-либо.

Гоголь рассчитывает, что поэма его появится вместе с картиной А. А. Иванова «Явление Христа народу». «Хорошо бы было, если бы и ваша картина, и моя поэма явились вместе», – пишет он А. А. Иванову из Одессы в Рим (письмо от 16 декабря 1850 г.)[193]. И неделю спустя А. О. Смирновой словно поясняет:

О себе покуда скажу, что Бог хранит, дает силу работать и трудиться. Утро постоянно проходит в занятиях, не тороплюсь и осматриваюсь. Художественное созданье и в слове то же, что и в живописи, то же, что картина. Нужно то отходить, то вновь подходить к ней, смотреть ежеминутно, не выдается ли что-нибудь резкое и не нарушается ли нестройным криком всеобщего согласия (письмо от 23 декабря 1850 г., Одесса).

В целом, как полагал Н. С. Тихонравов, резюмируя рассеянные в письмах 1850 года сообщения, «в исходе означенного года <…> <второй> том был уже окончен и в некоторых частях отделан „начисто“»[194]. То, что Гоголь отсрочивал печатанье поэмы еще на полгода, объяснялось желанием «осмотреть целое внимательным оком художника, взыскательного, придирчивого к самому себе…»[195].

И действительно, 25 января 1851 года Гоголь пишет из Одессы П. А. Плетневу, вновь намекая на неотделанность и неготовность поэмы:

В Одессе полагаю пробыть до апреля. Приезд Жуковского в Москву, может быть, несколько изменит мой маршрут, и вместо весны придется, может, быть в Петербурге осенью. Впрочем, это еще впереди. Покуда будь здоров, не забывай меня. А мне хочется очень с тобой, по старине, запершись в кабинете, в виду книжных полок, на которых стоят друзья наши, уже ныне отшедшие, потолковать и почитать, вспомнив старину. Но это не могло и не может <быть>, покуда не готово то, о чем нужно говорить. Будет готово – разговоримся так, что и языка не уймем. Ведь старость болтлива, а мы, благодаря Бога, уже у врат ее.

О том же положении вещей свидетельствует и запись от 24 января 1851 года в дневнике Е. А. Хитрово (запись относится к одесскому периоду, когда Гоголь часто посещал семейство Репниных и читал у них (в марте) главы второго тома):

M-me Гойер выехала с вопросом: «Скоро ли выйдет окончание „Мертвых душ“?» Гоголь: «Я думаю – через год». Она: «Так они не сожжены?» <…> Он: «Да-а-а! Ведь это только нача-а-ло было…» Он был сонный в этот день от русского обеда[196].

Обратим здесь внимание на одно обстоятельство – уже прозвучавшую в 1851 году тему возможного сожжения поэмы. И хотя близкий друг Гоголя М. П. Погодин весной 1851 года радуется и еще на что-то надеется («С нетерпением жду тебя в мае и радуюсь твоей деятельности» – письмо от 3 марта 1851 г. из Москвы[197]), Гоголь вновь выражает недовольство написанным, несмотря на то что сам замысел второго тома оценивает весьма высоко:

Что второй том «М<ертвых> д<уш>» умнее первого – это могу сказать, как человек, имеющий вкус и притом умеющий смотреть на себя, как на чужого человека, так что, может быть, Смирнова отчасти и права; но как рассмотрю весь процесс, как творилось и производилось его созданье, вижу, что умен только тот, кто творит и зиждет все, употребляя нас всех вместо кирпичей для стройки по тому фасаду и плану, которого он один истинно разумный зодчий (письмо П. А. Плетневу от 6 мая 1851 г., Полтава).

В планах Гоголя – «большое путешествие по России», которое он, по словам И. С. Аксакова, «затевал» «с весны», прежде чем «снова выступить на литературной сцене, с своими новыми образами»[198].

По возвращении в Москву (5 июня 1851 года) Гоголь наконец решается прочитать Аксаковым четвертую главу второго тома. О том, что это чтение далось ему непросто, рассказывает В. С. Аксакова: 24 июня Гоголь пришел в аксаковский дом в Москве, чтобы осведомиться, «приехали ли все из деревни», и, «переговорив» с В. С. Аксаковой в окно, «ушел, прося знать, когда приедут» (письмо М. Г. Карташевской от 26 июня 1851 г., Москва[199]).

На следующий день после возвращения Аксаковых в Москву, то есть 25 июля 1851 года, Гоголь приходит к обеду, принеся новые малороссийские песни, записанные у него в деревне, и, несмотря на прибывших в дом многочисленных гостей, продолжает «заниматься песнями», напевая их:

Потом отесинька прочел Гоголю из своих записок, после чего он сам принес свою тетрадь и прочел только отесиньке и братьям четвертую главу[200].

На чтении, происходившем в кабинете Аксакова, присутствовали сам Сергей Тимофеевич, Константин и Иван («отесинька и братья»). Внизу удерживали племянника Аксакова Сашу и приехавшего в дом Д. А. Оболенского: «Мы могли насилу удержать Сашу от вторжения в кабинет и даже употребили физическую силу. Гоголь слышал этот шум на лестнице и улыбнулся, когда узнал после его причину, и сказал: „Почему же вы его не пустили?“ В это время также приехал кн<язь> Дм<итрий> Оболенский, которого мы и удержали внизу»[201].

Впечатления от четвертой главы в передаче В. С. Аксаковой были столь же восторженные, как и от чтения предыдущих, хотя незавершенный характер этой главы она отметила:

Сегодня отесинька рассказывал нам, что читал Гоголь. Они все в восхищении, только эта глава далеко не так окончена, как предыдущие. Со стороны Гоголя это была маленькая жертва – прочесть то, что он думает потом сам изменить. <…> Несмотря на неоконченность главы, говорят, Гоголь захватывает такие разнообразные стороны жизни в среде уже более высокой, так глубоко зачерпывает с самого дна, что даже слишком полны по впечатлению выходят его главы[202].

Возможно, что подобное впечатление незавершенности, которое произвела на Аксаковых глава IV, объяснялось особенностью работы Гоголя того времени над рукописью второго тома: к этому времени он уже «вчерне завершил всю работу», но при этом «вновь и вновь возвращался к написанному», превращая таким образом беловик в черновик[203].

Живя у А. О. Смирновой в Спасском, куда он приехал 25 июня 1851 года, Гоголь работал, по всей видимости, уже над одной из последних или последней главой, в которой появляется генерал-губернатор[204]. Как сообщал П. А. Кулиш, Смирнова «видала перед ним мелко исписанную тетрадь в лист, на которую он всякий раз набрасывал платок; но однажды ей удалось прочитать, что дело идет о генерал-губернаторе и о Никите»[205].

К этому же периоду проживания Гоголя у Смирновой (конец июня – начало июля 1851 года) относится и эпизод, с которого началась очередная резкая переоценка Гоголем текста второго тома. Кулиш описывает его следующим образом:

Гоголь каждый день читал из Чети-Минеи житие святого, который на тот день приходился, и предлагал это чтение хозяйке. Но она страдала тогда расстройством нервов и не могла читать ничего подобного. Тогда Гоголь хотел повеселить ее и предложил прочитать ей первую главу второго тома «Мертвых душ». Он думал, что Тентетников живо займет ее. Но болезненное состояние не позволило ей увлечься и этим чтением. Она почувствовала скуку и призналась в этом автору «Мертвых душ». «Да, вы правы, – сказал он, – это все-таки дребедень, а вашей душе не того нужно». Но после этого он казался очень печальным[206].

Несколько иная версия происшедшего представлена в воспоминаниях Л. И. Арнольди: Гоголь «сам предложил прочесть» не первую главу, а «окончание второго тома», но «сестра откровенно сказала Гоголю, что ей теперь не до чтения и не до его сочинений». «Мне показалось, – писал далее Арнольди, – что он немного обиделся этим отказом; я же был в большом горе, что не удалось мне дослушать второго тома до конца»[207].

Тем не менее к середине июля 1851 года Гоголь возвращается в Москву, «чтобы заняться делами по части приготовленья к печати „Мертвых душ“ второго тома», но при этом жалуется на изнеможение: «…едва в силах водить пером, чтобы написать несколько строчек записки, а не то что поправлять или даже переписать то, что нужно переписать» (письмо П. А. Плетневу от 15 июля 1851 г., Москва).

Во второй половине июля (не позднее 25-го) он едет на подмосковную дачу к С. П. Шевыреву в с. Троицкое (Кагулово) и читает ему «в обстановке величайшей секретности» написанные к тому времени главы «Мертвых душ».

Об атмосфере этого чтения сохранилось свидетельство Н. В. Берга, оказавшегося в это время там в гостях:

В 1851 году мне случилось жить с Гоголем на даче у Шевырева, верстах в двадцати от Москвы, по рязанской дороге. Как называлась эта дача, или деревня, не припомню. Я приехал прежде, по приглашению хозяина, и мне был предложен для житья уединенный флигель, окруженный старыми соснами. Гоголя совсем не ждали. Вдруг, в тот же день после обеда, подкатила к крыльцу наемная карета на паре серых лошадей, и оттуда вышел Гоголь, в своем испанском плаще и серой шляпе, несколько запыленный. В доме был я один. Хозяева где-то гуляли. Гоголь вошел балконной дверью, довольно живо. Мы расцеловались и сели на диван. Гоголь не преминул сказать обычную свою фразу: «Ну, вот теперь наговоримся: я приехал сюда пожить!..» Явившийся хозяин просил меня уступить Гоголю флигель, которого я не успел даже и занять. Мне отвели комнату в доме, а Гоголь перебрался ту же минуту во флигель со своими портфелями. Людям, как водится, было запрещено ходить к нему без зову и вообще не вертеться без толку около флигеля. Анахорет продолжал писать второй том «Мертвых душ», вытягивая из себя клещами фразу за фразой. Шевырев ходил к нему, и они вместе читали и перечитывали написанное. Это делалось с такою таинственностью, что можно было думать, что во флигеле, под сению старых сосен, сходятся заговорщики и варят всякие зелья революции. Шевырев говорил мне, будто бы написанное несравненно выше первого тома. Увы! Дружба сильно увлекалась…[208]

Вернувшись в Москву, Гоголь пишет Шевыреву:

Убедительно прошу тебя не сказывать никому о прочитанном, ни даже называть мелких сцен и лиц героев. Случились истории. Очень рад, что две последние главы, кроме тебя, никому неизвестны. Ради Бога, никому (письмо от 25–26 июля 1851 г.).

Секретность, как полагал Ю. В. Манн, вызвана была тем, что последние главы, пятую и шестую, Гоголь еще никому в Москве не читал и не был в них уверен[209]. В ответной записке от 27 июля 1851 года Шевырев заверял:

Успокойся. Даже и жене я ни одного имени не назвал, не упомянул ни об одном событии. Только раз при тебе же назвал штабс-капитана Ильина, но и только. Тайна твоя для меня дорога, поверь. С нетерпением жду 7‐й и 8‐й главы[210].

Шевырев услышал тогда семь глав, в чем признался (уже после смерти Гоголя) М. Н. Синельниковой в письме от 2 апреля 1852 года:

Из второго тома он читал мне летом, живучи у меня на даче, около Москвы, семь глав. Он читал их, можно сказать, наизусть по написанной канве, содержа окончательную отделку в голове своей[211].

Из этих строк видно, что при всей завершенности текста Гоголь продолжал вносить в него изменения и некоторые из них не были еще письменно зафиксированы[212].

После чтения семи глав (на три главы больше, чем Аксаковым) Шевыреву, из которых шесть глав были совершенно окончены, а седьмая почти готова к печати[213], Гоголь, как впоследствии писал в некрологе М. П. Погодин, летом 1851 года «читал многим главы (до семи), из второго тома „Мертвых душ“, и сам попросил напечатать известие в журнале о скором его издании вместе с умноженным первым»[214]. С. Т. Аксакову он в это время писал:

Здравствуйте, бодрствуйте, готовьте своих птиц, а я приготовлю вам душ, пожелайте только, чтобы они были живые живьем так же, как живы ваши птицы… (письмо С. Т. Аксакову от 20 сентября 1851 г., Москва)[215].

Сведения о возможном появлении второго тома проникли в это время и за границу. Ф. И. Иордан сообщал жившему в Италии А. А. Иванову, что Гоголь «кончил свои „Мертвые души“ и готовит пустить их в цензуру» (письмо от 18 августа 1851 г., Петербург[216]). Осторожнее был П. А. Плетнев, придав этой информации все еще вопросительный характер. «Печатается ли второй том „Мертвых душ“?» – узнавал он в письме от 6 октября 1851 года у Погодина[217].

О том, что Гоголь желал видеть второй том «Мертвых душ» напечатанным, свидетельствовал в своих воспоминаниях и П. В. Анненков. В сентябре 1851 года он встретился с Гоголем и спросил о втором томе поэмы:

По крайней мере, на мое замечание о нетерпении всей публики видеть завершенным наконец его жизненный и литературный подвиг вполне, он мне отвечал довольным и многозначительным голосом: «Да… вот попробуем!»[218]

Осенью 1851 года Гоголь прочитал новую редакцию первой главы, возникшую в результате многочисленных переделок, Д. А. Оболенскому и А. О. Россету, младшему брату А. О. Смирновой. Оболенский вспоминал, что «рукопись, по которой читал Гоголь, была совершенно набело им самим переписана» и что поправок он в ней «не заметил»[219]. В особенности он отмечал расхождения в мотивировке причин выхода в отставку Тентетникова между тем текстом, который он слышал в чтении Гоголя, и тем, который был впоследствии напечатан по уцелевшей рукописи (см. с. 135 наст. изд.)[220].

В октябре состоялись еще два чтения поэмы – сначала Аксаковым, а затем С. П. Шевыреву. Новое чтение в Абрамцеве со слов И. С. Аксакова описывал впоследствии Г. П. Данилевский:

И. С. Аксаков ответил мне, что в начале октября Гоголь был у них в деревне, Абрамцеве, под Сергиевской лаврой, где читал отрывки из этого тома их отцу и потом Шевыреву, но взял с них обоих слово не только никому не говорить о прочитанном, но даже не сообщать предмета картин и имен выведенных им героев. «Батюшка нам передавал одно, – прибавил И. С. Аксаков, – что эта часть поэмы Гоголя по содержанию, по обработке языка и выпуклости характеров показалась ему выше всего, что доныне написано Гоголем»[221].

О работе Гоголя над томом в последние месяцы жизни имеются разноречивые сведения. Похоже, что настроение его беспрестанно менялось. Он то хотел печатать том, то откладывал его издание на неопределенное время. Матери он писал:

Желая хоть что-нибудь приготовить к печати, я усилил труды и чрез это не только не ускорил дела, но и отдалил еще года, может быть, на два (письмо от 2 сентября 1851 г., Москва).

Да и С. Т. Аксаков позже вспоминал:

…в самое последнее свидание с моей женой Гоголь сказал, что он не будет печатать второго тома, что в нем все никуда не годится и что надо все переделать. Сожжение набело переписанных глав второго тома как нельзя больше подтверждает эти слова (письмо С. П. Шевыреву от 5 мая 1852 г.)[222].

Но сам Гоголь в недатированном письме (предположительно от октября 1851 года) давал версию более оптимистическую:

Слава Богу за все! Дело кое-как идет. Может быть, оно и лучше, если мы прочитаем друг другу зимой, а не теперь. Теперь время еще какого-то беспорядка, как всегда бывает осенью, когда человек возится и выбирает место, как усесться, а еще не уселся. Месяца через два мы, верно, с Божьей помощью приведем в больший порядок тетради и бумаги, тогда и чтенье будет с большим толком и с большей охотой[223].

Времяпрепровождение Гоголя в это время С. Т. Аксаков описывал Г. П. Данилевскому следующим образом:

Все твердит: «жизнь коротка, не успею»; встает рано, с утра берется за перо и весь день работает; ночью, в одиннадцать часов, уже в постели[224].

То, как Гоголь работает над «грудой исписанных бумаг», Аксаков сравнивает с работой художника-живописца:

…марает целые дести, переделывает, пишет и опять обрабатывает; как живописец с кистью, то подойдет и смотрит вблизи, то отходит и вглядывается, не бросается ли какая-либо частность слишком резко в глаза? Его только смущают несправедливые нападки.

12 ноября 1851 года, повстречавшись со своим однокашником по Нежинской гимназии Андреем Божко, на вопрос последнего, «оживают ли <…> „Мертвые души“», Гоголь отвечает: «Как же иначе? И даже почти ожили»[225].

В первой половине ноября он еще раз читает главы второго тома у попечителя Московского учебного округа В. И. Назимова, что в очередной раз порождает слухи о близком выходе поэмы в свет. Этнограф и юрист Е. И. Якушкин пишет своему товарищу И. К. Бабсту, в то время ученику Т. Н. Грановского:

…Гоголь собирается печатать 2‐й том «Мертвых душ», который окончен совершенно и который уже он читал у Назимова. Шевырев уже покупает, по его поручению, бумагу для печати… (письмо от 16 ноября 1851 г.)[226].

Но уже к концу ноября все возвращается на круги своя: срок завершения второго тома поэмы отодвигается, а Плетневу Гоголь пишет о своей занятости «делом, которое бы хотелось скорей привести к окончанью» (письмо от 30 ноября 1851 г., Москва). В письме А. С. Данилевскому на вопрос: «Когда же 2-я часть „Мертвых душ“?» (письмо от 9 декабря 1851, Сварков[227]) – он отвечает:

Не гневайся, что мало пишу: у меня так мало свежих минут, и так в эти минуты торопишься приняться за дело, которого окончанье лежит на душе моей и которому беспрестанны помехи <…>. Второй том, который именно требует около себя возни, причина всего, ты на него и пеняй. Если не будет помешательств и Бог подарит больше свежих расположений, то, может быть, я тебе его привезу летом сам, а может быть, и в начале весны (письмо от 16 декабря 1851 г., Москва).

А С. Т. Аксакову, поздравляя его с окончанием «Записок ружейного охотника», которые они договорились печатать одновременно со вторым томом «Мертвых душ», признается:

Поздравляю вас от всей души, что же до меня, то хотя и не могу похвалить<ся> тем же, но если Бог будет милостив и пошлет несколько деньков, подобных тем, какие иногда удаются, то, может быть, и я как-нибудь управлюсь (7 ноября 1851 г.[228]).

А. П. Толстой, в доме которого Гоголь жил с 1848 года, рассказывал Д. А. Оболенскому, что

…ему не раз приходилось слышать, как Гоголь писал свои «Мертвые души»: проходя мимо дверей, ведущих в его комнату, он не раз слышал, как Гоголь один, в запертой горнице, будто бы с кем-то разговаривал, иногда самым неестественным голосом. В черновых рукописях видны следы этой работы[229].

В первый день нового 1852 года Гоголь, по свидетельству навестившего его в этот день Л. И. Арнольди, будто бы подтверждает факт окончания работы над «Мертвыми душами».

В последний раз, – сообщает мемуарист, – я был у Гоголя в новый год; он был немного грустен, расспрашивал меня очень долго о здоровье сестры, говорил, что имеет намерение ехать в Петербург, когда окончится новое издание его сочинений и когда выйдет в свет второй том «Мертвых душ», который, по его словам, был совершенно окончен[230].

Однако С. Т. Аксакову в недатированном письме начала января Гоголь признается в обратном:

Дело мое идет крайне тупо. Время так быстро летит, что ничего почти не успеваешь. Вся надежда моя на Бога, который один может ускорить мое медленно движущееся вдохновенье (письмо, написанное после 9 января 1852 г., Москва).

Таково и свидетельство О. М. Бодянского, посетившего Гоголя в 20‐х числах января, «за девять дней до масляной». Ему Гоголь поведал:

…мараю все свое <…> да просматриваю корректуру набело своих сочинений[231].

О. Матфей Константиновский

В начале февраля, пережив глубокое душевное потрясение при известии о смерти Екатерины Михайловны Хомяковой (жены А. С. Хомякова и сестры Н. М. Языкова), Гоголь вновь садится за работу.

О себе что сказать? Сижу по-прежнему над тем же, занимаюсь тем же. Помолись обо мне, чтобы работа моя была истинно добросовестна и чтобы я хоть сколько-нибудь был удостоен пропеть гимн красоте небесной, —

просит он Жуковского (письмо от 2 февраля 1852 г., Москва).

Приблизительно к этому же времени (конец января – начало февраля) относятся и встречи Гоголя с протоиереем ржевского Успенского собора Матфеем Константиновским[232], который после 26 января приезжает в Москву из Ржева и с которым в последние месяцы жизни Гоголь тесно общается как со своим духовным отцом (с ним Гоголя познакомил А. П. Толстой еще до выхода «Выбранных мест из переписки с друзьями»). Во время одной из встреч Гоголь просит его прочитать рукопись второго тома.

На просьбу отец Матфей ответил поначалу отказом, ссылаясь на то, что он «не ценитель светских произведений». Но Гоголь «настоятельно просил», и тогда священник «взял и прочел», найдя при этом, что «в этих произведениях был не прежний Гоголь»[233].

Впоследствии сам отец Матфей в разговоре с Т. И. Филипповым (записал духовный сын ржевского протоиерея Феодор Образцов) рассказал об этих событиях следующим образом:

Дело было так: Гоголь показал мне несколько разрозненных тетрадей с надписями: Глава, как обыкновенно писал он главами. Помню, на некоторых было надписано: глава I, II, III, потом, должно быть, 7, а другие были без означения; просил меня прочитать и высказать свое суждение. Я отказывался, говоря, что я не ценитель светских произведений, но он настоятельно просил, и я взял и прочел. Но в этих произведениях был не прежний Гоголь. Возвращая тетради, я воспротивился опубликованию некоторых из них. В одной или двух тетрадях был описан священник. Это был живой человек, которого всякий узнал бы, и прибавлены были такие черты, которых… во мне нет, да к тому же еще с католическими оттенками, и выходил не вполне православный священник. Я воспротивился опубликованию этих тетрадей, даже просил уничтожить. В другой из тетрадей были наброски… только наброски какого-то губернатора, каких не бывает. Я советовал не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за нее даже больше, чем за переписку с друзьями[234].

В этом описании обращают на себя внимание следующие моменты. О. Матфей Константиновский, оказывается, видел пронумерованными семь глав, то есть ровно столько, сколько Гоголь прочитал С. П. Шевыреву. Возвращая тетради Гоголю и воспротивившись публикации «некоторых из них» (!), он при этом не скрывал, что свою роль в этом неприятии сыграли и причины личного свойства. В особенности – изображение священника, в котором о. Матфей усмотрел и некоторые родственные черты, ему не понравившиеся.

Разговор имел место 5 февраля 1852 года. Гоголь проводил о. Матфея на станцию железной дороги «и весьма был огорчен тем, что там обратил на себя всеобщее внимание, многие с ненасытным любопытством преследовали его»[235]. Но, как считает Ю. В. Манн,

огорчение Гоголя отражало и общую, недружественную атмосферу прощания с о. Матфеем. Одна маленькая, но характерная деталь: ввиду холодной погоды Гоголь подумал было предложить о. Матфею свою шубу, но не сделал этого…[236]

В тот же день Гоголь написал священнику письмо, где просил «извиненья в том, что оскорбил», переписал его на следующий день как благодарственное («…сердцу моему захотелось вас благодарить крепко…» – письмо от 6 февраля 1852 г., Москва) и получил 12 февраля ответное с пожеланием «если не сердце, то по крайней мере ум» держать «поближе к Иисусу Христу»[237].

Об изменениях в настроении и состоянии, которые произошли у Гоголя после его свидания с о. Матфеем, сообщал Д. Н. Свербеев в письме Е. А. Свербеевой от 26 февраля 1852 года:

Я его встречал часто у Хомякова; казалось, был весел. Вдруг слышу – болен, не принимает никого. Я к нему заезжал два раза, в последний с <А. М.> Языковым. Он никого не пускал. Слышу, что после свидания с каким-то аскетом, священником из Тверской губ<ернии>, Гоголь вдруг говеет на масленице и держит, как оказалось после, самый строжайший пост[238].

О том же вспоминал впоследствии и Н. В. Берг:

Зимой, в конце 1851 года и в начале 1852 года, здоровье Гоголя расстроилось еще больше. Впрочем, он постоянно выходил из дому и бывал у своих знакомых. Но около половины февраля захирел не на шутку и слег. По крайней мере уже его не видно было пробирающимся по Никитскому и Тверскому бульварам. <…> Посещения друзей, по-видимому, более отягощали его, чем приносили ему какое-либо утешение. Шевырев жаловался мне, что он принимает самых ближайших к нему уж чересчур по-царски; что свидания их стали похожи на аудиенции. Через минуту, после двух-трех слов, уж он дремлет и протягивает руку: «Извини! дремлется что-то!» А когда гость уезжал, Гоголь тут же вскакивал с дивана и начинал ходить по комнате. К сочинению своему он стал относиться в это время еще более подозрительно, только с другой, религиозной стороны. Ему воображалось, что, может быть, там заключается что-нибудь опасное для нравственности читателей, способное их раздражить, расстроить[239].

Десятого февраля в Прощеное воскресенье Гоголь попросил графа А. П. Толстого передать его рукописи митрополиту Московскому и Коломенскому Филарету (Дроздову) со словами: «Я скоро умру; свези, пожалуйста, эту тетрадь к митрополиту Филарету и попроси его прочитать, а потом, согласно его замечаниям, напечатай».

Тут он передал графу, – продолжает далее Берг, – довольно большую пачку бумаг, в виде нескольких тетрадей, сложенных вместе и перевязанных шнурком. Это было одиннадцать глав второго тома «Мертвых душ». Толстой, желая откинуть от приятеля всякую мысль о смерти, не принял рукописи и сказал: «Помилуй! ты так здоров, что, может быть, завтра или послезавтра сам свезешь это к Филарету и выслушаешь от него замечания лично»[240].

Уже после смерти Гоголя М. Г. Карташевская, которой, по-видимому, известен был отказ А. П. Толстого передать рукописи митрополиту Филарету, писала:

…последнее наше сокровище отнял у нас Толстой своим ханжеством. Зачем лишил он нас еще одной части Мертвых душ? Вы одни, милый мой дяденька, имеете воспоминание чудных глав, которые остались не известны никому (письмо С. Т. Аксакову от марта 1852 г.[241]).

Последнее сожжение

В ночь с 11 на 12 февраля 1852 года рукопись поэмы была сожжена, как о том сообщил графу А. П. Толстому слуга Гоголя Семен. Впоследствии он рассказывал о случившемся Тарасенкову, Бергу, Погодину, из воспоминаний которых становится возможно представить себе, что именно произошло в ту роковую ночь:

Ночью во вторник он долго молился один в своей комнате. В три часа призвал своего мальчика и спросил его, тепло ли в другой половине его покоев. «Свежо», – отвечал тот. «Дай мне плащ, пойдем: мне нужно там распорядиться». И он пошел с свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Пришел, велел открыть, как можно тише, чтоб никого не разбудить, и потом подать из шкафа портфель. Когда портфель был принесен, он вынул оттуда связку… Мальчик, догадавшись, упал перед ним на колени и сказал: «Барин, что вы это, перестаньте!» – «Не твое дело», – отвечал он, молясь. Мальчик начал плакать и просить его. Между тем огонь погасал, после того как обгорели углы у тетрадей. Он заметил это, вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле перед огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет. Тогда он, перекрестясь, воротился в прежнюю свою комнату, поцеловал мальчика, лег на диван и заплакал…[242]

«Еще до кончины узнали, что за день или два он ночью тайно от всех сжигает все свои сочинения и тут же „Мертвые души“…» – сообщала Д. Н. Свербеева Е. А. Свербеевой 26 февраля 1852 года.

«Ошибкой ли он это сделал или с намерением – нельзя совершенно утверждать, но он жалел потом…» – говорила В. С. Аксакова (письмо М. Г. Карташевской, 20‐е числа февраля 1852 г.).

Еще есть версия (материнская) о том, что сожжение было способом заговорить судьбу.

И еще пришла мне мысль, – писала М. И. Гоголь С. П. Шевыреву, – не вообразил ли он, что может с ним так случиться, как в Риме, когда он сжег, находясь при смерти, пятилетние свои труды и по воле Божией выздоровел и написал в лучшем виде, как ему казалось; верно, он вообразил, что и теперь то же может быть (письмо конца апреля 1852 г.)[243].

Сожжение «Мертвых душ» не было случайным, – напишет уже в 30‐е годы ХX века критик. – И перед кончиной своей Гоголь терзался вопросом, не зная, является ли его поэма подсказанной дьяволом-искусителем, или она – от Бога. Под влиянием речей о. Матфея он все больше приходил к убеждению, что она от дьявола[244].

Впрочем, сам о. Матфей давал несколько иную версию содеянного Гоголем:

Вас обвиняют в том, что, как духовный отец Гоголя, вы запретили ему писать светские творения?

– Неправда. Художественный талант есть дар Божий. Запрещения на дар Божий положить нельзя; несмотря на все запрещения, он проявится, и в Гоголе временно он проявлялся, но не в такой силе, как прежде. Правда, я советовал ему написать что-нибудь о людях добрых, т<о> е<сть> изобразить людей положительных типов, а не отрицательных, которых он так талантливо изображал. Он взялся за это дело, но неудачно.

– Говорят, что вы посоветовали Гоголю сжечь 2‐й том Мертвых душ?

– Неправда, и неправда… Гоголь имел обыкновение сожигать свои неудавшиеся произведения и потом снова восстановлять их в лучшем виде. Да едва ли у него был готов 2‐й том; по крайней мере, я не видал его[245].

Но была и версия самого Гоголя – слова его, сказанные А. П. Толстому и обнародованные М. П. Погодиным:

Вообразите, как силен злой дух! Я хотел сжечь бумаги, давно уже на то определенные, а сжег главы «Мертвых душ», которые хотел оставить друзьям на память после моей смерти[246].

Глава 2

СУДЬБА РУКОПИСИ

Загадка утраченного и обретенного второго тома

Как Вы полагаете, слухов об оставшихся сочинениях бездна. Достоверно то, что он всё сжег, – сообщил И. С. Тургеневу выпускник Московского университета Е. М. Феоктистов, который сам присутствовал на похоронах Гоголя. – Но вчера единогласно говорили, что у гр<афа> Толстого, его главного друга, у которого он жил и умер, остался запечатанный пакет, который откроют чрез 6 недель. Что в нем – неизвестно. Достоверно известно только то, что 2-я часть «Мертвых душ» сожжена. В последнее время Гоголь занимался огромным сочинением: «Толкование на литургию» – не оно ли осталось? (письмо от 25 февраля 1852 г., Москва)[247].

И все же, несмотря на уверенность в том, что второй том, или, как его в ту пору нередко называли, вторая часть поэмы сожжена, домыслы о том, что в чьих-то руках мог сохраниться ее список, возникали. Надежды возлагались в первую очередь на С. П. Шевырева, от которого к тому же можно было ожидать восстановления по памяти содержания, поскольку именно ему Гоголь прочитал наиболее полную версию второго тома: «Надеялись сперва, что что-либо уцелело у Шевырева, который издает его прежние сочинения и с которым покойник был очень дружен; но все надежды оказались тщетными. Шевырев читал более половины 2‐го тома, и как у него память славная, то он изложил содержание первых 7 глав», – писал В. А. Жуковскому А. И. Кошелев (письмо от 26 февраля 1852 г.)[248].

Тогда же начал циркулировать слух и о том, что список «Мертвых душ» мог сохраниться у дочери Николая I великой княгини Ольги Николаевны, бывшей воспитанницы В. А. Жуковского, которая с 1846 года жила в Вюртемберге, будучи замужем за принцем Вюртембергским.

Ищут, ищут повсюду, нет ли где какого списка со 2‐го тома «Мертвых душ», сожженных самим автором, и нигде не находят, – писал Д. Н. Свербеев Е. А. Свербеевой в Петербург. – Пронесся слух, будто Гоголь отдал список вел<икой> кн<ягине> Ольге Николаевне или Жуковскому; об этом можешь узнать сама[249].

Эту же версию в письме А. В. Веневитинову от 1 марта 1852 года изложил и Н. Ф. Павлов, описывая смерть Гоголя:

Дней за десять до смерти, ночью, часа в три, сжег все бумаги, так что Хомяков ни в одном ящике не нашел ничего, нет и готовых семи глав второй части «Мертвых душ», которые Гоголь читал Шевыреву. Неизвестно, отыщется или нет. Говорят, что список есть у великой княгини Ольги Николаевны[250].

12 марта Ив. В. Станкевич, младший брат Николая Станкевича, из Острогожска спрашивал Н. М. и А. В. Щепкиных:

Что будет с 2‐м томом «Мертвых душ», будут ли его печатать, осталось ли еще что-нибудь и к кому перешло? Это очень интересно. Неужели он сжег все, что было у него?..[251]

А М. П. Погодин в некрологе Гоголя сообщил:

Шкап покойного запечатан и будет разобран по истечении шести недель. Может быть, найдется еще что-нибудь там, или в другом неожиданном месте[252].

И все же самое загадочное таилось не в домыслах, окутавших историю сожжения второго тома, но в документальных о нем свидетельствах. Так, врач А. Т. Тарасенков, прибывший в дом А. П. Толстого на Никитском бульваре «в 10 часов утра в четверг 21 февраля», то есть менее чем через два часа после кончины Гоголя, и нашедший «уже <…> не Гоголя, а труп его», в своих воспоминаниях, написанных по горячим следам, свидетельствовал об отсутствии в комнате Гоголя каких-либо бумаг:

Когда я пришел, уже успели осмотреть его шкафы, где не нашли ни им писанных тетрадей, ни денег; уже одели в сюртук, в котором он ходил…[253]

Свидетельство это подтверждается также и составленными 21 февраля (4 марта) 1852 года документами Московской городской полиции об осмотре вещей Н. В. Гоголя. В протоколе, подписанном квартальным надзирателем В. Л. Протопоповым, значилось:

По осмотру нашему в занимаемой умершим квартире действительно кроме незначительного носильного платья и разных книг ничего не оказалось…[254]

Аналогичную информацию содержало и более раннее сообщение о кончине Гоголя, отправленное управляющим графа А. П. Толстого А. И. Рудаковым в полицейскую часть[255]. Из протокола осмотра вещей следовало также: при опечатывании, помимо квартального надзирателя В. Л. Протопопова, присутствовали «добросовестный свидетель Страхов», который «по безграмотству приложил печать», А. И. Рудаков и Семен Григорьев[256], – это впоследствии дало возможность С. Н. Дурылину предположить, что бумаги, оставшиеся после Гоголя, «частично попали в руки» Рудакова[257].

Шестинедельный срок, установленный при опечатывании, заканчивался в первых числах апреля. Однако к вскрытию бумаг приступили лишь в конце апреля[258]. И поскольку гражданский губернатор И. В. Капнист желал сделать «вскрытие бумаг Гоголя как можно тише», граф Толстой пригласил только Шевырева, не позвав Погодина[259]. В результате распечатывание бумаг производили: «Тайный советник И. Капнист. Отставной генерал-майор граф Толстой. Статский советник С. Шевырев. Описывал квартальный надзиратель Протопопов. При сем был добросовестный свидетель Страхов, а по безграмотству своему приложил именную печать свою»[260]. Произошло это 30 апреля 1852 года, и в акте об описи имущества значилось то же, что и в протоколе осмотра вещей, составленном в день смерти Гоголя: «по распечатании» шкафа и шифоньерки и «проведении через опись» имущества Гоголя, «заключающегося в носильном платье и печатных книгах», «бумаг и документов, которые составляли бы в себе важность, кроме одной домашней переписки, относящейся покойному г. Гоголь, ничего не оказалось…»[261].

Оставшееся после Гоголя имущество было передано, «с распискою под описью», И. В. Капнисту, А. П. Толстому и С. П. Шевыреву[262].

Однако уже 2 мая 1852 года, то есть спустя три дня после вскрытия печати, С. П. Шевырев в письме М. П. Погодину из Москвы сообщил о нечаянной находке рукописей:

Бумаги открыли. Нашлись Объяснение на Литургию и 4 главы черновых 2‐го тома М<ертвых> душ. Подробнее при свидании[263].

О том же 2 мая 1852 года Шевырев сообщал и К. А. Коссовичу:

Открыли бумаги Гоголя. Нашлось его Объяснение на литургию – и четыре черновые тетради 2‐го тома «М<ертвых> душ». Скажите это Бартеневу. Можете себе представить, как я обрадовался этой находке?[264]

Информация эта подтверждается также и в письме к родным И. С. Аксакова от начала мая 1852 года из Москвы:

Вчера мы видели Шевырева, он сказал, что послал Вам письмо: бумаги Гоголя разобраны: найдено 5 черн<овых> глав из «М<ертвых> душ» и объяснение литургии и вообще много таких вещей, которые еще более характеризуют этого святого человека!..[265]

В письме Погодину от 4 мая 1852 года Шевырев, имея в виду уже обнаруженные бумаги, post factum еще раз объяснил ему причины, вынудившие и Капниста, и Толстого устроить дело «как можно тише», не привлекая к нему ни Аксаковых, ни Погодина, ни Хомякова:

Граф Толстой, которого я спрашивал, думает, что лучше ничего не печатать о том, что найдено в бумагах. Он боится, чтобы через печатное оглашение не потребовали их в Петербург[266].

Упоминала о найденных рукописях второго тома и В. С. Аксакова в письме М. Г. Карташевской, датируемом весной (между 5 и 11 мая) 1852 года:

На днях получил от Шевырева отесинька письмо, в котором он нам сообщает дорогие для нас вести. Они произвели разбор бумагам Гоголя и нашли между другими бумагами, свидетельствующими о его непрестанных и неутомимых трудах всякого рода, 5 черновых глав Мер<твых> душ и истолкование Литургии…[267]

Некоторый свет на противоречивость показаний – отсутствие каких бы то ни было рукописей Гоголя как после его кончины, так и после снятия с его комнаты печати, а затем неожиданное их обнаружение – проливает письмо А. П. Толстого его сестре С. П. Апраксиной, предположительно от 1–2 мая 1852 года, из Москвы, из которого следует, что обнаруженные рукописи второго тома «Мертвых душ» некоторое время оставались в его руках:

Со времени кончины Г<оголя> и моей болезни никого не вижу. – Я был и остаюсь до сих пор занят печальной обязанностью, которую она на меня возложила. Даже сегодня и в этот самый момент у меня находятся гр<аф> Капнист и Шевырев, вчера мы взломали печати, чтобы осмотреть то, что осталось из его бумаг. Это тягостное и утомительное занятие, которое продлится еще несколько дней. – Мы обнаружили вновь несколько тетрадей, избежавших уничтожения, но все это неполно, исчеркано, разорвано и потребуется терпение Шевырева, чтобы его использовать[268].

Дополнительное объяснение нечаянной находке рукописей, не согласующейся ни с полицейским протоколом от 21 февраля в момент опечатывания комнаты Гоголя, ни с актом об описи имущества от 30 апреля, когда со шкафа и шифоньерки Гоголя была снята печать, дает в воспоминаниях Д. А. Оболенский, согласно которому вскоре после похорон Гоголя «все находившиеся в квартире его бумаги, все до последнего листка, были переданы графом А. П. Толстым – С. П. Шевыреву»[269]. Воспоминания эти, правда, отчасти противоречат процитированному выше письму Толстого, из которого следовало, что уже после снятия печати он некоторое время держал гоголевские рукописи у себя, поначалу не слишком доверяя Шевыреву, и лишь затем их ему передал:

Я не знаю достаточно Шевырева, чтобы доверить ему без меня это дело и оставить его одного хозяином этих бумаг, тем паче что я нахожу и извлекаю мои письма ко мне и также Ваши, мой дорогой друг. <…> Когда все будет приведено в порядок, мы отошлем все матери покойного, а перед этим я помещу бумаги, которые будут мною запечатаны, у Капниста, который проявляет истинный интерес ко всей семье[270].

Еще одну версию судьбы рукописей «Мертвых душ» дает письмо И. С. Аксакова неустановленному лицу от второй половины июня 1852 года: в нем появляется информация о том, что в отличие от всех других бумаг главы «Мертвых душ» были найдены не в портфеле:

Действительно найдены самые черновые рукописи 4‐х первых глав 2‐го тома, да еще какой-то главы, никому не читанной. Шевырев их сам разбирает и переписывает, найдены еще объяснения обедни, рукопись – вроде его собственной биографии как писателя, помимо всех видимых событий жизни, завещание – матери и сестрам… последнее слово к друзьям… очевидно писанное за несколько дней до смерти, 12 записных книжек, в которых Гоголь записывал и анекдоты и разные оригинальные выражения и отдельные мысли, целые фолианты выписок из Св<ятых> отцов, псалтирь, каллиграфически им самим переписанный, матерьялы для областного словаря, начертание истории русской литературы для юношества, полный рукописный экземпляр переписки с друзьями, со всеми ненапечатанными письмами, и лоскуток бумаги, содержащий в себе замечательные слова, писанные слабою рукою, вероятно, после сожжения М<ертвых> душ. Вот они: «Будьте живые, а не мертвые души! Единая дверь в небесное царствие – Иисус Христос! Всяк, прелазяй инуду, тать есть и разбойник!..» Вероятно, ему думалось в эту минуту, что искать спасения подвигом писателя, а не прямо молитвой и постом – значит прелазить инуду. Объяснение обедни, завещание, слово к друзьям, этот лоскуток – кажется, найдены в портфеле; очевидно, что он сохранил их с намерением, но главы из М<ертвых> душ нашлись завалившимися в шкафу за книгами. При распечатании бумаг были Капнист, Толстой и Шевырев; разбор взял на себя Шевырев, который исполняет это дело добросовестно[271].

О том, что «три неполные черновые главы» второго тома «Мертвых душ» были брошены Гоголем в шкаф с платьем после переписки набело и позабыты, а «некоторые листы потеряны», сообщал также П. А. Кулиш в письме А. М. Кулиш от 6 ноября 1852 года[272]. Та же версия подтверждается и в позднейшем письме М. И. Гоголь О. С. Аксаковой от 24 апреля 1855 года: «Тяжело мне было читать продолжение „Мертвых душ“ из найденных вчерне в его шкапу»[273].

Также и о составе новонайденных частей второго тома «Мертвых душ», несмотря на их «физическое обнаружение», ходили противоречивые слухи: называлось от трех до пяти уцелевших глав (о трех неполных черновых главах второго тома писал, как уже было сказано, Кулиш[274], о четырех – И. С. Аксаков). А в «Списке бумаг, оставшихся после покойного Гоголя», позднее составленном Шевыревым, речь шла уже о пяти найденных главах:

Черновые тетради 2‐го тома «Мертвых Душ»: 1-я глава от 1‐й до 35‐й страницы, 2-я глава от 37‐й до 48‐й страницы, 3-я глава от 47‐й страницы по 75‐ю, 4-я глава от 77‐й по 99-ю. Еще глава, не обозначенная нумером[275].

Реконструкция замысла

Несмотря на все вопросы и загадки, которые второй том «Мертвых душ» и по сей день ставит перед исследователями, имеющиеся в нашем распоряжении документы, воспоминания и мемуары современников позволяют все же до известной степени реконструировать развитие сюжета на разных этапах творческой истории.

Содержание сожженных глав поэмы, читанных в июле 1849 года в калужской гостиной А. О. Смирновой, достаточно подробно пересказал ее младший брат (по матери) Л. И. Арнольди в воспоминаниях, опубликованных под названием «Мое знакомство с Гоголем». Арнольди был в это время чиновником при калужском губернаторе Н. М. Смирнове и присутствовал на чтении двух глав, а также знал о содержании остальных со слов сестры. Сравнив главу I, вышедшую в свет после смерти Гоголя, с той, что он слышал в чтении Гоголя, Арнольди отметил, что слышанная им «начиналась иначе и вообще была лучше обработана»[276].

О том, что уничтоженная Гоголем в составе всей рукописи глава I, наиболее тщательно им отредактированная, имела другое начало, имелись и свидетельства самой А. О. Смирновой, пересказанные П. А. Кулишом, первым биографом Гоголя:

Читатель помнит торжественный тон окончания первого тома. В таком тоне начинался, по ее словам, и второй. Слушатель строк с первых (так! – Е. Д.) был поставлен в виду обширной картины, соответствовавшей словам: «Русь! куда несешься ты? дай ответ!» и проч.; потом эта картина суживалась, суживалась и наконец входила в рамки деревни Тентетникова[277].

Еще одно свидетельство о содержании главы I в том виде, в котором она читалась Гоголем, принадлежит Д. А. Оболенскому, выпускнику, как и И. С. Аксаков, Училища правоведения, служившему в 1849 году в ведомстве Министерства юстиции, но часто по домашним делам бывавшему в Калуге (его отец, А. П. Оболенский, был в 1825–1831 годах гражданским губернатором Калуги). Оболенский, которому впоследствии суждено будет сыграть значительную роль в издании второго тома (о чем речь пойдет далее), тоже упоминал о большем художественном совершенстве прочитанной Гоголем в 1849 году главы I по сравнению с дошедшей до нас редакцией:

Хотя в напечатанной первой главе все описательные места прелестны, но я склонен думать, что в окончательной редакции они были еще тщательнее отделаны[278].

Д. А. Оболенский указал и на то, что причины выхода Тентетникова в отставку представлялись в калужской версии иными:

Рассказ о воспитании Тентетникова, сколько мне помнится, читан был Гоголем в том виде, как он напечатан в первом издании 1855 года. Причина же выхода в отставку Тентетникова была гораздо более развита, чем в тех вариантах, которые до нас дошли. Но ничего подобного на глупые анекдоты о директорской шинели и галошах и о Сидоре Андреевиче, вставленных в варианты, изданные в 1872 году, не было и быть не могло; ибо причина выхода в отставку Тентетникова имела весьма глубокое нравственное основание[279].

Вообще же все, кому довелось слышать чтение Гоголем первой главы в Калуге, единодушно вспоминали о мастерстве его декламации:

Помню, как он начал глухим и каким-то гробовым голосом: «Зачем же изображать бедность, да бедность, да несовершенство нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? <…> И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок». После этих слов внезапно Гоголь приподнял голову, встряхнул волосы и продолжал уже громким и торжественным голосом: «Зато какая глушь и какой закоулок!» За сим началось великолепное описание деревни Тентетникова, которое, в чтении Гоголя, выходило как будто писано в известном размере[280].

По свидетельству А. М. Жемчужникова, переданному в записи П. А. Кулиша, в описании усадьбы Тентетникова была фраза, отсутствующая в дошедшей до нас редакции, которую Гоголь тоже читал очень выразительно: «И при виде такой природы еще сильнее думал о комфорте скотина Чичиков!»[281]

Изложение содержания второй главы, «в которой описан весь день в генеральском доме», мы также находим в воспоминаниях Л. И. Арнольди:

Чичиков остался обедать. К столу явились, кроме Уленьки, еще два лица: англичанка, исправлявшая при ней должность гувернантки, и какой-то испанец или португалец, проживавший у Бетрищева в деревне с незапамятных времен и неизвестно для какой надобности. Первая была девица средних лет, существо бесцветное, некрасивой наружности, с большим тонким носом и необыкновенно быстрыми глазами. Она держалась прямо, молчала по целым дням и только беспрерывно вертела глазами в разные стороны с глупо-вопросительным взглядом. Португалец, сколько я помню, назывался Экспантон, Хситендон или что-то в этом роде; но помню твердо, что вся дворня генерала называла его просто – Эскадрон. Он тоже постоянно молчал, но после обеда должен был играть с генералом в шахматы. За обедом не произошло ничего необыкновенного. Генерал был весел и шутил с Чичиковым, который ел с большим аппетитом; Уленька была задумчива, и лицо ее оживлялось только тогда, когда упоминали о Тентетникове. После обеда генерал сел играть с испанцем в шахматы и, подвигая шашки вперед, беспрерывно повторял: «Полюби нас беленькими…». «Черненькими, ваше превосходительство», – перебивал его Чичиков. «Да, повторял генерал, полюби нас черненькими, а беленькими нас сам Господь Бог полюбит». Через пять минут он опять ошибался и начинал опять: «Полюби нас беленькими», и опять Чичиков поправлял его, и опять генерал, смеясь, повторял: «Полюби нас черненькими, а беленькими нас сам Господь Бог полюбит». После нескольких партий с испанцем генерал предложил Чичикову сыграть одну или две партии, и тут Чичиков выказал необыкновенную ловкость. Он играл очень хорошо, затруднял генерала своими ходами и кончил тем, что проиграл; генерал был очень доволен тем, что победил такого сильного игрока и еще более полюбил за это Чичикова. Прощаясь с ним, он просил его возвратиться скорее и привезти с собою Тентетникова. Приехав к Тентетникову в деревню, Чичиков рассказывает ему, как грустна Уленька, как жалеет генерал, что его не видит, что генерал совершенно раскаивается и, чтобы кончить недоразумение, намерен сам первый к нему приехать с визитом и просить у него прощения. Все это Чичиков выдумал. Но Тентетников, влюбленный в Уленьку, разумеется, радуется предлогу и говорит, что если все это так, то он не допустит генерала до этого, а сам завтра же готов ехать, чтобы предупредить его визит. Чичиков это одобряет, и они условливаются ехать вместе на другой день к генералу Бетрищеву. Вечером того же дня Чичиков признается Тентетникову, что соврал, рассказав Бетрищеву, что будто бы Тентетников пишет историю о генералах. Тот не понимает, зачем это Чичиков выдумал, и не знает, что ему делать, если генерал заговорит с ним об этой истории. Чичиков объясняет, что и сам не знает, как это у него сорвалось с языка; но что дело уже сделано, а потому убедительно просит его, ежели он уже не намерен лгать, то чтобы ничего не говорил, а только бы не отказывался решительно от этой истории, чтоб его не скомпрометировать перед генералом. За этим следует поездка их в деревню генерала; встреча Тентетникова с Бетрищевым, с Уленькой и, наконец, обед[282].

Описание этого обеда, по мнению Арнольди, «было лучшее место второго тома»[283]:

Генерал сидел посредине, по правую его руку Тентетников, по левую Чичиков, подле Чичикова Уленька, подле Тентетникова испанец, а между испанцем и Уленькой англичанка; все казались довольны и веселы. Генерал был доволен, что помирился с Тентетниковым и что мог поболтать с человеком, который пишет историю отечественных генералов; Тентетников – тем, что почти против него сидела Уленька, с которою он по временам встречался взглядами; Уленька была счастлива тем, что тот, кого она любила, опять с ними и что отец опять с ним в хороших отношениях, и наконец Чичиков был доволен своим положением примирителя в этой знатной и богатой семье. <…> После второго блюда генерал заговорил с Тентетниковым о его сочинении и коснулся 12‐го года. Чичиков струхнул и со вниманием ждал ответа. Тентетников ловко вывернулся. Он отвечал, что не его дело писать историю кампании, отдельных сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не этими геройскими подвигами замечателен 12‐й год, что много было историков этого времени и без него; но что надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны: важно, по его мнению, то, что весь народ встал как один человек в защиту отечества; что все расчеты, интриги и страсти умолкли на это время; важно, как все сословия соединились в одном чувстве любви к отечеству, как каждый спешил отдать последнее свое достояние и жертвовал всем для спасения общего дела; вот что важно в этой войне и вот что желал он описать в одной яркой картине, со всеми подробностями этих невидимых подвигов и высоких, но тайных жертв! Тентетников говорил довольно долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как бриллиант чистейшей воды, повисла на седых усах. Генерал был прекрасен; а Уленька? Она вся впилась глазами в Тентетникова, она, казалось, ловила с жадностию каждое его слово, она, как музыкой, упивалась его речами, она любила его, она гордилась им! Испанец еще более потупился в тарелку, англичанка с глупым видом оглядывала всех, ничего не понимая. Когда Тентетников кончил, водворилась тишина, все были взволнованы… Чичиков, желая поместить и свое слово, первый прервал молчание. «Да, – сказал он, – страшные холода были в 12‐м году». – «Не о холодах тут речь», – заметил генерал, взглянув на него строго. Чичиков сконфузился. Генерал протянул руку Тентетникову и дружески благодарил его; но Тентетников был совершенно счастлив тем уже, что в глазах Уленьки прочел себе одобрение. История о генералах была забыта. День прошел тихо и приятно для всех[284].

В следующей, третьей по счету главе

…Уленька решилась говорить с отцом своим сериозно о Тентетникове. Перед этим решительным разговором, вечером, она ходила на могилу матери и в молитве искала подкрепления своей решимости. После молитвы вошла она к отцу в кабинет, стала перед ним на колени и просила его согласия и благословения на брак с Тентетниковым. Генерал долго колебался и наконец согласился. Был призван Тентетников, и ему объявили о согласии генерала. Это было через несколько дней после мировой. Получив согласие, Тентетников, вне себя от счастия, оставил на минуту Уленьку и выбежал в сад. Ему нужно было остаться одному, с самим собою: счастье его душило!.. Тут у Гоголя были две чудные лирические страницы. – В жаркий летний день, в самый полдень, Тентетников – в густом, тенистом саду, и кругом его мертвая, глубокая тишина. Мастерскою кистью описан был этот сад, каждая ветка на деревьях, палящий зной в воздухе, кузнечики в траве и все насекомые, и наконец все то, что чувствовал Тентетников, счастливый, любящий и взаимно любимый![285]

Я живо помню, – продолжал Арнольди, – что это описание было так хорошо, в нем было столько силы, колорита, поэзии, что у меня захватывало дыхание. Гоголь читал превосходно! В избытке чувств, от полноты счастья, Тентетников плакал и тут же поклялся посвятить всю свою жизнь своей невесте. В эту минуту в конце аллеи показывается Чичиков. Тентетников бросается к нему на шею и благодарит его. «Вы мой благодетель, вам обязан я моим счастием; чем могу возблагодарить вас?.. всей моей жизни мало для этого…» У Чичикова в голове тотчас блеснула своя мысль. «Я ничего для вас не сделал; это случай, – отвечал он, – я очень счастлив, но вы легко можете отблагодарить меня!» – «Чем, чем? – повторил Тентетников. – Скажите скорее, и я все сделаю». Тут Чичиков рассказывает о своем мнимом дяде и о том, что ему необходимо хотя на бумаге иметь триста душ. «Да зачем же непременно мертвых?» – говорит Тентетников, не хорошо понявший, чего, собственно, добивается Чичиков. «Я вам на бумаге отдам все мои триста душ, и вы можете показать наше условие вашему дядюшке, а после, когда получите от него имение, мы уничтожим купчую». Чичиков остолбенел от удивления! «Как, вы не боитесь сделать это?.. вы не боитесь, что я могу вас обмануть… употребить во зло ваше доверие?» Но Тентетников не дал ему кончить. «Как? – воскликнул он, – сомневаться в вас, которому я обязан более чем жизнию!» Тут они обнялись, и дело было решено между ними. Чичиков заснул сладко в этот вечер. На другой день в генеральском доме было совещание, как объявить родным генерала о помолвке его дочери, письменно или чрез кого-нибудь, или самим ехать. Видно, что Бетрищев очень беспокоился о том, как примут княгиня Зюзюкина и другие знатные его родные эту новость. Чичиков и тут оказался очень полезен: он предложил объехать всех родных генерала и известить о помолвке Уленьки и Тентетникова. Разумеется, он имел в виду при этом все те же мертвые души[286].

Мемуарист продолжал:

Его (Чичикова. – Е. Д.) предложение принято с благодарностию. «Чего лучше?» – думал генерал, он человек умный, приличный; он сумеет объявить об этой свадьбе таким образом, что все будут довольны. Генерал для этой поездки предложил Чичикову дорожную двухместную коляску заграничной работы, а Тентетников четвертую лошадь. Чичиков должен был отправиться через несколько дней. С этой минуты на него все стали смотреть в доме генерала Бетрищева как на домашнего, как на друга дома. Вернувшись к Тентетникову, Чичиков тотчас же позвал к себе Селифана и Петрушку и объявил им, чтобы они готовились к отъезду. Селифан в деревне Тентетникова совсем изленился, спился и не походил вовсе на кучера, а лошади совсем оставались без присмотра. Петрушка же совершенно предался волокитству за крестьянскими девками. Когда же привезли от генерала легкую, почти новую коляску и Селифан увидел, что он будет сидеть на широких козлах и править четырьмя лошадьми в ряд, то все кучерские побуждения в нем проснулись и он стал с большим вниманием и с видом знатока осматривать экипаж и требовать от генеральских людей разных запасных винтов и таких ключей, каких даже никогда и не бывает. Чичиков тоже думал с удовольствием о своей поездке: как он разляжется на эластических с пружинами подушках, и как четверня в ряд понесет его легкую, как перышко, коляску[287].

Версия Л. И. Арнольди того, как выглядела вторая глава, подтверждается и воспоминаниями А. О. Смирновой в записи П. А. Кулиша, в которых также фигурируют «пленный французский капитан Эскадрон», «гувернантка-англичанка» – персонажи, в сохранившейся рукописи отсутствующие, и присутствует эпизод игры в шахматы:

В нем очень многого недостает даже в тех сценах, которые остались без перерывов. Так, например, анекдот о черненьких и беленьких рассказывается генералу во время шахматной игры, в которой Чичиков овладевает совершенно благосклонностью Бетрищева[288].

Как писал впоследствии один из первых биографов Гоголя В. И. Шенрок,

…если бы нашлись страницы, заключавшие в себе, по свидетельству современников, превосходное описание сада Тентетникова, встречи Платонова с эмансипированной Чагриновой, португальца Экспантона, то это было бы великое приобретение, которое многое осветило бы в жизни и творчестве Гоголя за последние годы…[289]

А. О. Смирнова, излагая П. А. Кулишу содержание читанных ей Гоголем глав второго тома «Мертвых душ», вспомнила еще и о других эпизодах, отсутствовавших в опубликованном в 1855 году тексте. К таким эпизодам относились:

– описание деревни Вороного-Дрянного (персонаж упоминается также в заключительной главе уцелевшей рукописи), «из которой Чичиков переезжает» к Костанжогло (Скудронжогло);

– описание имения Че(а)гранова, управляемого «молодым человеком, недавно выпущенным из университета»;

– вспыхивающая здесь любовь Платонова, «ко всему равнодушного» спутника Чичикова, который, однако, «заглядывается на портрет, а потом они встречают, у брата генерала Бетрищева, живой подлинник этого портрета, и начинается роман, из которого Чичиков, как и из всех других обстоятельств, каковы б они ни были, извлекает свои выгоды»[290].

Арнольди со слов Смирновой сообщил и о других подробностях, относящихся к эпизоду у Чаграновых:

Она рассказывала мне после, что удивительно хорошо отделано было одно лицо в одной из глав; это лицо: эманципированная женщина-красавица, избалованная светом, кокетка, проведшая свою молодость в столице, при дворе и за границей. Судьба привела ее в провинцию; ей уже за тридцать пять лет, она начинает это чувствовать, ей скучно, жизнь ей в тягость. В это время она встречается с везде и всегда скучающим Платоновым, который также израсходовал всего себя, таскаясь по светским гостиным. Им обоим показалась их встреча в глуши, среди ничтожных людей, их окружающих, каким-то великим счастием; они начинают привязываться друг к другу, и это новое чувство, им незнакомое, оживляет их; они думают, что любят друг друга, и с восторгом предаются этому чувству. Но это оживление, это счастие было только на минуту, и чрез месяц после первого признания они замечают, что это была только вспышка, каприз, что истинной любви тут не было, что они и не способны к ней, и затем наступает с обеих сторон охлаждение и потом опять скука и скука, и они, разумеется, начинают скучать, в этот раз еще более, чем прежде. Сестра уверяла меня, а С. П. Шевырев подтвердил, что характер этой женщины и вообще вся ее связь с Платоновым изображены были у Гоголя с таким мастерством, что ежели это правда, то особенно жаль, что именно эта глава не дошла до нас, потому что мы все остаемся теперь в том убеждении, что Гоголь не умел изображать женские характеры; и действительно везде, где они являлись в его произведениях, они выходили слабы и бледны. Это было замечено даже всеми критиками[291].

В «Воспоминаниях о Н. В. Гоголе» Смирнова упоминает (в одном ряду с Тентетниковым, Костанжогло, Вороным-Дрянным, Петухом) еще и «какого-то помещика, у которого было все на министерскую ногу, в чем он убивал драгоценное время для посева, жнитвы и косьбы, и все писал об агрикультуре»[292].

С бóльшими подробностями, чем в пересказе Кулишу, Смирнова описала и сцену в деревне Чаграновых, где «Платонов влюбился в портрет во весь рост» светской «петербургской львицы»[293] и был устроен обед с роскошной сервировкой:

Стол был покрыт: хрусталь, серебро, фарфор саксонский. Бедный студент запил и тут высказал то, что тайно подрывало его энергию и жизнь. Сцена так была трагически жива, что дух занимало[294].

Общее же впечатление от второго тома в «калужской редакции» (Арнольди утверждал, что всего Гоголем было прочитано тогда девять глав) сводилось к тому, что

все читанное <…> было несравненно выше, нежели в оставшемся брульоне. В нем очень много недостает даже в тех сценах, которые остались без перерывов. Когда слушательница спрашивала: «Неужели будут в поэме еще поразительнейшие явления?» – Гоголь отвечал: «Я очень рад, что это вам так нравится, но погодите, будут у меня еще лучшие вещи: будет у меня священник, будет откупщик, будет генерал-губернатор»[295].

В сожженных главах второго тома получала развитие также и линия Тентетникова и Улиньки[296]. Как рассказывал Д. А. Оболенский со слов С. П. Шевырева,

…в то время когда Тентетников, пробужденный от своей апатии влиянием Уленьки, блаженствует, будучи ее женихом, его арестовывают и отправляют в Сибирь; этот арест имеет связь с тем сочинением, которое он готовил о России, и с дружбой с недоучившимся студентом с вредным либеральным направлением. Оставляя деревню и прощаясь с крестьянами, Тентетников говорит им прощальное слово (которое, по словам Шевырева, было замечательное художественное произведение). Уленька следует за Тентетниковым в Сибирь, – там они венчаются и проч.[297]

С «политическим» развитием сюжетной линии Тентетникова, арестованного и сосланного в Сибирь, соотносилось появление еще одного персонажа – штабс-капитана Ильина, которого упоминал и Шевырев под впечатлением от прочитанных Гоголем двух новых глав поэмы (V и VI)[298].

В последних главах должен был фигурировать и священник – новое лицо, задуманное Гоголем, возможно, после его знакомства в 1846 году с М. А. Константиновским (о. Матфеем)[299], «не вполне православный священник», как его определил сам о. Матфей[300].

Остается только пожалеть, что И. С. Аксаков, не присутствовавший на чтениях в семье Аксаковых (сам он в это время находился в Ярославле – см. с. 218 наст. изд.), отговорил своих родных пересказывать ему содержание прослушанного:

Анекдотический интерес для меня, как и для вас, в произведениях Гоголя не важен. Придется рассказывать или почти ничего, или слишком много, т<о> е<сть> его же речами, из которых мудрено выкинуть слово: так каждая нота состоит в соотношении с общим аккордом[301].

Загадка третьего тома

О том, как мыслилось продолжение первого тома поэмы, мы имеем еще одну версию – А. М. Бухарева (архимандрита Феодора), профессора Казанской духовной академии, философа и богослова. Версия эта восходит к его разговору с Гоголем. На вопрос, «чем именно должна кончиться эта поэма» и «оживет ли, как следует, Павел Иванович», Гоголь «как будто с радостию подтвердил, что это непременно будет и оживлению его послужит прямым участием сам Царь, и первым вздохом Чичикова для истинной прочной жизни должна кончиться поэма». Продолжая беседу, автор воспоминаний задал следующий вопрос:

«А прочие спутники Чичикова в „Мертвых душах“? <…> и они тоже воскреснут?» – «Если захотят», – ответил он с улыбкою; и потом стал говорить, как необходимо далее привести ему своих героев в столкновение с истинно хорошими людьми и проч. и проч.[302]

Примечательность данного диалога в том, что сохранившиеся главы второго тома не содержали в себе ничего, что могло бы говорить о подобной линии развития поэмы, поскольку во втором томе Чичиков представал даже в большей степени плутом и мошенником, чем в первом. А потому и очевидно, что, в отличие от приведенных выше мемуаров, сообщение А. М. Бухарева относилось не столько ко второму тому, сколько к его дальнейшему гипотетическому продолжению. Иначе говоря, к тому третьему.

Собственно, сам Гоголь уже на ранних стадиях работы над «Мертвыми душами» держал в уме перспективу трехчастного строения своей поэмы. Первое, весьма туманное тому подтверждение мы находим в его письме В. А. Жуковскому от 12 ноября 1836 года:

Огромно велико мое творение, и не скоро конец его…

Более конкретно о многотомном замысле поэмы Гоголь почти в то же время пишет в М. П. Погодину:

Вещь, над которой сижу и тружусь теперь и которую долго обдумывал, и которую долго еще буду обдумывать, не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов… (письмо от 28 ноября 1836 г.; см. также с. 15 наст. изд.)

О возможности продолжения поэмы в трехчастной форме ее автор косвенно упоминает в письме П. А. Плетневу от 6 февраля 1842 года, говоря о тех изменениях, которые он предполагает внести в текст первого тома:

…когда сравню сию первую часть с теми (курсив мой. – Е. Д.), которые имеются быть впереди…

Впрочем, когда М. П. Погодин в 1841 году анонсировал скорое завершение работы над тремя томами («Гоголь написал уже два тома своего романа „Мертвые души“. Вероятно, скоро весь роман будет кончен, и публика познакомится с ним в нынешнем году»[303]), то Гоголь гневно опроверг эти сведения:

…никогда и никому я не говорил, сколько и что именно у меня готово, и когда, к величайшему изумлению моему, напечатано было в «Москвитянине» извещение, что два тома уже написаны, третий пишется и все сочинение выйдет в продолжение года, тогда не была даже кончена первая часть (письмо Шевыреву от 16 (28) февраля 1843 г.; см. также с. 17 наст. изд.)

Вместе с тем намеки на то, что первый том должен иметь продолжение в виде не только второй, но и третьей части, а также прямые высказывания на этот счет мы находим уже в упоминавшемся нами ранее тексте одиннадцатой главы первого тома поэмы:

…две большие части впереди – это не безделица[304].

Вспомним также слова самого Гоголя в статье «Предметы для лирического поэта в нынешнее время» (1844):

О, если б ты мог сказать ему (читателю. – Е. Д.) то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома «Мертв<ых> душ»![305]

Были ли то намеки самого Гоголя в первом томе «Мертвых душ» и в его частной переписке на характер продолжения поэмы или еще какие-то нам неизвестные нам свидетельства, но очевидно, что не только второй том «Мертвых душ», о работе над которым все же имелись достоверные сведения, но также и гипотетический третий том поэмы стал предметом обсуждения современников и тем самым фактом литературной жизни.

По выходе первого тома М. Г. Карташевская спрашивала С. Т. Аксакова:

Еще скажи мне, написаны ли уже другие две части «М<ертвых> д<уш>» и скоро ли мы можем надеяться прочитать их? Что будет в них, как выше всякого выражения будет то удовольствие, которое обещает он нам! Как велики должны быть наши надежды, когда он сам объявляет, что явятся чудные образы и все повергнется в прах (письмо от 6 июня 1842 г.)[306].

А 3 июля 1842 года Аксаков задает тот же вопрос уже непосредственно Гоголю:

Прочту ли я остальные части «Чичикова»? Доживу ли я до этого счастья?[307]

Полгода спустя уже в утвердительно-вопросительной форме он возлагает все надежды на третий том:

…ведь мы не знаем, такое ли содержание второго тома, чтоб зажать рот врагам вашим? Может быть, полная казнь их заключается в третьем томе?.. (письмо от 8 февраля 1843 г.)[308].

После знакомства с сохранившимися главами второго тома «Мертвых душ» высказывалось также мнение, что главы третьего тома были начаты Гоголем еще при жизни и что найденная последняя глава, традиционно именуемая то пятой, то заключительной, могла относиться именно к третьему тому.

В дальнейшей рецептивной истории «Мертвых душ» представление о первоначальном трехчастном замысле поэмы получило право гражданства в основном благодаря эффектному сопоставлению замысла гоголевской поэмы с архитектоникой «Божественной поэмы» Данте[309]. Но для нас важно то, что мысль об ожидавшем в дальнейшем гоголевских героев «просветлении», преображении душ человеческих и наступлении Царства Божьего, о котором сохранившийся текст второго тома давал пока еще слабое представление[310], связывалась именно с томом третьим, условным Дантовым Раем, куда из первого и второго томов, по всей видимости, должны были попасть Чичиков, Плюшкин, Тентетников, Улинька и Хлобуев.

Но об этом мы поговорим несколько позже.

Труд, порученный Шевыреву

Вопрос о судьбе второго тома «Мертвых душ» стал одним из наиболее остро обсуждаемых после смерти Гоголя. Многие возлагали, как уже было сказано выше, надежду на С. П. Шевырева, считая поначалу, что у него могла все же сохраниться беловая рукопись тома, якобы утраченная. Кроме того, поскольку наибольшее число глав («более половины 2-то тома») Гоголь прочел именно ему, друзья считали, что именно он сможет по памяти восстановить содержание (см. письмо В. А. Жуковскому А. И. Кошелева от 26 февраля 1852 г.; см. также с. 125–126 наст. изд.).

Как бы то ни было, но именно Шевырев – еще до обнаружения рукописей Гоголя – думает получить от наследников доверенность на распоряжение оставшимися после его смерти бумагами. О том, что думали по этому поводу сами наследники, дает некоторое представление письмо М. И. Гоголь М. П. Погодину от 24 марта 1852 года:

Я рассудила не писать еще ни о чем к Степану Петровичу Шевыреву. Пусть он делает, что хочет. Я так теперь пишу, что трудно и понять, а когда нужна доверенность, пусть потрудится прислать, и мы подпишем; только я бы желала знать, какие сочинения печатать, прежние или новые какие? Не Мертвые ли души 2‐й том, из которых первую главу он читал нам в <Кагарлыке>[311].

По-видимому, переговоры продолжались около двух месяцев, потому что в перечне «Бумаги, касающиеся Гоголя и издания его сочинений», датируемом около 2 мая 1852 года (возможно, 7 мая[312]), С. П. Шевырев делает пометку, свидетельствующую, что доверенности у него пока еще нет, но он надеется ее получить:

Чтобы приступить к изданию того, что оставил после себя покойный, я должен также получить от его наследников доверенность на полное распоряжение оставшимися его бумагами. Та же сумма, которая будет выручена скоро по издании 4‐х томов его сочинений, может послужить к изданию того, что осталось[313].

Более подробную информацию мы находим в составленной С. П. Шевыревым «Записке о печатании Сочинений покойного Н. В. Гоголя и о сумме денег, им на то оставленной»:

Необходимо также для продолжения дела, чтобы родные Николая Васильевича, имеющие право на наследство его имением и, следовательно, по закону пользующиеся 25-летним правом печатания его сочинений в свою пользу, прислали мне полномочную доверенность на то, чтобы распоряжаться изданием его сочинений по моему благоусмотрению и доброй воле и отсылать им только отчет и доход. Как трудился я в этом отношении для покойного при жизни его, так не откажусь потрудиться и для семейства его. <…> Теперь ни сочинений его, ни Мертвых душ уже нет в продаже; уцелевшие же в книжных лавках экземпляры продаются по цене неимоверной. Родные покойника могут быть уверены, что их интересы так же для меня дороги, как интересы покойного, которого дружба и память всегда останутся священной моему сердцу. <…> NB Доверенность должна быть написана на имя статского советника и кавалера С. П. Ш<евырева>»[314].

О том, что семья, а именно мать и сестры Гоголя, выступавшие в роли наследников, собирались передать бумаги Гоголя близким его друзьям, готовым заняться делами издания, шла речь и в письме С. Т. Аксакова С. П. Шевыреву от 5 мая 1852 года:

…все бумаги покойного принадлежат его наследникам, т<о> е<сть> его сестрам; но они, разумеется, предоставят в наше полное распоряжение свое литературное наследство, и я прошу вас передать мои письма которому-нибудь из моих сыновей[315].

Сам Шевырев планировал на лето 1852 года поездку в Васильевку к родным Гоголя. Поездка эта имела двойную цель – привезти им «все оставшиеся бумаги» и получить от них доверенность. Именно об этом он писал в письме от 20 июня 1852 года из Москвы, адресованном М. И. Гоголь:

Доверенности всем наследникам надобно будет, конечно, написать порознь; но они должны быть все одного содержания. Об этом надеюсь поговорить с Вами при свидании. Хорошо бы было, если бы они могли быть готовы в июле месяце, чтобы я мог привезти их от Вас с собою[316].

Дополнительной задачей поездки было собрать на «родине Пасечника Рудого Панька» (то есть «на месте рождения и детства Гоголя») сведения «для его биографии и для окончания условий с его матерью касательно издания его полного собрания сочинений»[317].

Жду с нетерпением той минуты, когда кони из Полтавы помчат меня в вашу Васильевку. Да пошлет Всевышний вашей маменьке и всем вам сил на перенесение вашего горя и сладостных утешений в мысли о его загробном блаженстве. Когда я в первый раз читал его Размышления о Литургии, мне казалось, душа его носилась около меня, светлая, небесная, та, которая на земле много страдала, любила глубоко, хотя и не высказывала этой любви, молилась пламенно и в пламени самой чистой молитвы покинула бренное, изнемогшее тело. Простите или, лучше, позвольте сказать мне вам: до свидания. Со мною поедет старший сын мой. Хотелось бы мне ехать не позднее 1 июля[318], —

писал С. П. Шевырев в письме А. В. Гоголь от 20 июня 1852 года.

Параллельно Шевырев начал работу по расшифровке найденной рукописи второго тома «Мертвых душ», поскольку рассчитывал получить в августе–сентябре 1852 года «высшее разрешение», необходимое для издания бумаг Гоголя[319]. Однако работа эта продвигалась очень медленно, в чем Шевырев признавался К. С. Сербиновичу (письмо от 10 июня 1852 г.):

Лишь только я заключил последнюю лекцию истекшего академического года, как в тот же самый день напала на меня лихорадка, та же самая, которую я испытал осенью прошлого года, при начале академич<еского> года. Я должен был выдержать три пароксизма. Неделя отдыха между концом лекций и началом экзаменов пошла у меня на болезнь. Не успел оправиться, как начались экзамены, страдная пора университетских деканов. Своих экзаменов 7. Чтение кандидатских диссертаций и студенческих работ за год отнимало свободное время, а сил было и без того немного. Изнеможение от трудов было причиною того, что лихорадка опять возвратилась и задала еще 2 пароксизма. <…> В это же самое время выздоровления и экзаменов, свободные часы должен я был посвятить разбору бумаг, оставшихся после покойного Н. В. Гоголя. Нашлись: весьма замечательная его внутренняя автобиография; как автора: дополнение к его Переписке с друзьями; размышления о Божественной литургии, теплые, чистые, умилительные, обнаруживающие его христианский дух и его преданность церкви и государю; пять черновых тетрадей 2‐го тома «Мертвых душ», забытые им, вероятно, – печальный остаток, уцелевший нечаянно от аутодафе. Все это требует разбора, редакции, переписки. Могу сделать это только я сам. – Жду свободных совершенно минут для этого дела[320].

И все же часть бумаг, по-видимому, удалось разобрать еще до отъезда в Васильевку. «…разбор взял на себя Шевырев, который исполняет это дело добросовестно, – пишет И. С. Аксаков неустановленному лицу во второй половине июня 1852 года. – <…> Он на днях едет в Васильевку к матери Гоголя»[321].

А М. П. Погодин в письме к Шевыреву от 28 июня 1852 года, написанном накануне отъезда последнего к матери Гоголя в Васильевку, советует оставить «оригиналы или копии бумаг Гоголя у себя дома, чтобы не подвергать случайностям дороги единственный список»[322]. Судя по этому сообщению, какие-то копии, то есть списки, у Шевырева к этому времени уже были.

В Васильевку С. П. Шевырев выехал не 1 июля, как предполагал, а 3 июля 1852 года вместе с сыном Борисом, присутствие которого было, по-видимому, неслучайным. В литературных кругах ходили упорные слухи, что «сын Шевырева, перечитывая окончательную рукопись „Мертвых душ“, делал из нее для себя извлечения»; «Теперь эти извлечения отчасти восполняют дефект утраченного творения Гоголя…»[323] Свидетельство это вообще трудно поддается интерпретации, потому что если принять его на веру, то надо предположить, что именно Борис Шевырев читал сожженную впоследствии редакцию второго тома. Между тем никаких других свидетельств о том, что Гоголь давал кому-либо читать рукопись, у нас нет. Напротив, все и всё свидетельствует о том, что Гоголь ее тщательно от посторонних глаз охранял.

Назад в Москву отец и сын Шевыревы вернулись к середине августа 1852 года[324], везя с собой, среди прочих бумаг, отправленный М. И. Гоголь для передачи М. П. Погодину список второй главы второго тома – «для напечатания».

Щитаю себе обязанностью служить вам, за присылаемый вами мне журнал Москвитянин, из второго тома Мертвых душ, второй главы и тремя письмами, писанными ко мне моим бесценным сыном, снятыми со всего этого копиями для напечатания где вам угодно[325], —

писала она в письме от 20 июля 1852 года М. П. Погодину. Письмо это является еще одним косвенным подтверждением тому, что часть рукописей С. П. Шевыревым была к этому времени уже разобрана и переписана.

Вновь к разбору рукописей Шевырев обращается со второй половины августа 1852 года, по возвращении в Москву.

Гоголя оставшиеся бумаги еще не успел переписать. По возвращении напали на меня приемные экзамены. Теперь только разобрался с бумагами и примусь, —

сообщает он М. П. Погодину в письме от 13 августа 1852 года из Москвы[326]. К августу 1852 года относится также инцидент его с М. П. Погодиным, который захотел сам приобрести оставшиеся гоголевские бумаги, для чего послал М. И. Гоголь тысячу рублей. Узнав об этом, С. П. Шевырев возмутился:

Сожалею очень о том, что ты, не сказав мне ни слова, решил сам послать тысячу руб<лей> сер<ебром> Марье Ивановне. Я никак не мог думать, что ты до того прострешь скорость свою. <…> Твое предложение необдуманно и неделикатно – я должен тебе сказать искренно. Если б можно было воротить эти деньги, всего бы лучше. <…> Марья Ивановна от имени дочерей своих отвечала тебе самым деликатным образом, а ты в ответ на ее деликатность лезешь к ней с тысячью р<ублей> сер<ебром> и хочешь точно насильно отнять статьи. <…> Как же это ты решил, что все бумаги Гоголя, по смерти его оставшиеся, стоют только тысячу р<ублей> сер<ебром>…[327]

Впоследствии М. И. Гоголь Погодину деньги вернула со ссылкой на то, что дела ее детей «уже устроены Степаном Петровичем…» (письмо от 17 августа 1852 г., Москва).

Расшифровка второго тома: великий князь Константин Николаевич

Расшифровка пяти найденных глав второго тома была завершена С. П. Шевыревым во второй половине ноября 1852 года. Работу над перебеливанием рукописи ускорило вмешательство великого князя Константина Николаевича, который совмещал руководство законодательной работой по морскому ведомству (в 1853 году он будет произведен в контр-адмиралы, а в 1855-м – в адмиралы) с живым интересом к литературе (именно он способствовал разрешению после смерти Гоголя нового, посмертного издания его сочинений). Узнав о начавшемся разборе найденных глав «Мертвых душ», великий князь поручил Д. А. Оболенскому, в те годы уже служившему в морском министерстве под его началом, «просить Шевырева доставить ему для прочтения посмертные сочинения Гоголя»[328].

Шевырев, как вспоминал Оболенский, «немедленно исполнил желание Великого Князя и прислал Его Высочеству оставшиеся главы и отрывки из 2‐го тома „Мертвых душ“ и „Авторскую исповедь“»[329]. Это и были первые списки, которые вышли из рук Шевырева.

Несколько иная картина событий восстанавливается по документам, хранящимся в личном фонде великого князя Константина Николаевича в Российском государственном архиве Военно-Морского Флота[330], в частности в переписке Шевырева с секретарем великого князя по особым поручениям А. В. Головниным. Именно ему (а не Оболенскому) великий князь Константин Николаевич поручил обратиться в сентябре 1852 года к Шевыреву с просьбой «сообщить» ему «бумаги покойного Гоголя»:

Государь Великий Князь Константин Николаевич, узнав на днях от г-на Щепкина, что у Вас находятся некоторые бумаги покойного Гоголя, и между прочим «Толкование его на литургию» и несколько глав 2‐й части Мертвых Душ, изволил приказать мне уведомить Вас, что его Императорское Высочество весьма желал бы прочесть эти бумаги и будет Вам особенно признателен, если б Вы нашли возможным сообщить их Его Высочеству (в пакете с надписью в Собственные руки) на самое короткое время (письмо А. В. Головнина С. П. Шевыреву от 20 сентября 1852 г.)[331].

Ответ Шевырева Головнину в письме от 27 сентября 1852 года, где он сообщал о трудностях, связанных с чтением рукописей Гоголя, проливает дополнительный свет на работу над перебеливанием рукописи пяти глав «Мертвых душ» и одновременно на начальный этап их распространения в списках. В оправдание невозможности предоставить немедленно «бумаги» великому князю Шевырев пояснял:

Все эти бумаги, – особенно же М<ертвые> души, писаны большей частию неразборчиво – и целые страницы перемараны так, что потребны большие усилия, чтобы разобрать их. Вот почему я осмеливаюсь, вместо подлинников, представить высокому вниманию Государя Великого Князя мои копии двух первых сочинений (речь шла об «Авторской исповеди» и «Размышлениях о Божественной литургии». – Е. Д.). Главы же из «М<ертвых> душ» я буду иметь счастие доставлять Государю Великому Князю по мере того, как они будут переписываться. Эта работа стоит мне большого труда и времени, потому что местами по намекам и отрывочным фразам я должен восстанавливать целое. Помощь мне никакая невозможна: ибо для того надобно иметь привычку к руке автора и знать предварительное содержание сочинения[332].

После того как великий князь, прочитав «Авторскую исповедь» и «Размышления о Божественной литургии», возвратил списки Шевыреву, о чем А. В. Головнин и сообщил ему в письме от 6 октября 1852 года[333], Шевырев, во «исполнение приказания», выслал в ответ 3 ноября 1852 года «две первые главы второго тома „Мертвых душ“, списанные с черновых тетрадей покойного Гоголя»[334]. И уточнил:

Текст трех последующих остальных глав изготовлен у меня уже начерно – и по мере того как будут они переписываться, я буду иметь счастие препровождать их к Его Высочеству[335].

В ответном письме от 13 ноября 1852 года Головнин просил Шевырева уведомить: «1) будут ли эти главы напечатаны и 2) в противном случае нужно ли возвратить Вам доставленный экземпляр, с которого Его Высочество оставил бы тогда для себя копию»[336].

Оговорив, что список «Мертвых душ» предназначен был «собственно для Государя Великого Князя» и что он «желал бы <…> весьма напечатать оставшиеся главы II тома для пользы русской словесности в пособие семейству покойного автора» (письмо А. В. Головнину от 17 ноября 1852 г.[337]), Шевырев 21 ноября 1852 года послал «четвертую главу <…> и последнюю главу из оставшихся, которая прямой связи с предыдущими не имеет». «Обе главы, – писал он, – носят на себе более печать набросанного эскиза. Эти рукописи я осмелился предназначить собственно для Его Императорского Высочества»[338].

Таким образом, с определенностью можно сказать, что к 20‐м числам ноября 1852 года расшифровка Шевыревым глав второго тома «Мертвых душ» в целом была завершена (представляется неточной называемая в воспоминаниях Д. А. Оболенского иная дата «окончания труда», а именно «весна 1853 года»[339]).

Вскоре после этого появляется и официальное сообщение П. А. Плетнева, в котором говорилось, что С. П. Шевырев занимается подготовкой к печати посмертных произведений Гоголя и среди них пяти глав «второго и третьего» томов «Мертвых душ»:

В истекающем 1852 году Академик Шевырев, исполняя поручение, возложенное него Начальством Московского Университета, открыл чтения по кафедре педагогии. <…> По смерти Гоголя Академик наш разбирал бумаги его, которых издание поручено ему родственниками покойного. <…> В особенной статье Академик Шевырев надеется вскоре дать более подробный отчет Академии о том, что осталось после Гоголя. Текст всех трех главных сочинений приготовлен уже к изданию, и наш почтенный Сочлен ожидает только благоприятных обстоятельств, чтобы приступить к нему. Прошедшим летом он совершил поездку в Малороссию и собрал в семействе Гоголя многие материалы для его биографии, Отделением нашим порученной Академику Шевыреву[340].

Остается не до конца проясненной степень участия в подготовке рукописи «Мертвых душ» племянника Гоголя Н. П. Трушковского. С одной стороны, как вспоминал Д. А. Оболенский, текст второго тома был «восстановлен» Шевыревым, «которому Гоголь успел прочесть почти весь второй том» и который «мог один только, по памяти, восстановить текст, ближе всего подходивший к той редакции, которая была сожжена», «при содействии племянника покойного Гоголя г. Трушковского»[341].

Однако этому противоречит заявление самого Шевырева, сделанное по поводу статьи С. Т. Аксакова «Несколько слов о биографии Гоголя»[342]. Оскорбленный словами Аксакова о том, что, дескать, ожидание «всех обращено на <…> тех, кому поручены литературные дела покойного»[343], и увидев в этом прямой выпад против себя, Шевырев пишет М. П. Погодину:

Я воспользовался этим случаем, чтобы напомнить В. И. Назимову об издании сочинений Гоголя, и сказал: «Если цензура позволяет сказать, что ожидание все устремлено только на семейство Гоголя да на меня, то, стало быть, она признает всякие препятствия, ей известные, по которым остановлено издание, уже несуществующими, если только не хочет свалить на меня одного вину ожидания». <…> Что касается до меня, мне, конечно, тяжело. Никто не скажет о том, что уже мною сделано по смерти Гоголя. Все свободное время я отдавал на приготовление текста Мертвых душ, Размышлений о Божественной Литургии и Авторской исповеди. В отчете академическом это напечатано. Аксаков о том не скажет. Московские ведомости, разумеется, рады будут скрыть это. Спасибо Современнику: враги открывают, но, разумеется, не все. В отчете сказано, что текст всех трех главных сочинений уже приготовлен к изданию; Современник же говорит, что я только еще занимаюсь его приготовлением. <…> Никто мне не помогал и до сих пор не поможет в этом деле, а только каждый действует в утешение своего самолюбия[344].

С какой рукописью работали Шевырев и Трушковский: текстологическая справка

Сохранившиеся от сожжения автографы второго тома «Мертвых душ», таким таинственным образом найденные в завалившемся куда-то портфеле, представляли собой пять отдельных тетрадей, содержащих в себе соответственно пять глав (всего 75 листов архивной нумерации). С. П. Шевырев, занимавшийся после смерти Гоголя разбором и переписыванием содержавшегося в тетрадях текста, увидел в них черновую редакцию, предшествовавшую тексту, который сжег Гоголь и который слышали в его чтении многие из его знакомых. Определение «Списано с черневых (здесь и далее так! – Е. Д.) тетрадей, найденных после покойного Гоголя» фигурировало и на заглавном листе главы I писарского списка второго тома, который племянник Гоголя Н. П. Трушковский представил в Московский цензурный комитет (см. с. 413 наст. изд.). Это же определение Трушковский повторил и в предисловии к изданию «Сочинений Гоголя, найденных после его смерти»: «…списаны с черневых, давнишних тетрадей, нечаянным образом уцелевших от сожжения»[345]. Последующие издатели эту версию дополнили и уточнили, указав на то, что главы второго тома были «тщательно списаны самим Гоголем с предшествовавшей им черневой рукописи и потом уже испещрены множеством разновременных поправок»[346].

Действительно, в рукописи всех пяти сохранившихся глав отчетливо выделяются два слоя: 1) нижний, возникший в результате перебеливания некоей ранней и не дошедшей до нас редакции, и 2) образовавшийся в результате позднейшего внесения правки верхний, который принято считать новой редакцией. Правка эта в сохранившейся рукописи до конца не была доведена, но носила скорее «характер конспекта, набросанного для памяти», как утверждал Н. С. Тихонравов[347]. Она имела ряд неотмененных вариантов, некоторые из них были вынесены на поля, и связь их с первоначальным текстом устанавливалась трудно. Окончания многих слов оставались недописанными, некоторые слова сливались в одно; в нескольких местах текст обрывается в самом начале фразы. Возможно, что именно эта правка и легла в основу последней сожженной редакции второго тома. Но при этом, по сравнению с верхним слоем, нижний слой рукописи отличался относительной завершенностью.

Таким образом, найденные рукописи, будучи единым текстом, содержали в себе, тем не менее, две редакции: более раннюю, прочитываемую в нижнем слое автографа, и позднейшую, в которой нижний слой частично присутствовал, но был обильно «инкрустирован» внесенной позже правкой.

Помимо двух редакций, образуемых нижним и верхним слоями рукописи, критерии как формального порядка (тип бумаги, почерк, чернила), так и содержательного указывали на то, что пять дошедших до нас тетрадей второго тома относились как минимум к двум (на самом деле их даже больше) хронологически разным редакциям. Так, первые четыре главы являют собой определенное единство как в верхнем, так и в нижнем слое, что существенно отличает их от последней из найденных глав, которая, как уже было сказано выше, по-разному именуется в разных источниках: то главой пятой, то заключительной. Иногда же вместо порядкового номера текст этой главы предваряет типографский вопросительный знак.

Работая над первыми четырьмя главами, Гоголь использовал крупноформатную писчую, средней плотности бумагу, неровно сложенную пополам и сброшюрованную в тетради. Последняя глава была написана на тонкой глянцевой бумаге, которую Гоголь использовал обычно для беловиков.

Существенно различались главы и слои рукописи также и по почерку, который в особенности в нижнем слое был крупный, округлый, характерный для Гоголя более раннего времени.

По поводу хронологической соотнесенности первых четырех глав с последней главой исследователями и издателями второго тома высказывались диаметрально противоположные мнения. Первый издатель второго тома Н. П. Трушковский, исходя из того, что время действия последней главы отделено довольно большим промежутком от времени действия четырех первых глав, называя гоголевский почерк этой главы «несколько дрожащим, отличным от четырех первых»[348], склонен был считать, что она была написана позднее четырех предыдущих, и относил ее «к последним главам второго тома, а кто знает? может быть и к первым главам третьего»[349]. В пользу данной версии можно заметить, что и в самом деле медные чернила нижнего слоя последней главы совпадают с теми, которыми Гоголь частично правил уцелевшие первые четыре главы. Но при этом здесь, как и в других случаях, критерий почерка и чернил остается слишком субъективным, чтобы можно было с уверенностью говорить о более поздней датировке пятой по счету главы в сравнении с другими главами.

Противоположной версии придерживался Н. С. Тихонравов, полагавший, что текст, дошедший до нас в пятой тетради, является самым ранним. Время его написания он отнес к концу 1840‐го или началу 1841 года, «когда начальные главы второго тома „Мертвых душ“ были уже настолько обработаны, что автор мог в конце 1841‐го или в начале 1842 г. приступить к переписке их набело, а дальнейшие главы набрасывались начерно»[350]. С последним Тихонравов связывал и отсутствие в этой главе нумерации, которую имели рукописи первых четырех глав:

В рукописи нет надписания «Глава». Уже это обстоятельство указывает на то, что этот отдел представляет остаток одной из первоначальных редакций этой части второго тома «Мертвых душ», написанной в то время, когда еще нельзя было определить, какая это будет глава по счету[351].

В подтверждение предложенной им хронологии Тихонравов ссылался дополнительно на свидетельство П. В. Анненкова о том, что второй том «Мертвых душ» вчерне был окончен еще в 1841–1842 годах (см. с. 20 наст. изд.).

Еще одним убедительным доводом в пользу более раннего в сравнении с другими главами происхождения последней главы было колебание в именах, которые Гоголь давал в ней своим героям. Так, в разговоре Муразова с генерал-губернатором и в нижнем, и в верхнем слоях главы упоминался Дерпенников: по всей видимости, это было первоначальное имя, которое Гоголь дал своему персонажу, выступающему как Тентетников в первых четырех из сохранившихся глав, а также в воспоминаниях современников[352]. Хлобуев в нижнем слое последней главы назывался Петром Петровичем (в главе III имя это носит Петух), в позднейших же приписках к этой тетради (верхнем слое) он именуется Семеном Семеновичем. Герой, который в главах III и IV нижнего слоя именовался Скудронжогло, а в верхнем слое преимущественно получал имя Костанжогло, в последней главе (в нижнем слое) звался то Гоброжогло, то Горданжогло.

Ю. В. Манн обратил внимание еще на одну деталь, свидетельствующую в пользу принадлежности последней главы к более ранней редакции. Упоминание здесь Чичиковым Муразова как человека, имеющего «десять миллионов», соотносится с репликой Костанжогло (Скудронжогло) о Муразове в главе III второго тома: «Какое десять! Перевалило за сорок». И поскольку слова о сорока миллионах стали возможны лишь после того, как этот сюжет наметился в последней по счету главе, то очевидно, что произошло это после остановки работы над той редакцией, к которой она принадлежала[353].

Датировка нижнего слоя заключительной (пятой) главы 1841–1842 годами либо сентябрем 1844 – первой половиной 1845 годов, как предполагали В. А. Жданов, Э. Е. Зайденшнур, В. Л. Комарович, усмотревшие в ней фрагмент редакции, подвергшейся сожжению в 1845 году, корректируется обнаруженными в недавнее время интертекстуальными ее совпадениями с иными источниками. Так, по наблюдению И. А. Виноградова, реминисценции из Домостроя, прочитанного Гоголем в марте 1849 года, незадолго перед его поездкой в Калугу, которые присутствуют большей частью в нижнем слое последней главы, позволяют датировать работу над ее первоначальной редакцией периодом не ранее марта 1849 года[354].

Данная точка зрения подкрепляет более раннее наблюдение А. К. Бочаровой, датировавшей работу над нижним слоем заключительной главы периодом 1849–1850 годов со ссылкой на так называемое калужское дело. К тому же сюжет с подделкой завещания, уже намеченный в главе IV поэмы (трехмиллионная тетушка Хлобуева упоминается и в нижнем, и в верхнем слоях рукописи) и получающий развитие в последней главе, мог появиться у Гоголя под впечатлением от процесса по делу калужского губернатора Н. М. Смирнова, о котором в подробностях рассказывала его жена А. О. Смирнова Гоголю в Калуге в сентябре – октябре 1849 года (Смирнов был обвинен в незаконном получении дарственной записи на имение в пользу жены своего шурина; дело получило широкую общественную огласку, вызвало расследование и активно обсуждалось также и в пушкинском кругу, особенно между П. А. Плетневым и В. А. Жуковским). Именно в это время «тьфуславльское дело» поэмы могло приобрести черты калужского, хотя в общих чертах Гоголь был наслышан о нем и ранее[355]. Если принять на веру данную версию, то главу IV и главу заключительную следует датировать периодом не ранее сентября – октября 1849 года.

Также и отзвуки процесса над петрашевцами, которые многими исследователями усматриваются в истории Тентетникова (Дерпенникова), осужденного, как утверждает в последней главе Муразов, за «преступленье против коренных государст<венных> законов», позволяют отнести создание этой главы к периоду не ранее конца 1849 года (в уцелевшей редакции поэмы Тентетников «преступлений» не совершал, но лишь «замешался в одно неразумное дело»). Определенным хронологическим ориентиром появления данного мотива могло бы служить официальное объявление о деле петрашевцев в конце 1849 года[356].

Определенную проблему представляла собой глава I, по своему составу неоднородная и состоявшая из двух или трех[357] разных редакций. На составной характер рукописи этой главы указывало отсутствие согласования между л. 2 и 3, 6 и 7, 10 и 11 в нижнем слое, что давало возможность предположить, что лист 1/2 и сложенный пополам лист почтовой бумаги 7/8–9/10 (пагинации Шевырева <?>), принадлежавшие другой редакции также и в содержательном отношении, были по каким-то причинам вставлены в рукопись позднее «взамен <…> двух вырезанных из тетради пол-листов»[358]. Существует версия, что вставленные в первую главу листы (как и одинарный лист 97/98 главы IV) представляли собой уцелевшие фрагменты той рукописи, по которой Гоголь читал главу I второго тома осенью 1851 года Д. А. Оболенскому и А. О. Россету и которая «была совершенно набело им самим переписана»[359]. Версия эта подкрепляется «идущими от П. Кулиша сведениями о снятии беловой копии со страниц 7–10 рукописи с текстом о воспитании Тентетникова»[360].

Лакуны в черновых тетрадях с текстом второго тома «Мертвых душ» можно объяснить характерным для Гоголя способом работы. Одновременно с внесением в перебеленный текст приписок новый текст он тут же переписывал набело (ср. свидетельство Д. А. Оболенского о том, что «рукопись, по которой читал Гоголь, была совершенно набело им самим переписана»; см. с. 114 наст. изд.). Части рукописи, менее пострадавшие от приписок или вовсе не содержавшие приписок, он мог, «во избежание лишней работы, присоединить к копии, снятой со всего остального»[361]. Возможно, что поэтому в первых четырех главах сохранившейся рукописи и в последней главе гоголевская правка была распределена неравномерно: некоторые листы носили почти беловой характер, другие, наоборот, были испещрены правкой самых разных уровней, часто не законченной, в том числе и на полях.

Таким образом в первых четырех тетрадях, соответствующих первым четырем главам, можно условно выделить четыре слоя, соответствующие четырем этапам работы:

1) нижний слой, являющийся результатом перебеливания предыдущей рукописи (включая одновременную линейную и надстрочную правки);

2) так называемый промежуточный слой, возникший в ходе правки тех фрагментов нижнего слоя, которые впоследствии оказались отвергнутыми и в верхний слой не вошли (к нему относится, в частности, карандашная правка, часто на полях, не имеющая определенной прикрепленности к основному тексту);

3) верхний (наиболее сложный) слой в его первоначальном виде, возникший в результате разновременной правки нижнего слоя карандашом и чернилами;

4) верхний слой в его окончательном виде, возникший в результате более поздней точечной правки самого верхнего слоя. Этим слоям отчасти соответствуют и разные чернила: медные, переходящие в коричневые, железо-галловые, темно-коричневые (определяемые и как черные). При этом следует отметить, что на содержательном уровне правка, как уже упоминалось, не поддается столь однозначному расслоению в зависимости от характера чернил и использования карандаша. К тому же чернила, со временем меняющие свой цвет, зависят также и от субъективного видения исследователей, а потому в разных источниках обозначаются по-разному: так, Кулиш указывал на наличие у Гоголя «черных, бледных и рыжих чернил»[362]; Тихонравов выделял бледно-желтые (для самых старых поправок и дополнений), которые «обыкновенно зачеркиваются карандашом», и «черноватые чернила», которыми обводился карандаш[363]; в академическом издании советского времени выделялись коричневые и темно-коричневые чернила нижнего слоя, черные чернила, которыми обведены карандашные исправления, и рыжие чернила[364]. В последнем незавершенном академическом издании речь идет о коричневых, железо-галловых и темно-коричневых чернилах[365].

Не всегда как критерий для расслоения и еще менее для датировки может быть использован и почерк (мелкий, но аккуратный; крупный, аккуратный; торопливый, острый, небрежный), который более свидетельствует о беловом или черновом этапе работы, чем о ее хронологии и последовательности. При этом следует учитывать также и наблюдение Н. С. Тихонравова о свойственном Гоголю в последние годы его жизни крупном, твердом, разборчивом, как бы «детском почерке», который характеризует, в частности, правку заключительной главы второго тома[366].

Рукопись пяти глав второго тома «Мертвых душ», которую расшифровал впервые С. П. Шевырев и которая затем подверглась уже П. А. Кулишом более детальному расслоению (см. с. 207–208 наст. изд.), хранилась впоследствии у наследников Гоголя. В 1874 году она была продана ими в Московский публичный и Румянцевский музей[367]. В настоящее время хранится в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки вместе с обнаруженными позднее черновыми набросками ко второму тому «Мертвых душ», некоторые из которых проливают дополнительный свет на возможное продолжение поэмы[368].

Чем отличается верхний слой рукописи от нижнего

Правя перебеленный текст поэмы (нижний слой), Гоголь перерабатывает в дальнейшем в особенности следующие эпизоды.

В главе I подвергается правке описание деревни Тентетникова: Гоголь добавляет детализированное описание церкви, укрупняет пейзажные зарисовки, так что знаменитый пейзаж первой главы предстает отчетливо как бы из трех перспектив: со стороны церкви, сверху и из перспективы возвращающегося в деревню Тентетникова[369].

Усиливается также тема несоответствия образа жизни Тентетникова той природной жизни, которая его окружает, его неумение ценить эту жизнь (так, фраза «… пусть из него судит читатель сам, какой у не<го> был характер» перерабатывается в: «пусть из него судит Читатель сам, какой у не<го> был характер и как его жизнь соответствовала окружавшим его красотам» – верхний слой; фраза «И по обычаю всех честолюбцев понесся он в Петербург…» в верхнем слое получает дополнительную экспликацию: «И не взглянувши на прекрасный уголок, так поражавший всякого гостя посетителя, не поклонившись праху своих родител<ей>, по обычаю всех честолюбцев понесся он в Петербург…» – верхний слой).

Но самая радикальная правка в первой главе затрагивает описание характера директора училища Андрея Петровича. Если в нижнем слое еще присутствовала доля авторской критики («человек в своем роде необыкновенный, несмотря на некоторые причуды»), то в верхнем слое градус авторской оценки персонажа повышается. Так, и благодарность, и привязанность юного Тентетникова к наставнику описывается в верхнем слое как нечто «более сильное», чем «неугасимая страсть» «в безумные годы безумных увлечений». Представление директора о честолюбии как факторе прогресса («честолюбье называл он силою, толкающею вперед человека») сменяется апологией ума («Я требую ума, а не чего-либо другого…»).

С другой стороны, в верхнем слое Гоголь существенно упрощает характеристику Федора Ивановича, сменившего идеального наставника Александра Петровича. Если первоначально он еще был описан как «человек добрый и старательный, но совершенно другого взгляда на вещи», то впоследствии превратился в полного антипода наставнику, лишенного каких бы то ни было позитивных качеств.

Значительной правке подвергается и эпизод поступления Тентетникова на службу, что вызвало замечание Н. П. Трушковского, готовившего первое издание второго тома (см. с. 194 наст. изд.): «… поправлено и переделано столько раз, что даже трудно решить, что именно следует выбирать…»[370]. Исчезает упоминание о «каллиграфических уроках», которые берет Тентетников, прежде чем достать «место списывателя бумаг в каком-то департаменте»; «пишущие господа» в «светлом зале» департамента превращаются в «первых вельможей Государства», трактующих «о судьбе всего государства». Кроме того, в незаконченной правке верхнего слоя Гоголь превращает Тентетникова в столоначальника: «Вот он столонача<льник?> решит и строит дела…» (так. – Е. Д.). В подобном повышении своего героя в чине, очевидно, сказалось так и не доведенное до конца намерение учесть замечания Ю. Ф. Самарина, отметившего, что начало карьеры Тентетникова представлено Гоголем неточно в служебном отношении: получивший ученое образование и имеющий протекцию Тентетников должен был быть определен в столоначальники или в помощники, где от него не требовали бы «изящного почерка», «их не сажают за переписывание бумаг». Должность же столоначальника, объяснял Самарин, очень важная, так как именно он принимает решение, которому вышестоящие начальники лишь дают ход:

Итак, направление дела, если только посторонние обстоятельства и личные соображения не перебьют его хода, – почти всегда зависит от низших чиновников, т<о> е<сть> столоначальников. <…> Потому мне кажется, что впечатление, произведенное на Тентетникова его служебною деятельностию, не также совсем верно, именно потому, что самая эта деятельность представлена у вас слишком ничтожною и ограниченною <…>. Их мучит именно эта отрешенность от жизни, эта отвлеченность их деятельности[371].

Довод эстетического свойства в защиту петербургской жизни, который выдвигает дядя Тентетникова («пройдешь мимо каких-нибудь публичных красивых зданий»), сменяется в верхнем слое первой главы ироническим выпадом против «промышленной Европы» («…ну и газовое осве<щение>, промышленная Европа»). При этом обширный пассаж о самом дяде Тентетникова, который «во всю жизнь свою не ходил по другой улице, кроме той, которая вела к месту его службы», в верхнем слое вычеркивается.

В результате правки усиливается идейная мотивировка возвращения Тентетникова в деревню: в появившейся в верхнем слое фразе «предпочесть заочное производство дел между людьми, которых я и в глаза не видал» можно усмотреть косвенный отклик на замечание Ю. Ф. Самарина. При этом сильно сокращается бытописательная картина встречи крестьянами Тентетникова: вычеркиваются такие характерные реплики, как «Соплюнчик ты наш…» и проч.

Лаконичнее становится и описание Улиньки, существенно сокращается и описание того ее портета, который «чертило само собой» перо Тентетникова. Переработка эта была, по-видимому, связана с критическими замечаниями А. О. Смирновой и ее советом немного свести «с идеала» Улиньку[372], что лишний раз подтверждает, что текст первой главы, читавшийся в Калуге, мог быть нижним слоем дошедшей до нас рукописи.

Более сдержанно описана и пригрезившаяся Чичикову будущая жена, из портрета которой в дальнейшем почти исчезают автореминисценции из «Женитьбы» (ср.: «Тут обыкновенно представлялась ему молодая хозяйка, свежая белолицая бабенка, может быть, даже из купеческого сословия, впрочем, однако же, образованная и воспитанная так, как и дворянка, чтобы понимала и музыку, хотя, конечно, музыка и не главное, но почему же, если уже так заведено, зачем же идти противу общего мнения» (нижний слой) – «Тут разумеется сей час представля<лась> ему даже и молодая свежая белолицая бабенка из купеческого или другого богатого сословия, которая бы даже знала и музыку» – верхний слой).

В характеристике филантропического общества появились отсутствующие в нижнем слое автографа слова «начитавшиеся всяких брошюр» и «недокончивший учебного курса эстетик», полемически заостренные.

Существенной правке подвергся и эпизод с Селифаном, созерцающим весенние хороводы: исчезло упоминание «грустного напева» (характерное, в частности, для цикла «Вечеров на хуторе близ Диканьки»). А вместо этого появилось квазиэтнографическое описание хороводной песни «Бояре, покажите жениха…»:

Когда, взявшись обеими руками за белые руки медленно двигался он с ними в хороводе или же выходил на них стеной в ряду других парней и, выходя также стеной на встречу им, громко выпевали, усмехаясь, горлатые (так. – Е. Д.) девки: «Бояре, покажите жениха», и тихо померкала вокруг окольность, и раздававшийся далеко за рекой возвращался грустным назад отголосок напева – не знал он и сам тогда, что с ним делалось. Во сне и наяву, утром и в сумерки, все мерещилось ему потом, что в обеих руках его белые руки и движется он в хороводе[373].

Речь, как можно понять, шла здесь об одной из разновидностей игровых хороводов «с линейным построением», когда участники, разделившись на две группы, становятся в линии одна против другой «стенкой», держась под руки, и ведут своеобразный диалог, исполняя игровые песни «Бояре, а мы к вам пришли» и т. д.[374] По воспоминаниям Г. П. Данилевского, на вечере у Аксаковых 31 октября 1851 года, когда речь зашла об этом эпизоде, Гоголь «лично показал, как Селифан высокоделикатными, кучерскими движениями, вывертом плеча и головы, должен был дополнять, среди сельских красавиц, свое „заливисто-фистульное“ пение»[375].

В результате правки в главе II гораздо ироничнее стало выглядеть описание генерала Бетрищева, его полурусское-полуиностранное воспитание (ср.: «Несмотря на доброе сердце, генерал был насмешлив. Вообще говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть и похвастаться умом, любил знать то, чего другие не знают, и не любил тех людей, которые знают что-нибудь такое, чего он не знает» – нижний слой; «В нем было все как-то странно, начиная с просвещен<ия>, которо<го> он был поборник и ревни<тель?>, [лю]бил блеснуть, любил также знать то, чего другие не знают, и не любил тех людей, которые знают что-нибудь такое, чего он не знает. Словом, он любил <1 нрзб> похвастать умом. [Воспи]танный полуиностранным воспитаньем, он хотел сыграть в то же время роль Русскаго Барина» – верхний слой).

Но главное – резко усилились как в этой главе, так и в последующих, инвективы против Просвещения. На самом деле, подобного рода выпады присутствовали, как мы все помним, уже и в тексте первого тома, но еще в завуалированном виде, скрываясь за иронической риторикой (знаменитая реплика Собакевича: «Толкуют просвещенье, просвещенье, а это просвещенье – фук! Сказал бы и другое слово, да вот только что за столом неприлично»). Во втором же томе и в особенности в верхнем слое сохранившихся глав накал выпадов гораздо сильнее: «Сказав это, Чичиков погладил свой подбородок и подумал: „Какая, однако ж, разница между просвещенным гражданином и грубой лакейской физиогномией“» (в нижнем слое было: «Увидя, что речь повернула вона в какую сторону, Петрушка закрутил только носом»).

«– Дурак. Дурак! – думал Чичиков, промотает все, да и детей сделает мотишками. Оставался бы себе, кулебяка, в деревне» – превращается в верхнем слое в: «„Дурак. Дурак! – думал Чичиков, – промотает все да и детей сделает мотишкам<и>. Именьице порядочное… Поглядишь, и Мужикам хорошо, и им недурно. А как просветятся там у ресторанов да по театрам… все пойдет к чорту. – Жил бы себе Кулебяка в деревне“».

Тема ложного Просвещения возникнет у Гоголя и в правке верхнего слоя в описании книгохранилища Кошкарева: «„Пользуйтесь, пользуйтесь всем, вы Господин. Просвещенье должно быть открыто всем“. Так говорил Кошкарев, введя его в Книгохранилище».

Но главной правкой в главе второй, с которой долго не будут соглашаться последующие издатели второго тома (см. с. 210 наст. изд.) станет вычеркивание из верхнего слоя «преказусного анекдота» о немце-управителе: «…полюби нас чорнинькими, а белинькими нас всех полюбит…». Соответственно вычеркивается далее и авторское отступление о «грязном человеке», который «и в самом падении» «требует любви к себе».

В главе III, наряду с усилением в верхнем слое темы ложного Просвещения, усиливается и тема Европы, которой подражают и перед которой раболепствуют. Распекающий Петрушку Чичиков говорит: «Уж вот можно сказать удивил красотой Европу!» (в нижнем слое было: «Чай и теперь налимонился»). Но при этом вычеркиваются в общем-то вполне позитивные рассуждения Селифана и Петрушки о европейских («немецких») нововведениях Кошкарева («Слышь, мужика Кошкарев-барин одел, говорят, как немца») и т. д.

В эпизоде с Петухом перерабатывается образ Николаши, который из глуповато-наивного мальчика превращается в верхнем слое в молодого человека, откровенно ищущего себе выгоду (ср.: «Он рассказал с первых же разов Чичикову, что в Губернской Гимназии нет никакой выгоды учиться, что они с братом хотят ехать в Петербург, потому провинция не стоит того, чтобы в ней жить…». В нижнем слое было: «Он рассказал, что у них в гимназии не очень хорошо учат, что больше благоволят к тем, которых маменьки шлют побогаче подарки. Что в городе стоит Ингерманландский гусарский полк, что у ротмистра Ветвицкого лучше лошадь, нежели у самого полковника, хотя поручик Взъёмцев ездит гораздо его почище»).

Более лаконичным и сдержанным делается описание обеда, которым Петух угощает Платонова, сокращается описание вечерней прогулки на лодках, усиливается тема антагонизма между городом и деревней, в которой уже не хотят жить гоголевские герои. Николаша и Алексаша (ср.: «И озеро, и избы, побледнели огни, стал виден дым из труб, осеребренный лучами. Николаша и Алексаша пронеслись в это время перед ними на двух лихих жеребцах в обгонку друг друга. Пыль за ними поднялась <?>, как от стада баранов» – нижний слой; «Чудная картина. Но некому было ими любоваться. Николаша и Алексаша, вместо того чтобы пронестись в это время перед ними на двух лихих жеребцах в обгонку друг друга, думали о Москве, о кондитерских, о театрах, о которых натолковал им заезжий из столицы Кадет» – верхний слой).

Серьезные изменения претерпевает обрисовка жены Костанжогло (Скудронжогло), которая из вялой и апатичной превращается в результате правки в разговорчивую и веселую хозяйку:

…встретила их жена, родная сестра Платонова, весьма миленькая на взгляд, белокурая белоликая, с выраженьем в лице прямо русским, также красавица, но также полусонная, как он. Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем другой заботится, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала по самому сложению своему к тому философическому разряду людей, которые имея <нрзб.> и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину (нижний слой);

Хозяйка Дома выбежала сама на крыльцо. Свежа она была, как кровь с молоком, хороша, как Божий день. Походила, как две капли, на Платонова, с той разницей только, что не была вяла, как он, но разговорчива и весела (верхний слой).

Правка эта была связана, по всей видимости, с оценкой А. О. Смирновой («она уж слишком жалка») и советом «дайте работу жене Костанжогло», которому Гоголь начал следовать в ходе переработки третьей главы. Дополнения эти (две вставки) между зачеркнутыми строками были вписаны карандашом, а затем обведены чернилами[376].

Появляется в результате правки в верхнем слое и «нравоучительный» диалог Платонова и Леницыной, вращающийся вокруг темы женского труда и русского и нерусского воспитания:

В комнатах мог только заметить Чичиков следы женского домоводства. ~ Сдать ее на руки чужеземной Гувернантке затем только, чтобы самой иметь свободное время для музыки. Нет, извини, брат, этого-то не сделаю.

Новой оказывается в верхнем слое тема соблазна и праздности как источника зла:

Много соблазну. Лукавый что ли миром ворочает, ей-Богу! Всё заводят, чтобы сбить с толку муж<иков>, и табак, и всякие такие …подмесь каприз<ов>, честолюбья, самолюбия и те мелкие личности, без которых не обходится ни один русской, когда он сидит без дела и нет решитель<но?> ничего<?>.

А обличительная речь Костанжогло (Скудронжогло), направленная в нижнем слое против богоугодных заведений, отвлекающих от истинно христианского долга, в верхнем слое превращается в инвективу против европейских заимствований:

Вон опять один умник, что, вы думаете, у себя завел? Богоу<го>дные заведения, каменное строение в деревне? Христолюбивое дело! Уж хочешь помогать, так ты помогай всяко<му> мужику исполнить этот долг, а не отрывай его от Христианского долга (нижний слой);

А то ведь всякой механик хочет открыть ларчик с инструментом, а не просто. Он для этого съездит нарочно в Англию, вот в чем дело. Дурачье ~ И ведь глупей в сотеро (так. – Е. Д.) станет после того, как возвратится из границы (верхний слой).

Появляется в окончательном варианте и лирический пассаж – раздумья Чичикова о «не фантастическом имении», центральным мотивом которых становится «терпение»:

…он стал задумчив, и предположенья и мысли стали степенней и давали невольно значительное выраженье ли<цу>. «Терпенье! Труд. Вещь нет<рудная?> с ним я познакомился, так сказать, с пелен Детских. ~ Он думал о том, как последу<ют?> посевы, как бросит все глупые затеи, как будет рано вставать по утрам, как до восхода солнца распор<ядится,> как будет весело глядеть на это возрастанье и процве<танье> Именья, как весело потом глядеть и на детей.

А вслед за этим и загадочная фраза, отсутствующая в ранней редакции:

Странная мысль, не то чтобы Чичиков возымел. Но она вдруг сама собой предст<ала>. Дразня и усмехаясь, и прищуриваясь на него. Непотребница Егоза, и кто творец этих вдруг набегающих мыслей.

В последней главе правка была неравномерной, и потому отдельные части ее практически совпадают в верхнем и нижнем слоях, в то время как ряд других эпизодов Гоголь кардинально переписал. Существенному изменению подверглось начало главы. В нижнем слое текст начинался с описания Чичикова, сидящего в гостиничной комнате в персидском халате в окружении своих любимых вещей, после чего следовали: приезд Леницына, обеспокоенного слухами о подложном завещании, визит Чичикова к юрисконсульту и совет последнего не оправдываться, но опутывать дело «новыми посторонними статьями». В ходе правки Гоголь полностью отказывается от подобного начала: глава в верхнем слое начинается с не имеющего отношения к описываемым событиям рассуждения о различных приманках и соблазнах, которые бывают в свете, и лишь косвенно говорится о совершенном Чичиковым обмане («Всё на свете обделывает свои дела»).

Тема подложного завещания уступает в переработанном варианте более общим размышлениям о нарушениях самого процесса судопроизводства и призывом в речи генерал-губернатора восстать против неправды («Знаю, что никакими средствами, никакими страхами, ни какими наказаньями нельзя искоренить неправды»[377]).

Ярмарка, на которую отправляется Чичиков, становится в верхнем слое поводом для инвектив против нововведений французов и погони за европейскими наслаждениями. Появляется также пассаж о нового типа людях «европейского вида с бритыми подбородками, всё исчахл<ое?> и с гнилым<и> зуба<ми>».

Исчезают при правке из текста эпизодические лица, упоминавшиеся в нижнем слое – Вишнепокромов, Красноносов, Самосвистов, – как и само название города Тьфуславль.

Одновременно в речи Муразова усиливается мотив христанского подвига, к которому он призывает Хлобуева. Да и реакция Хлобуева на предложение Муразова отправиться в кибитке собирать деньги на храм по деревням существенно меняется:

Петр Петрович был изумлен этой совершенно новой должностью. Ему, все-таки дворянину некогда древнего рода, отправиться с книгой в руках просить на церковь! Ему с его хворостью трястись на телеге… А между <тем?> вывернуться и уклониться нельзя: дело богоугодное…. (нижний слой).

Ср.:

«Повинуюсь вам и принимаю не иначе как за указан<ие> Божие. Господи, благослови», сказал он внутр<енно> и почувствовал, что бодрость и сила стала проникать к нему в душу (верхний слой).

Меняется также и задание, которое Муразов дает Хлобуеву: если в первоначальной редакции ему поручалось не только собирать деньги на церковь, но и «воздействовать на бунтующих крестьян», то есть соединить в себе кающегося грешника и проповедника, то в новой редакции мотив «проповеди» отпал и тема покаяния осталась неосложненной[378]. Исчезла при правке также реплика Муразова о необходимости служить Богу не только в монастыре, но и в свете.

В речи Чичикова, пытающегося осмыслить свою жизнь, усиливается в процессе правки роль барочных метафор («сокрушенье в щепки всего корабля», «жизнь <…> как суд<но> среди волн» и др.). И появляется монолог Муразова о великом назначении Чичикова и о преображении греховного человека:

Назначенье ваше быть великим человеком, а вы себя запропастили и погуби<ли> ~ если попрекнешь его им же, его же достоинствами, им опозоренны<ми,> в нем покол<е>блется невольно, и весь он потрясется.

Соответственно усиливается далее и описание пробужденного к новой жизни Чичикова:

Вся природа его потряслась и размягчилась. Расплавляетс<я> и платина, твердейший из металлов, всех долее противящийся огню, когда усилится в горниле огонь. ~ Подается и крепчайший муж в горниле нещастий, когда, усиливаясь, они нестерпим<ым> огнем свои<м> жгут отверделую природу.

Таким образом, при всем своем разнообразии правка, вносившаяся Гоголем в верхнем слое, имела определенную направленность. Была усилена тема антагонизма между городом и деревней. Усилились инвективы Гоголя против «промышленной Европы» и идей ложного Просвещения и нерусского воспитания. Усилился также дидактический пафос и тема спасения падшей души.

Вместе с тем в обрисовке персонажей Гоголь стал избегать амбивалентности, которая еще присутствовала в нижнем слое. Герои его становились более одномерными: панегирически рисовался в верхнем слое директор училища Александр Петрович, упрощался характер Федора Ивановича, сменившего идеального наставника. Скупее стали размышления о характерах Тентетникова, Леницына и др. Собственно, с этим, по-видимому, связано и упразднение Гоголем «преказусного анекдота» о немце-управителе («полюби нас чорнинькими, а белинькими нас всякой полюбит»), как и авторского отступления о «грязном человеке», который «и в самом падении» «требует любви к себе».

Очевидно, что при переработке рукописи Гоголь старался освобождаться от бытовых диалогов (например, перебранки буфетчика Григория с ключницей Перфильевной) и бытописательных картин (описание обеда у Петуха), сокращая их или вовсе убирая. Исчезли в позднейшей редакции текста в результате правки и многие автореминисценции Гоголя: пригрезившаяся Чичикову будущая жена, в которой, как уже было сказано выше, узнаются мотивы «Женитьбы», грустный напев русских песен, о котором Гоголь писал в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» и в первом томе «Мертвых душ», сцена с Чичиковым, пытающимся пройти в дверь вместе с Петухом, напоминающая сцену из «Ревизора», и т. д. Наконец, в стилевом отношении Гоголь в процессе правки уходил от барочности языка, столь характерной для его более ранних текстов, устраняя экзотизмы, варваризмы, а также тавтологию, заметно присутствующую в нижнем слое («Терпеньем можно сказать повит, спеленат и будучи, так сказать, сам одно олицетворенное терпенье» – вместо: «На терпеньи, можно сказать, вырос, терпеньем воспоен, терпеньем спеленат и сам, так сказать, ничто (так. – Е. Д.) другое, как одно терпенье…»).

Ономастика второго тома и вопросы возможной датировки

При определении хронологической последовательности редакций сохранившихся глав второго тома, а также их возможной датировки важную роль у Гоголя играют имена, которые устанавливались у него не всегда сразу и не всегда просто[379].

Так, Тентетников, центральный персонаж главы I второго тома, имя которого упоминается еще и в главе II нижнего слоя (ранней редакции), и главах II и IV верхнего слоя (поздней редакции), в последней из сохранившихся глав в обеих редакциях именуется Дерпенниковым. То, что в воспоминаниях современников, присутствовавших на чтениях Гоголем глав второго тома в 1849–1851 годах, фигурировало одно лишь имя Тентетникова, есть еще один аргумент в пользу более раннего происхождения последней из сохранившихся глав (см. с. 165 наст. изд.).

Впрочем, существует и иная гипотеза: Тентетников и Дерпенников в утраченной редакции второго тома поэмы могли быть разными персонажами. Дерпенников – юношей, осужденным за какое-то «преступление против коренных государственных законов», а «ленивый» Тентетников был всего лишь замешан «в деле филантропического общества»[380].

Ю. Н. Тынянов относил «имя» Тентетников к разряду словесных масок, в которых, как и в имени Петра Петровича Петуха, решающую роль играет излюбленный Гоголем звуковой повтор[381]. Гоголь внес это имя в записную книжку 1846–1851 годов, подаренную ему в октябре 1846 года В. А. Жуковским:

Дрягил. Поддончиников. Тентетников. Баранчиков. Никита Семенович Коза. Бухманлов. Чухалов[382].

Расположение этой записи сразу после заметки о том, что ему следует делать по приезде в Симбирскую губернию («Первою моей заботою по приезде в губернию будет заслужить доверенность благородного си<м>бирского дворянства»[383]), позволяет предположить, что Гоголь сменил фамилию героя лишь по приезде в Россию и что появившаяся в это время новая редакция второго тома, представленная нижним слоем сохранившихся глав, была связана с впечатлениями его по возвращении на родину[384].

Существует также гипотеза, выдвинутая Т. Демидовой, согласно которой само имя Тентетников могло иметь симбирское происхождение, будучи образованным от названия деревни Теньковка, которая существует и поныне недалеко от симбирского имения Языковых[385]. По другой версии, фамилия Тентетников образована от украинских слов «тандета» или «тандита» – «ветошный ряд», «старые изношенные платья, лоскутье, ветошь» и прилагательного «тандитний» – «бесполезный, напрасный, лишний, негодный, пустой»[386]. Согласно еще одной версии, фамилия связана с украинским словом «тендiтний» – тонкий, нежный[387], которое было использовано Гоголем также в «Старосветских помещиках»[388]. Именно эта версия послужила впоследствии основой для, по правде сказать, весьма сомнительной интерпретации Тентетникова как персонажа, в котором Гоголь воплотил «мысль о тщетности и бесплодности движения декабристов»[389].

Особого внимания заслуживает версия, которую предложила Л. Розсоха, указавшая на связь имени гоголевского персонажа с родом Лясковских-Тендетниковых: к нему принадлежали знакомые Гоголей-Яновских, проживавшие в селе Слободка (укр. Слобiдка) Миргородского уезда, в нескольких верстах от Кибинец (имения Д. П. Трощинского, управителем которого был отец Гоголя). Род Лясковских известен был с XVII века. Вторая часть фамилии (Тендетников) добавилась, по-видимому, в XVIII веке, как происходящая от украинского прозвища «тендiтник», «тендитный» (нежный), в свою очередь восходящего к французскому tendre; такое же прозвище (фамилию) носил и богатый род Зiнькiвського повета Полтавской губернии[390].

Колебания в выборе имени для героя гоголевские рукописи обнаруживают и в отношении персонажа, который в позднейшей редакции второго тома фигурирует как Константин Федорович Костанжогло. В ранней редакции персонаж этот именуется Гоброжогло или Гордажогло: оба имени альтернативно были использованы и в нижнем слое (хронологически самом раннем) главы заключительной. В черновом наброске к главе III упоминается два раза еще одно имя – Берданжогло, и там же появляется впервые имя Скудронжогло[391], которое последовательно удерживается в нижнем слое глав III и IV поэмы (лишь один раз встречается в главе IV еще один вариант имени – Попонжогло[392]). В верхнем слое глав III и IV персонаж попеременно именуется то Скудронжогло, то Костанжогло. И только в верхнем слое главы заключительной остается одно имя Костанжогло (см. с. 165 наст. изд.).

То, что А. О. Смирновой, слышавшей чтения Гоголем глав второго тома летом 1849 года, персонаж был уже известен под именем Костанжогло (см. ее письмо к Гоголю от 1 августа 1849 года), позволяет дополнительно уточнить датировку текста: сохранившиеся первые четыре тетради в нижнем слое, но, возможно, даже и в верхнем, были созданы ранее калужских чтений лета 1849 года, на которых звучал уже текст, где фигурировал один Костанжогло[393]. Высказывалось также соображение и о семантическом сдвиге, произошедшем при переходе от фамилии Скудронжогло, производной от «скудный», – к Костанжогло, этимологически сопрягающимся со словом «кость», что ассоциируется с «твердостью» и «прочностью»[394].

Еще один персонаж, чье имя в процессе работы Гоголя над томом подверглось изменению, – Хлобуев. Возможно, что предвещал Хлобуева появляющийся в одном из черновых набросков некий Петр Николаевич, которому губернатор поручает создать клуб, посоветовавшись прежде с Муразовым. В главе III Хлобуев упоминается без имени и отчества, появляется в нижнем слое последней главы под именем Петр Петрович и получает имя Семен Семенович лишь в верхнем слое той же главы как альтернативное Петру Петровичу, поскольку Петром Петровичем в главе III назван Петух. Данное изменение имени и отчества Хлобуева есть еще одно свидетельство в пользу более раннего происхождения рукописи, во всяком случае – в ее нижнем слое.

Существенно менялось в ходе работы над вторым томом имя и отчество, а также служебное положение Леницына. В главе I (в нижнем и в верхнем слоях) он был упомянут как Федор Федорович Леницын, «начальник того отделенья, в котором <…> числился» Тентетников[395]; в главе IV (в нижнем и в верхнем слоях) – как помещик, захвативший пустошь Платонова, которому Чичиков наносил визит, испортив притом себе платье. В главе заключительной (последней) в нижнем слое он предстает как губернатор Алексей Иванович Леницын, а в верхнем слое – как Федор Федорович Леницын[396].

Менялось и написание фамилии Кошкарев, которая в нижнем слое рукописи везде писалась через «о», а в верхнем слое главы III дважды была написана через «а» (Кашкарев).

По-разному писались также имя Селифан (Селиван[397]) и кличка собаки Платонова Ярб (Ярбь[398]). Платонов в верхнем слое главы IV однажды был назван Михайловым[399].

Имя эпизодического персонажа Вишнепокромова, появляющегося в главах I, II и заключительной второго тома, было, скорее всего, навеяно Гоголю обозначением окраса голубей, которое он занес в записную книжку 1841–1844 годов: «Вишнепокромой – с каймой на крыльях вишнев<ого> цвета»[400].

Версию о том, что фамилия Муразов может быть расшифрована как анаграмма говорящего имени Разумов, предложил немецкий исследователь Р.‐Д. Кайль[401].

Списки второго тома

Сложная ситуация, которая сложилась вокруг издания готовившихся еще при жизни Гоголя четырех томов его сочинений и задуманного в качестве дополнительного пятого тома, где и предполагалось опубликовать главы «Мертвых душ» и «Авторскую исповедь»[402], в результате привела к тому, что подготовленный в конце ноября 1852 года текст новонайденных пяти глав «Мертвых душ» смог появиться лишь два с половиной года спустя, а именно в 1855 году. В этот период было создано и начало циркулировать большое количество списков глав второго тома, которые тем самым сделались известными читателю еще до их публикации.

Многие, конечно, помнят, – писал анонимный автор фельетона «Из текущей жизни», – как еще задолго до издания, вскоре после смерти Гоголя, пошли по рукам списки этого II тома; как усердно и благоговейно их тогда переписывали, как бились над вкравшимися явными описками, исправляя их по собственным догадкам. И у меня, пишущего эти строки, до сих пор цела написанная второпях и разными почерками тетрадь, заключающая три первых главы, в том самом виде и с теми же пропусками, с какими они появились потом в печати[403].

О том, насколько распространенным стало в эти годы переписывание глав второго тома, писал в романе «Что делать?» и Н. Г. Чернышевский:

Но пока итальянской оперы для всего города нет, можно лишь некоторым, особенно усердным меломанам пробавляться кое-какими концертами, и пока вторая часть «Мертвых душ» не была напечатана для всей публики, только немногие, особенно усердные любители Гоголя изготовляли, не жалея труда, каждый для себя рукописные экземпляры ее[404].

А молодой П. А. Кулиш без малого год спустя после смерти Гоголя спрашивал Н. Д. Белозерского, черниговского помещика, а когда-то товарища Гоголя по нежинской гимназии (ср. с. 33 наст. изд.):

Говорят (не знаю, правда ли только), что сохранился весь третий том «Мертвых душ», не подвергнувшийся обработке полусумасшедшего поэта, но зато только набросанный им, как пришло на первый раз в голову. Если этому правда, то я надеюсь иметь копию (письмо от 12 января 1853 г.)[405].

Первая рукописная копия со списка С. П. Шевырева, который «собственноручно переписал найденные им отрывки поэмы, связал их замечаниями о содержании утраченных страниц и глав»[406], была, как мы помним, сделана для великого князя Константина Николаевича, желавшего способствовать публикации неизданных текстов Гоголя. Как писал сам Шевырев в письме к П. А. Плетневу от 6 января 1853 года,

у меня готовы рукописи Гоголя к изданию, как Вам известно из моего отзыва Академии. Но я до сих пор не могу получить разрешение к изданию и не знаю, будет ли? Надежда моя на в<еликого> князя Константина Николаевича, который пожелал иметь их[407].

После того как во второй половине ноября 1852 года Шевырев отсылает последние главы в канцелярию великого князя, распространение текста «Мертвых душ» идет двумя основными путями. С одной стороны, в виде списков, сделанных с первого «петербургского» списка, оказавшегося в ведении великого князя. По словам С. П. Шевырева в письме М. П. Погодину,

всему Петербургу и всей Москве уже известно, что рукописи уже пошли по рукам из кабинета великого князя Константина Николаевича[408].

По-видимому, копией с данного списка обладал и Д. А. Оболенский, вспоминавший потом, как «по просьбе многих лиц <…> давал свою рукопись для прочтения на дому, причем легко могли быть сняты с нее копии»[409]. Другие рукописные копии (списки) могли восходить к московскому списку Шевырева, который «также <…> не стеснялся выдавать копии с своего списка»[410]. Наконец, еще одним путем распространения были чтения второй части поэмы, «на этот раз – без Гоголя»[411].

Будучи привилегированным обладателем одного из первых списков, Д. А. Оболенский по нему «читал у разных лиц в Петербурге». И именно в его чтении «многие из петербургских литераторов в первый раз услышали это новое произведение Гоголя <…> у покойного Николая Алексеевича Милютина»[412]. Он же упоминал о возможном чтении М. С. Щепкиным глав второй части «Мертвых душ» у великой княгини Елены Павловны и великого князя Константина Николаевича, а также «в других домах»[413]. В своем дневнике он записал:

Сам я достал рукопись глав 2‐го тома «Мертвых душ» и читал их, где только мог, и везде старался опровергнуть то превратное мнение, которое распространили злонамеренные люди о покойном Гоголе (запись от 16 августа 1855 г.)[414].

Одно из первых чтений проходило в Петербурге в доме Андрея Н. Карамзина, которому в 1830‐е годы еще сам Гоголь читал главы первого тома «Мертвых душ». О впечатлении от этого чтения писал в своем дневнике А. В. Никитенко (запись от 9 февраля 1853 г.):

Был на акте в университете, а потом обедал у <А. Н.> Карамзина. После обеда читаны были неизданные главы «Мертвых душ» Гоголя. Продолжалось ровно пять часов, от семи до двенадцати. Эти пять часов были истинным наслаждением. Читал, и очень хорошо, князь Оболенский[415].

В том же году чтение глав второго тома слушал А. Ф. Бычков, библиограф и палеограф, хранитель Отделения рукописей и старопечатных славянских книг в петербургской Публичной библиотеке. Своими впечатлениями он поделился с М. П. Погодиным:

Мы в восторге от Мертвых душ Гоголя, и первая глава с началом второй читается всеми с жадностию. Много меня одолжили бы, если можно было бы вам без больших хлопот прислать ко мне список того, что сохранилось от второго тома (письмо от 25 марта 1853 г.)[416].

В апреле 1853 года И. С. Тургенев, сосланный за отклик на смерть Гоголя в свое имение Спасское-Лутовиново, также сообщал П. В. Анненкову, что ему «довелось слышать отрывки из первых двух глав продолжения „Мертвых душ“». По-видимому, это произошло в Москве, куда писатель приезжал для встречи с Полиной Виардо[417].

О чтении сохранившихся глав написал 31 октября 1853 года П. А. Вяземскому П. А. Плетнев, отметив в поэме «прекрасные места»[418].

В декабре 1854 года рукописные главы второй части «Мертвых душ» читались у Аксаковых в Абрамцеве сначала по списку, привезенному П. А. Кулишом, а затем и племянником Гоголя Н. П. Трушковским, о чем свидетельствует запись в дневнике В. С. Аксаковой:

Мы просили его (П. А. Кулиша. – Е. Д.) показать нам главы «Мертвых душ» второго тома. Я и Константин прочли первую, нам столько памятную: ее читал нам сам Гоголь; ничто так живо не напомнило нам Гоголя; казалось, он был тут, казалось, мы слышали его голос. Хотя эта глава далеко не в том виде, в каком он нам ее читал, но и в этом она так прекрасна, что снова произвела на нас то же впечатление, впечатление, которое только Гоголь мог производить; как живо почувствовали, чего мы лишились, чего лишился весь мир: в ком отразится он так, кто его так сознает и передаст! Прежде нам не хотелось, нам было больно и взглянуть на эти оставшиеся черновые страницы, но теперь так захотелось их иметь![419]

Далее следовала еще одна запись В. С. Аксаковой, от 29 декабря 1854 года:

Трушковский привозил нам письма Гоголя к Смирновой и оставшиеся главы «Мертвых душ», 2‐го тома. Все эти чтения произвели сильное, глубокое впечатление на всех и возбудили много и много разговоров и толков, над многим заставили глубоко задуматься[420].

В настоящее время в российских и зарубежных архивохранилищах (ОР РГБ, ОР РНБ, РГАЛИ, ОПИ ГИМ, РО ИРЛИ, Институте рукописи Национальной библиотеки имени В. И. Вернадского Национальной академии наук Украины, Библиотеке Таврического национального университета им. В. И. Вернадского в Симферополе (ныне Крымский федеральный университет им. В. И. Вернадского) и др.) хранится, по предварительным подсчетам, около 60 списков второго тома «Мертвых душ». Часть из них относятся к периоду, предшествовавшему печатному изданию 1855 года. Но многие списки делались и в более поздний период, вплоть до начала ХX века. О том, насколько неудовлетворительным могло быть порой качество некоторых из них, свидетельствует письмо П. А. Кулиша О. М. Бодянскому от 10 февраля 1854 года из Тулы:

Подививсь я тут на «Мертві души», та аж потилицю почухав. Щоб його злидні писали того писара! Сам накрундьовав, хапаючись, 23/4 аркушів, а 41/4 дав переписати якомусь дурневі, що пише буйніш та ще не тямить і правописания, а все тілько меня (цебто мене). Коли можно, то киньте тому дурневі за тиї аркуши гроши, та нехай ваш писар перепише усе однією рукою, та нехай не розганяє стрічок так, що на стрічці тількі по два слові, а гарненько перепише. Того рукопись кінчається словами: «И потом, минуту подумавши, спросил себя внутренно, точно ли бы теперь умней распорядился?»[421]

Среди сохранившихся списков выделяются списки писарские, переписанные рукой профессиональных писарей, и любительские. Есть полные списки пяти сохранившихся глав второго тома и списки неполные, в которых отсутствует либо начало, либо конец, либо одна из глав. Есть также списки отдельных глав (чаще всего глав I и II), по всей видимости, восходящие к самому первому списку двух первых глав, посланному С. П. Шевыревым великому князю Константину Николаевичу. Некоторые списки имеют пометы и исправления, в редких случаях – датировку. Датировка «1853–1855» и в особенности «1851», которая нередко дается в архивных описаниях списков, чаще всего неточна, так как обнаружить дату создания того или иного списка далеко не всегда оказывается возможным. С некоторым допущением можно говорить о более раннем, по сравнению с остальными, происхождении списков глав I и II и даже первых трех глав, учитывая более раннее поступление их в шевыревской копии в канцелярию великого князя Константина Николаевича.

Отдельные списки украшены виньетками и сопровождены рисунками. В ряде случаев известны имена их владельцев, среди которых были, по-видимому, и заказчики, и те, кто приобретал списки уже в более поздний период (в числе владельцев – А. И. Толстая, М. В. Киреевская, графы фон дер Палены, семейство Олениных, В. Ф. Херсонский, П. В. Бахметьев, Н. Н. Доброклонский, Н. И. и Н. А. Второвы и др.).

Практически все дошедшие до нас рукописные копии (списки) восходят к так называемому шевыревскому списку, сделанному С. П. Шевыревым по верхнему слою сохранившейся гоголевской рукописи пяти глав (см. подробнее с. 9–10, 205 наст. изд.), то есть именно тому списку, который был послан великому князю Константину Николаевичу и воспроизведен в издании 1855 года, традиционно именуемом изданием Н. П. Трушковского[422]. Поэтому в большинстве списков воспроизводятся также и шевыревские конъектуры лакун, обнаруживаемых в рукописи, а также его примечания к гоголевскому тексту (о них см. подробнее с. 202–203 наст. изд.).

Особый интерес представляют списки, имеющие конъектуры, отсутствующие в печатном издании второго тома[423], но, возможно, также восходящие к наиболее ранней редакции шевыревского списка (например, окончание главы IV – см. с. 410 наст. изд.).

Сопоставительный анализ списков показывает, что, несмотря на имеющееся в них разночтения, все они восходят, хотя и в разных комбинациях, зависящих в основном от модальности прочтения (см. ниже), к найденным после смерти Гоголя рукописям пяти глав второго тома. Ни один список, вопреки порой ошибочному утверждению публикаторов и коллекционеров, не представляет собой редакции, которая восходила бы к какому-либо другому источнику.

Этот факт отмечал как непреложный еще Д. А. Оболенский, который, откликаясь на подделку Н. Ф. Ястржембского (см. с. 362–372 наст. изд.), писал:

…материально невозможно, чтобы в чьих-либо руках могла находиться рукопись второй части «Мертвых душ», не согласная с теми вариантами, которые изданы были в 1855 году Трушковским, а впоследствии г. Кулишом[424].

Данное утверждение относится и к так называемому списку А. Ф. Шидловского[425]. Те разночтения со списком Шевырева, которые в нем когда-то нашел Д. Д. Языков, на самом деле, не позволяют видеть в нем «более исправный и по возможности полный список, снятый с рукописи автора до сожжения чистовой тетради „Мертвых душ“»[426]. Они лишь свидетельствуют о том, что его переписчик имел, скорее всего, возможность соотнести список с рукописью, предложив другой способ расслоения. Или же использовал уже более дифференцированное расслоение рукописи, сделанное в 1856–1857 годах П. А. Кулишом и Н. П. Трушковским (см. ниже).

То же, скорее всего, можно сказать о «беловой рукописи первых глав второго тома», которую К. В. Сидорович предлагал продать в 1910 году букинисту и антиквару П. П. Шибанову «за недорогую сравнительно цену» и которую выдавал, после ее сличения с популярным изданием А. С. Суворина, за считавшийся утраченным беловой список. Местонахождение этого списка в настоящее время неизвестно[427].

Аналогичный мифологизированный характер носят так называемый Нежинский список, а также список, ранее находившийся в собрании Н. П. Смирнова-Сокольского, а ныне – у американского бизнесмена Т. Абдуллаева, представленный прессой в юбилейном 2009 году как принципиально отличный от всех ранее известных списков[428]. Все они на самом деле тоже восходят к рукописи уцелевших от сожжения глав второго тома и, с некоторыми разночтениями, свойственными спискам вообще, – к транскрипции, сделанной в 1852 году С. П. Шевыревым.

Для понимания причины расхождений (достаточно мелких) в известных нам списках надо иметь в виду, что вызваны они были различным прочтением текста пяти глав второго тома – либо по нижнему, либо по верхнему, либо по промежуточным слоям рукописи, а также разными способами комбинирования слоев. Последнее стало возможным, лишь когда в печати появилось издание второго тома в двух редакциях с указанием вариантов.

Вообще же разночтения, возникшие в период, когда тиражировался один лишь список Шевырева, сводились к:

1) колебанию между заглавными и прописными буквами (Государства / государства);

2) слитному или раздельному написанию слов и добавлению союзов (но за то / зато; «…борзой кобель присев задом к земле» / «борзой кобель присев за дом к земле»; «сейчас» / «сей час»);

3) опусканию или замене частиц («прорезными же цепями» / «прорезными цепями»; «исполинской вал какой-то бесконечной крепости» / «исполинской вал какой-нибудь бесконечной крепости»);

4) варьированию предлогов («отодвигалось на сторону» / «отодвигалось в сторону»; «дело к разделке» / «дело в разделке»);

5) колебанию в окончаниях («склизкой бодягой» / «склизкою бодягою»);

6) различной расстановке знаков препинания, что в ряде случаев могло сказываться и на содержании фразы («Я знаю-с, вас тут один человек настраивает» / «Я знаю-с вас, тут один человек настраивает»);

7) различному расположению абзацев;

8) замене полногласного союза на неполногласный (чтобы / чтоб);

9) замене слов на фонетически (или семантически) им созвучные («исчерченных проточинами» / «исчерченных потоками»; «Великолепно возносились» / «Великолепно возвысились»; «Да вот он сидит у окна» / «Да вот он глядит у окна»; «дворовый ребятишка» / «дворовый мальчишка»);

10) изменению грамматической конструкции фразы («возносилась своими пятью позлащенными играющими верхушками» / «возносила свои пять позлащенных играющих верхушек»);

11) упразднению эллипсисов за счет добавления слов, делающих более понятным текст («потому что дело еще хуже» / «потому что дело может быть еще хуже»; «Я вас оставил в расположеньи хорошем, лучшем, нежели в каком теперь» / «Я вас оставил в расположеньи хорошем, лучшем, нежели в каком вы теперь»), и т. д.

К невольным ошибкам и невнимательности переписчика может быть отнесен встречающийся нередко в списках пропуск слов и даже строк. С незначительными модификациями в списках воспроизводилась и конъектура С. П. Шевырева в конце главы II («К этой главе принадлежит примирение генерала Бетрищева с Тентетниковым…»; см. с. 202 наст. изд.). Иногда мы находим в списках добавленные фразы, в издании Трушковского, а соответственно и в списке Шевырева отсутствующие: «Все это сожжено», «Все это передано очно самим автором»[429].

Хотя немалое число списков второго тома «Мертвых душ» относится к периоду после 1855 года, все же можно с уверенностью утверждать, что подавляющее их большинство было сделано до появления в свет печатного издания поэмы, с которой многие читатели тем самым оказались знакомыми еще раньше. Вспомним ответ, данный Н. А. Некрасовым А. Ф. Писемскому, упрекавшему Гоголя за анекдот о черненьких и беленьких:

…анекдот о «черненьких и беленьких» обошел всю Россию прежде, чем вторая часть «Мертвых душ» явилась в печати, возбуждая всюду смех, тысячи забавных применений и служа коротким и резким определением множества однородных с ним фактов…[430]

Печатная история

Книга, содержавшая второй том «Мертвых душ» и «Авторскую исповедь» и изданная как дополнение ко второму изданию сочинений Гоголя, была отпечатана в Москве, в Университетской типографии на Большой Дмитровке, там же, где печатался и первый том, в количестве 3600 экземпляров. На титульном листе значилось:

Сочинения Николая Васильевича Гоголя, найденные после его смерти. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. В. Гоголя. Том второй (5 глав). М.: В Университетской типографии, 1855. Ценз. разреш. от 26 июля 1855 (цензор И. Безсомыкин).

Объявление о выходе книги было помещено в «Прибавлении» к «Московским ведомостям» от 4 августа 1855 года (№ 93). Но еще за три дня до того, 1 августа, П. А. Кулиш сообщал Н. Д. Белозерскому: «В Москве скоро выйдут в четырех томах прежние сочинения Гоголя и 2-ой том „Мертвых душ“»[431].

Сохранившиеся главы второй части «Мертвых душ» в результате были напечатаны без цензурных купюр в соответствии с текстом списка, сделанного С. П. Шевыревым и пересланного им осенью 1852 г. великому князю Константину Николаевичу[432]. Публикацию предварила вступительная статья племянника Гоголя Николая Павловича Трушковского, сына его старшей сестры Марии Васильевны, которому Мария Ивановна Гоголь-Яновская передала в декабре 1854 года права на издание гоголевских произведений (письмо М. И. Гоголь Н. П. Трушковскому от 12 декабря 1854 года: «…я просила С. П. Шевырева передать ему (Трушковскому. – Е. Д.) всё для печатания…»[433]).

14 мая 1855 года Трушковский пишет К. С. Аксакову из Петербурга:

Печатание соч<инений> Дяди сегодня должно быть окончательно позволено и новое и старое (кроме 1го тома М. Д., который не был представлен не знаю почему Ш<евыреву>; ежели бы я не приехал сам сюда, то Бог знает, когда бы это было все готово… Теперь все слухи замолкли, ничего нет нового, тишина удивительная; поговаривают некоторые об Sainte alliance! Опять повторение на старый лад…[434]

Вступительная статья Трушковского «От издателя» к дополнительному тому гоголевских сочинений в самом издании была датирована 20 июля 1855 года. Однако еще 11 июля 1855 года И. С. Аксаков жаловался в письме к нему на ее неполучение:

За неприсылку предисловия, которое вы должны были прислать весьма давно – делаю вам дружеский выговор. Что за леность умственных сил в ваши годы? Это просто недостаток воли[435].

Черновой вариант заметки «От издателя» Трушковский сначала послал «на цензуру» Шевыреву с сопроводительной запиской:

Извините мою рассеянность, я забыл послать вам в прошлый раз оглавление 5го тома, посылаю его теперь вместе с пред<исловием> на цензуру, напишите, пожалуй, точно годно или нет? Не знаю, разберете ли – так спешу[436].

Правка, которую Шевырев внес в рукопись Трушковского, носила в основном стилистический характер. Но этот же автограф свидетельствует о том, что характерное замечание («И так несколько [дней] деньков было нужно, чтоб кончить приготовление к печати 2 тома М. Д.!») было добавлено в текст именно Шевыревым[437].

В своей заметке «От издателя» Трушковский «напоминал» читателю:

…пять глав 2‐го тома «Мертвых душ» списаны с черневых, давнишних тетрадей, нечаянным образом уцелевших от сожжения. Сколько всех глав было написано, наверное неизвестно; можно предполагать, что не только весь второй том, но даже третий был набросан вчерне[438].

Далее следовало объяснение причины сожжения Гоголем второго тома и необходимости его нынешней публикации вопреки последней воле автора:

Велика была жертва, принесенная смиренным Христианином, и последний подвиг его жизни, как он ни тягостен для нас, останется вечным свидетелем высокого самоотвержения человека! Нам остается с благоговением к памяти покойного сохранить все уцелевшие отрывки, и хотя издавая их в свет мы, может быть, поступим против желания Гоголя, но эти отрывки, эти очерки только еще набросанные, так много проявляют его великий талант, что грешно бы было утаить их под спудом[439].

К словам «против желания Гоголя» Трушковский сделал ссылку на «Переписку с друзьями» («Выбранные места из переписки с друзьями»). От лица «всей семьи покойного Гоголя» в предисловии он принес «искреннюю благодарность С. П. Шевыреву, который принял на себя большой труд разобрать все оставшиеся бумаги, после смерти Николая Васильевича, переписать своей рукой, и своими советами много способствовал настоящему изданию»[440].

Очевидно, не без помощи Шевырева Трушковский предпринял и первую попытку выявления последовательности написания глав, описал в предисловии содержание каждой из них в отдельности – в их отношении к замыслу поэмы в целом, а также к тем изменениям, которые произошли в ходе правки: «…портрет Уленьки только набросан (говорят, что очерк ее был удивительный), самые слова даже не дописаны; может быть из этого именно очерка предстала бы потом, как сам Автор обещал в 1‐й части своей поэмы, та „чудная Русская девица, какой не сыскать нигде в мире…“».

Вторая глава, – говорилось в предисловии, – прервана в самом интересном месте, когда следует примирение Генерала с Тентетниковым и разговор их о 1812 годе; да и в самом разговоре Генерала с Чичиковым, по рассказам слышавших чтение самого Автора, недостает многого. <…> В 3‐й главе <…> Костанжогло был представлен сначала коренным Русским, а жена его флегматической и вялой подобно Платонову – все это после изменено. В конце набросаны карандашом некоторые подробности хозяйства у Костанжогло, вероятно для 4‐й главы, когда он показывает свое хозяйство Чичикову – но так неразборчиво, что трудно разобрать[441].

По поводу «пятой главы» (главы заключительной) Трушковский сообщал, что

Автор предполагал ее совсем переделать: так, в самом начале несколько страниц зачеркнуто и потом, между строками, написано вновь уже другим почерком; разговор же Хлобуева с Муразовым остался и в прежнем виде, и вновь написан с некоторыми изменениями – оба, и вновь написанный, и прежний, приведены в тексте[442].

В сущности, это была первая реконструкция замысла второго тома, которую дополняли сделанные С. П. Шевыревым конъектуры имевшихся в тексте лакун. В них излагалось содержание утраченных фрагментов. После слов «И генеральский смех пошел отдаваться вновь по генеральским покоям», которыми заканчивалась глава II, в скобках следовало примечание:

Здесь пропущено примирение Генерала Бетрищева с Тентетниковым; обед у Генерала и беседа их о двенадцатом годе; помолвка Уленьки за Тентетникова, молитва ее и плач на гробе матери; беседа помолвленных в саду. Чичиков отправляется, по поручению Генерала Бетрищева, к родственникам его для извещения о помолвке дочери и едет к одному из этих родственников Полковнику Кашкареву[443].

К словам главы III «Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как лучше приняться…» было сделано примечание:

Здесь в разговоре между Костанжогло и Чичиковым пропуск. Должно полагать, что Костанжогло предложил Чичикову приобрести покупкою имение соседа его, помещика Хлобуева[444].

К словам главы IV «Но мне совестно, что вам придется говорить с таким человеком…» сделано еще одно примечание:

Здесь пропуск, в котором, вероятно, содержался рассказ о том, как Чичиков отправился к помещику Леницыну[445].

В главе заключительной (в издании она не была обозначена как глава и лишь начиналась с новой страницы[446]) эпизод «Иван Потапыч был миллионщик ~ знаете иное лучше нас близоруких людей»[447] был взят в скобки и к нему дано подстрочное примечание:

Тот же самый рассказ, но в виде более пространном; предыдущий, как видно, был сокращением последующего[448].

К словам «как радовался он, когда перед ним распутывалось запутаннейшее дело…» было сделано примечание: «Тут должен быть пропуск»[449].

Из конъектур, которые встречаются в списках второго тома (см. с. 410 наст. изд.), в печатном тексте 1855 года отсутствовало дополнение в конце главы IV:

Здесь пропуск. Чичиков улаживает дело между Леницыным и Платоновым, потом идет к Хонжаревой старухе и составляет фальшивое завещание[450].

Варианты: Чичиков улаживает дело между Леницыным и Платоновым, потом едет к Ханасаровой старухе и составляет фальшивое завещание[451]:

Здесь пропуск, который состоит в том, что Чичиков улаживает дело между Леницыным и братьями Платоновыми. Потом отправляется к старухе Хоносаровой, тетке Хлобуева, и там после ее смерти составляет фальшивое духовное завещание[452].

В иных списках это место просто обозначалось словами: «Вероятно, пропуск»[453]. Очевидно, что намерение Шевырева более подробно припомнить содержание слышанных им глав второго тома «и изложить их вкратце на бумаге», о котором писал Д. А. Оболенский, так и не было осуществлено[454].

Положенные в основу издания 1855 года текстологические принципы Н. П. Трушковский определял следующим образом:

…издавать эти отрывки со всеми вычеркнутыми и потом вновь написанными местами совершенно невозможно; не говоря уже о трудности в типографском отношении, самое чтение их было бы затруднительно. <…> мы постараемся, по крайней мере, указать на места, которые в особенности в ней перечеркнуты и которые, как сам читатель может заметить, своими отрывочными предложениями уже показывают, что это только наброски[455].

Обещание это, однако, не было выполнено: в самом тексте «вычерки» не отмечались, что отчасти компенсировалось приложенным в конце книги образцом гоголевской рукописи. Не было отчетливо указано во вступительной статье и на то, что рукопись отчетливо расслаивается на два слоя, верхний и нижний, и соответственно не было понятно, по какому из слоев осуществлена публикация.

О других текстологических проблемах, с которыми столкнулись публикаторы, и сомнениях, какой текст предпочесть, Н. П. Трушковский обмолвился дважды. Первый раз – в описании первой главы, переделанной «столько раз, что даже трудно решить, что именно следует выбирать»[456]. Второй – в описании последней главы, которую сам он называл «пятая»; он отмечал, что «в самом начале несколько страниц зачеркнуто и потом, между строками, написано вновь уже другим почерком»[457].

Список второго тома «Мертвых душ», сделанный Шевыревым с гоголевской рукописи в 1852 году и опубликованный в 1855‐м, воспроизводил, как уже неоднократно было замечено, в основном верхний слой рукописи (то есть ее более позднюю редакцию), но… с вольным или невольным привнесением в нее отдельных фрагментов из нижнего слоя, а также промежуточной, впоследствии отмененной Гоголем правки, что делало его во многих отношениях «комбинированным»[458]. В качестве одного из многочисленных примеров подобной контаминации приведем текст из главы II:

Чичиков, в первую минуту, не мог дать себе отчета в том, что такое именно перед ним стояло, и только потом уже заметил, что у нее был существенный недостаток, именно недостаток толщины[459].

Если заглянуть в рукопись, то можно увидеть, что в ее нижнем (раннем) слое это место выглядело следующим образом:

Несмотря на то, что Чичикову почти знакомо было лицо ее по рисункам Андрея Ивановича, он смотрел на нее, как оторопелый. И потом уже заметил, что у ней был существенный недостаток, именно недостаток толщины.

После правки соответствующее описание в верхнем слое приняло следующий вид:

Чичиков в первую минуту не мог дать себе отчета, что такое именно пред ним стояло. Трудно было сказать, какой земли она была уроженка. Такого чистого благороднаго очертанья лица нельзя было отыскать нигде, кроме разве только на одних древних камейках.

Слова «Чичиков в первую минуту не мог дать себе отчета, что такое именно пред ним стояло» были вписаны в рукописи на полях. Таким образом, получалось, что одну часть предложения Шевырев/Трушковский могли брать из правки верхнего слоя на полях, а другую – из зачеркнутого Гоголем нижнего слоя рукописи, тем самым их контаминируя. Так же и в описании Тентетникова, рисующего портрет Улиньки:

Взявши перо, бессмысленно чертил он на бумаге по целым часам рогульки, домики, избы, телеги, тройки или же выписывал: Милостивый Государь! С восклицательным знаком, всеми почерками и характерами[460]. Но иногда, все позабывши…

Выделенные нами курсивом слова присутствовали исключительно в нижнем слое рукописи, позже Гоголь эту часть фразы вычеркнул.

Кроме того, готовя гоголевский текст к печати, Шевырев по большей части не учитывал правку на полях, которая, как и карандашная правка, относилась к верхнему слою рукописи. Присутствовали в тексте и некоторые ошибки чтения, неизбежные при первой публикации, а иногда и домысливания (так, «преказусный анекдот» был прочитан Шевыревым как «симпатический»[461]).

Но была в этом первом издании второго тома «Мертвых душ» и еще одна очень существенная контаминация нижнего и верхнего слоев, о которой сознательно (или неосознанно) умолчал в своем предисловии Н. П. Трушковский. Контаминация эта касалась «преказусного анекдота» о «чорненьких» и «белиньких» в главе II, который Чичиков рассказал в ответ на гневную реплику Улиньки «Зачем прогонять, но зачем и любить» (в верхнем слое – «Зачем прогонять, но зачем показывать ему такое внимание, зачем и любить»). Эпизод этот присутствовал в нижнем (первоначальном) слое рукописи, был затем Гоголем вычеркнут и заменен репликой Чичикова: «Все требуют к себе любви, сударыня <…>. Что ж делать. И скотинка любит, чтобы ее погладили. Сквозь хлев просунет для это<го> морду: на погладь». В издании 1855 года Шевырев совместил оба эти эпизода, сохранив и реплику о «скотинке», и сам анекдот[462].

Данная контаминация сохранялась практически во всех списках второго тома и даже в следующем издании, подготовленном уже П. А. Кулишом (Сочинения и письма Н. В. Гоголя. СПб., 1857. Т. 1–6), который уже отчетливо расслоил текст найденных глав на редакцию «в первоначальном виде», воспроизводившую нижний слой рукописи, и редакцию «в исправленном виде»[463].

Первое издание второго тома «Мертвых душ» имело такой успех у читателя, что в следующем 1856 году книга вышла без изменений вторым изданием под видоизмененным названием: Н. В. Гоголь. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Том второй (пять глав). Авторская исповедь. 2‐е изд. М.: в тип. В. Готье, 1856.

В следующем издании П. А. Кулиш обосновал необходимость расслоения рукописи, дав достаточно подробную характеристику разным способам гоголевской правки:

В некоторых местах переделаны целые листы и страницы (рукопись – на почтовой бумаге листового формата), в других прибавлены новые или изменены старые строки, фразы и слова; одни поправки сделаны при переписке текста, другие – по готовой уже рукописи; одни – единовременно, другие – в несколько приемов и разными чернилами: черными, бледными, рыжими, а местами и карандашом. Из всего этого видно, что Гоголь много раз принимался исправлять и переделывать свое сочинение. Для нас очень интересно знать, как Гоголь поправлял у себя то, чем он оставался некоторое время доволен, и поэтому я решился напечатать второй том «Мертвых душ» в двояком виде: сперва так, как он был переписан набело рукою Гоголя, а потом (сколько было возможно) в том виде, в каком Гоголь желал представить его публике[464].

Оспорил Кулиш также и точку зрения Н. П. Трушковского на сохранившиеся главы как свод «черновых тетрадей».

Готовя издание, Кулиш пользовался как корректурными листами второго тома «Мертвых душ» издания 1855 года, так и оригиналами гоголевских рукописей, которые на время передал ему С. П. Шевырев (см. в письме Кулиша Шевыреву от 16 марта 1857 года: «Исполняя Ваше желание, я вручил А. И. Кошелеву, для передачи Вам 1) Письма Гоголя к вам, 2) Ваши письма к Гоголю, 3) оригинал второго тома Мертвых душ и 4) Размышления о Божественной Литургии, переписанные Вашей рукою <…> Благодарю Вас за готовность содействовать трудам моим…»[465]).

В работе по подготовке текста второго тома вновь участвовал и Н. П. Трушковский (до тех пор, пока развившаяся у него болезнь не сделала невозможным сотрудничество[466]). Сохранившиеся два листа вставок к главам I и IV, сделанные рукой Н. П. Трушковского[467], демонстрируют характер его работы с рукописью глав второго тома. В основном правка Трушковского касалась восполнения отсутствовавших в транскрипции Шевырева фрагментов верхнего слоя и вставок на полях. Параллельно работе над редактированием верхнего слоя («исправленного» текста поэмы) Трушковский помогал также Кулишу при составлении ранней редакции текста, о чем свидетельствует список отдельных листов первых четырех глав второго тома, сделанный рукою Трушковского для издания П. А. Кулиша 1857 года[468].

Издание глав второго тома «Мертвых душ» в двух редакциях можно считать первым текстологически обоснованным подходом к сохранившейся рукописи. Главной заслугой его было «расслоение» рукописи на две редакции, раннюю и исправленную (нижний слой рукописи и верхний). Основные изменения в шевыревскую расшифровку глав второго тома, внесенные Кулишом и помогавшим ему в работе Трушковским, сводились к следующим позициям (притом, что абсолютно последовательной правку назвать нельзя):

1) восстановление отброшенных Шевыревым не законченных в рукописи предложений. Ср.: «В одном месте крутой бок возвышений убирался гуще в зеленые кудри дерев. Север и юг растительного царства собрались сюда вместе» (издание 1855 года)[469] и «В одном месте крутой бок возвышений убирался гуще в зеленые кудри дерев, благодаря неровности гористого оврага. Север и юг растительного царства собрались сюда вместе» (издание 1857 года)[470];

2) исправление ошибок чтения («меловидныя горы» в издании 1855 года были исправлены на «меловыя горы»[471]);

3) по сравнению с изданием 1855 года П. А. Кулиш в тексте верхнего слоя слегка изменил орфографию, пунктуацию, а также разбивку на абзацы, не всегда совпадающую с гоголевской рукописью;

4) в тексте, отражавшем верхний слой рукописи, Кулиш ввел систему сносок, в которых воспроизводил «прежнюю поправку», приписки «сбоку другими чернилами», межстрочную, впоследствии отмененную правку, а также снабдил текст некоторыми краткими текстологическими примечаниями, касающимися характера правки и использования Гоголем в тексте записей собственных записных книжек[472];

5) в последней главе, именуемой в издании П. А. Кулиша «ГЛАВА ?», из «исправленной редакции» был убран дублирующий рассказ о миллионщике («Иван Потапыч был миллионщик ~ близоруких людей» и шевыревское к нему примечание;

6) нижний слой рукописи, «как он был переписан набело рукою Гоголя»[473], в издании Кулиша был представлен соответственно как беловой текст и не содержал, в отличие от верхнего слоя, сносок и примечаний. Все конъектуры Шевырева были в нем сохранены.

Сохранил Кулиш также допущенную Шевыревым в главе II контаминацию верхнего слоя с нижним в анекдоте о «беленьких» и «черненьких», которая присутствовала в издании 1857 года в обеих редакциях.

По выходе четвертого тома Кулиш написал С. П. Шевыреву:

Видя из бумаг Гоголя, как много времени посвятили Вы приведению их в тот вид, в каком они перешли в мои руки, я вполне ценю Ваш подвиг дружбы к поэту, для которого Вы и после его смерти остались тем, чем были при жизни. Вменяю себе в приятную обязанность представить Вам экземпляр изданных мною его сочинений, которых слава пребудет навеки неразлучна с Вашим именем. Если б я имел возможность пользоваться Вашими советами, издание мое вышло бы гораздо совершеннее; но, живя в Петербурге одиноким тружеником и поставленный в необходимость напечатать такое количество листов в непродолжительное время, я предполагаю в своей работе много несовершенств и прошу Вас извинить мне их с свойственным Вам благодушием (письмо от 13 июня 1857 г.)[474]

А Шевырев на издание Кулиша отозвался (правда, еще его не посмотрев) в письме М. И. Гоголь от 29 июня 1857 года:

Кулиш мне прислал прекрасный подарок, Сочинения Николая Васильевича, им изданные; но я еще не успел получить их[475].

Ведение последующих изданий сочинений Гоголя, выходивших начиная с 1862 года под грифом Полное собрание сочинений Н. В. Гоголя. Издание его наследников, было передано наследниками в 1861 году Ф. В. Чижову и И. С. Аксакову[476]. В роли наследников выступали Н. П. Трушковский, А. В. Гоголь, Е. В. Быкова и О. В. Головня – племянник и сестры Гоголя.

В дальнейших изданиях текст второго тома «Мертвых душ» полностью повторял подготовленный П. А. Кулишом в 1857 году.

Существенные изменения в принципах подачи текста поэмы произошли лишь в 10‐м издании наследников, подготовленном Н. С. Тихонравовым и, на последнем этапе, В. И. Шенроком: Сочинения Н. В. Гоголя. В 7 т. 10‐е изд. Т. 1–5. М., 1889. Текст сверен с собственноручными рукописями автора и первоначальными изданиями его произведений Николаем Тихонравовым; Т. 6. М.; СПб., 1896; Т. 7. СПб., 1896. Текст сверен с собственноручными рукописями автора и первоначальными изданиями его произведений Николаем Тихонравовым и Владимиром Шенроком. В 10‐м издании обе редакции глав второго тома поэмы были напечатаны в разных томах: ранняя редакция – в третьем томе под заголовком «Похождения Чичикова, или Мертвые Души. Том второй (в одной из первоначальных редакций)»[477], редакция верхнего слоя – в четвертом томе под заголовком «Похождения Чичикова, или Мертвые души, том второй (в исправленной редакции)»[478].

В этом издании Н. С. Тихонравов сделал текстологическое описание рукописи второго тома, которая теперь обозначалась как «принадлежавшая Шевыреву, ныне принадлежащая г. А. Шидловскому»[479], а также добавлены примечания редактора и варианты[480]. В томе седьмом того же издания были дополнительно напечатаны «Вновь найденные страницы из второй части „Мертвых душ“» («Всем жить насчет казны…») и «Отрывок, касающийся второй части „Мертвых душ“ (из письма к А. П. Толстому)» («Вас удивляет, почему я с таким старанием стараюсь определить всякую должность в России…»[481]).

Еще более отчетливо, чем это было сделано в издании П. А. Кулиша, в издании Н. С. Тихонравова указывалось на то, что обе редакции второго тома «Мертвых душ» восходят к одной и той же рукописи, но к разным ее слоям: исправленные главы и отрывки второго тома поэмы «извлечены из той же рукописи, по которой те же главы в первоначальных редакциях напечатаны в третьем томе настоящего издания»[482].

Тихонравов указал также и на особую сложность, которую представляла для издателя реконструкция верхнего слоя:

Нередко одно и то же место (особенно в первой главе) переделывалось по два, по три раза. Не умещавшиеся над текстом поправки и дополнения лепились на полях страниц, большею частию без обозначения, куда они должны быть отнесены и вставлены. Нередко место, замененное новым текстом, не зачеркивалось. В последней из уцелевших глав новый текст набросан резко-черными чернилами, в отдельных отрывках, не покрывающих всего предшествующего текста, так что установить связь между этими неоконченными поправками и старым текстом <…> очень трудно <…>. Дополнения к первой главе нередко расположены столбиками на всех свободных местах страницы, и последовательность, в которой должны быть размещены эти дополнения и поправки, не указана: это – совершенный хаос, который мог быть приведен в гармонию только самим творцом поэмы[483].

Карандашные приписки, не введенные в текст, «неконченые или набросанные в виде отрывочных фраз конспекта», были отнесены издателем в примечания, «хотя бы прежний текст, намеченный к исправлению, и был зачеркнут автором», оговаривал свой принцип Тихонравов[484]. Последнее, в сущности, означало, что верхний (исправленный) слой он реконструировал, не всегда следуя последней авторской воле в том виде, в каком она нашла выражение в рукописи.

В дальнейшем в издании второго тома «Мертвых душ» установилась негласная традиция печатания «основного текста» поэмы по верхнему (исправленному) слою и отнесения редакции нижнего слоя в раздел «других редакций». Того же принципа придерживались и в первом академическом издании Гоголя[485]. Исключение составило издание, подготовленное С. И. Машинским, А. Л. Слонимским и Н. Л. Степановым в 1960 году: «ранняя редакция» и «позднейшая редакция» были представлены в нем как равноправные[486]. Но поскольку это издание не имело статус научного, перед издателями проблема транскрипции рукописи и составления свода вариантов не стояла.

В последнем академическом издании проблема выбора источника основного текста была решена, по инициативе его главного редактора Ю. В. Манна, в пользу нижнего слоя рукописи. Признавая дискуссионность этого решения, редакторы тома обосновывали его самим характером текста нижнего слоя, который отличается, по сравнению с верхним, большей полнотой, творческой законченностью, стилистической отработанностью, отражая (почти в беловом виде) один из промежуточных этапов работы автора над рукописью. Как одна из тех, кто готовили этот том к печати, могу добавить, что по-настоящему правильным решением было бы не выделять основной текст и другую редакцию, но подавать оба слоя рукописи, и нижний и верхний, как черновые. Последнее помогло бы избежать многих кривотолков о найденных и все еще разыскиваемых рукописях второго тома.

Глава 3

ГЕНЕЗИС И ПОЭТИКА

Предполагаемые источники

Вопрос о литературных и прочих сюжетных источниках того или иного произведения всегда довольно сложен, а путь их изучения тернист. Порой исследователи-эрудиты приписывают писателю такое количество источников, которое автору в одиночестве освоить явно было не по силам, да, возможно, и не надобно. Поэтому, говоря об источниках, мы будем постоянно держать в уме их гипотетический характер. И, кроме того, подразделять на те, родство которых со вторым томом «Мертвых душ» устанавливается на текстовом уровне, и такие, где предполагаемое родство носит скорее типологический характер.

Вообще же для второго тома поэмы, как, впрочем, и в отношении первого[487], для Гоголя важными были два корпуса текстов: печатной литературы и устных рассказов. Мы начнем с последних.

Когда задуманные Гоголем путешествия по России, которые, по словам И. С. Аксакова, автор «Мертвых душ» «затевал», чтобы «на многое взглянуть самолично»[488], оказались по разным причинам невозможными, то он

придумал другое средство пополнить свои сведения об отечестве. Он решился просить всех своих приятелей, знакомых с разными краями России или еще собирающихся в путь, сообщать ему свои наблюдения по этому предмету. <…> Но любознательность Гоголя не ограничивалась желанием узнать Россию со стороны быта и нравов. Он желал изучать ее во всех отношениях[489].

Обращаясь к своим корреспондентам, Гоголь просит присылать рассказы о злоупотреблениях администрации, о ее функционировании. Своему земляку, помещику и уездному судье Н. Д. Белозерскому он задает вопросы:

Насколько вообще уездный судья может сделать доброго и насколько гадостей? <…> Сколько получаете доходов, за уплатой всякой повинности? <…> Какие главные и доходливые статьи вашего хозяйства? (письмо от 18 (30) августа 1843 г., Дюссельдорф).

Ю. Ф. Самарину он пишет:

…очертите мне круг и занятия вашей нынешней должности, которою вы теперь заняты, потом круг занятий всего того отделения или департамента, которого часть составляет ваша должность, потом круг занятий и весь объем того округа или министерства или иного главного управлен<ия>, которого часть составляет означенное отделение или департамент по числу восходящих инстанций… (письмо от начала июля 1846 г., <Карлсбад?>).

Гоголя интересует описание крестьянского быта и нравственного облика крестьян, которое отзовется у него в главах второго тома. И об этом он спрашивает своих сестер:

Прежде всего я должен узнать, что такое люди. На нравственности крестьян основывается все: хороший человек всегда хороший хозяин. Итак, прежде всего начните сами осматривать избы. <…> Рассмотрите, как у них идет все. Расспросите их каждого, во-первых, о нем самом, потом у него же о соседях, которые его окружают, и какого они рода. Мужа расспросите о жене, жену расспросите о муже. <…> Это вы должны сделать для меня, а если будете умны, то сумеете сделать кое-что и для себя, то есть для вашей собственной души… (письмо к А. В., Е. В. и О. В. Гоголь от января – мая 1844 г. <Ницца? Дармштадт? Франкфурт на Майне? >).

А. М. Виельгорскую Гоголь просит присылать известия о «духе нынешнего нашего общества»: «…описывайте мне даже пустоту, вас окружающую: мне все нужно» (письмо от 2(14) мая 1846 г., Генуя).

Аналогичным образом и предисловие ко второму изданию «Мертвых душ», опубликованное в 1846 году под названием «К читателю от сочинителя»[490], содержало обращение к читателям с просьбой о присылке тех бытовых материалов, поисками которых Гоголь занимался в период, когда возврат к художественной работе над второй частью представлялся ему невозможным без предварительного долгого изучения «статистики России».

Гоголю казалось, что друзья и родные не восприняли слишком всерьез его призывы. «Ведь мне же никто не хотел помочь в этом самом деле…», – жалуется он в письме к С. П. Шевыреву от 20 ноября (2 декабря) 1847 года из Неаполя. И тем не менее для содержания и для образной структуры второго тома существенными можно считать присланные Гоголю сообщения по меньшей мере четырех «информантов»: И. С. Аксакова, А. О. Смирновой, А. П. Толстого и П. М. Языкова.

Устные и письменные сообщения П. М. Языкова, который в 1842–1844 годах пересылал Гоголю «слова и всякие заметки», различные этнографические сведения, «описание крестьянских ремесел, им, Стариком (П. М. Языковым. – Е. Д.), составленное»[491] (см. с. 27 наст. изд.), известны лишь по косвенным о них упоминаниям. Сохранилось при этом сделанное П. М. Языковым описание геологических пород Приволжского края, внесенное Гоголем в разделы записной книжки 1841–1844 годов:

Камни в Симбирской губернии.

Песчаник употребляется на жернова; песок, связанный кремнистым цементом. Песчаник сланцоватой, ведомый только Петру Михал<ычу>, плитами, толщиной пальца в три, аршина в полтора квадрата.

Все Жигулевские горы состоят из известняка белого и палевого цвета <…>.

Смолистый сланец – горючее вещество; находится в большом изобилии в Симбирской губернии…[492]

Впоследствии оно было использовано Гоголем в зачине второго тома – описании пейзажа, открывающегося при подъезде к имению Тентетникова[493].

Переписка Гоголя с А. О. Смирновой ценна, среди прочего, еще и тем, что в ней мы находим «разгадку многих эпизодов сохранившихся глав второго тома „Мертвых душ“ и, в частности, истории с завещанием, ставшей <…> одной из главных интриг второго тома»[494].

Письма И. С. Аксакова, выехавшего в мае 1849 года в составе правительственной делегации в Ярославль для изучения деятельности секты раскольников-бегунов и сообщавшего о своих впечатлениях в письмах к родным[495], дали новый импульс наметившейся в главах второго тома теме крестьянского и раскольничьего бунта[496] (см. подробнее с. 295–296 наст. изд.).

Большую ценность для понимания генезиса второго тома представляют также заметки, внесенные Гоголем со слов графа А. П. Толстого летом 1844 года в записную книжку 1841–1844 годов:

Дела, предстоящ<ие> губерна<тору>.

Главное дело – образовать губернское правление»[497]; «Места, не подведомственные губернатору, но на которые он может иметь влияние»[498]; «Откупа. <…> Сила откупщика так велика…»[499]; «Чем губернатор стеснен при генерал<-губернаторе>[500].

Посвященные разъяснению административной роли генерал-губернатора, записи эти делались Гоголем «с прямым расчетом положить их потом в основу главы, дошедшей до нас в пятой тетради»[501]. Приведем здесь в качестве примера внесенный в записную книжку отрывок из обращенного к А. П. Толстому письма Гоголя, тематически предваряющий письмо XXVIII («Занимающему важное место») из «Выбранных мест из переписки с друзьями»:

Вас удивляет, почему я с таким старанием стараюсь определить всякую должность в России, почему я хочу узнать, в чем ее существо? Говорю Вам: мне это нужно для моего сочиненья, для этих самых «Мертвых душ», которые начались мелочами и секретарями и должны кончить<ся> делами покрупнее и должностями повыше, и это познание точное и верное должностей в том… в каком они должны у нас в России быть. <…> Я Вас очень благодарю, что Вы объяснили должность генерал-губернатора; я только с Ваших слов узнал, в чем она истинно может быть важна и нужна в России[502].

На самом деле собирать материал (не всегда известного нам происхождения) для второго тома «Мертвых душ» Гоголь начал уже в 1841 году. В этом отношении важная роль принадлежит в особенности двум записным книжкам – 1841–1844 и 1846–1851 годов, которые можно рассматривать как подготовительные материалы к продолжению поэмы. Так, запись «Приметы дурного управителя. <…> Всегда плохой управитель подозревает, что покушаются на его жизнь, и боится, чтоб его не убили»[503] была использована затем Гоголем в описании качеств «дрянного приказчика» в первой главе второго тома:

…приказчик был баба и дурак со всеми качествами дрянного приказчика, то есть вел аккуратно счет кур и яиц, пряжи и полотна, приносимых бабами, но не знал ни бельмеса в уборке хлеба и посевах, а <в> прибавленье ко всему подозревал мужиков в покушеньи на жизнь свою.

Внесенное в раздел «Хлебопашество» описание роста сельскохозяйственных культур («Рожь, ячмень, пшеница колосятся, когда из трубки показывается колос. Овес мечется, а не колосится. Хлеб пошел в трубку – когда является колосовая трубка. <…> Завязалась пяточка – сначала образуется род молочка, когда снизу шелуха начинает затвердевать <…> Просо не колосится, а кистится…»[504]) повторяется в описании хозяйства Тентетникова:

У мужиков уже давно колосилась рожь, высыпался овес и кустилось просо, а у него едва начинал только идти хлеб в трубку. Пятка колоса еще не завязывалась.

Запись, посвященная птице мартыну («Мартын – водяная птица, питающаяся рыбою, которую ловит не с налету, как рыболов, а у берегов, величиною с утку; цвет белый с черной головой, красным носом и ногами»[505]) также почти дословно воспроизведена в описании пейзажа, которым любуется Тентетников:

…он глядел вместо того на какой-нибудь в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый красноногий Мартын, разумеется птица, а не человек, он глядел, как этот Мартын, поймав рыбу, держал ее впоперег (так. – Е. Д.) в носу, как бы раздумывая глотать или не глотать…[506]

Разделы записной книжки 1841–1844 годов, в которые Гоголь вносил «выражения» псовой охоты, названия пород охотничьих собак, имена и клички гончих, названия следов диких животных, могли быть использованы в утраченной редакции второго тома при описании Вишнепокромова в его амплуа псового охотника[507]. На эту возможность указывает, в частности, в заключительной главе его реплика на слова Муразова о дожде: «Очень очень бы нужно… даже и для охоты хорошо»[508].

Для несохранившейся позднейшей редакции первой главы могло быть предназначено и название кабака «Агашка», которое мы находим в разделе записной книжки «Кабаки» (в дошедшей до нас редакции кабак зовется «Акулькой»; ср.: «Дядя лысый Пимен держал в конце деревни знаменитый кабак, которому имя было Акулька»).

Материалы разделов записной книжки, озаглавленные «Рыбные ловли» и «Блюда», в которых описывается, в частности, приготовление кулебяки[509], были использованы Гоголем в третьей главе в описании рыбной ловли в имении Петуха и в вечерней сцене обсуждения блюд, которыми Петух собирался угостить Чичикова.

В сцене застольной беседы о событиях 1812 года у Бетрищева – ее помнили слышавшие чтение глав второго тома Гоголем современники (см. с. 138 наст. изд.) – могла быть использована заметка раздела «Из настоль<ной> книги» записной книжки 1846–1851 годов, повествовавшая о храбрости русского офицера, которой дивился сам Наполеон:

Он вспоминал, как гренадер Коренной, когда уже стихнули со всех сторон французы и офицеры были переранены, закричавши: «Ребята, не сдаваться!», отстреливался и потом отбивался штыком, когда прижали их теснее и когда всех их перебили, один остался и не сдавался и в ответ на предложенье, схвативши ружье за дуло, отбивался прикладом и ляд<ункой>, так что [изумляясь] не хотели погубить, ранили только легкой раной. Взявши в плен, Наполеон приказал выпустить[510].

Пейзажные зарисовки («И одни<м> цветом белым рисует зима», «И вдруг яр среди ровной дороги»[511]), внесенные в ту же книгу, с некоторым допущением также могут рассматриваться как подготовительный материал для несохранившихся глав, особенно богатых, как свидетельствовал Л. И. Арнольди, на «лирические страницы»[512].

О том, что данные описания предполагались именно для текста поэмы, свидетельствует и упоминание имени Чичикова в одной из записей: «С обоих боков сходили к долине круглобокие горы, насупротив одна против <другой>, а за ними третья, насупротив Чичикова, облаченная туманом»[513].

Перекликается с содержанием второго тома и запись в записной книжке 1846–1851 годов, начинающаяся словами «Рассмотрение хода просвещения России» и содержащая размышления о необходимости для России развиваться из собственных начал, чему, впрочем, препятствует «хаотическое смешение» «в образе жизни, а пуще всего в голове русского человека»[514]. С этим коррелируют рассуждения о просвещении Костанжогло (Скудронжогло), а также описание дома Хлобуева, представляющего «как бы смешенье нищеты с блестящими безделушками позднейшей роскоши»[515].

Фраза из той же записи («Множество комиссий, комите<тов> увеличило сложность, упавшую тяжелым бременем»[516]) предвещает обрисовку в третьей главе деятельности Кошкарева.

С содержанием второго тома непосредственно связана и появившаяся в записной книжке 1846–1850 годов среди других имен фамилия Тентетников. Наконец, в числе сюжетных и мотивных источников устного происхождения следует упомянуть анекдоты и «характерные выражения», переданные Гоголю М. С. Щепкиным. Так, к рассказу Щепкина восходит присказка «полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит», вложенная в главе II в уста исправника, а также рассказ о городничем, «которому нашлось место в тесной толпе». Именно его гоголевский Петух сравнивает «с лакомым куском, попадающим в полный желудок»[517].

Из литературных (печатных) текстов в качестве источников сюжета второго тома «Мертвых душ» с уверенностью можно назвать лишь немногие. В первую очередь, это статья С. П. Шевырева «Об отношении семейного воспитания к государственному», опубликованная в периодике, а затем, в том же 1842 году, и отдельным изданием[518]. В статье Шевырев рассуждал о гармонии, которая должна существовать между семейным воспитанием и общественным, а также о важности момента, когда отрок из семьи попадает в школу и встречается с воспитателем:

Важнейшая трудность для воспитателей состоит в свободе, приносимой детьми из семей; часто, не зная как справиться с нею, они считают за лучшее вовсе уничтожить ее; но воспитатели должны бы помнить, что эта свобода – прекрасное человеческое вещество, и что их дело – превратить ее в силу нравственной воли[519].

Прочитав статью, Гоголь признался Шевыреву, насколько близки оказались ему его взгляды и насколько они «сошлись», «никогда не говоря и не рассуждая друг с другом» (письмо от 18 февраля (2 марта) 1843 г., Рим). Под близостью взглядов Гоголь имел в виду шевыревские размышления о воспитании истинном и воспитании ложном, которым в его поэме отвечал контраст педагогических систем двух наставников юного Тентетникова: «необыкновенного наставника» Александра Петровича и учителя-схоласта Федора Ивановича[520].

Отдельные почти текстуальные совпадения между статьей Шевырева и первой главой поэмы (рассуждения о важности умелого перевода семейной свободы в русло общественного долга, о черствой строгости, способной умертвить в отроке благородные чувства, и т. д.), позволяют предположить, что Гоголь нашел у Шевырева как раз тот материал, который позволил ему осуществить задуманное еще в 1841 году и зафиксированное в записной книжке 1841–1844 годов намерение «развить статью о воспитании во 2‐й части»[521] (см. с. 22 наст. изд.). Проблема воспитания определяла при этом не только судьбу персонажа и поэтический строй произведения, но и душевный строй автора: «Свободно воспитывался и сам художник, чтобы быть в состоянии завершить свой труд»[522].

Другие книжные источники второго тома «Мертвых душ» определяются кругом чтения Гоголя периода работы над продолжением поэмы. Интересом к «духовной статистике Руси», который у Гоголя начинает проявляться с 1842 года и резко возрастает к 1846–1847 годам[523], вызвана его просьба к С. Т. Аксакову прислать ему «Хозяйственную статистику России» В. Андросова (М., 1827) «и еще если есть какое-нибудь замечательное сочинение статистическое о России вообще или относительно частей ее, вышедшее в последних годах» (письмо от 15 (27) июля 1842 г., Гастейн).

Другим статистическим исследованием, которое Гоголь испрашивал из Рима в конце 1842 года, был изданный под именем Ф. В. Булгарина труд дерптского историка Н. А. Иванова[524] «Россия в историческом и статистическом, географическом и литературном отношениях. Ручная книга для русских всех сословий» (СПб., 1837. Ч. 1–4)[525]. В более поздние годы геополитическое и этнографическое содержание глав второго, а возможно, также и задуманного Гоголем третьего тома подпитывалось экспедиционными дневниками И. Г. Гмелина, немецкого путешественника и натуралиста на русской службе, принявшего участие во Второй Камчатской экспедиции (1733–1743) под началом В. Беринга. Дневники, публиковавшиеся в 1751–1752 годах в Геттингене под названием Reise durch Sibirien von dem Jahre 1733 bis 1743 («Путешествие по Сибири в 1733–1743 годах»), на русский язык по цензурным соображениям переведены не были, так что вполне возможно, что Гоголь читал их по-немецки[526].

Другим трудом, которым Гоголь активно интересовался в начале 1840‐х и 1850‐х годов, были «Путешествия по разным провинциям Российского государства» Петера Симона (Петр-Симона) Палласа, немецкого натуралиста, приглашенного в 1767 году в Санкт-Петербург, чтобы возглавить серию экспедиций. Экспедиции эти были совершены в 1768–1773 годах по инициативе Екатерины II, желавшей организовать изучение отдаленных провинций своей империи. «Путешествия…» Палласа стали первым авторитетным собранием исторических, археологических, лингвистических, этнографических и экономических данных почти не изученной в то время страны. Вышли они в трех томах на немецком языке в 1771–1776 годах, почти сразу же были переведены на русский язык и выпущены в 1773–1788 годах в пяти частях вместе с «Атласом к путешествию».

Оба издания Гоголь брал для чтения у С. П. Шевырева, которому писал в конце 1851 года из Москвы:

Возвращаю тебе с благодарностью взятые у тебя книги: 1‐й том Гмелина и четыре книжки «Отечественных записок». Если у тебя книги не далеко укладены, то пришли мне Палласа все пять, с атласом, сим меня много обяжешь.

На самом деле интерес к «Путешествиям» Палласа возник у Гоголя еще в начале 1840‐х годов, совпав с началом работы над вторым томом[527]. А в 1849–1851 годах Гоголь книги Палласа начал конспектировать[528]. Как вспоминала А. О. Смирнова, о другом труде Палласа – «Описания растений Российского государства с их изображениями» (СПб., 1736) – Гоголь говорил: «С ним я точно проехался по России от Питера до Крыма»[529]. А в письме к С. М. Соллогуб и А. М. Виельгорской посетовал:

Перечитываю теперь все книги, сколько-нибудь знакомящие с нашей землей, большею частью такие, которых теперь никто не читает. С грустью удостоверяюсь, что прежде, во время Екатерины, больше было дельных сочинений о России. Путешествия были предпринимаемы учеными смиренно, с целью узнать точно Россию (письмо от 20 октября 1849 г., Москва).

Возможно, что конспектирование книги Палласа было связано еще и с отразившимся на втором томе замыслом Гоголя создать «живую географию России»[530]. Вместе с тем интерес к статистике, который Гоголь начал проявлять в 1840‐е годы, предопределил и его переоценку произведений «натуральной школы», ранее представлявшихся ему эстетически чуждыми. Начиная приблизительно с 1846–1847 годов он находит в них уже нужный для себя материал[531]. О чем и признается Н. М. Языкову:

Мне бы теперь сильно хотелось прочесть повестей наших нынешних писателей. Они производят на меня всегда действие возбуждающее, несмотря на самую тягость болезненного состояния моего. В них же теперь проглядывает вещественная и духовная статистика Руси, а это мне очень нужно. Поэтому для меня имеют много цены даже и те повествован<ия>, которые кажутся другим слабыми и ничтожными относительно достоинства художественного (письмо от 9(21) или 10(22) апреля 1846 г., Рим).

В преддверии наступающего 1847 года Гоголь объясняет свои изменившиеся вкусы, по-видимому, изумлявшие даже близких его друзей, следующим образом:

В этом году мне будет особенно нужно читать почти все, что ни будет выходить у нас, особенно журналы и всякие журнальные толки и мнения. То, что почти не имеет никакой цены для литератора как свидетельство бездарности, безвкусия или пристрастия и неблагородства человеческого, для меня имеет цену как свидетельство о состоянии умственном и душевном человека. Мне нужно знать, с кем я имею дело; мне всякая строка, как притворная, так <и> непритворная, открывает часть души человека; мне нужно чувствовать и слышать тех, кому говорю; мне нужно видеть личность публики, а без того у меня все выходит глупо и непонятно. А потому всё, на чем ни отпечаталось выраженье современного духа русского в прямых и косых его направленьях, для меня равно нужно; то самое, что я прежде бросил бы с отвращением, я теперь должен читать. А потому не изумляйся, если я потребую присылать ко мне все газеты и журналы литературные, в которые тебя не влечет даже и заглянуть (письмо П. А. Плетневу от 30 ноября (12 декабря) 1846 г., Неаполь).

Аналогичным образом он рассуждает и в письме П. А. Вяземскому:

Есть еще другая просьба, которую я в надежде на доброту вашу смело вам повергаю. Мне слишком будет нужно весь этот год моего пребывания за границей (после которого надеюсь наконец увидеть вас лично вместе со всеми близкими моему сердцу людьми в России) читать все, что ни будет печататься и делаться в нашей литературе. Как ни скучны наши журналы, но я должен буду прочесть в них все, что ни относится до нашего современно-литературного движения, кем бы это ни произносилось, в каком бы духе и виде ни обнаружилось; мне это очень, очень нужно – вот все, что я могу сказать. Я прошу о содействии вашем относительно присылки этого ко мне. Мне кажется, что вам возможно будет устроить посредством графини Нессельрод или Поленова, или кого другого, чтобы курьеры, едущие в Неаполь, могли захватывать с собой для меня посылки (письмо от конца декабря 1846 г. – середины января 1847 г., Неаполь).

Также и в письмах А. О. Россету, который взял на себя труд познакомить Гоголя с современной русской литературой, он постоянно говорит о своем интересе к произведениям натуральной школы и современной прессе, дающей в совокупности картину современного состояния России:

Устройте так, чтобы я получил с нового года все толстые и тонкие русские литературные журналы, какие ни издаются в Петербурге: «Биб<лиотеку> д<ля> чт<ения>», «От<ечественные> записки», «Русск<ий> инвал<ид>», «Литер<атурную> газету», «Соврем<енник>» и даже «Финск<ий> вестник». <…> Мне все это очень нужно, гораздо больше, чем вы думаете. <…> Скажите также Плетневу, чтобы он не пропускал ни одной сколько-нибудь замечательной выходящей в свет новой книги, чтобы не купить экземпляр ее для меня и не послать мне (письмо А. О. Россету от 28 ноября (10 декабря) 1846 г., Неаполь)[532].

В другом письме Россету речь шла о присылке «„Иллюстрации“ Кукольника за прошлый год», а также повестей В. И. Даля, которого Гоголь особенно выделял среди писателей новой школы («Этого писателя я уважаю потому, что от него всегда заберешь какие-нибудь сведения положительные о разных проделках в России», – писал он 30 января (11 февраля) 1847 года из Неаполя). А в статье «О Современнике» (1846) дал прозе Даля характерную оценку:

По мне он значительней всех повествователей-изобретателей. Может быть, я сужу здесь пристрастно, потому что писатель этот более других угодил личности моего собственного вкуса и своеобразью моих собственных требований: каждая его строчка меня учит и вразумляет, придвигая ближе к познанью русского быта и нашей народной жизни; но зато всяк согласится со мной, что этот писатель полезен и нужен всем нам в нынешнее время. Его сочинения – живая и верная статистика России[533].

Еще одним представителем натуральной школы, произведениями которого Гоголь живо интересовался во второй половине 1840‐х годов, был Я. П. Бутков, чью книгу «Петербургские вершины» (1846) он также просил Россета ему прислать. «В прошлом году вышла книжка „Петербургские вершины“, – писал Гоголь в том же письме, – ее мне пришлите обе части».

«Вообще все, что только зацепило хоть сколько русского человека в его жизни, – продолжал он в другом послании тому же корреспонденту, – мне теперь очень нужно» (письмо от 12 (24) апреля 1847 г., Неаполь). В чуть более раннем письме Россету от 3 (15) апреля 1847 года из Неаполя Гоголь прямо устанавливает причину своих просьб:

Скажу вам не шутя, что я болею незнанием многих вещей в России, которые мне необходимо нужно знать. Я болею незнаньем, что такое нынешний русский человек на разных степенях своих мест, должностей и образований. Все сведения, которые я приобрел доселе с неимоверным трудом, мне недостаточны для того, чтобы «Мертвые души» мои были тем, чем им следует быть. Вот почему я с такою жадностью хочу знать толки всех людей о моей нынешней книге, не выключая и лакеев. Собственно, не ради книги моей, но ради того, что в суждении о ней высказывается сам человек, произносящий суждение.

Прочитав тогда же «с любопытством» «Письма об Испании» (1847) В. П. Боткина и «Парижские письма» (1847–1848) П. В. Анненкова, Гоголь укоряет последнего в отсутствии «внутренней задачи»[534], призывая, как уже было упомянуто выше, «дагер<р>отипировать» вместо Парижа «русские города, начиная с Симбирска» (письмо от 12 августа 1847 г., Остенде). В программе, которую он излагает Анненкову, вполне возможно, зашифровано представление о том, чем должно было стать продолжение его собственной поэмы.

Еще один пласт чтения, который тесно был связан одновременно с работой над вторым томом и с поставленной задачей «разрешить самому себе, что такое нынешний русский человек во всех сословиях…» (письмо П. В. Анненкову от 31 июля (12 августа) 1847 г., Остенде), представляли для Гоголя труды по этнографии и русские летописи.

Н. М. Языкова Гоголь просил прислать «летописи Нестора, изданные Археографическою комиссиею <…> и, в pendant к ним, „Царские выходы“; во-вторых, „Народные праздники“ Снегирева и, в pendant к ним, „Русские в своих пословицах“ его же». И добавлял: «Эти книги мне теперь весьма нужны, дабы окунуться покрепче в коренной русский дух» (письмо от 8 (20) января 1847 г., Неаполь).

О том, что Гоголь внимательно читал труд И. М. Снегирева «Русские простонародные праздники и суеверные обряды» (М., 1837–1839. Вып. 1–4), свидетельствуют не только его записные книжки[535], но и непосредственное использование сделанных им заметок в главах второго тома. Описание Красной горки, занесенное в записную книжку 1846–1851 годов[536], отразится в описании праздника весны, о котором говорит в главе IV брат Платонова Василий, видя в этом празднике «обычай», для которого сам он «готов пожертво<вать> лучше другими, лучшими землями».

Хороводные игрища, сопровождающие Красную горку, из которых Гоголь в особенности выделяет в своей записи «игрище плетень», включаются им затем в сцену весенних хороводов, в которых участвует Селифан («На деревне что ни вечер <…> заплетались и расплетались весенние хороводы»).

Другим источником, из которого Гоголь мог почерпнуть описание данной игры, могла послужить Гоголю книга И. П. Сахарова «Сказания русского народа» (1841)[537]. К труду Снегирева, вполне вероятно, восходил и эпизод несохранившейся главы, описанный Л. И. Арнольди, когда Улинька, решившись на брак с Тентетниковым, «вечером <…> ходила на могилу матери и в молитве искала подкрепления своей решимости»[538].

О чтении Гоголем зимой 1847–1848 годов «вслух» русских песен, «собранных Терещенкою» (речь шла о книге А. В. Терещенко «Быт русского народа» (СПб., 1848. Т. 1–4)), о гоголевском восторге «особенно от свадебных песен», одна из которых отозвалась в первой главе второго тома «Мертвых душ», писала и В. С. Аксакова в письме М. Г. Карташевской от 29 ноября 1848 года[539].

Еще одним источником Гоголя при работе над вторым томом могли быть записи братьев Языковых, в частности былинная версия сюжета об исцелении Ильи Муромца[540]. История пробуждения героя-сидня и превращения его в богатыря, по-видимому, определяла дальнейшую эволюцию Тентетникова и даже Чичикова, которому Муразов обещал превращение в «богатыря»[541].

Помимо сочинений по статистике и этнографии, Гоголя в период работы над вторым томом «Мертвых душ» в особенности интересовали истории и сочинения религиозного характера[542]. В письме от ноября 1842 года он просил Н. Н. Шереметеву извещать его «обо всех христианских подвигах, высоких душевных подвигах, кем бы ни были они произведены». От Н. М. Языкова он ждал присылки изданий соответствующей тематики (см. с. 33 наст. изд.):

1) Розыск, Дмитрия Ростовского; 2) Трубы словес и Меч духовный, Лазаря Барановича и 3) Сочинения Стефана Яворского в 3 частях, проповеди (письмо от 23 сентября (5 октября) 1843 г., Дюссельдорф).

Речь соответственно шла о сочинении Дмитрия Ростовского «Розыск о раскольнической брынской вере» (М., 1783), проливающем дополнительный свет на генезис раскольничьей темы во втором томе, собраниях проповедей Лазаря Барановича, архиепископа Черниговского и Новгород-Северского (в миру – Лука Баранович; 1616 или 1620 – 1693), «Меч духовный» (Киев, 1666; 1686) и «Трубы словес проповедных на нарочитые дни праздников господских, Богородичных, Ангельских, Пророческих… и проч.» (Киев, 1674), а также трудах Стефана Яворского (1658–1722), посмертно изданных в Москве в 1804–1805 годах («Проповеди блаженныя памяти Стефана Яворского, преосвященного митрополита Рязанского и Муромского, бывшего местоблюстителя престола Патриаршего, высоким учением знаменитого, и ревность по благочестии преставного»; ч. 1–3).

Да хотел бы я иметь, – добавлял в том же письме Гоголь, – Русские летописи, издан<ные> Археографич<ескою> комиссиею, если не ошибаюсь, есть уже три, когда не четыре тома. Да Христианское чтение за 1842 год.

По сравнению с первым томом во втором томе усилилась роль библейских, старозаветных и новозаветных реминисценций и мотивов. С образом потерянного человечеством рая связан центральный для второго тома мотив «инобытийной реальности», которой причастен любой человек, но которая оживает в тех героях Гоголя, кому суждено духовное возрождение. Это и ощущение «незапамятного младенчества, в каком-то родном доме», возникающее в разговоре с Улинькой, и богословские основания хозяйственной деятельности самого Костанжогло (Скудронжогло), заставляющие вспомнить об изначальном призвании человека «хранить и возделывать сад» (Быт. 2: 15)[543].

Среди библейских источников второго тома важное место занимает притча о блудном сыне, определяющая обрисовку образа Хлобуева[544]. По мысли исследовательницы, на пересечении новозаветных мотивов милости и правды, свободы и «устремленного движения» строится описание Улиньки, заставляющее вспомнить о действиях Христа и Святого Духа[545].

Читавшиеся Гоголем в 1840‐е годы травелоги, русские летописи, произведения учительной литературы, книги и журналы, а также книги Ветхого и Нового Заветов, мотивы которых присутствуют во втором томе, можно считать в определенной степени субстратом, подпитывавшим работу над продолжением поэмы. Но с ними же одновременно мы вступаем и в область типологии, где литературное воздействие и усвоение не всегда отличимо от непроизвольных сюжетных и смысловых совпадений.

Тема помещика, чье мудрое управление делает крестьян счастливыми, и которая присутствует в обрисовке Костанжогло (Скудронжогло), на самом деле широко обсуждалась в литературе начиная с 1810‐х годов и легла в основу ряда утопических и нравоописательных текстов (например, «Письма русского офицера» (1815–1816) Ф. Н. Глинки, повести А. А. Бестужева-Марлинского «Испытание» и В. А. Ушакова «Киргиз-кайсак» (1835)[546]).

Исследователи нередко сопоставляли персонажей второго тома с героями нравоописательных романов: Петух сопоставлялся с помещиком Парамоном из романа В. Т. Нарежного «Аристион, или Перевоспитание» (1822)[547], Костанжогло (Скудронжогло) – с помещиком Россияниновым из романа «Иван Выжигин» (1829) Ф. В. Булгарина[548]. «Выжигина» в то время читали все, «Гоголь воспользовался, вероятно, частью сознательно, частью бессознательно этими реминисценциями»[549]. С Миловидиным, еще одним персонажем романа Булгарина, строящим немецкие дома для крестьян, сопоставлялся Кошкарев. Применение человеческих познаний на общее благо, травестированное Гоголем в главе о Кошкареве, было темой и другого романа Булгарина «Правдоподобные небылицы, или Странствования по свету в двадцать девятом веке» (1824), в котором в качестве дисциплин, изучаемых в университете, фигурировали «Добрая Совесть, Бескорыстие, Человеколюбие, Здравый Смысл, Познание самого себя, Смирение, Нравственная польза истории, Применение всех человеческих познаний к общему благу»[550].

Существует также предположение (справедливость которого, впрочем, доказать довольно сложно), что на обрисовку Гоголем земледельческой деятельности Костанжогло (Скудронжогло) и его размышлений о роли земледелия в жизни крестьянина оказали влияние сочинения А. С. Стурдзы, в частности его книга «О влиянии земледельческих занятий на умственное и нравственное состояние народов» (Одесса, 1834). С идеями Стурдзы Гоголь мог познакомиться во время их одесских бесед осенью 1850 года[551], о которых сам Стурдза писал, что они «отразились потом, как в зеркале, в „Выбранных местах из переписки Гоголя с друзьями“»[552]. Наконец, в описании деятельности Костанжогло (Скудронжогло) могли отразиться также и идеи профессора Московского университета по кафедре сельского хозяйства Я. А. Линовского, призывавшего смотреть на сельское хозяйство не как на источник дохода, а как на «святое дело», поскольку помещик в России несет нравственную ответственность за крестьян[553].

Воинствующая галло- и ксенофобия, сказавшаяся во втором томе гоголевской поэмы, также не была чем-то новым в литературе 1810–1840‐х годов. Вспомним в этой связи написанное для членов «Зеленой лампы» утопическое сочинение А. Улыбышева «Сон» (1819–1829), в котором рисовалась Россия, где все чужеземное забыто и торжествует традиция национальная. Национальным пафосом проникнуты также и утопические по своему характеру «Европейские письма» (1819) В. Кюхельбекера, автор которых ратовал за возрождение ценностей, отброшенных или подавленных европейской цивилизацией[554].

Галлофобия была особенно характерной для масонско-помещичьих романов, персонажи которых обнаруживают определенное сходство с героями второго тома (например, реформатор Недосчетов из романа «Семейство Холмских» Д. Н. Бегичева, вознамерившийся «жить на иностранный манер»[555]).

Исследователями отмечается и то влияние, которое на позднего Гоголя оказали его собственные подражатели и, в частности, Р. Зотов своей повестью «Приезд вице-губернатора» (1839). Исполненная «патриотического катарсиса» финальная сцена повести, в которой герой, ставший вице-губернатором, произносит наставительную речь перед именитыми гражданами, вполне возможно, инспирировала концовку последней из уцелевших от сожжения глав второго тома[556]. Определенная параллель усматривается также между рассуждением Гоголя «о подвигах, которые кроме генерал-губернаторов никто совершить не может» и пассажем Н. М. Карамзина «о пятидесяти губернаторах, куда более нужных России, чем министерства и Сенат» в «Записке о древней и новой России» (1811)[557].

Среди других параллелей, образующих широкий контекст второго тома «Мертвых душ», называются: слово «О духе монашества» митрополита Филарета (в миру В. М. Дроздов) и книга Сильвио Пеллико «Мои темницы» (1832). По-видимому, Гоголю была близка мысль митрополита Филарета о том, что подлинное монашество не определяется одним лишь удалением от мира: «Как никого не спасает одно внешнее пребывание в пустыне, так и не погубляет никого внешнее жительство в мире»[558]. Не к этой ли мысли восходит реплика Муразова на высказанное Хлобуевым желание уйти в монастырь: «Ведь и в свете мы должны служить Богу»[559] (хотя, разумеется, случайное совпадение здесь вовсе не исключено). Что касается книги С. Пеллико «Мои темницы» (исповеди о духовном переломе, пережитом автором в заключении за связь с карбонариями), то считается, что Гоголь хотел эстетически воплотить общехристианский путь, ведущий от заблуждения к исцелению, затем исповеди и проповеди не только в «Выбранных местах из переписки с друзьями», но и непосредственно в истории героев второго тома «Мертвых душ»[560].

«Герменевтической» и «аксиологической» параболой, написанной в традициях менипповой сатиры, «Разговоров в царстве мертвых» Лукиана, а также прозы Л. Стерна, назвал (со ссылкой на концепцию менипповой сатиры М. М. Бахтина) оба тома «Мертвых душ» Гари Соул Морсон[561].

«Божественная комедия» Данте и «Мертвые души»: прообраз или красивая гипотеза?

Среди устанавливаемых с той или иной долей вероятности источников второго тома «Мертвых душ» наиболее сложным остается вопрос о «Божественной комедии» Данте. В литературной критике давно уже сложилось представление о том, что при самóм возникновении замысла поэмы «Мертвые души» Гоголь предполагал ее трехчастное деление, следуя при этом композиционной модели «Божественной комедии». В соответствии с этим замыслом первая часть поэмы должна была быть аналогом Дантову Аду, вторая часть – Чистилищу, а третья – Раю, причем пройти через Чистилище и достигнуть Рая «должна была та же самая николаевская Россия, которая в первом томе рисовалась как ад»[562] (о том, что первый том должен был иметь продолжение, отличающееся по содержанию и «вдохновению» от первой «песни», см. с. 18, 19 наст. изд.)

Мы уже упоминали о том, что, знакомя своих друзей с готовыми главами второго тома, Гоголь говорил о «просветлении», ожидавшем его героев в дальнейшем, о чем написанный текст давал пока еще слабое представление. И что, по свидетельству А. М. Бухарева, «первым вздохом Чичикова для истинной прочной жизни должна кончиться поэма», а прочие спутники Чичикова воскреснут, «если захотят»[563]. Прося материального «вспомоществования» у «государя наследника» (великого князя Александра Николаевича) в письме, которое Гоголь передал А. О. Смирновой для вручения на ее усмотрение или министру внутренних дел графу Л. А. Перовскому, или министру просвещения князю П. А. Ширинскому-Шихматову, или начальнику III Отделения Собственной его Императорского Величества канцелярии графу А. Ф. Орлову[564], Гоголь тоже ссылался на «новый оборот», который должно было принять продолжение поэмы:

Всякому человеку следует выполнить на земле призванье свое добросовестно и честно. Чувствуя, по мере прибавленья годов, что за всякое слово, сказанное здесь, дам ответ там, я должен подвергать мои сочиненья несравненно большему соображенью и осмотрительности, чем сколько делает молодой, не испытанный жизнью писатель. Прежде мне было возможно скорее писать, обдумывать и выдавать в свет, когда дело касалось только того, что достойно осмеянья в русском человеке, только того, что в нем пошло, ничтожно и составляет временную болезнь и наросты на теле, а не самое тело, но теперь, когда дело идет к тому, чтобы выставить наружу все здоровое и крепкое в нашей природе и выставить его так, чтобы увидали и сознались даже не признающие этого, а те, которые пренебрегли развитием великих сил, данных русскому, устыдились бы, – с таким делом нельзя торопиться[565].

Собственно, именно символический план «Мертвых душ», замышлявшихся как история души, проходящей от состояния греховности к просветлению и «воскресению человека к истинно человеческой жизни и деятельности»[566], позволил впоследствии критикам и мемуаристам отождествить ее композицию с тремя частями «Божественной комедии» Данте, даже если представления о Чистилище, в общем-то, с трудом оказываются приложимы ко второму тому поэмы, в котором прегрешения героев более серьезны, чем в первом. Предположения подобного рода опирались, с одной стороны, на эпический размах книги, продиктовавший Гоголю само жанровое определение – поэма[567]. И, с другой стороны, на известный уже современникам факт увлечения Гоголя Данте, которого в 1830‐е годы воспринимали «в аспекте жарких дискуссий о романтизме и классицизме»[568].

«Божественную комедию» Гоголь к 1837 году уже прочел в оригинале, о чем и сообщил Н. Я. Прокоповичу в письме от 22 мая (3 июня) 1837 года из Рима. О перечитывании Гоголем любимых мест из «Божественной комедии» в Риме уже в 1841 году вспоминал впоследствии П. В. Анненков, оказавшийся в это время в Вечном городе и переписывавший под диктовку Гоголя «Мертвые души» (первый том)[569].

В период работы над поэмой Гоголь с большим интересом следил и за работой С. П. Шевырева над переводом «Божественной комедии» (ср.: «Благодарю за письмо, а за стихи вдвое. Прекрасно, полно, сильно! Перевод каков должен быть на русском языке Данта», – писал он Шевыреву 9 (21) сентября 1839 года из Вены). Он мог быть также знаком (хотя документальных подтверждений тому нет[570]) с диссертацией Шевырева «Дант и его век» (1833–1834), а также с комментированным переводом «Ада», выполненным Е. В. Кологривовой (псевдоним Ф. Фан-Дим), появившимся в год выхода первого тома[571].

По выходе в свет первого тома поэмы по крайней мере двое из современников Гоголя сразу же заговорили о ее близости «Божественной комедии». С картинами «рвов» Дантова ада сравнил картины помещичьей жизни в «Мертвых душах» А. И. Герцен в дневниковой записи от 29 июля 1842 года[572]. Сходство художественной манеры «Мертвых душ» в том числе с Данте усмотрел Шевырев, писавший о «полуденной стихии в поэме Гоголя», которая развилась в нем под влиянием Гомера, Ариосто и «особенно Данта»[573]. И Шевырев же усмотрел след сознательного изучения Гоголем «Божественной комедии» в специфике гоголевских сравнений («гераклитовых метафор», как в «Разговоре о Данте» назвал их О. Э. Мандельштам)[574].

Что касается непосредственно соположения трехчастного замысла «Мертвых душ» с архитектоникой «Божественной комедии», то первым, кто – причем в отрицательной модальности – на эту возможность указал, был П. А. Вяземский. В заметке 1866 года, написанной в связи с публикацией гоголевского письма к нему от 30 мая (11 июня) 1847 года, Вяземский, хотя и не отрицая возможности подобного намерения у самого Гоголя, решительно отказался видеть сходство «Мертвых душ» с комедией Данте:

О попытках его, оставленных нам в недоконченных посмертных главах романа, положительно судить нельзя; но едва ли успел бы он без крутого поворота и последовательно выйти на светлую дорогу и, подобно Данту, довершить свою Divina Commedia Чистилищем и Раем. Конечно, дело не в заглавии; но, по общепринятым понятиям, величать подобное произведение поэмою, могло казаться неуместною шуткою, или, что еще хуже, неуместным притязанием…[575]

Что заставило Вяземского приписать подобный замысел Гоголю? Жанровое обозначение «Мертвых душ» как поэмы? Или же уже реально прозвучавшие по выходе в свет первого тома поэмы рассуждения о близости ее «Божественной комедии», наподобие процитированных выше строк А. И. Герцена, которые, впрочем, он вряд ли знал. Был ли это полемический отклик на какие-то устные беседы? Но существенно, что слово о соположенности Поэмы и Комедии было произнесено.

В дальнейшем это сравнение, уже в положительном смысле, подхватили А. Н. Веселовский, С. К. Шамбинаго и Д. Н. Овсянико-Куликовский.

О том, что деление «Мертвых душ» на три тома было задумано под прямым влиянием Данте, можно догадаться, писал Алексей Веселовский, группируя и обобщая намеки и указания из переписки Гоголя и из воспоминаний его друзей. Второй том «Мертвых душ», как и вторая часть «Божественной комедии», должны были

оставить в читателе убеждение, что для всех, в ком еще не зачерствело сердце, возможно спасение. Очищающим началом должна явиться любовь, в том возвышенном, мистическом смысле, какой она с годами получала для Гоголя, – не только культ женщины, но и стремление всего себя отдать на служение людям-братьям[576].

Намек на третий том поэмы, равно как и на отголосок «славословий» дантовского рая, Веселовский увидел в письме Жуковскому, где Гоголь просил: «Помолись обо мне, чтобы работа моя была истинно добросовестна и чтобы я хоть сколько-нибудь был удостоен пропеть гимн красоте небесной» (письмо от 2 февраля 1852 г., Москва):

Как многотрудное странствие великого тосканца, приводит его к созерцанию божественных сил, образующих Небесную Розу, и вечно женственное начало, das ewig Weibliche, воплощенное в Беатриче, исторгает из его уст песни благоговения и радости, так странствие болеющего о людях обличителя по русской земле, бесчисленные картины пороков и низостей, сменяющихся затем борьбой добра со злом, должны были разрешиться торжеством света, правды и красоты[577].

При этом самому Гоголю, полагал Веселовский, «не суждено было дожить до создания третьей, заключительной части поэмы. Врата Рая остались закрытыми для привычных спутников его героев „М<ертвых> душ“»[578].

И далее Веселовский предлагал уже целую программу того, что должно было случиться в третьем томе. Энергия Чичикова, избытку которой удивлялся Муразов, должна была направиться на служение ближнему:

Смиренный отъезд Чичикова слишком ясно замыкает второй период его жизни. Затем он может снова явиться, лишь вполне преобразившись. Энергия, избытку которой в нем удивлялся Муразов, должна направиться на служение ближнему; только в таком случае будет понятно, что «недаром такой человек избран героем»[579].

Сходным образом выскажется в 1911 году и С. К. Шамбинаго, почти повторив некоторые мысли Веселовского:

Цели гоголевской поэмы навеяны перспективами «Божественной комедии». Данте стремился привести людей к состоянию идеальному, научить их достигнуть счастья в этой жизни и блаженства в жизни будущей. Для него возрожденная родина должна была со временем превратиться во всемирную империю, чтобы в ней совершилось это предназначение человечества. Он во имя своих религиозно-политических идеалов призывал на суд все человечество[580].

Эту же программу, считал Шамбинаго, стремился осуществить и Гоголь, однако его замысел «сокрушался даже на второй части»:

И невозможной стала ему казаться третья, Рай, где мертвые души окончательно просветились бы светом высшей правды, все животворящей. Невозможным почувствовался ему переход России из «заплесневелого угла Европы» в идеальное государство[581].

Российской «Божественной комедией» назвал «Мертвые души» Д. Н. Овсянико-Куликовский:

Весь замысел, в сущности, основывался на эгоцентрической антитезе: «я (Н. В. Гоголь) и Русь», и рассказ о похождениях Павла Ивановича Чичикова превращался в поэтическое созерцание Руси <…>, в скорбное повествование о всероссийской «тьме и пугающем отсутствии света», наконец, в морально-религиозную поэму – о русском «аде» (часть I), «чистилище» (часть II) и рае (часть III). Такова была концепция, внушенная «Божественной комедией» Данта, которую Гоголь не переставал перечитывать, живя в Италии, где он и работал над «Мертвыми душами»[582].

Гипотеза о том, что свой план «поэмы» Гоголь строил «по Данте», была опровергнута почти одновременно В. В. Зеньковским и В. В. Гиппиусом. В ранних работах о Гоголе 1920‐х годов (они легли впоследствии в основу труда «Н. В. Гоголь», Париж, 1961) В. В. Зеньковский писал:

Нет оснований думать, что свой план «поэмы» Гоголь строил по Данте, но у него действительно в первом томе не просто «сплошная пошлость», но нет вообще ни одного светлого явления, на которое можно было бы опереться. Внешний реализм Гоголя не был в сущности настоящим реализмом – он был односторонним, не заключая в себе нигде ни одной точки опоры для просветления[583].

В. В. Гиппиус, опровергая гипотезу, оставлял, тем не менее, возможность «чистилища», но только не за второй, а за третьей, так и не начатой частью гоголевской поэмы:

Эта параллель, впоследствии ставшая популярной, никак не может быть полностью принята. К первоначальному гоголевскому замыслу она вообще не может относиться. Моралистические идеи «очищения» овладели сознанием Гоголя позже. Но и во второй – известной нам в отрывках части поэмы нет еще ничего подобного «чистилищу» для гоголевских героев: замысел «чистилища» мог связываться только с задуманной, но ненаписанной третьей частью[584].

К аналогии между «Мертвыми душами» и «Божественной комедией» вновь возвращается И. А. Ильин в лекции о Гоголе, прочитанной им в 1944 году на немецком языке в Цюрихе[585]. Но особенно широкое распространение теория следования Гоголем модели «Божественной комедии» получает в критике с конца 1950‐х годов, бытуя также и в наши дни. Поддержана она была в работах Н. Л. Степанова, Д. Е. Тамарченко, В. Б. Шкловского, А. А. Илюшина, П. Г. Паламарчука, Е. А. Смирновой, Р.‐Д. Клуге, Г. Хьетсо, М. М. Дунаева, Н. Перлиной, М. Н. Виролайнен, А. Х. Гольденберга, О. Мальцевой, Н. В. Лесогора, С. Г. Бочарова, Л. Г. Александрова, А. С. Янушкевича, С. Евдокимовой, В. Страды, А. А. Кораблева и др.[586]

Среди тех, кто в более поздние времена отринул версию о жанровом и композиционном следовании Гоголя Данте, можно назвать А. А. Елистратову, резонно указавшую на то, что мы в настоящее время «не располагаем документальными данными о том, в какой мере сам Гоголь мог сознательно (так, как это делал Бальзак) обращаться в своем воображении к плану, идеям и образам „Божественной комедии“, работая над „Мертвыми душами“»[587], – а также Д. П. Николаева, И. А. Есаулова и С. А. Фомичева[588], поставивших под сомнение версию о существовании российской «Божественной комедии».

И все же, возвращаясь к тому соположению «Мертвых душ» с «Божественной комедией», которое, надо признать, все еще доминирует в нашей (и не только нашей) литературной критике, отметим свойственные ему две тенденции. С одной стороны, существующее a priori представление о дантовском субстрате «Мертвых душ» побуждает критиков искать прямые аналогии и реминисценции из Данте в гоголевском тексте. Заимствования из Данте обнаруживаются в особенности в первой главе с ее пейзажным зачином, где карабкающиеся «по всей горе, от низу до верху» деревья и кустарники «невольно ассоциируются с движением грешных душ по необыкновенно крутой горе во второй кантике „Божественной комедии“»[589]. Соответственно и венчающие у Гоголя гору золотые кресты церкви могут быть истолкованы как соотнесенные с расположенным на вершине горы у Данте земным раем.

Так и выражение «земной рай», метафорически перенесенное на само имение Тентетникова («Что яркости в зелени! что свежести в воздухе! что птичьего крику в садах! – рай, радость и ликованье всего!»), отвечает, по мысли одного из исследователей, переходу «от мрачного подземелья Ада к открытой солнцу горе Чистилища» в «Божественной комедии»[590].

Генетической памятью «Божественной комедии» был маркирован, по мнению С. Г. Бочарова, и переход от первого тома «Мертвых душ» ко второму:

По модели Данте переход ко второму тому у Гоголя был параллелен переходу из ада в Чистилище. У Данте этот момент это целая технология, и это описано так, что до сих пор вызывает трудности у комментаторов, и сам Флоренский в траектории поворота Вергилия с Данте в этой точке специально математически разбирался. Это был некий кульбит, изворот, поворот по оси движения, пришлось в абсолютной точке низа, цепляясь за Люциферову шкуру, именно извернуться, перевернуться вниз головой, чтобы дальнейшее нисхождение в самый низ обратить в восхождение на гору Чистилища: «Но я в той точке сделал поворот, / Где гнет всех грузов отовсюду слился» <…>. Гоголю тоже надо было вывернуться на переходе ко второму тому, сделать свой кульбит, поворот в точке низа, где гнет всех грузов слился, и негативная, апофатическая стратегия должна была здесь сработать в этой точке перехода и поворота. И она начала работать в картине пространства Руси. В финальном апофеозе первого тома ее положительное пространство описано сплошь отрицательными частицами: «Не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы <…>». Но ландшафт деревни Тентетникова, открывающий том второй, сразу можно читать обратным образом, разом снимая все эти «не»…[591]

С другой стороны, наблюдается и иная тенденция: дать дантовской традиции, столь значимой для Гоголя, философско-типологическое и жанрово-типологическое объяснение. Гоголь, считал Ю. В. Манн, «шел навстречу» Данте, еще не будучи с ним знаком – в силу своего психологического и художественного настроя: «…идея Страшного суда и загробного воздаяния – вот та путеводная нить, которая вела Гоголя к Данте»[592]. В «Мертвых душах» встреча между ними произошла под знаком универсальности и мессианизма. Слова Шевырева о Данте: «Дант почитал себя имеющим свыше звание к тому, чтобы сказать истину в лице миру…»[593] – вполне приложимы и к Гоголю:

И хотя в буквальном, теософском смысле в гоголевской поэме нет ни ада, ни чистилища (кстати, напомним, не признаваемого православием), ни рая, а также связанного с этим загробного воздаяния <…>, – но все совершается в ней как бы с оглядкой на «память смертную», на будущую жизнь души[594].

Отсюда стремление через все случайное и повседневное проникнуть к субстанциональным силам бытия, то, что М. М. Бахтин применительно к Данте называл «чистой одновременностью всего (или „сосуществованием всего в вечности“»)[595].

«Реальность аналогии» между «Мертвыми душами» и «Божественной комедией» можно, таким образом, рассматривать в более широком, философском смысле. Само деление гоголевской поэмы на три части могло быть подкреплено современной философской традицией. Ф.‐В. Шеллинг в работе «О Данте в философском отношении» (1803) писал:

Расчленение универсума и расположение материала по трем царствам – Ада, Чистилища и Рая, даже независимо от особого значения, которое эти понятия имеют в христианстве, есть общесимволическая форма, так что непонятно, почему бы каждой значительной эпохе не иметь своей божественной комедии в той же форме[596].

Гоголь, как считал Ю. В. Манн, вероятно,

не был знаком с этой работой Шеллинга, однако в своих усилиях создать современную поэму-трилогию он мог в определенной степени руководствоваться и философским ощущением жанра, <…> той высокой ролью, которая отводилась современной ему философской мыслью именно триаде – как наиболее верной и адекватной категории познания[597].

Тем самым понятие тройственности, помимо традиции Данте, подкреплялось у Гоголя еще и диалектическим понятием триады, свойственным, в частности, немецкой классической философии[598].

О подсказанном «Божественной комедией» уподоблении в «Мертвых душах» национального бытия и его исторических перспектив заплутавшей и обретающей свой истинный путь национальной душе, в свою очередь уподобленной душе человека, писала и Е. Н. Купреянова[599].

Интересным поворотом данной темы является попытка Н. Перлиной увидеть в общности «Мертвых душ» и «Божественной комедии» общий для обоих произведений жанровый источник, или жанровую модель. Таким источником могло быть христианское истолкование Святой Троицы и восходящая к нему традиция средневековой «комедии души» с ее тремя стадиями, соответствующими трем сферам – Аду, Чистилищу и Раю[600]. Некоторые предположения относительно генезиса «Мертвых душ» позволяет сделать также и жанр средневековых христианских видений и странствий визионеров, живая память о которых присутствует и в «Божественной комедии», и в гоголевской поэме:

Как в видениях и в «Божественной комедии», в «Мертвых душах» зрительные и грубо чувственные образы служили выражению умозрительных идей и каждая отдельная глава-сцена, оставаясь вполне индивидуальной и неповторимо-гоголевской, наполнялась еще и коллективным, сверхиндивидульным поэтическим смыслом и духовным содержанием[601].

Парные портреты, создаваемые в первом и втором томах поэмы (Собакевич – Костанжогло (Скудронжогло), Плюшкин – человеколюбец Муразов, спасающий Хлобуева от окончательного падения), соответствуют в таком случае структурной парадигме видений и аллегорически акцентируют «центральную идею „Чистилища“ о пути восхождения». При этом оригинальность Гоголя состоит в том, что

мотив духовного перерождения и спасения души не затрагивает главного героя. <…> в структуре целого за ним закреплен путь нисхождения, а не восхождения и перерождения. Исходя из этого, можно <…> предположить, что в обещанном друзьям-читателям третьем томе поэмы Чичикову места не найдется[602].

Аналогия с «Божественной комедией» тем самым устанавливается «не по линии странствующего (анти)героя, а по линии индивидуально-коллективного автора, т<о> е<сть> поэта, его труда, его души и его духовного пути»[603].

Каков же может быть ответ на вынесенный в заглавие этого раздела вопрос? Могла ли «Божественная комедия» Данте послужить прообразом если и не завершенной, то, во всяком случае, задуманной трехчастной поэмы Гоголя «Мертвые души»?

Кажется, из всего сказанного следовало бы сделать вывод, что представление это несколько мифологизированное и скорее относится к области герменевтики гоголевской поэмы, чем непосредственно авторского замысла.

Даже если, с целым рядом оговорок, мы бы позволили себе предположить присутствие «Божественной комедии» как первообраза в художественной оптике Гоголя, задумавшего свою трехчастную эпопею-утопию преображения человеческих душ, то и тогда следовало бы признать: Дантов вертикальный мир оказался Гоголем не просто смещен, но и трагически «заземлен». Для изображения драмы человеческой души Гоголю понадобился иной маршрут: не восхождение по вертикали Ад – Чистилище – Рай, но земное (горизонтальное) странствие от безымянного города N через Тьфуславль в ту самую утопию, которую он сначала хотел претворить в «Выбранных местах из переписки с друзьями», а затем – в продолжении своей сожженной поэмы. Но об этом мы поговорим чуть позже.

В поисках «живого портрета»

Выше уже упоминалось о том, что в письме А. О. Смирновой от 22 февраля 1847 года Гоголь просил присылать отклики на «Выбранные места из переписки с друзьями», так необходимые ему для продолжения поэмы:

Друг мой, не позабывайте, что у меня есть постоянный труд: эти самые «Мертвые души», которых начало явилось в таком неприглядном виде. Друг мой, искусство есть дело великое. Знайте, что все те идеалы, которые напичкали в головы французские романы, могут быть выгнаны другими идеалами. И образы их можно произвести так живо, что они станут неотразимо в мыслях и будут преследовать человека в такой степени, что львицы возжелают попасть в другие львицы. <…> Вот почему я с такою жадностью прошу, ищу сведений, которых мне почти никто не хочет или ленится доставлять. Не будут живы мои образы, если я не сострою их из нашего материала, из нашей земли, так что всяк почувствует, что это из его же тела взято. Тогда только он проснется и тогда только может сделаться другим человеком. Друг мой, вот вам исповедь литературного труда моего.

В том же письме далее следовало:

Пишите ко мне чаще, и говорю вам нелицемерно, что это будет с вашей стороны истинно христианский подвиг, и если хотите доброе даянье ваше сделать еще существеннее, присоединяйте к концу вашего письма всякий раз какой-нибудь очерк и портрет какого-нибудь из тех лиц, среди которых обращается ваша деятельность, чтобы я по нем мог получить хоть какую-нибудь идею о том сословии, к которому он принадлежит в нынешнем и современном виде. Например, выставьте сегодня заглавие: Городская львица. И, взявши одну из них такую, которая может быть представительницей всех провинциальных львиц, опишите мне ее со всеми ухватками – и как садится, и как говорит, и в каких платьях ходит, и какого рода львам кружит голову, словом – личный портрет во всех подробностях. Потом завтра выставьте заглавие: Непонятая женщина и опишите мне таким же образом непонятую женщину. Потом: Городская добродетельная женщина. Потом: Честный взяточник; потом: Губер<н>ский лев. Словом, всякого такого, который вам покажется типом, могущим подать собою верную идею о том сословии, к которому он принадлежит. Вспомните прежнюю вашу веселость и уменье замечать смешные стороны человека, и, вооружась ими, вы сделаете для меня живой портрет…

Супругов Данилевских Гоголь также просил описывать «сорта людей» – «Киевского льва», «Губернскую femme inomprise»[604], «Чиновника-европейца», «Чиновника-старовера»… Жену Данилевского он уговаривал:

А вас прошу, моя добрая Юлия, или по-русски Улинька <…>, если у вас будет свободное время в вашем доме, набрасывать для меня слегка маленькие портретики людей, которых вы знали или видаете теперь, хотя в самых легких и беглых чертах. <…> мне теперь очень нужен русский человек, везде, где бы он ни находился, в каком бы звании и сословии он ни был. Эти беглые наброски с натуры мне теперь так нужны, как живописцу, который пишет большую картину, нужны этюды. <…> Если же вас Бог наградил замечательностью особенною и вы, бывая в обществе, умеете подмечать его смешные и скучные стороны, то вы можете составить для меня типы, то есть, взявши кого-нибудь из тех, которых можно назвать представителем его сословия или сорта людей, изобразить в лице его то сословие, которого он представитель, – хоть, например, под такими заглавиями: Киевский лев; Губернская femme incomprise; Чиновник-европеец; Чиновник-старовер, и тому подобное. А если душа у вас сердобольная и состраждет к положенью других, опишите мне раны и болезни вашего общества. Вы сделаете этим подвиг христианский, потому что из всего этого, если Бог поможет, надеюсь сделать доброе дело. Моя поэма, может быть, очень нужная и очень полезная вещь, потому что никакая проповедь не в силах так подействовать, как ряд живых примеров, взятых из той же земли, из того же тела, из которого и мы (письмо от 6 (18) марта 1847 г., Неаполь).

Приведенные выше извлечения из писем очень ярко свидетельствуют о том, насколько Гоголь в это время одержим был идеей, для выражения которой подбирал слова хотя и разные, но, по сути, ставшие чередой окказиональных синонимов: очерк, живой портрет, личный портрет, живой пример, тип. О своем предприятии Гоголь говорил при этом как об исконно русском, резко критикуя идеалы, которыми «напичкали головы французские романы».

Парадокс же этой «русскости» заключался (как это часто бывает) в том, что гоголевский замысел получить «живые портреты» от своих знакомых, чтобы использовать их далее в собственной прозе, неожиданно и, по-видимому, неосознанно для самого писателя (а может быть, и нет) оказался в мейнстриме тех процессов, которые происходили в это время в западноевропейской литературе.

Позволю себе сразу же оговорку. Все, о чем ниже пойдет речь, есть отнюдь не поиск генезиса тех или иных гоголевских художественных идей, тем более что генезис, если им серьезно заниматься, требует доказательств, а ими в данном случае мы не располагаем. Задача, которую я здесь ставлю перед собой, – это скорее воссоздание того достаточно широкого контекста жанровых поисков и художественных идеологем, в который вписывалась уникальная в своем роде попытка Гоголя придать своему художественному тексту этическую телеологию, не посягнув при этом на собственно эстетическое его качество.

Казалось бы, «новая» литература в Англии (Байрон, Шелли…) и во Франции, где в 1830–1840‐е годы тон задавали «неистовые» романы, заставила европейцев забыть добрые старые нравоописательные очерки, занимавшие столь большое место в литературе предшествующих периодов. Однако литература эта, претендовавшая на новизну, очень быстро сама превратилась в клише и, если и не наскучила многим, то, во всяком случае, заставила с большей серьезностью взглянуть на те ценности, которые ею же и были отринуты. Русский литератор, пытавшийся осмыслить закономерности данного процесса, писал:

Новая школа и юная литература должны были уступить общему мнению и обратиться от вычурности к прежней простоте, от клеветы на род человеческий к истине и сознаться, что в людях более смешного и странного, нежели зверского и бесчеловечного, более глупости, нежели зла, более легкомыслия, нежели злоумышления, и что между людьми злодеи составляют только исключение, а все мы, и писатели, и читатели, имеем свои слабости, которые можно осмеивать, а не должно пугать ими, увеличивая в миллион раз посредством микроскопа[605].

Литератора этого звали Фаддей Булгарин, а поводом для его, нужно признать, весьма проницательного выступления стало запущенное в 1839 году парижское издание многотомного сборника под названием Les Français peints par eux-mêmes («Французы, нарисованные ими самими»)[606], на которое он написал восторженную рецензию в «Северной пчеле». Издание, в котором, как писал Булгарин, был возобновлен прежний литературный жанр, «есть картинная галерея, или собрание нравственных портретов».

Впрочем, французы не были в этом жанре первооткрывателями: первый его образец дала, по всей видимости, Англия, где с 1838 года выходила отдельными выпусками книга Heads of the People, or Portraits of the English (название это принято переводить как «Образы народа, или Портреты англичан», хотя слово head дословно означает голову или лицевую сторону монеты с изображением головы и привносит в название дополнительное метафорическое значение)[607]. Это был коллективный сборник, содержавший описания разных английских типов: «Полисмен», «Врач-шарлатан», «Писательница» и пр.

Очень быстро сборник нравственных портретов современников становится своего рода жанровой моделью. В Бельгии выходят «Бельгийцы, нарисованные ими самими», в Мадриде – «Испанцы, нарисованные ими самими» (1843). В 1841 году также и петербургский издатель А. Башуцкий начинает выпускать по образцу французского издание, названное «Наши, списанные с натуры русскими»[608]. В данном случае зависимость от французского образца ни для кого не оставалась тайной, и автор анонимной заметки под названием «Французы, воспетые французами» не без иронии писал в петербургском журнале: «Многие из наших читателей, конечно, знают французское роскошное издание „Французы, описанные французами“, породившее у нас подобное же издание „Наши, описанные русскими“»[609].

Описательный прием и порожденная им формула сохранялась в сознании людей XIX века еще довольно долго. Так, А. И. Герцен в «Былом и думах» (ч. 5, гл. 37) пишет о своем намерении «в порыве раздражения и горького смеха» сочинить книгу «Изгнанники, нарисованные ими самими» (Les réfugiés peints par eux-mêmes).

Очерки в сборниках подобного рода представляли собой, как правило, портреты современников, имевших не только разные профессии, но и разный нрав. В них описывались одежда, занятия, привычки и пристрастия представителей разных социальных групп: от герцогини до горничной, от министерши до акушерки, от салонной певицы до гризетки, от «женщины без имени» до «балетной крысы». Это могли быть природные типы (скупец или честолюбец), общественные (судья, торговец, военный), национальные (курильщик опиума или любитель пива), профессиональные (садовник, палач, трубочист, жандарм, адвокат, кондуктор дилижанса, торговцы тем или иным товаром и т. д.), социальные (герцогиня, знатная дама 1830 года), социально-психологические («непризнанная душа» или фат), а также светские (львица, модная красавица)[610]. Последние категории вновь возвращают нас к Гоголю, который, как мы помним, уж очень хотел получить от своих друзей портрет и городской львицы, и непонятой, «непризнанной» души (femme incomprise).

Еще одна черта, которая сближает гоголевское начинание с очерками подобного рода, – забота о потомках, которым важно знать… В отношении «Французов» идею эту сформулировал однажды Теофиль Готье:

Если бы какому-нибудь античному Кюрмеру пришла в голову идея выпустить сочинение «Римляне, нарисованные ими самими» и оно дошло бы до нас, да еще украшенное миниатюрами, разве этот памятник не считался бы бесценным? <…> Через тысячу лет такую же огромную историческую ценность будут представлять «Французы, нарисованные ими самими». Сколько любопытнейших сведений обнаружат там авторы, которые будут сочинять средневековые романы о нашем времени[611].

Надо признать, что забота о потомках для оправдания нравоописательных портретов и картин кажется, если взглянуть из исторической перспективы, почти национальной чертой французов. Так, еще на исходе XVIII века Луи-Себастьян Мерсье в очерке, открывавшем его «Картины Парижа», приводил сходную мотивировку:

Если бы в конце каждого века здравомыслящий писатель составлял общую картину того, что его окружает, если бы он изображал в точном соответствии с увиденным нравы и обычаи, сегодня мы имели бы весьма любопытную галерею, которая содержала бы тысячу подробностей, о которых мы теперь не имеем ни малейшего понятия <…>. Смею надеяться, что через сотню лет публика вернется к моей «Картине»…[612]

И тем более показательно, что логика эта, хотя и с несколько смещенным акцентом, присутствует и у Гоголя. Просто заботу эту он переносит с потомков – на современников, для душевной пользы которых и создаются живые картины.

То, что объединяло портреты англичан, французов и другие подобные сборники, был принцип коллективного авторства – что позволяло собирать под одной обложкой уже знаменитых авторов[613] и авторов не просто малоизвестных, но и принципиально непрофессиональных, а потому и более способных создать живой портрет. Так, издатель «Французов» Кюрмер сам находил талантливых авторов, писавших очерки в сборник, а параллельно выбирал рукописи из весьма обширного «самотека», пытаясь тем самым оправдать название книги, действительно написанной «самими» французами[614].

По аналогии можно было бы сказать, что Гоголь тоже рассчитывал на «самотек», но при этом пытался им «руководить» и очень огорчался, даже сердился, когда это не получалось.

Здесь важно отметить, что идея «коллективной книги» в 30–40‐е годы XIX века была вообще одной из тех идей, что словно носились в воздухе. Так, Жюль Жанен в очерке «Асмодей», открывавшем одно из самых знаменитых произведений французского романтизма «Париж, или Книга ста и одного автора» (1831), отмечал это коллективное авторство как отличительную особенность наступившей эпохи: «…сегодня Асмодей нигде, потому что он везде, сегодня Асмодей не один автор, а все сразу»[615]. Не о недостаче ли такого коллективного начала в современном искусстве сокрушался Виктор Гюго в романе «Собор Парижской Богоматери» (вспомним «теоретическую» главу его романа – «Это убьет другое», Ceci tuera cela)? Думается, именно потребность коллективного сотворчества (разумеется, не в традиции немецкой симфилософии, но именно в описанной выше французской традиции) и порождала у Гоголя тот казавшийся многим весьма странный диалог, который он пытался вести в пору написания «Мертвых душ» со своими читателями, призывая – и их также – к сотворчеству.

Задумаемся: почему Гоголь так стремился облечь свое нравоописание в формы картины или портрета, словно преодолевая пропасть, что лежит между искусством визуальным и словесным? Разумеется, это слишком сложный вопрос, и здесь нельзя на него ответить с достаточной полнотой… Однако в качестве «объясняющей аналогии» вспомним еще об одной когда-то популярной, а потом почти забытой книге, в 1817 году появившейся в Париже под названием «Дьявол-отшельник, или Дневные и ночные нравы. Комические, сатирические и нравоучительные приключения бывшего зеркальных дел мастера из Сент-Антуанского предместья»[616]. Она относилась к специфическому жанру «дьявол в Париже», получившему распространение во французской литературе первой половины XIX века как один из видов городского (парижского) текста, где сверхъестественные возможности дьявола (бесенка, дьяволенка, а то и вовсе «исполняющего его обязанности» персонажа) позволяют видеть сокрытое от людских глаз и прочитывать тайную жизнь города и его обитателей[617].

В «Дьяволе-отшельнике…» в качестве «дьявола» был выведен некий господин Белларден – немолодой человек, живший после революции 1789–1793 годов в Париже отшельником, не покидая своей комнаты. Однажды, задумав написать книгу о Париже, где были бы описаны нравы его современников, он впервые после 1793 года вступил на парижскую мостовую. И обнаружил: в 1857 году (к которому отнесено было действие романа, вышедшего в 1817 году) парижские типажи поблекли и ничего, достойного быть зафиксированным на бумаге, найти уже невозможно. И тогда вместо обещанного анализа нравов и характеров он начинает рисовать картины, понимая, что именно они более точно передают сущность всего им увиденного, чем все возможные выводы и наблюдения, которые он сам мог бы предложить.

Преимущество картин (портретов) – в их повышенной суггестивности, которой динамическое описание персонажа не обладает. Получается, что картина (портрет) как раз и обладает свойством накапливать и регенерировать историю персонажа и разворачивать ее далее в «анекдотический» сюжет. Это своеобразное развертывание способен взять на себя автор, но он может оставить его и на долю зрителя-читателя, не только додумывающего картину, но и расшифровывающего ее скрытый смысл.

Именно к этому, по всей видимости, и призывал Н. В. Гоголь своего читателя, а также тех своих друзей, от которых ждал получения «живых портретов»:

После вы увидите, если только милость Божия будет сопровождать меня в труде моем, какое христиански доброе дело можно будет сделать мне, наглядевшись на портреты ваши, и виновницей этого будете вы (письмо А. О. Смирновой от 22 февраля 1847 г., Неаполь).

Вопрос о прототипах

Предположения о возможных прототипах персонажей второго тома поэмы «Мертвые души» высказывали уже современники Гоголя, а также его первые критики, нередко – со слов самого автора. Одним из первых начал поиски прототипов В. И. Шенрок, собиравший сведения о «живых лицах», будто бы послуживших Гоголю «для типических обобщений»:

…многие из гоголевских типов создавались под впечатлениями, произведенными первоначально кем-либо из его знакомых; сам Гоголь <…> также ясно признавал это[618].

В первую очередь, слова эти относились к «идеальному наставнику» Александру Петровичу, описанному в главе I. Д. А. Оболенский в этой связи воспоминал, что после чтения первой главы осенью 1851 года один из присутствующих (А. О. Россет) спросил Гоголя:

«Что, вы знали такого Александра Петровича <…> или это ваш идеал наставника?» При этом вопросе Гоголь несколько задумался и, помолчав, отвечал: «Да, я знал такого»[619].

Гоголевская фраза дала впоследствии повод искать прототип наставника непосредственно в окружении Гоголя периода его обучения в Нежинской гимназии высших наук[620]. Более конкретное предположение о том, что непосредственным прототипом наставника Александра Петровича мог быть Н. Г. Белоусов, сделал Д. М. Иофанов. Белоусов был «прогрессивным» младшим профессором юридических наук и читал в 1825–1827 годах в Нежинской гимназии курсы римского, естественного, государственного права, исполнял в эти же годы должность инспектора и был отстранен в 1827 году от преподавания в связи с «делом о вольнодумстве»[621].

Вообще-то Гоголь в письмах нежинского периода и позже тепло отзывается о Белоусове.

Писать тебе про пансион? он у нас теперь в самом лучшем, самом благородном состоянии, и всем этим мы одолжены нашему инспектору Белоусову, —

сообщает он Г. И. Высоцкому 17 января 1827 года из Нежина. А пять лет спустя в письме М. А. Максимовичу вновь вспоминает наставника:

Если вы будете в Киеве, то отыщите экс-профессора Белоусова. Этот человек будет вам очень полезен во многом, и я желаю, чтоб вы с ним сошлись (письмо от 2 июля 1833 г., С.-Петербург).

О Белоусове сходным образом и даже в сходной стилистике отзывался и соученик Гоголя по Нежинской гимназии К. М. Базили:

В 1826 году поступили к нам два новые преподавателя, профессор римского и естественного права Белоусов, ученик Шада, и профессор естественно<й> истории Соловьев. Эти молодые ученые обворожили нас совершенным контрастом с нашими наставниками, педантами старого времени[622].

И все же правильнее, наверное, было бы говорить о том, что образ «чудного» наставника в «Мертвых душах» был собирательным, вбирая в себя приметы самых разных «учителей и наставников» гоголевской эпохи. Так, по мнению И. А. Виноградова, одним из прототипов Александра Петровича был также и директор Нежинской гимназии И. С. Орлай де Карва (1771–1829)[623]. Источниками же размышлений о «науке жизни» Александра Петровича могли стать, помимо взглядов Орлая, также и письма младшего современника Гоголя, студента математического факультета Московского университета Д. К. Малиновского (1826–1871)[624]. К тому же с педагогической концепцией Александра Петровича перекликалась во многом и статья С. П. Шевырева 1842 года «Об отношении семейного воспитания к государственному» (см. подробнее с. 223 наст. изд.), а также письмо XII («Христианин идет вперед») из «Выбранных мест из переписки с друзьями», как предполагается, адресованное именно С. П. Шевыреву[625].

Что касается второго наставника, выведенного в поэме, который «в образе преподавания наук <…> все переворотил вверх дном» и «выписал новых преподавателей с новыми взглядами и новыми точками воззрений», то в нем В. И. Шенрок, со ссылкой на В. П. Чижова, увидел «злобный намек на профессорскую деятельность Грановского»[626].

Серия прототипов была приписана в критике и исследовательской литературе фигуре Тентетникова. В ней усматривались черты В. В. Апраксина (сына сестры А. П. Толстого С. П. Апраксиной, с которой Гоголь особенно сблизился в Неаполе в 1847 году). С ним он хотел познакомить и А. М. Виельгорскую (см. с. 64–65 наст. изд.). Выпускник юридического факультета Московского университета, Апраксин (как и Тентетников) желал, как писал Гоголь А. П. Толстому 27 июля (8 августа) из Остенде, «заняться не шутя благоустройством крестьян». Стал впоследствии (с 1878 года) председателем Общества взаимного поземельного кредита и был награжден серебряной медалью Парижской выставки «за успехи в сельском хозяйстве»[627].

В числе других прототипов Тентетникова называли симбирского помещика середины XIX века Н. Н. Трегубова (1774–1849), послужившего возможным прообразом также и заглавного героя романа И. А. Гончарова «Обломов»[628]. Назывались также Д. К. Малиновский и Н. М. Языков[629]. Высказывалась также мысль, что Тентетников как тип «лишнего человека» мог представлять собой «ответ тем из „лишних людей“, которые в гоголевских „сатирических“ произведениях находили оправдание своего бездействия на поприще служения России»[630]. Спорную концепцию образа Тентетникова как криптограммы отношения Гоголя одновременно к Пушкину и Достоевскому, а соседей Тентетникова – как зашифрованного описания круга знакомых Достоевского (отставной гусар-поручик – Д. В. Григорович, Варвар Николаевич Вишнепокромов – Н. А. Некрасов, вариант: В. А. Соллогуб) предложил в наше время А. А. Кораблев[631]. Поведенческую модель Тентетникова приписал себе в своем дневнике и мемуарист Д. А. Оболенский, поселившийся с 1856 года в деревне:

Я начал, как начал Тентетников в «Мертвых душах» Гоголя, я сделал разные льготы, освободил от поборов кур, яиц и проч.[632].

Приятель же Тентетникова, «недоучившийся резкого направления студент», начитавшийся «всяческих брошюр», был прочитан еще современниками Гоголя как выпад против В. Г. Белинского – в отместку «за страстное порицание „Выбранных мест“»[633]. А упоминание «двух философов из гусар» – как аллюзия на П. Я. Чаадаева, чья западническая ориентация была в конце 1840‐х годов скорее антипатична Гоголю[634].

В мемуарной и исследовательской литературе сложилась достаточно устойчивая традиция видеть прототип образа Костанжогло (Скудронжогло) в откупщике и промышленнике Д. Е. Бенардаки (1799–1870), которого московские славянофилы воспринимали «как образец национального капитала и национального предпринимательства»[635]. Описание «грека Бенардаки», с которым Гоголь познакомился в 1839 году в Мариенбаде, как прототипа Костанжогло (Скудронжогло) дал впервые М. П. Погодин:

Здесь скажу только, что в Мариенбаде был еще тогда известный предприимчивый Д. Е. Бенардаки. Мы все гуляли вместе. Бенардаки, знающий Россию самым лучшим и коротким образом, бывший на всех концах ее, рассказывал нам множество разных вещей, которые и поступили в материалы Мертвых душ, а характер Костанжогло во 2‐й части писан в некоторых частях прямо с него[636].

Позже в Петербурге Бенардаки оказал Гоголю серьезную финансовую помощь[637].

Сходную характеристику Бенардаки дал экономист и автор публицистических статей К. А. Скальковский, также уловивший в образе Костанжогло (Скудронжогло) известного предпринимателя:

Отставной поручик Бенардаки нажил огромное состояние своим умом и ловкостью. Человек он был необыкновенной доброты, готовый услужить, и весьма серьезно, всем и каждому. Многие наживали благодаря ему целые состояния[638].

И все же надо признать, что если личность Бенардаки и подсказала Гоголю некоторые черты Костанжогло (Скудронжогло), то, как и в случае с «идеальным наставником» Александром Петровичем, Гоголь сделал своего персонажа рупором прежде всего собственных идей. В частности, в выпаде Костанжогло (Скудронжогло) против просвещения («А вот другой Донкишот просвещенья. Завел школы! Ну что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты. <…> А ведь писарь нужен один…») можно усмотреть идеи Гоголя, возмутившие Белинского и отразившиеся в следующих строках его «зальцбруннского» письма:

…в Вашей книге Вы утверждаете как великую и неоспоримую истину, будто простому народу грамота не только не полезна, но положительно вредна. Что сказать Вам на это? Да простит Вас Ваш византийский бог за эту византийскую мысль…[639]

О том, что Гоголь «в качестве „разумной действительности“» абсолютизировал «откупщика Бенардаки» и самым причудливым образом перемешал «романтическую категорию идеального с категорией „положительного“ казенного образца», писал Б. М. Энгельгардт в своем труде «Путешествие вокруг света И. Обломова: главы из неизданной монографии»[640].

По другой версии, отдельные черты Костанжогло (Скудронжогло) могли быть подсказаны Гоголю личностью его малороссийского знакомца Василия Яковлевича Ломиковского (1777–1848), праправнука гетмана Данила Апостола, этнографа, знатока украинской истории (он был, в частности, автором словника «О Малороссии. О древних обычаях малороссийских, о службе воинской и гражданской, о чинах и должностях чиновников. Писано 1808 года»[641]). Ломиковский проживал на хуторе Миргородского уезда, названном им Парк-Трудолюб (ныне село Трудолюб). Имение его славилось различными хозяйственными нововведениями, в 1837 году он издал брошюру «Разведение леса в сельце Трудолюбы», в которой делился собственным опытом лесонасаждения. Деятельность Ломиковского как ученого, агронома, винодела, а до того еще и масона создала ему в народе репутацию чернокнижника и колдуна, что причудливым образом перекликается с демоническими чертами, которые впоследствии улавливались критиками в гоголевской обрисовке Костанжогло (Скудронжогло), делавшими его своеобразным двойником колдуна из «Страшной мести» (см. с. 352 наст. изд.)[642].

Высказывалась также версия о том, что прототипом Костанжогло (Скудронжогло) мог быть богатый фабрикант греческого происхождения М. И. Бостанжогло, семья которого происходила из Нежина. В 1820 году на Старой Басманной улице в Москве им была основана табачная фабрика, просуществовавшая до 1917 года. В вышедшем в 1846 году указателе московских заведений М. Рудольфа отмечалось, в частности, что дом № 35 по улице Никольской – «Бостанжогло Грека Михайлы Иванова. В сем доме магазин его Бостанжогло частный и табачный»[643]. Приписывали этому гоголевскому персонажу и литературные прообразы, как, например, персонажа комедии А. А. Шаховского «Пустодомы» Радимова, порицавшего фабрики, машины и суетную роскошь[644], или помещика Россиянинова из романа Ф. В. Булгарина «Иван Выжигин»[645].

Что касается Бенардаки, то существует предположение, что он мог стать прообразом еще одного «добродетельного» персонажа второго тома «Мертвых душ», а именно —миллионера Муразова[646]. Но вместе с тем в качестве прототипа Муразова назывался еще и А. Е. Столыпин, пензенский губернский предводитель дворянства, прадед М. Ю. Лермонтова и дед его товарища Алексея Аркадьевича Столыпина (Монго), наживший большое состояние на винных откупах[647].

Что касается Хлобуева, то, как утверждал М. С. Щепкин, для его характера «послужила Гоголю образцом личность П. В. Н<ащокина>»[648]. Версия эта была подхвачена А. Н. Веселовским и вслед за ним М. О. Гершензоном[649]. Среди аргументов в ее пользу назывались: богатство, унаследованное Нащокиным от матери, которое он «быстро спустил <…> в кутежах, стяжавших ему почетную известность среди бонвиванов обеих столиц», полученные затем неожиданно с разных сторон наследства и крупные выигрыши, которые опять им «проматывались» и «проедались»; состояние нищеты, «молодая сравнительно семья», «старые привычки роскоши и праздности среди крайней нужды», религиозное настроение среди разгульного образа жизни[650]. Со всем этим в целом совпадал и нравственный облик Хлобуева[651].

Существенный интерес в данном контексте представляет письмо Гоголя, отправленное 8 (20) июля 1842 года из Гастейна, в котором он уговаривает П. В. Нащокина определиться на службу в дом Бенардаки в качестве воспитателя. Письмо это, содержащее подробную характеристику самого Нащокина, примечательно как портрет, «нарисованный будущим творцом Хлобуева», чью судьбу в поэме также будет пытаться устроить добродетельный откупщик Муразов[652].

Недостатки ваши, – пишет Гоголь, – могут быть разве только в неподвижности и лени, одолевающей русского человека во время продолжительного бездействия, и в трудности подняться на дело. Но в той же русской природе есть способность, поднявшись на дело, совершить его полно и окончательно…

Сравним с этим письмом отповедь Муразова Хлобуеву во втором томе поэмы:

Подумайте не шутя, вас сгубила праздность. Вам нужно от ней бежать. Как жить на свете не прикрепленну ни к чему, какой-нибудь да должен исполнять долг.

И все же, наверное, самое большое количество домыслов о возможных прототипах, обнаруживаемых как в жизни, так и в литературе, породил образ полковника Кошкарева[653]. Как одного из прототипов В. И. Шенрок, ссылаясь на воспоминания О. Н. Смирновой (дочери А. О. Смирновой-Россет), называл полковника в отставке С. А. Викулина, знакомого В. А. Жуковского и самого Гоголя, – чудака, странности которого завершились сумасшествием:

Сегодня вечером мой милый Жук<овский> был у меня; он пришел один, Гоголь отправился к больному В<икулину> (сумасшедшему, кажется); за ним всегда посылают, когда тот слишком волнуется. Этот В<икулин> – Кошкарев из «Мертвых душ». Он так и умер сумасшедшим. У него был брат – ипохондрик. Гоголь их обоих знал, встретив в Германии[654].

По мнению Н. О. Лернера, прототипом Кошкарева мог быть помещик С. В. Цуриков[655], известный по описанию А. И. Дельвига, познакомившегося с ним в 1836 году:

Он образовал несколько контор по управлению имением, которые по самым пустым предметам составляли протоколы с изложением дела, справками, соображениями и заключениями, на которых он писал: «Согласен». С. Ц. <…> Чтением этих протоколов и наложением резолюций С. В. Цуриков занимал все утро <…>. Впоследствии я узнал, что мне не смели дать воды до утверждения протокола конторы по управлению домом Цурикова, в котором она указывала, какую воду должны мне доставлять для умыванья[656].

Как пример «старинного помещичьего бюрократизма», воплощением которого стал у Гоголя Кошкарев, Лернер называл также «Дело по донесению хозяйственного отделения управления дома графа Л. И. Соллогуба о глухом тетереве», относившееся к 1825 году[657].

Еще один возможный прототип Кошкарева – В. П. Кочубей, имевший, по свидетельству М. С. Щепкина, в своем малороссийском имении «разнообразные присутственные места»[658]. На самом деле экономические нововведения в имении Кочубея нередко служили примером для подражания М. И. Гоголь в ее хозяйственной деятельности, и они, конечно, были хорошо известны Гоголю[659].

Среди собственно литературных предшественников и аналогов образа Кошкарева назывался герой романа П. Л. Яковлева «Удивительный человек» (1831) – «помещик-бюрократ», «бедный разумом и просвещением», который «удаляется в деревню и там предается реформаторскому самодурству», желая посвятить время «на образование <…> поселян»[660]. Сочувственный отзыв на этот роман поместил А. И. Дельвиг в первом номере «Литературной газеты» за 1831 год, в котором были также опубликованы и опусы самого Гоголя: глава «Учитель» из «малороссийской повести» «Страшный кабан» и статья «Несколько мыслей о преподавании детям географии».

Другие возможные литературные прообразы Кошкарева – князь Радугин из комедии А. А. Шаховского «Пустодомы» (1819), реформатор Недосчетов из романа Д. Н. Бегичева «Семейство Холмских» (1832), увлекающийся политэкономией и различными западными теориями, а также англоман из анонимной «Повести о том, как Англия попала в Костромскую губернию» (1836, подписана «К. В.»)[661]. И еще Глуподумов, персонаж Н. Полевого, который изучал «науку земледелия, или, как он называл, агрикултуру», из арбузов производя сахар, а из соломы бумагу («устроил даже ветряную мельницу крыльями не с боку, а горизонтально»[662]). С его экспериментами, направленными на благосостояние крестьян, Глуподумова вместе с тем можно рассматривать не только как одного из типологических предшественников Кошкарева, но также и Костанжогло (Скудронжогло)[663].

Как литературный прототип одновременно Кошкарева и Костанжогло (Скудронжогло) Н. А. Энгельгардт называл также помещика Россиянинова из романа Ф. В. Булгарина «Иван Выжигин»[664].

Различные предположения высказывались о возможных прототипах образа Улиньки. По сообщению Г. П. Данилевского, в 1880‐е годы бытовало мнение, что имя жены А. С. Данилевского Ульяны Григорьевны «дало Гоголю <…> мысль» назвать подобным образом свою героиню[665]. Эту гипотезу оспорил В. И. Шенрок, опираясь, помимо прочего, на отношение к ней супругов Данилевских и подчеркивая, что второй том поэмы был начат «гораздо раньше женитьбы А. С. Данилевского»:

Сама Ульяна Григорьевна и Александр Семенович были удивлены этим открытием Г. П. Данилевского и сомневались в справедливости его, так как, вероятно, Гоголь в таком случае едва ли скрыл бы от них этот факт[666].

Еще одна версия, основанная на письме И. С. Аксакова родителям от 21 августа 1854 года, состояла в том, что прототипом Улиньки могла быть А. М. Виельгорская[667]. Существует также и точка зрения, согласно которой в истории Улиньки, последовавшей в продолжении поэмы вслед за Тентетниковым в Сибирь (см. с. 144 наст. изд.), отразилась судьба двух невест декабристов: Камиллы Ледантю, впоследствии жены В. П. Ивашева, и Полины Гебль, жены И. А. Анненкова[668].

В отношении возможных прототипов других персонажей второго тома бытуют следующие версии: в светской эмансипированной женщине Чагравиной, в которую влюбился Платонов (о ней известно из воспоминаний слушавших чтение глав второго тома современников; см. с. 142 наст. изд.), Гоголь мог изобразить А. О. Смирнову[669]. А в генерал-губернаторе – ее мужа, Н. М. Смирнова, калужского губернатора, боровшегося со взяточничеством, хотя и не слишком успешно (ср. с. 166 наст. изд.). Впрочем, в последнем случае называется также и имя графа А. П. Толстого, бывшего гражданским губернатором Твери в 1834–1837 годах и военным губернатором Одессы в 1837–1840 годах[670].

Черты помещика Петуха А. С. Данилевский узнавал в своем родственнике, отставном полковнике 1812 года Федоре Акимовиче Данилевском, имя которого Гоголь упоминает в письме А. С. Данилевскому от 8 февраля 1833 года:

Он был полковник. В 1812 году ему оторвало обе ноги. Император Александр Павлович заказал ему деревянные ноги, которые были сделаны так искусно, что он мог ходить совершенно свободно, без костылей…

Версию, которую поддержали и В. И. Шенрок[671], и А. Н. Веселовский[672], оспорила украинская исследовательница и краевед Людмила Розсоха, посчитавшая невозможным соотнесение безногого Ф. А. Данилевского с витальным гоголевским персонажем. Прообразом Петуха, по ее мнению, мог послужить земляк Гоголя и его дальний родственник помещик Петро (Петр Федорович) Пивинский (1755 года рождения), участник Кинбурнской баталии (1787), ставшей первой серьезной победой в русско-турецкой войне 1787–1791 годов, впоследствии яресковский сотенный атаман. К тому же Петр Пивинский происходил из старого казацкого рода Пивней. А Пiвень в переводе с украинского означает петух[673].

Платон Михайлович Платонов, по мысли той же исследовательницы, мог быть «списан» с еще одного земляка Гоголя, часто бывавшего в имении Д. П. Трощинского, Платона Гавриловича Родзянко (1802–1860), подполковника, предводителя дворянства Хорольского уезда, жившего в селе Платоновцы, названном в его честь. Он был известен как поэт-дилетант, но главным образом как музыкант, постоянно следивший за музыкальными новинками. Жена Родзянко Евгения Ивановна Глинка, происходившая из рода композитора М. И. Глинки, также увлекалась музыкой. Последнее может рассматриваться как еще один довод в пользу версии о родстве литературного персонажа Платонова с Платоном Родзянко. Вспомним, что гоголевский Платонов, подойдя к фортепиано, начинает с укором разбирать ноты: «Господи, что за старина, – сказал он. – Ну не стыдно ли тебе, сестра?»[674]

Современник Гоголя и автор мемуаров о декабристах М. С. Знаменский признавался, что фигура генерала Бетрищева ассоциировалась в его сознании со ссыльным декабристом М. А. Фонвизиным (1787–1854):

Читая 2‐ю часть «Мертвых душ», я не мог себе представить умывающегося генерала иначе, как в фигуре М<ихаила> Ал<ександровича>, и вся сцена с Бетрищевым у меня выходит как-то не так, читается не то, что написано, а что-то другое, о каком-то усталом и бесконечно добром генерале. Словом, симпатичная фигура Мих<аила> Александровича вытесняет Бетрищева[675].

Вместе с тем, как считал Н. Л. Степанов, Гоголь, хотя и с иронией рисовал «генеральство» и «самолюбие» генерала Бетрищева, все же скорее мог иметь в виду генерала А. П. Ермолова, героя Отечественной войны 1812 года, «находившегося к этому времени в отставке, впавшего в немилость из‐за своего сочувственного отношения к декабристам и жившего „на покое“ в своем орловском имении»[676]. Приведем здесь также апокрифическое воспоминание О. Н. Смирновой о Гоголе, который будто бы увидел в книге на почтовой станции фамилию генерала Бетрищева и сказал одному из своих друзей, что при виде этой фамилии ему «явились фигура и седые усы генерала». Высказывание это, не обнаруживаемое в самих воспоминаниях, приводит в своей статье Б. М. Эйхенбаум[677] (о поиске Гоголем документального материала для обрисовки им фигуры Бетрищева см. с. 66, 286 наст. изд.).

В появляющемся в заключительной главе молодом чиновнике по особым поручениям, одном «из числа тех немногих, который занимался делопроизводством con amore», могли отразиться черты И. С. Аксакова: люди, его знавшие, вспоминали о нем как о «новом, только еще начинавшем тогда развиваться типе чиновника-идеалиста, служившего „делу“, а не „лицам“»[678] (см. с. 295 наст. изд.).

Наконец, как полагали некоторые современники Гоголя, в священнике, появившемся в последних, сожженных, главах поэмы, отразились черты протоиерея Матфея (Константиновского). Это же впечатление, как мы помним, произвела фигура гоголевского священника и на самого о. Матфея, поспешившего дистанцироваться от созданного Гоголем образа[679] («…прибавлены были такие черты, которых <…> во мне нет, да к тому же еще с католическими оттенками, и выходил не вполне православный священник»[680]).

Наконец, следует иметь в виду, что в критике существует еще одна версия, предполагающая «генетическое» объяснение персонажей второго тома: герои его, согласно данной версии, «соответствуют героям первого» тома, но «с той только разницей, что они обладают уже кое-какими хорошими задатками»[681]. Так, «непригодный для практической жизни Манилов <…> снова оживает в лице Тентетникова, но уже в него вложено облагораживающее начало», Платонов «прорастает» из Мижуева, Костанжогло (Скудронжогло) и Петух – из Собакевича, Хлобуев – из Ноздрева. Учителя Чичикова сменяет чудесный воспитатель Александр Петрович, а дочка губернатора превращается в Улиньку, на которую переносятся также черты польской панны из «Тараса Бульбы»[682].

И все же, говоря о прототипах, мы не будем забывать гоголевские слова, сказанные им в «Авторской исповеди»:

…я никогда не писал портрета, в смысле простой копии. Я создавал портрет, но создавал его вследствие соображенья, а не воображенья[683].

Проблема эта была отрефлексирована А. Н. Веселовским, который, казалось бы, одним из первых поднял вопрос о портретности изображаемых Гоголем персонажей и даже привел ряд указаний «на определенные лица, будто бы служившие прототипами его героев»[684]. Но при этом исследователь уточнил:

…все эти ссылки имеют значение лишь потому, что могут определить ближайший повод к созданию характера, который затем свободно осложнялся и видоизменялся[685].

Время и место действия: гоголевский хронотоп

Один из парадоксов второго тома заключается в том, что, несмотря на его во многом утопический характер, он остается соотнесенным с современностью даже в большей степени, чем том первый, который, по свидетельству Гоголя, уже в самых своих истоках также предполагал движение к современности[686].

При этом, если события первого тома, судя по косвенным признакам, были приурочены к началу 1820‐х годов, то действие второго тома Гоголь отнес к более позднему времени: между первым и вторым томами имеется неопределенный промежуток, за время которого Чичиков «немножко постарел»[687].

Целый ряд реалий, описанных во втором томе, свидетельствует о том, что действие его происходит в 1830‐е годы и, более определенно, после 1831 года, когда Россию охватила эпидемия холеры, «которая „так распорядилась“, что у Хлобуева из ста душ осталась в живых половина».

Во втором томе изображается откупная система; в описании службы Тентетникова в Петербурге упоминается «газовое освещение», появившееся в 1837 году[688]. Также и описание костюмов персонажей свидетельствует о модных тенденциях именно 1830‐х годов: Чичиков покупает сукно брусничного цвета, что отвечает вхождению в моду мужских материй разных оттенков красного: темно-балканского, яркого розового, «цвета Бордоского вина»[689]. Вошедшие в это же время в моду «обтянутые панталоны»[690] тоже отзовутся в описании внешнего вида Чичикова («Ляжки такие, славно обтянуло икры тоже, сукно обхватило все малос<ти>, сообща им еще большую упругость»[691]).

По сравнению с первым томом изменилась во втором томе и экономическая сторона жизни: на смену помещичьему натуральному земледельческому хозяйству и в целом патриархальному быту приходят новые социально-экономические формы ведения хозяйства, так называемое промышленное хозяйство, «отвечающее росту капитализма и промышленности при Николае I»[692]. Пример подобного хозяйства являет собой имение Костанжогло (Скудронжогло). Известно, что этот же тип хозяйствования пыталось ввести в своем имении в 1833–1834 годах и семейство Гоголя.

Очевидно, отразилась во втором томе и смутная эпоха 1840‐х годов, на которую пришлась основная работа Гоголя над продолжением поэмы, с характерным для этого времени исканием социальной правды, выступлениями Белинского и Герцена, отголосками европейских революций 1848 года, проникновением социалистических идей в русскую печать, процессом над петрашевцами, борьбой за отмену крепостного права («Время настало сумасшедшее. Умнейшие люди завираются и набалтывают кучи глупостей», – писал Гоголь В. А. Жуковскому 3 апреля 1849 года из Москвы). Все это, безусловно, учитывал Гоголь, намечая «„пути и дороги“ к „высокому и прекрасному“»[693]. Что, впрочем, не помешало ему иронически освещать во втором томе одновременно идеи славянофильские и западнические, ознаменовавшие 1830–1840‐е годы. Ирония эта отразилась и в фигуре Кошкарева, этой «славянофильской насмешке над западниками»[694]. И в упоминании двух «огорченных людей», в котором можно было усмотреть намек на петрашевцев[695] или, шире, на «передовую, оппозиционную (западническую и славянофильскую) интеллигенцию 40‐х годов»[696].

Впрочем, как это часто бывало у Гоголя и в других произведениях, исторические применения во втором томе оставались не прямыми, но обладали обманчивой многоплановостью. Так, с историей сосланных в Сибирь петрашевцев давно уже связывается в критике одна из центральных политических аллюзий второго тома – история филантропического общества, в деятельность которого был замешан Тентетников[697]. В пользу данной версии говорят некоторые совпадения между описанной Гоголем программой филантропического общества и кружком М. В. Петрашевского, который посещали некоторые офицеры конной гвардии, студенты и в их числе Ф. М. Достоевский. Целью ориентированного на учение Ш. Фурье кружка было общее благо всего человечества (ср. у Гоголя: «Общество было устроено с обширной целью доставить прочное счастие всему человечеству от берегов Темзы до Камчатки»). Именно этой идеей был «опьянен» и сам М. В. Петрашевский и – одно время – также и Достоевский. Вспомним описание Гоголем участников филантропического общества:

…добрые люди, но которые от частых тостов во имя науки, просвещенья и будущих одолжений сделались потом формальными пьяницами.

Мотив пьянства (опьянения – в прямом и переносном значении) появился у Гоголя, скорее всего, не случайно: характеристика филантропического общества повторяла оценку, данную им современному состоянию умов, когда Гоголь узнал о приговоре, вынесенном петрашевцам:

Много завелось повсюду бесхарактерности, бессилия, смущения в головах и пустоты в сердцах. Об утонченностях разврата уже и не говорю. Покуда я еще ничего не готовлю к печати, во-первых, потому, что сам не готов, а во-вторых, потому, что и время не такое: авось отрезвятся сколько-нибудь опьяневшие головы (письмо Гоголя А. М. Марковичу от 6 декабря 1849 г., Москва)[698].

Также и «дела с полицией», которые завязались у «филантропического общества», напоминали о подозрениях, навлеченных на себя петрашевцами из‐за планов завести собственную типографию, что в итоге привело к арестам[699]. Изменения, которые образ Тентетникова претерпел в исправленной редакции главы I (верхнем слое сохранившейся рукописи), также интерпретировались рядом критиков как реакция Гоголя на полученное им от А. О. Смирновой известие о ссылке петрашевцев в конце 1849 года и на зальцбруннское письмо В. Г. Белинского[700]. «Остроту злободневности» в этом историческом контексте приобрела также и тема «революционно-политического подполья», связанная в ранней редакции второго тома с памфлетным персонажем по имени Вороной-Дрянной[701].

Возможность подобной прямой ассоциации филантропического общества с кружком Петрашевского опроверг Ю. В. Манн, обратив внимание на гоголевское описание «двух приятелей», затянувших Тентетникова в филантропическое общество и принадлежащих к классу огорченных людей. Комментарием к эпитету «огорченные» могло служить письмо Гоголя П. В. Анненкову:

Всяких мнений о нашем веке и нашем времени я терпеть не могу, потому что все они ложны, потому что произносятся людьми, которые чем-нибудь раздражены или огорчены… (от 28 апреля (10 мая) 1844 г., Франкфурт).

Гоголевская мысль, считает Манн, сводилась здесь к тому, что каждый должен «выполнять свой долг, не косясь на других людей и не оправдываясь в „неисполненьи своего долга“ неблагоприятными обстоятельствами»:

Обратим внимание, огорченные люди – те, кто вместо исполненья своего долга обвиняют других. Именно в этом смысле говорится о приятелях Тентетникова: «…попалось два человека, которые были то, что называется огорченные люди… Добрые поначалу, но беспорядочные сами в своих действиях, они исполнены нетерпимости к другим»; под их влиянием и Тентетников в своем начальнике «стал отыскивать… бездну недостатков» <…>. Непосредственной связи этих строк с делом петрашевцев нет, и они могли быть написаны (в приведенной редакции или в другой, предшествующей ей) и раньше – в период времени с конца 1843 года[702].

А потому корректнее было бы предположить, что за гоголевским описанием филантропического общества скрывалось не столько его отношение конкретно к кружку петрашевцев, сколько в более общем плане – к идеям социализма, фурьеризма (апологетом которых был и сам Петрашевский), а также его реакция на происходившие в это время в Европе события и, в частности, на революцию 1848 года.

Гоголевское переживание наступившего времени как «мутного» и «содомного» («…время еще содомное», – говорит он в письме П. А. Плетневу от 15 декабря 1849 года, написанном им из Москвы) во многом определило и его инвективы против европейского Просвещения, о которых уже шла речь выше. Усиливается и ви´дение Гоголем в Церкви той единственной силы, которая способна противостоять разрушительному духу революций (идея эта получает в эти годы широкое распространение, в том числе и в среде новообращенных русских католиков[703]).

Возможно, именно потому Гоголю, с его «неожиданным сочетанием» «нравственного пафоса с самым крайним и мелочным утилитаризмом»[704], оказываются близки идеи социального христианства, программа которого прочитывается в деятельности Костанжогло (Скудронжогло)[705]. Не исключена возможность, что во втором томе сказалась также и идеология александровских времен, и дух «Священного Союза», в программе которого Г. Флоровский усматривал источник теократических настроений Гоголя[706].

К другим эпизодам поэмы, в которых отразились события гоголевской современности, относится история с подложным завещанием «трехмиллионной тетушки Хлобуева», о котором речь идет в последней главе сохранившейся рукописи. В ее основу легло так называемое калужское дело 1847–1850 годов, о котором Гоголю во всех подробностях сообщала А. О. Смирнова (см. с. 165–166 наст. изд.).

Реплики Муразова в заключительной главе о восстании крестьян («если человек притеснен, так он легко восстает») позволяют приурочить действие второго тома и более конкретно – к периоду между 1847 и 1849 годами. В слухе о том, «что наступает такое время, что мужики должны <стать?> помещики и нарядиться во фраки», слышится иронический намек Гоголя на вышедший 8 ноября 1847 года царский указ о праве крестьян выкупаться на свободу при продаже имений с публичного торга[707]. Указ этот, возбудивший среди крестьян слухи о том, что правительство дарует волю и землю, а помещики отказываются предоставлять льготы, вызвал волнения в ряде губерний центральной России[708] и полтора года спустя, вследствие сообщавших о волнениях донесений, был «уничтожен, хотя и без формальной его отмены»[709].

Гоголь внимательно следил за развитием крестьянского дела, просил друзей присылать ему сведения о крестьянах (среди тех, кто в это время участвовал в составлении программ, подготавливавших отмену крепостного права, были А. С. Хомяков и Ю. Ф. Самарин; вопрос об отказе крестьян платить подати обсуждался также в переписке Белинского с П. В. Анненковым в декабре 1847 года[710]).

На события конца 1840‐х годов указывает упоминание Муразовым раскольников, движение которых охватило в это время центральные губернии России (Ярославскую, Костромскую, Тверскую, Московскую), а в селе Сопелки Ярославской губернии была раскрыта секта бегунов, отрицавших подати, ревизию душ, рекрутскую повинность, паспорта, церковный брак и называвших существующий порядок вещей царством антихриста (см. ниже)[711].

Еще одна историческая реалия – война 1812 года – связана во втором томе с образом генерала Бетрищева. Настойчивое желание Гоголя раздобыть на эту тему документальный материал (ср. письмо С. П. Шевыреву от 20 ноября (2 декабря) 1847 года из Неаполя: «Если б мне удалось прочесть биографию хотя двух человек, начиная с 1812 года и до сих пор, т<о> е<сть> до текущего года, мне бы объяснились многие пункты, меня затрудняющие») позволяет предположить, что эпопея 1812 года, отразившись на событиях первого тома[712], во втором томе должна была занять еще более видное место. Об этом же свидетельствуют в сохранившихся главах второго тома разговор Бетрищева и Тентетникова о всенародном подъеме во время Отечественной войны, а также высказывание генерал-губернатора о том, что Россию надо спасать «не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих»[713].

Наконец, в записной книжке Гоголя 1846–1851 годов мы находим запись о храбром гренадере (см. с. 222 наст. изд.), которая, вполне возможно, была наброском не дошедшей до нас застольной беседы у Бетрищева.

Место действия поэмы

Если в первом томе поэмы те реалии, на фоне которых разворачивалось действие поэмы, были определены скорее в общем виде[714] (существует, правда, версия, что за обозначением города NN мог скрываться Нижний Новгород[715]), то в пейзаже, которым открывается второй том, уже современниками, а позже и критиками угадывались черты симбирского поместья Н. М. Языкова[716], описанного П. М. Языковым в материалах о Поволжье и переданных Гоголю.

Сведения эти, занесенные, как мы помним, Гоголем в записную книжку 1841–1844 годов[717], содержали описание растительных и геологических пород местности. И возможно, что именно они придали затем «колорит доминирующему во второй части речному пейзажу»[718]. Мнение это разделил поволжский краевед В. Осокин. Гоголь, по его мнению,

явно использовал рассказы Н. М. Языкова о его симбирском поместье: достаточно побывать в Языкове, чтобы убедиться, сколь точно при изображении усадьбы Тентетникова изображены тамошние живописные меловые горы и вообще вся захватывающая дух панорама[719].

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что сам Гоголь никогда в Симбирске не бывал, хотя и собирался туда в 1850 году[720]. Существует также версия, согласно которой о горной гряде, тянущейся между Самарой и Симбирском (имение Тентетникова в поэме расположено в горах), Гоголю мог рассказывать Пушкин, посетивший Симбирск и Языково в период работы над «Историей Пугачевского бунта» (1833) и общавшийся там с П. М. Языковым[721].

Если описанный во втором томе воображаемый край был наделен отдельными чертами Симбирской губернии, то центр его, город Тьфуславль, мог ассоциироваться, по одной версии, с самим Симбирском[722], по другой – с одним из поволжских торговых городов: Макарьевом, Самарой, Нижним Новгородом[723]. В пользу последней версии говорит и упоминаемая Петухом в его кулинарных прожектах рыба снеток, которая водится в том числе в озерах бассейна Верхней Волги. Впрочем, не исключена возможность, что фантазийное название Тьфуславль было образовано Гоголем по образцу названия одной из тверских вотчин – Лихославль.

В подобной неявной локализации нашло отражение общее умонастроение Гоголя второй половины 1840‐х годов – осознание им недостаточного знания России. По воспоминаниям Я. Грота, Гоголь «жаловался, что слишком мало знает Россию; говорил, что сам сознает недостаток, которым от этого страдают его сочинения»[724]. И к этом же времени относился его обширный замысел создать «живую географию России», которую мыслил как необходимое дополнение к своей поэме.

Нам нужно живое, а не мертвое изображенье России, та существенная, говорящая ее география, начертанная сильным, живым слогом, которая поставила бы русского лицом к России еще в то первоначальное время его жизни, когда он отдается во власть гувернеров-иностранцев, но когда все его способности свежее, чем когда-либо потом, а воображенье чутко и удерживает навеки все, что ни поражает его <…>. Книга эта составляла давно предмет моих размышлений. Она зреет вместе с нынешним моим трудом и, может быть, в одно время с ним будет готова, —

писал он в официальном письме графу Л. А. Перовскому, или князю П. А. Ширинскому-Шихматову, или графу А. Ф. Орлову от 10–18 июля 1850 года[725] (см. с. 102, 239 наст. изд.).

Другим локусом второго тома, его не дошедших до нас частей, а возможно, также и тома третьего должна была стать Сибирь, упоминание о которой несколько раз появляется в ранней редакции последней дошедшей до нас главы в связи с хозяйственными распоряжениями генерал-губернатора: «У меня есть в запасе готовый хлеб, я и теперь еще послал в Сибирь, и к будущему лету вновь подвезут». Сибирь фигурирует и в воображении перепуганного Чичикова («вот как схватит, да без суда, без всего прямо в Сибирь»), и в гневной речи генерал-губернатора, грозящего Чичикову «кнутом и Сибирью».

Дмитрий Оболенский, которому Гоголь в июне 1851 года прочитал семь впоследствии сожженных глав второй части поэмы, свидетельствовал о том, что в Сибирь попадал во втором томе Тентетников; в Сибирь, по предположению А. М. Бухарева и И. С. Аксакова, должен был попасть в конце концов и Чичиков (см. с. 291, 292 наст. изд.).

В «дальнее странствие „по городам и деревням“, на „богоугодное дело“ сбора денег для церкви» собирался Хлобуев («…как знать, – писал Ю. В. Манн, – не приведет ли Хлобуева дорога в Сибирь?»[726]). В сибирские края «путь скитальца, странника с нищенским посохом» мог привести также и Плюшкина, который в дальнейшем должен был превратиться в бессеребреника. Определенно должны были оказаться в Сибири Тентетников и Улинька[727].

Опоньское царство староверов-бегунов и духовный подвиг Гоголя

Мы уже видели, что сохранившиеся отзывы современников, присутствовавших на чтении Гоголем глав поэмы, показывали, что действие в ней продвинулось значительно дальше, чем можно судить по опубликованным главам. Что появлялись в ней и новые лица. И ожидало большинство героев «просветление», о котором написанный текст давал пока еще слабое представление. И «первым вздохом Чичикова для истинной прочной жизни должна <была> кончиться поэма», а «прочие спутники Чичикова» «тоже воскреснут», «если захотят». И что Гоголь считал необходимым «далее привести своих героев в столкновение с истинно хорошими людьми и проч. и проч.»[728].

Выше уже говорилось и о том, что этому просветлению и воскресению суждено было случиться, может быть, даже и не во втором, а в третьем томе, и местом этого «воскрешения», по косвенным свидетельствам как самого Гоголя, так и его современников, должна была стать Сибирь. Так, С. П. Шевырев, которому Гоголь прочитал в июле 1851 года семь глав, рассказывал Д. А. Оболенскому о судьбе, ожидавшей персонажей именно второго тома:

…в то время когда Тентетников, пробужденный от своей апатии влиянием Уленьки, блаженствует, будучи ее женихом, его арестовывают и отправляют в Сибирь; этот арест имеет связь с тем сочинением, которое он готовил о России, и с дружбой с недоучившимся студентом <…>. Уленька следует за Тентетниковым в Сибирь, – там они венчаются и проч.» (см. с. 144 наст. изд.)[729].

Как уже было сказано выше, Иван Аксаков (по свидетельству Г. П. Данилевского) высказывал предположение, что в Сибирь, где, собственно, и могло бы произойти его просветление и преображение, должен был попасть и Чичиков. Предположение это основывалось на круге чтения Гоголя второй половины 1840‐х годов, когда он начал усиленно работать над вторым томом и в связи с этим изучать книги о Сибири:

Надо думать, что Чичиков в конце этой части, вероятно, попадет за новые проделки в ссылку в Сибирь, так как Гоголь у нас и у Шевырева взял много книг с атласами и чертежами Сибири. С весны он затевает большое путешествие по России; хочет на многое взглянуть самолично, собственными глазами, назвучаться русскими звуками, русскою речью и затем уже снова выступить на литературной сцене, с своими новыми образами[730].

И действительно, если судить по имеющимся у нас данным: переписке самого Гоголя, его друзей, воспоминаниям современников, – в это время на смену его интересу к среднеевропейской полосе России, которая и была местом действия его предыдущих произведений, включая первый и частично второй том поэмы, приходит ярко выраженный интерес к сибирскому материалу. Можно предположить, что геополитическое и этнографическое содержание утраченных частей второго тома и планировавшегося Гоголем третьего тома определялось, в частности, содержанием «Путешествия по Сибири в 1733–1743 гг.» И.‐Г. Гмелина и «Путешествий по разным провинциям Российского государства…» П.‐С. Палласа (1773–1778), – книг, которые Гоголь брал в 1851 году для чтения у Аксаковых и Шевырева и которые (как, например, первые части «Путешествия» Палласа) он еще ранее конспектировал.

И все же возникает вопрос: почему Сибирь? Край, который Гоголь сам не знал, хотя и собирался туда отправиться. Казалось бы, ответ здесь может быть самый простой: в Сибирь гоголевские герои должны были попасть за преступления. Тентетников – за преступление против государственных устоев (неслучайно многие видели в его истории отраженную историю петрашевцев). То, что за Тентетниковым должна была поехать невеста, ставшая его женой, также вписывалось в известную литературную и историко-культурную мифологию, на этот раз декабристскую. За мошенничество попадает в Сибирь и Чичиков, что тоже вполне понятно. Хотя в его случае Сибирь могла иметь еще и дополнительную мотивировку: Сибирь как край открывающихся еще не познанных экономических возможностей могла оказаться весьма перспективным пространством для Чичикова, талантливого экономического предпринимателя[731].

И все же открытым остается вопрос: как данные мотивировки перемещения действия в Сибирь были связаны с намерением Гоголя духовно (а вовсе не материально) преобразить своих героев и «воскресить их для истинной прочной жизни»? Почему именно Сибирь должна стать местом этого духовного преображения?

В дошедшем до нас тексте второй части, в последней по счету главе, обращает на себя внимание эпизод, который долгое время интерпретировался скорее как гоголевский алогизм. Благородный откупщик Муразов, которому в этой же главе отведена роль спасителя Чичикова, пытается духовно спасти еще одного, казалось бы периферийного, но весьма примечательного персонажа, Хлобуева (в поэме он впервые появляется в четвертой главе). В структуре сохранившихся глав второго тома персонаж этот занимает весьма загадочное место, будучи обрисован Гоголем как живущий не по средствам помещик-бездельник, способный за один вечер спустить огромные деньги и обрекающий тем самым свое семейство на существование в долг. Но при этом на него постоянно откуда-то «падает» очередная сумма денег, позволяющая ему и далее существовать безбедно (см. с. 270, 271 наст. изд.). И тем не менее именно на него возлагает надежду единственный абсолютно положительный герой второго тома, откупщик Муразов. Именно ему, одному из самых легкомысленных гоголевских героев, благородный миллионер предлагает неожиданно покаяться, отправившись по России собирать пожертвования на церковь.

Возможный маршрут Хлобуева в сохранившихся главах не прочерчен, однако в разговоре с ним Муразова появляется одна реалия, которая все же позволяет предположить, куда мог отправиться Хлобуев. Предлагая ему «две службы» разом – сослужить «одну службу Богу, а другую мне», – Муразов призывает его тем самым, с одной стороны, собирать деньги на храм (служба Богу), а с другой, – осведомляться о тех волнениях, которые происходят в крестьянской среде, но прежде всего – в среде раскольников:

– Призадумались? – сказал Муразов. – Вы здесь две службы сослужите. Одну службу Богу, а другую мне.

– Какую же вам.

– А вот какую. Так как вы отправитесь по тем местам, где я еще не был, так вы узнаете-с на месте все, как там живут мужички. Где побога<че>, где терпят нужду, и в каком состояньи все. <…> Раскольники там и всякие-с бродяги смущают их. Восстановляют против властей и порядков…[732]

На самом же деле тема староверов у Гоголя появляется вовсе не случайно. Ими Гоголь начинает интересоваться уже с начала 1840‐х годов. Н. М. Языкова он просит в письме от 23 сентября (5 октября) 1843 года из Дюссельдорфа прислать ему труд св. Димитрия Ростовского «Розыск о раскольнической брынской вере». Записи о раскольниках мы находим в записной книжке Гоголя 1841–1844 годов, и они свидетельствуют о гораздо более толерантном отношении к ним самого Гоголя по сравнению с тем, какое он приписал Муразову. Но в особенности интерес его к древлеправославию усиливается в 1846 году, что подтверждают вопросы, которые Гоголь задавал А. О. Смирновой в письме из Рима от 20 февраля (4 марта) 1846 года[733].

Что заставило Гоголя именно во второй половине 1840‐х годов обратиться к теме раскольников? И как эта тема стала ключом, который приоткрывает причины, побудившие его перенести действие поэмы в Сибирь? На это были свои предпосылки, как сугубо биографические, так и социокультурные.

Вспомним, что именно в 1840‐е годы в отношении государства к старообрядцам наступает резкий перелом: после почти столетия относительно терпимого к ним отношения начинаются репрессии, а их деятельность становится объектом расследования различных комиссий. В одной из таких комиссий состоял уже упомянутый выше Иван Аксаков, сын писателя-славянофила Степана Тимофеевича Аксакова, с семьей которого Гоголь особенно тесно общается в 1840‐е годы. Как уже можно понять из предыдущего изложения, семейство Аксаковых принадлежало к числу тех особо чтимых Гоголем лиц, которым он прочитал наибольшее количество написанных им глав второго тома. И главное – это было семейство, которому Гоголь в особенности доверял.

В этом семействе особое место занимал Иван Аксаков. Литературно одаренный и высокообразованный, как и все Аксаковы, он, в отличие отца и своего младшего брата Константина, выбирает не литературный путь, но стезю государственного чиновника и начинает свою деятельность в министерстве юстиции. Как вспоминали о нем люди, его знавшие,

это был новый, только еще начавший тогда развиваться тип чиновника-идеалиста, служившего «делу», а не «лицам», и требовавший одинаково как от своих коллег, так и от подчиненных, точного исполнения закона[734].

Характерно, что именно такого чиновника-идеалиста, своего рода белую ворону на фоне остального коррумпированного чиновничества, выводит во втором томе Гоголь в самом финале поэмы[735]. И, по всей видимости, в этом идеальном чиновнике угадывался, как уже упоминалось выше, именно Иван Аксаков, сам немало размышлявший и писавший о функциях чиновника в России и об уготовленной ему здесь судьбе[736].

А судьба этого «идеального чиновника» представала весьма драматичной. Отказавшись поставить свою подпись на подложном документе, он не избежал преследования властей, вынужден был оставить службу по министерству юстиции и перешел в министерство внутренних дел, которым управлял в те времена граф Л. А. Перовский. Именно Перовский предложил в середине 1840‐х годов опальному Ивану Аксакову заняться изучением раскола и отправил его в Бессарабию. Тщательно изучив раскол, Аксаков высказался в его защиту в ряде статей, чем навлек на себя новое гонение. На вопросы Третьего отделения он отвечал словами, в которых поразительным образом узнается гоголевская интонация:

…цель моя на службе ездить по России с поручениями и изучать ее во всех отношениях, не только по одному предмету возлагаемого на меня поручения[737].

Пережив арест и получив освобождение, Иван Аксаков хлопочет о командировке в Малороссию, но получает назначение в Ярославль – и тоже в связи с делом изучения раскола. В марте 1849 года Иван Аксаков отправляется из Абрамцева в ярославскую командировку, заехав на пути в Москву к Гоголю. С этого времени обращенные к отцу и сестрам письма его полны сведениями о работе комиссии и полученными им впечатлениями о старообрядцах.

Очевидно, что многие из этих писем читались Гоголю – или в присутствии Гоголя. Вспомним, что 1849 год – начало особо интенсивной его работы над новой редакцией второго тома. Поразительные встречаются порой совпадения.

…я сохраняю аккуратно твои письма. Вот так бы надобно было объездить всю Россию (разумеется, не одному человеку), и такого рода описания было бы полезно прочесть вашему министру <…>. Какое разнообразие нашей беспредельной Руси![738] —

пишет С. Т. Аксаков сыну в ответ на его письмо из Пошехонья от 24 сентября 1849 года, в котором были описаны местность и нравы[739] (письмо Сергея Тимофеевича датировано 29 сентября).

И Гоголь словно вторит обоим Аксаковым в письме от 10–18 июля 1850 года, обращенном в том числе к тому самому графу Л. А. Перовскому, под началом которого служил Иван Аксаков («Нам нужно живое, а не мертвое изображенье России…» – см. с. 289 наст. изд.).

Но именно здесь возникает весьма примечательная «интрига», стягивающая в единый узел и гоголевский план духовного просветления и преображения своих героев в продолжении поэмы, и те географические границы, которые этому воскрешению оказываются предопределены, и, наконец, тему раскольников.

За восемь месяцев работы в Ярославской губернии Иван Аксаков сумел в подробностях обследовать не только положение раскольников, но и экономическое положение края. Об этом свидетельствуют сохранившиеся его тетради, наполненные статистикой, песнями, преданиями, рисунками. Среди подготовленных им материалов – статья об одном из ответвлений старообрядцев, именно – секте странников, или, как их в то время называли, бегунов, которую он вскоре публикует под названием «Краткая заметка о странниках и бегунах»[740].

А далее происходит неожиданное (или, наоборот, вполне ожидаемое). Правительство, проигнорировав совершенную И. С. Аксаковым работу, делает конфиденциальный запрос по поводу написанной и читанной на публике поэмы «Бродяга» (отрывки из нее были напечатаны в «Московском сборнике» за 1852 год) и, хотя и не находит в ней ничего предосудительного[741], предлагает ему оставить литературное поприще как «отвлекающее от служебных занятий». Оскорбленный до глубины души Аксаков пишет отповедь министерству и в конце апреля 1851 года подает в отставку и получает ее.

Между тем, как бы ни относиться к реакции министерства, нельзя не признать, что был у него и свой резон. Повесть (точнее, поэма), носившая название «Бродяга», в которой ныне видится первый в России опыт народной русской эпопеи, предваряющий в этом смысле «Кому на Руси жить хорошо?» Н. А. Некрасова[742], художественными средствами преследовала на самом деле ту же цель, за которую Аксаков уже и прежде подвергался обструкции со стороны начальства, – а именно защиту интересов раскольников. И, более конкретно, – наиболее заинтересовавшей его секты старообрядцев-странников, или бегунов, которых в народе называли еще и бродягами (так что название поэмы на деле было не столь уж и невинным). Достаточно сопоставить ее сюжет, где рассказывается о крестьянине, «отправляющемся бродить вследствие какого-то безотчетного влечения»[743], с размышлением И. С. Аксакова в «Краткой заметке о странниках и бегунах»:

Независимо от идеи первоначального своего происхождения, секта странников обратилась в религиозное оправдание бродяжничества и бегства вообще. Бежал ли солдат из полку, крепостной мужик от барщины, молодая баба от мужа – все православные, – они находили оправдание своему поступку в учении странническом, которое возводило бродяжничество в догмат, звание беглого в сан[744].

И хотя статья эта опубликована была лишь в 1866 году, однако вполне вероятно, что высказанные в ней соображения обсуждались в кругу Аксаковых в то самое время, когда у них часто гостил Гоголь.

Вся эта немного длинная предыстория важна для того, чтобы показать возможный генезис не просто интереса Гоголя к староверам, который, собственно, очевиден, но и то, что этот интерес был подогрет деятельностью Ивана Аксакова, заставившей Гоголя присмотреться внимательнее также и к секте бегунов, отголоски доктрины которых, как представляется, и есть некий ключ для понимания так и не дописанного продолжения «Мертвых душ». Конечно, здесь мы вступаем уже в область умозрительной реконструкции, но тем важнее контекст, в которой эта реконструкция оказывается возможной.

***

Бегуны были одним из беспоповских направлений старообрядчества. Они считали, что невозможно сохранить «истинную церковь», поддерживая отношения с «антихристовым» миром, а потому призывали бежать и скрываться от «антихристовых» властей. В основе этого учения, изложенного основоположниками секты Евфимием и Никитой Киселевыми, лежало общее старообрядческое представление о том, что со времени реформы Никона начался век антихристов. Однако существенное расхождение бегунов с другими старообрядцами заключалось в том, что бегуны, или странники, объявляли воплощением антихриста не только и не столько царя и никонианскую церковь, сколько государственные законы и установления. Оставался один, исключавший какие бы то ни было компромиссы выход: бежать, уклоняясь от всех гражданских повинностей – видимых знаков власти антихристовой, иными словами, «не имети ни града, ни села, ни дома», перейти к конспиративному существованию, меняя пристанища и не даваясь в руки начальства[745]. Сам Евфимий обрел себе первых последователей в пошехонских лесах, скрывался затем в лесах галичских, а потом – в окрестностях Ярославля, где и умер в 1792 году. По смерти его в роли наставницы выступила его спутница Ирина Федорова, которая перешла в село Сопелки на правом берегу Волги, также недалеко от Ярославля. Это село с тех пор стало играть роль столицы бегунства; по его названию и секту стали называть «сопелковской». Именно сопелковское дело расследовал в конце 1840‐х годов Иван Аксаков.

В фольклоре русских крестьян XVII–XVIII веков существовала красивая легенда о Беловодье – стране с богатыми землями и природой, свободной от гнета бояр и «гонителей веры», где вдали от мира живут святые праведники, где главенствуют добродетель и справедливость. Страна эта сначала помещалась на Крайнем Севере, в «северных землях в Поморье, от реки великой Обь до устья Беловодной реки, и эта вода бела как молоко…». Впоследствии представления о местонахождении Беловодья менялись: страну эту искали в Сибири, на Алтае, в Китае, Монголии, Тибете, наконец, в Японии, с чем связано появление другого ее наименования – «Опоньское царство». Так и не найденная земля блаженного Беловодья смещалась в представлении русских крестьян все дальше в неосвоенные территории.

Легенда о Беловодье не переставала будоражить умы почти до начала XX века. А основными распространителями этой легенды стали, по вполне понятным причинам, члены секты бегунов, или странников, которые на протяжении всего XIX века отправлялись на поиски этого царства Божьего на земле. Существовал и особый путеводитель – так называемый «Путешественник», в котором содержались прямой призыв бежать на «райские острова» и подробная инструкция о том, каким путем следует добираться до Беловодья: Казань, Екатеринбург, Тюмень, Алтайские горы, Уймон. Это были листки в одну-две странички, исписанные крестьянской рукой и восходившие к распространившемуся со второй половины XVIII века в среде старообрядцев рукописному повествованию инока Марка из Топозерского монастыря Архангельской губернии, который в поисках «древлего благочестия» отправился на Восток[746]. Завершался рассказ описанием неземного благополучия:

В тамошних местах татьбы и воровства и прочих противных закону не бывает. Светского суда не имеют; управляют народы и всех людей духовные власти. Тамо древа равны с высочайшими древами[747].

Согласимся, что в доктрине именно странников-бегунов было немало того, что могло привлечь работающего над «Мертвыми душами» Гоголя. В миросозерцании и идеологии этого крайне левого ответвления старообрядчества была особенность, которая вообще дает возможность по-иному взглянуть на сам инцидент с покупкой мертвых душ – и тем самым на генезис поэмы.

Казалось бы, в учении бегунов мы имеем дело с одним из проявлений анархического утопизма, отрицающего государство. Но – что для нас очень важно – бегуны связывали наступление царства антихристова даже не столько со временем Никона, сколько с первыми всеобщими ревизиями податных душ, переписью податного населения.

Здесь мы доходим до той точки, где замысел гоголевской поэмы и доктрина бегунов неожиданно смыкаются. Вспомним, что уже в первом томе поэмы Чичиков, скупающий мертвые души и в последних главах разоблаченный, объявлен перепуганным обществом антихристом. Во втором томе слух о народившемся антихристе, скупающем ревизские души, уже непосредственно приписывается раскольникам:

В другой части губерни<и> расшевелились раскольники. Кто-то пропустил между ним<и>, что народился антихрист, который и мертвым не дает покоя, скупая какие* (так. – Е. Д.) мертвые души. Каялись и грешили, и под видом изловить антихриста укокошили не антихристов[748].

Но при этом многослойность и многосоставность поэмы позволяют взглянуть на проблему и несколько иначе. Это только по внешнему абрису Чичиков, скупающий мертвые души, – антихрист (роль, которая закрепляется за ним в массовом сознании и порожденной им легенде). А на самом деле Чичиков, скупая мертвые души, именно своим эпатирующим, анархическим, глумливым над помещиками актом вскрывает абсурд ревизии как таковой. Закрепленная же за ним роль бродяги-пикаро, который при всей своей обходительности нигде подолгу не находит пристанища, делает его дополнительно родственным сектантам-бегунам.

В этой перспективе смыкаются намеченные Гоголем для продолжения поэмы, казалось бы, гетерогенные ее моменты: Чичиков, мечтающий о жене с детишками в надежде создать свой маленький рай на земле, – и бегуны-сектанты, которые, в отличие о мистических сект духоборов и молокан, утверждавших царствие Божие внутри нас, по-крестьянски жаждали царства Божьего здесь, на земле. А также путь Чичикова, как и других персонажей гоголевской поэмы, в Сибирь – событийно объяснимый теми или иными конкретными обстоятельствами, но бытийно задуманный как определенный аналог пути в Беловодье.

В истории с Гоголем, мечтавшим о своем и своих соплеменников духовном перерождении, случилось так, что легенда о Беловодье и стала тем мыслимым «маршрутом», к которому устремился его творческий взор, заставивший его перенести окончание действия «Мертвых душ» в Сибирь. Произошло ли то сознательно, или – выражаясь словами Пушкина – по странному сближению витающих в воздухе идей, судить трудно. Да и практически невозможно. Хотя в силу всего вышеизложенного исключить то, что Беловодье как страна, в которой живут по Божескому закону, как почти реализованная утопия, была в оптике Гоголя, – тоже невозможно. Тем более что второй и даже, скорее, третий том «Мертвых душ» и задумывался Гоголем во многом как дань утопическому мышлению[749].

В последнее время Сибирь все более привлекает исследователей как пространство разных форм исторического и материального палимпсеста и культурного трансфера. Рискуя впасть в народную этимологию, укажу, тем не менее, на еще один возможный, на этот раз топонимический, казус. Маршрут уже упомянутого выше «Путешественика» инока Марка проходил через Бийск, Горно-Алтайский округ, Бухтарминскую и Уймонскую долины. Далее, однако, начиналась легендарная часть маршрута – неведомыми горными проходами в Китайское государство и после 44 дней пути – в Беловодье. В этой дальнейшей части маршрута географические названия представляли одну загадку за другой: Губань (Гоби?), Буран (Бурат-река?), Кукания и пр. Что касается последнего топонима, то, конечно, можно вспомнить, что, как указывает К. В. Чистов, есть близкие ему модификации: село Кукан Улатавского района или же Куканский хребет[750]. Но не вправе ли мы услышать в топониме Кукания также и отголоски европейской страны Кокань (pays de Cocagne[751]), аналога русской страны с молочными реками и кисельными берегами?

О стране Кокань Жак Ле Гофф говорил как о «единственной средневековой утопии – не только потому, что она получила особое распространение в Средних веках, но еще и потому, что в изображении Кокани отразились важные моменты жизни человека того времени: проживание и питание, религия, хозяйственная и социальная сферы»[752]. Так и в тексте старофранцузского «Фаблио про Кокань» герой-рассказчик идет к Папе за покаянием, а тот отправляет его в чудесную благословенную страну – Кокань, в которой plus on y dort, plus on y gagne («чем больше спишь, тем больше получаешь»)[753].

Тезис о сне и ничегонеделании, которые становятся основным условием благополучия, неожиданно возвращают нас к гоголевскому персонажу Хлобуеву, прожигающему жизнь:

…почти всегда приходила к нему откуда-нибудь неожиданная помощь. <…> Благовейно-благодарно признавал он в это время необъятное милосердье провиденья, служил благодарственный молебень и вновь начинал беспутную жизнь свою[754].

Внутренняя логика этого причудливого персонажа становится более понятной, если увидеть в ней отсвет утопической мечты, которая легла в основу легенды о благословенной стране Кокань. И, по-видимому, эхом отразилась в той Куканьи, которая в маршруте «Путешественика» должна была стать этапом на пути обретения Беловодья, оно же – Опоньское царство.

Тема бегунов, бежавших в Сибирь в поисках своего Беловодья, своего рода крестьянского рая на земле, «поддерживает» план духовного просветления и преображения героев в продолжении второго тома «Мертвых душ», известный нам по мемуарной литературе и по высказываниям самого Гоголя. Она же, как уже было сказано, проливает свет и на географию этого просветления – Сибирь и, возможно, даже более конкретно – Алтай (неслучайно отрывающее второй том описание поместья Тентетникова: «…меловые горы, блиставшие белизною даже и в ненастное время, как бы освещало их вечное солнце» – почти повторяет изображение Алтайских гор в сделанном Гоголе конспекте из Палласа[755]).

Так что в определенном смысле можно сказать, что пристальный интерес в конце 1840‐х годов к Сибири работающего над продолжением «Мертвых душ» Гоголя шел параллельно все усиливающемуся интересу к теме раскольников. А для изображения драмы человеческой души ему понадобился своеобразный маршрут – от безымянного города N через Тьфуславль и – затем – Алтайские горы, меловая белизна которых отзовется в первой же главе второго тома – в гипотетическом Беловодье, той самой утопии, которую он сначала хотел претворить в «Выбранных местах из переписки с друзьями», а затем в продолжении своей так и не оконченной, сожженной поэмы. И которая оказалась утопией в самом исконном значении этого слова – а именно местом, которого нет.

Специфика национальной утопии: проблема жанра

Один из многочисленных парадоксов незаконченного второго и гипотетического третьего тома «Мертвых душ» составляет их жанровая и стилевая эклектичность. Роман «большой дороги», роман путешествия, плутовской роман-пикареска, поэма, бурлескная поэма[756] – все данные жанровые определения первого тома «Мертвых душ», разумеется, приложимы и ко второму тому.

И все же во втором томе, даже если судить о нем по уцелевшим главам, появляется нечто, по версии одних, значительно сужающее, а по версии других – безмерно расширяющее намеченные Гоголем ранее горизонты.

…сочинение становится колоссально величественным, грозным, не поэмой, как он (Гоголь. – Е. Д.) называл, а трагедией национальной, —

писал А. В. Никитенко, узнав о сожжении второго тома и сожалея о понесенной русской культурой потере[757]. И тем самым признавал недостаточным жанровое определение «поэма», само по себе очень широкое.

В дальнейшем второй том (а сквозь его призму и «Мертвые души» в целом) рассматривался и как образец дидактического резонерства (Дружинин, Боткин[758]), и как смесь «верных замечаний и узких, фантастических выдумок» (Чернышевский[759]). Н. А. Добролюбов в статье «О степени участия народности в развитии русской литературы» увидел в нем возвращение к сентиментализму, шаг «назад до Карамзина» («его Муразов есть повторение Фрола Силина, благодетельного крестьянина, его Улинька – бледная копия с бедной Лизы»[760]).

Впоследствии мысль о возвращении Гоголя к сентиментализму подхватит и В. В. Виноградов, увидев во втором томе «следы непрестанной, упорной борьбы между инстинктивным „натуралистическим“ тяготением и сентиментальным притяжением»[761]. И. А. Гончаров писал о том, что Гоголь «захотел, как Александр Македонский, покорить луну (здесь и далее курсив мой. – Е. Д.), то есть не удовольствовался одною, выпавшею ему на долю ролью – разрушителя старого, гнилого здания, захотел быть творцом, создателем нового…»[762]. П. А. Вяземский, прочитав «Записки о жизни Н. В. Гоголя» П. А. Кулиша, не без иронии заметил, что Гоголь «все надеялся на чудо; от того все таинственные предсказания его о том, чем неожиданно кончатся его „Мертвые души“»[763].

Так, пока еще не названное прямо, появляется уже в ранней критике «Мертвых душ» осмысление второго тома в жанровых координатах утопии, понятой как способ реорганизации мира – конструирование некоего воображаемого, образцового социального устройства, места несуществующего и оттого тем более желанного. Правда, в 1860‐е годы наметилась еще одна тенденция жанрового осмысления второго тома, которая по-настоящему даст о себе знать уже в ХX веке: а именно ви´дение в нем в первую очередь психологического романа – жанра, которому первый том «Мертвых душ» был явно чужд.

Л. И. Арнольди, сам когда-то слышавший чтение Гоголем глав второго тома, опубликовал в 1862 году воспоминания, в которых сравнил поэтическую манеру второго тома с первым:

Даже в неотделанных пяти главах <…> мы видим уже, что характеры действующих лиц задуманы глубже <…>. Генерал Бетрищев, Тентетников, Кошкарев и в особенности Хлобуев не имеют уже в себе ничего карикатурного, ничего преувеличенного; это живые люди, со всеми своими дурными и хорошими наклонностями[764].

В дальнейшем эту точку зрения развил В. В. Гиппиус, соединив (пожалуй, первым) мысль о втором томе как психологическом романе с интерпретацией его как утопии, от которой не смогла отвратить Гоголя даже «неудача» «Выбранных мест из переписки с друзьями»: физиологизм первого тома сменяется психологизмом второго, и «вторая часть „Мертвых душ“ превращается в реальный психологический роман, в котором, однако, звучат отголоски „третьей идиллии“ (т<о> е<сть> „Переписки“) в образах Костанжогло, Муразова и генерал-губернатора»[765]. Подобное жанровое ви´дение подкреплялось, разумеется, и упомянутыми выше высказываниями самого Гоголя о продолжении «Мертвых душ» как «дворце, который во мне строится», о не покидающей его до конца жизни надежде «пропеть гимн Красоте Небесной» (письма П. А. Плетневу от 17 марта 1842 г. и В. А. Жуковскому от 2 февраля 1852 г.).

Нельзя не вспомнить, что о сильной преувеличенности данного представления о психологизме позднего Гоголя, о присутствии во втором томе не конкретных характеров, но скорее некоего совокупного русского человека, сформированного в соответствии с классическими представлениями о смертных грехах (алчность, гнев, чревоугодие, лень, уныние), об апелляции к эмблематичности, а не к психологизму одним из первых заговорил А. В. Михайлов:

Плох, совсем плох тот читатель «Мертвых душ», который в героях гоголевской поэмы способен видеть только сиюминутную буквальность их облика внешнего и облика морального; плохими читателями были почти все иллюстраторы «Мертвых душ» – иллюстрировать это произведение занимательно и завлекательно, и резкая, порой гротескная очерченность человеческих образов так и зовет рисовальщика взяться за карандаш и перо, тем не менее иллюстрировать это произведение по-настоящему, во всей целостной совокупности его смысла трудно или совсем невозможно, потому что инструменты художника схватывают прежде всего именно все то броское, что принадлежит фабульной, непосредственной, буквальной реальности, но совсем не способны схватить и передать динамику смысла, пронизывающую любой образ. Образ, и лицо, и облик – это для Гоголя как бы тонкая поверхность, достигший предельной индивидуализации край бытия, целого океана бытия, в котором одновременно – и стихийность вещественного, и духовность с ее высоким смыслом, словно первозданное вещество мира и дух, его творящий, но с ним не сливающийся[766].

Именно такой направленностью взгляда Гоголя исследователь объяснял и кризис позднего Гоголя: невозможность для него «придерживаться двух мер и двух правд», соединить «праздничный и ликующий образ бытия в первом томе поэмы со всеми одолевавшими его сомнениями» и совместить образ переполненного и «сытого» бытия с традиционными ценностями и аскетической духовностью в томе втором[767].

С другой стороны, нелишне вспомнить, что жанр утопии в определенном смысле маркировал все творчество Гоголя, начиная с его ранних произведений, притом что существо и функция утопии при этом существенно менялись. Как народная утопия, «народное Телемское аббатство», «украинский остров Утопия», где «торжествует молодость, красота, нравственное начало», был воспринят уже малороссийский цикл «Вечеров на хуторе близ Диканьки»[768]. Впрочем, отмечено было в этой утопии также и ироническое начало[769], и даже начало дьявольское[770]. Под знаком утопии был прочитан «Тарас Бульба», в то время как «современные» повести «Миргорода» дополнительно высветили утопический характер более ранних украинских повестей Гоголя из цикла «Вечеров…», представив историю падения человека «с пьедестала былого величия» – величия «золотого века»[771].

С «Ревизором» и возлагавшимися на него Гоголем надеждами на преображение жизни словом связывалось то, что получило впоследствии название «эстетической утопии» Гоголя, своеобразное сочетание морализма и эстетизма (как писал В. В. Зеньковский, «смех становится для Гоголя средством борьбы со злом, с неправдой, – и из этого родилась эстетическая утопия Гоголя, как сочетание <…> веры в силу эстетических переживаний и горячей потребности воспользоваться ими для морального воздействия на русских людей»[772]).

Следующим этапом утопизма Гоголя – после краха его эстетической утопии – стали «Выбранные места из переписки с друзьями», в которых Гоголь нарисовал «идиллическую домашнюю, социальную и политическую жизнь морально преображенных людей»[773] и где метафизическая утопия слилась, по сути, с проповедью. Впрочем, неизменной составляющей и здесь оставалось стремление служить «общему благу», одухотворявшее и его прежние утопические построения[774]. Для данного умонастроения весьма «благоприятным» было религиозное понимание жизни – и отсюда замысел Гоголя выступить перед русским обществом с новой программой жизненного творчества[775].

Собственно, именно утопический характер «Выбранных мест из переписки с друзьями», призванных, согласно первоначальному замыслу Гоголя, подготовить читателя к восприятию второго тома его поэмы[776], не столько определил его особый утопический характер (последний сложился, по всей видимости, еще до начала работы над «Выбранными местами»), сколько подсказал читателю ту систему координат, в которой второй том и должен (или мог) восприниматься. Проблема, однако, заключалась в том, что утопическая мысль Гоголя во втором томе оказалась и эклектичнее, и сложнее, и вместе с тем натуралистичнее, чем в «Выбранных местах». И тем самым, как в дальнейшем мы постараемся показать, внесла неожиданно дополнительный смысл в поэму. Это и было, по-видимому, то, что сам Гоголь в 1847 году определил пословицей «Тех же щей, да пожиже влей» (письмо П. А. Вяземскому от февраля 1847 г., Неаполь), пересматривая соотношение «Переписки» с продолжением «Мертвых душ» и желая теперь уже во втором томе воплотить то, что не удалось в «Выбранных местах».

И действительно, текст второго тома обладал всеми свойствами, что позволяли прочитать его, вместе с «Выбранными местами из переписки с друзьями», как социальную, национальную, хозяйственную, религиозную утопию. Утопичен был и сам замысел второго тома, успешное завершение которого ставилось Гоголем в прямую зависимость от помощи Бога и «поддержки» Отечества[777]. Наконец, текст обладал и ярко выраженной интертекстуальной потенцией, и по сей день позволяющей читателю (вариант: критику) соотносить его с конкретными утопическими текстами, на которые Гоголь якобы мог ориентироваться.

Возможная параллель замыслу продолжения «Мертвых душ» как национального утопического эпоса была усмотрена в повестях В. Ф. Одоевского «4338‐й год» и «Город без имени», являвшими собой альтернативу, которая стояла также и перед Гоголем: либо построение царства Просвещения во главе с Россией, либо путь в никуда, исходящий из теории общей пользы. По наблюдению Е. Н. Купреяновой, изображение у обоих писателей неприглядного бытия, приоткрывающего завесу над таящимся в его глубинах возможностями прекрасного, заставляло обоих писателей видеть «в русской нации, еще не успевшей подвергнуться влиянию личного интереса, ресурсы совершенствования человечества»[778].

Возвращение к национальному и отказ от рабского подражания Западу (а ведь и в самом деле, галло- и европофобия буквально пронизывают второй том «Мертвых душ») вообще составляли один из центральных мотивов русских утопий 1820–1840‐х годов. В этой связи можно вспомнить утопическое сочинение А. Д. Улыбышева «Сон» (1819–1829), написанное для членов «Зеленой лампы» по-французски (!), в котором рисуется Россия, где раболепное подражание чужеземному забыто в угоду национальной традиции. Национальным пафосом проникнуты и утопические по своему характеру «Европейские письма (1819) В. К. Кюхельбекера, ратующие за возрождение ценностей, отброшенных или подавленных европейской цивилизацией; здесь возникает миф о процветающей Америке, с которой Россия сравнивает себя и с которой соперничает[779].

Заметим, что и сибирская тема, занимавшая столь важное место в несохранившихся главах второго тома, оказывается также утопически маркированной. С Сибирью в гоголевский текст вводится тема романтического экзотического утопизма, также нередкая для русских утопий, в которых Сибирь рисуется неким Эльдорадо (ср. утопию Ф. Булгарина «Правдоподобные небылицы, или Странствование по свету в двадцать девятом веке» (1824), где рассказчик, оказавшись в сибирском городе Надежине, узнает, что русский стал языком мировой литературы и поэзии[780]). Соотнесенность сибирской темы у Гоголя с интересовавшей его в 1840‐х годах темой раскольников-бегунов заставляет вспомнить о еще одной разновидности утопии – народном утопизме русских староверов, о котором уже шла речь выше[781].

Тема помещика, чье мудрое управление делает крестьян счастливыми, центральная для второго тома «Мертвых душ», на поверку также оказывается не просто широко обсуждаемой в 1840‐е годы, но также и излюбленной темой утопических (или квазиутопических) текстов. Здесь можно вспомнить о «Письмах русского офицера» (1815–1816) Ф. Глинки, о повести В. Соллогуба «Тарантас» (1845) и пр.[782]

Второй том «Мертвых душ» вообще пронизан своего рода микроутопиями (М. Геллер), реализуемыми то на уровне персонажа, или мотива, или даже пейзажного описания. Так, помещичья утопия Костанжогло (Скудронжогло) соседствует с бюрократической утопией (по другой версии – антиутопией) Кошкарева, вызывающей в памяти страницы уже упомянутых «Правдоподобных небылиц» Ф. Булгарина. Различные, но всё утопические пространства представляют собой и поместье Тентетникова, описанное как прообраз земного рая, и – народный вариант утопии – поместье Петуха. Само же посещение Чичиковым данных поместий вызывает, по наблюдению С. А. Гончарова, ассоциации с апокрифическим «Словом и видением апостола Павла» (другое название – «Хождение апостола Павла по мукам»)[783], в котором присутствует описание рая как роскошного сада с рекой, текущей медом и молоком (аналог мифической страны Кокань – см. выше).

При всей глубинной связи второго тома именно с русской утопической традицией гоголевская национальная утопия парадоксальным образом обнаруживает родство также и с утопиями западными. С утопией Вольмара из «Юлии, или Новой Элоизы» Ж.‐Ж. Руссо сополагает утопию Костанжогло М. Геллер. И он же, со ссылкой на А. А. Елистратову, сопоставляет вторую часть «Мертвых душ» с двумя утопическими романами О. де Бальзака «Сельский врач» (1833) и «Деревенский священник» (1842). Характерно при этом, что «Сельского врача» сам Бальзак расценивал как «Евангелие действия», поэтизированное «Подражание Христу» Фомы Кемпийского[784], бывшее в 1840‐е годы настольной книгой также и Гоголя (см. с. 36 наст. изд.).

Как и у йенских романтиков (совпадение, конечно же, типологического свойства), создаваемая во втором томе «Мертвых душ» утопия должна была создать предпосылки к преодолению современной раздробленности сознания. Не «реальную политику», но чистую романтическую утопию в духе Новалиса («вроде произведения Новалиса „Вера и любовь, или Король и королева“») увидел в «Выбранных местах из переписки с друзьями» и – рикошетом – во втором томе «Мертвых душ» К. Мочульский[785].

Наконец, важнейшим историческим и социально-политическим субстратом второго тома, возможно, до сих пор еще в полную меру недооцененным, стали теории А. Сен-Симона, Ж.‐Б. Фурье и – шире – утопического социализма. Впрочем, о разнонаправленных тенденциях говорить здесь было бы не совсем корректно: как писал Г. В. Флоровский, «проблематика „утопического социализма“ в основном была та же, что и в немецкой философии <…>, и с тем же пафосом утопических предвосхищений»[786]. Вспомним, что идеи утопического социализма давали о себе знать у Гоголя уже в позднейшей редакции «Тараса Бульбы», где о Сечи и ее куренях говорилось, что они «неуследимо начинают походить на некие коммуны, фаланстеры, коллективы <…> в духе усиленных обсуждений этих вопросов в России и во всей Европе»[787]. Слова о «бедных собратьях» в зачине седьмой главы «Мертвых душ» возникают из той специфической трактовки православия как подлинной братской любви между людьми, которая с 1840 года становится социальным идеалом Гоголя и совпадает по времени с широким распространением на Западе идей утопического социализма[788]. Отдельные идеи Сен-Симона получили вполне конкретное воплощение во втором томе «Мертвых душ» подобно тому, как они находили воплощение и в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Так, Сен-Симона с его делением граждан на «промышленников» и «тунеядцев» напоминает у Гоголя толкование трудящегося помещика вместе с крестьянином как положительной общественной силы, противостоящей «праздным» членам общества[789]. Также и «неожиданное сочетание» у Гоголя нравственного пафоса «с самым крайним и мелочным утилитаризмом», о котором писал М. О. Гершензон, а вслед за ним Г. В. Флоровский, напоминало более программу социального христианства, чем «проповедь личного совершенствования и спасения», в которой Гоголя и упрекали[790].

Но здесь, кажется, пора уже задаться вопросом: мог ли подобный гетерогенный генезис, включавший в себя, как мы уже видели, и русские апокрифы, и современную Гоголю беллетристику, и мифотворчество немецких романтиков, и, наконец, французскую социальную мысль, органично уживаться в собственных утопических построениях Гоголя? Тем более что религиозная утопия преображения человеческих душ и создания Царства Божьего, пронизывающая и «Выбранные места из переписки с друзьями», и второй том «Мертвых душ», представляется у Гоголя глубоко выстраданной.

По всей видимости, некий диссонанс наметился уже в «Выбранных местах». Как писал В. В. Зеньковский, разнородность существующего строя и христианства Гоголь глубоко прочувствовал в теме «жажды обогащения»:

Как же возможно, при наличии этого могучего, вечно действующего устремления к богатству создать Христово братство среди людей – да еще в пределах неправедного социального строя? Мысль Гоголя усиленно работала над этим вопросом, и он создал своеобразную утопию о новом пути хозяйствования, о новой форме экономической активности[791].

Вся взрывоопасность этой двойной утопии обнаружилась, однако, не в тексте «Выбранных мест из переписки с друзьями», но именно во втором томе «Мертвых душ», будучи перенесенной в пространство реальной жизни и практических отношений между людьми. Смыкание религиозной утопии с утопией хозяйственной подсказало абрис фигуры Костанжогло (Скудронжогло) с его установкой на «праведное хозяйство». А идеал христианина – богатого хозяина, помимо Констанжогло, породил еще и образ Муразова. Но, воплотившись, эта утопия, подобно Гетеву гомункулусу, тут же и разбилась – о ту «таинственную силу зла» (Зеньковский), что присутствует в жизни людей и в их социальном бытии. Ведь если – на примере Костанжогло (Скудронжогло) – Гоголю и удалось показать возможность «праведного хозяйства», то заставить других героев усвоить духовную установку Костанжогло оказалось невозможно, и сам же Гоголь изобразил рядом с Констанжогло других помещиков, которые категорически отвергают задачу «„служения“ Богу через хозяйствование»[792].

Также и в рассказе о хозяйничанье Тентетникова в первой главе – словно в опровержение собственной утопии – Гоголь показывает невозможность гармонии между барином и мужиком, словно предваряя тем самым и «Утро помещика» Л. Толстого, и другие позднейшие тексты русской литературы[793].

Очевидно, что Гоголь, как и некоторые из его друзей-славянофилов, в конечном счете делает свой выбор в пользу не абстрактной схемы, но жизни. Подобно тому, как И. Аксаков в одном из своих стихотворений описывает невозможность построить совершенный храм (всякий раз обнаруживается ошибка, заставляющая все начинать заново), так и Гоголь, помещая свою утопию в пространство живой жизни, сам же и перечеркивает свой утопический проект. Не исключено, что этим объясняется и изумлявшая многих эволюция Чичикова во втором томе: герой, казалось бы предназначенный для перерождения (и недаром ведь герменевтика второго тома устойчиво проецировала этот том на «Чистилище» Данте), в продолжении поэмы оказывается еще греховнее, чем был в первой ее части (теперь он уже подделывает завещание и обманывает судопроизводство, что есть преступление значительно более серьезное, чем скупка мертвых душ). А в результате – мифопоэтический и сотериологический замысел Гоголя так мало соответствует тому, о чем он реально писал во втором томе[794].

Обратим внимание на еще один аспект глобального разрушения Гоголем жанра утопии, элементы которой он так охотно воспроизводит в тексте своей поэмы. На самом деле от традиционного жанра утопии Гоголь все же дистанцируется, направляя свой утопический пафос не на прошлое (классический вариант утопий), не на будущее (мифология немецких романтиков), но на настоящее.

Все позабыли, что пути и дороги к этому светлому будущему сокрыты именно в этом темном и запутанном настоящем, которого никто не хочет узнавать, —

пишет он в одном из четырех писем «Выбранных мест из переписки с друзьями»[795].

И в данной направленности на настоящее кроется глубинная черта Гоголя и как художника, и как мыслителя-утописта (не случайно, по наблюдению Г. А. Гуковского, даже и в «Тарасе Бульбе», в описании Сечи, помещенная в неопределенное прошлое утопия направлена на самом деле на современность, и «запорожцы прошлого <…> милы ему (Гоголю. – Е. Д.) потому, что они надобны и потребны в настоящем»[796]). Потому-то мы и можем видеть в следовании Гоголя правде жизни, вступающем в конфликт с созиданием социально-нравственной утопии[797], не неизбежный для реалиста главный закон творчества, но саморазрушение утопической мысли как таковой. Потребность реализации утопии «здесь» и «сейчас», во времени настоящем, переводит ее в метафизическое никуда, то, что Г. В. Флоровский определял как «аскетическое вхождение внутрь себя». И прав, по-видимому, был Н. С. Тихонравов, писавший о том, что Гоголь

сознал перед смертью, что не успел найти вокруг себя живого тела, чтобы прозрачно отразить жизнь в ее живом достоинстве, в каком она должна быть и может быть на земле…[798]

Глава 4

ГЕРМЕНЕВТИКА

Споры о возможности духовного преображения героев

В предыдущих главах уже неоднократно упоминалось о том, как в одной из первых попыток реконструкции гипотетического продолжения «Мертвых душ» архимандрит Феодор (А. М. Бухарев) предположил, что третий том поэмы должен был строиться как чудесная череда исправлений и воскрешений персонажей, начиная с Чичикова. И что Гоголь якобы подтвердил правильность общего направления этих рассуждений, но определенно заявил лишь о «воскрешении» Чичикова[799].

В последние десятилетия XIX века, когда размышления о втором томе «Мертвых душ» вписывались, как правило, в контекст общих раздумий о месте Гоголя в русской культуре и ее судьбах, интерес литературных критиков и философов к заглавному персонажу поэмы Чичикову особенно возрос.

Как «своего рода» героя практической жизни, умного, твердого, изворотливого, неунывающего, оценил Чичикова в книге «Россия и Европа» (1871) Н. Я. Данилевский. Уязвимость Чичикова, по мысли Данилевского, была не столько его индивидуальным пороком, сколько следствием бедности содержания русской жизни с ее узостью, стесненностью, недостатком простора:

…Улисс своего рода, только, с одной стороны, лишенный всякой идеальности стремлений, – ибо откуда им взяться в жизни, отрешенной от своих начал и, однако же, не усвоившей чужих (так как это последнее невозможно), – с другой же, не могущий направить своей деятельности на что-либо действительно практически полезное <…>. Если характер героя русской трагикомической поэмы не привлекает наши человеческие чувства, как герой испанский, то зато мы лучше понимаем причину извращения его природы общественною средою, тогда как сумасбродство Дон-Кихота представляется лишь случайным результатом его болезненной фантазии, разгоряченной чтением нелепых романов. Сообразно этому, вся обстановка «Мертвых душ» несравненно выше обстановки Дон-Кихота…[800]

Об укрупнении Гоголем масштабов фигуры Чичикова во втором томе заговорит в начале века и Д. С. Мережковский, сравнив его, как и Н. Я. Данилевский, с Дон Кихотом Сервантеса:

Странствующий рыцарь денег, Чичиков кажется иногда в такой же мере, как Дон Кихот, подлинным, не только комическим, но и трагическим героем, «богатырем» своего времени. «Назначение ваше – быть великим человеком», – говорит ему Муразов. И это отчасти правда: Чичиков так же, как Хлестаков, все растет, и растет на наших глазах. По мере того, как мы умаляемся, теряем все свои «концы» и «начала», все «вольнодумные химеры», наша благоразумная середина, наша буржуазная «положительность», Чичиков, кажется все более и более великою, даже прямо бесконечною[801].

Еще одной гранью облика Чичикова, усилившейся во втором томе, было, по мысли Мережковского, западничество, ставшее залогом одновременно его успеха и поражения:

Подобно Хлестакову, он (Чичиков. – Е. Д.) чувствует себя в русском провинциальном захолустьи представителем европейского просвещения и прогресса: тут – глубокая связь Чичикова с «петербургским периодом» русской истории, с петровскими преобразованиями. Чичикова тянет на Запад: он как будто предчувствует, что там его сила, – его грядущее «царство»[802].

Впрочем, оговаривался Мережковский, западничество Чичикова было скроено на русский манер:

Русская культура – это повелось еще с Петра – срывает со всемирной только хлестаковские «цветы удовольствия», снимает с нее только лакомую пенку или накипь: плоды высшего западноевропейского просвещения проникают в Россию вместе с прочим «галантерейным товаром», наравне с «голландскими рубашками» и «особым сортом французского мыла, которое сообщает необыкновенную белизну и свежесть» русской дворянской коже. Из всемирной культуры выбирает Чичиков то, что нужно ему, а все прочее, слишком глубокое и высокое, с такою же гениальною легкостью, как Хлестаков, сводит к двум измерениям, облегчает, сокращает, расплющивает до последней степени плоскости и краткости[803].

С этим же было связано и отношение Мережковского к возможности «воскрешения» Чичикова в продолжении поэмы. Воскрешения, считал он, не будет, потому что, вопреки тому, в чем Чичиков пытается уверить Муразова, «не его „обольстил сатана“, и он сам – сатана, который всех обольщает». Обманув

не только чиновников, князя, Хлобуева, но и нас, и даже самого Гоголя, снова выйдет Чичиков из тюрьмы оправданный, как ни в чем не бывало, жалея только фрака, разорванного в припадке отчаяния: «зачем было предаваться так сильно сокрушению?» – и закажет себе новый фрак – из того же самого сукна «наваринского пламени с дымом», и новый будет «точь-в-точь как прежний» – и – «садись мой ямщик, звени мой колокольчик, взвейтесь кони и несите меня!»…[804]

То же мнение о невозможности «просветления» Чичикова в дальнейшем высказал чуть ранее и представитель академической науки Н. А. Котляревский, сохранив, впрочем, возможность воскрешения за другими гоголевскими персонажами:

Если главный герой сохранил во второй части «Мертвых душ» свою порочную и ничтожную душу, то помыслы в сердце людей, его окружавших, значительно просветлели[805].

В. Ф. Переверзев, разделив персонажей второго тома на «небокоптителей» самого различного рода (об этом – ниже)[806], некоторое исключение сделал, кажется, лишь для одного Чичикова, определив его как «самый синтетический характер», обнаруживающий в своей духовной организации сходство с Гоголем[807].

Реабилитация фигуры Чичикова, свойственная целому ряду дореволюционных работ, естественно сменяется в советскую эпоху достаточно жесткой критикой и скепсисом. Одним из главных идеологов советского литературоведения М. Б. Храпченко Чичиков трактуется как «человек, у которого порвались связи с дворянской усадьбой», представитель нового класса приобретателей, историческое место которого Гоголь не смог раскрыть[808].

Поразительно, но ведь и Андрей Белый в своей гоголевской работе 1934 года иронически интерпретирует «хозяина-приобретателя» Чичикова как родоначальника многих тузов «нашей недавней промышленности»:

…дед, ограбивши на дороге, замаливал грех пудовыми свечами; сын его закидывал Азию дешевыми ситцами; внук, выродок, – попадал в министры Временного правительства… <…> Чичиков – будущий Щукин: закидает Персию ситцами, отслюнявив «на Психологический институт» двести тысяч: в этом – «блага» третьего тома «МД»[809].

Во втором томе Чичиков «еще активнее представляет противонародное начало; вокруг него сплачиваются все темные силы, внутренние супостаты, против которых должен ополчиться <…> весь народ», писал другой советский идеолог В. В. Ермилов[810]. Впрочем, надо отдать должное, он же сказал, что Гоголь был первым писателем в русской литературе, создавшим образ буржуазного приобретателя, «первым, кто задумался над исторической неизбежностью этого художественно открытого им социального типа»[811].

В интервью с бельгийской слависткой Клод де Грев, задавшей вопрос, возможно ли вообще было завершение поэмы, Цветан Тодоров заметил: литературе более пристало изображение зла, нежели добра, но при этом в изображении Чичикова Гоголь все же существенно опередил свое время, показав персонажа, который в нынешние времена «непременно стал бы гением маркетинга» и нашел бы «другие фантастические товары для купли и продажи»[812].

О невозможности изобразить по-настоящему хорошего человека писал еще ранее Виктор Эрлих, ссылаясь при этом на опыт Олдоса Хаксли, превратившего, как и Гоголь, задуманную им в романе «О дивный новый мир» (1932) утопию в консервативную идиллию[813]. Вместо того чтобы поднять Чичикова до своего идеала, Гоголь сам опускается до «мишурного прагматизма» своего персонажа. Трагическая ирония гоголевской ситуации 1840‐х годов заключалась, по мысли исследователя, в том, что человечность он пытался найти в одном из самых банальных и презренных представителей рода человеческого[814].

«Посланником сатаны, спешащим домой, в ад» назвал Чичикова В. В. Набоков[815].

Собственно, в западной критике Чичиков трактовался принципиально амбивалентно: то как персонаж не вполне плохой, но и не вполне хороший, откровенно лживый, но своей ложью всех обманывающий[816], то как будущий реформатор русского гражданского общества[817] и даже как секуляризованная версия библейского Иова (в этом случае вспоминалась сцена в тюрьме из заключительной главы)[818].

Нередко его сополагали с другим персонажем из второго тома, в наибольшей степени привлекавшим внимание критики, а именно – с Костанжогло (Скудронжогло). Последнего истолковывали то как русского фурьериста, сравнивая деятельность Костанжогло с фаланстерами Ж.‐Б. Фурье[819], то как «секуляризированного Иоанна Крестителя», создающего греко-римский идеал справедливого социального устройства[820], то как абсолютно идеального, но тем самым и недостоверного персонажа[821], олицетворение не только экономического успеха, но и русской периферии[822] (в этом контексте знаковой становилась нерусская внешность Костанжогло, замеченная уже Андреем Белым). Свой вердикт «Гора породила мышь» вынес по поводу сразу двух персонажей второй части – Костанжогло (Скудронжогло) и Муразова – Виктор Эрлих, обратив внимание на несоответствие «приземленного этоса» (pedestrian ethos) обоих геров и предваряющей их появление возвышенной риторики[823].

В России полемически заостренную оценку Муразову (но одновременно и Чичикову) дал В. И. Шенрок, заметив, что Муразов – «в сущности тот же Павел Иванович, но уже насытившийся и проповедующий»[824]. Понятно, что подобный взгляд уже не предполагал ни воскрешения героев, ни их просветления.

А В. В. Розанов связывал неудачу положительных персонажей второго тома с тем, что Гоголь, «великий художник форм, сгорел от бессильного желания вложить хоть в одну из них какую-нибудь живую душу»:

…чудовищные фантасмагории показались в его произведениях, противоестественная Уленька и какой-то грек Констанжогло, не похожие ни на сон, ни на действительность[825].

Особенно досталось от Розанова Улиньке, чей образ слишком хорошо вписался в его более ранние размышления о пристрастии Гоголя к «хорошеньким» покойницам[826]:

…нравственный идеал – Уленька – похожа на покойницу. Бледна, прозрачна, почти не говорит и только плачет. «Точно её вытащили из воды», а она взяла да (для удовольствия Гоголя) и ожила, но самая жизнь проявилась в прелести капающих слез, напоминающих, как каплет вода с утопленницы, вытащенной и поставленной на ноги[827].

Но если в критике высказывался все более критический взгляд на возможность воскрешения гоголевских героев в собственно гоголевской системе координат, то по почти единодушному мнению им суждено было «ожить» в русской прозе: Тентетников (единственный персонаж второго тома, обрисованный «без всякого комизма и карикатуры» и в котором, как в зеркале, отразился «новый Гоголь»[828]) воплотится в Обломове И. А. Гончарова и Неклюдове Л. Н. Толстого. Хлобуев, описание которого восходит к легенде об Илье Муромце, обернется чеховским Гаевым из «Вишневого сада». Костанжогло же оживет в героях не только Толстого, но и Достоевского, в частности – Дмитрии в «Братьях Карамазовых» и Шатове, советующем Ставрогину заняться крестьянским трудом (роман «Бесы»)[829].

Телеология сожжения

Разговоры о сожжении второго тома «Мертвых душ», о судьбе утраченных и все же частично найденных рукописей очень быстро поставили уже перед современниками Гоголя вопрос: почему он сжег продолжение поэмы? И вопрос этот остается одним из самых обсуждаемых в наши дни.

Одно из первых печатных размышлений на эту тему мы находим в статье Н. Д. Мизко «Голос из провинции об отрывках из второй части поэмы Гоголя: „Похождения Чичикова, или Мертвые души“»:

…почему знать, может быть Гоголь, просветленным, предсмертным взором взирая беспристрастно на настоящее и прозирая в будущее, находил появление второго тома и в другой редакции несвоевременным? И едва ли это будет не самая верная точка взгляда на сожжение Гоголем пред смертью своих сочинений и вместе самое правдоподобное объяснение причин этой великой жертвы[830].

Более приземленную, квазипсихологическую версию сожжения дал в том же 1856 году ироничный П. А. Вяземский. Прочитав только что вышедшие «Записки о жизни Н. В. Гоголя» П. А. Кулиша, он написал С. П. Шевыреву 3 августа 1856 года из Петергофа, что Гоголь

не ясно смотрел на себя: все хотелось ему создать что-нибудь совершенное и чрезвычайное, а между тем не хватало сил ни телесных, ни авторских, то есть творческих. В унынии своем он все надеялся на чудо; от того все таинственные предсказания его о том, чем неожиданно кончатся его «Мертвые души». Я уверен, что он из них никак не мог бы выпутаться. <…> «Мертвые души» то же, что «Ревизор», ряд мастерских отдельных сцен, но клубка, но ядра тут нет[831].

В 1860‐е годы резко о причине сожжения высказался Д. И. Писарев, связав ее с изменением гоголевского отношения к задаче писателя и с уходом от критического и сатирического тона, прежде ему свойственного:

Изображал человек «бедность, да бедность, да несовершенства нашей жизни», и все шло хорошо и умно; а потом вдруг, в самом конце, пустил бессмысленнейшее воззвание к России, которая будто бы куда-то мчится <…>. И кто тянул из него эту дифирамбическую тираду? Решительно никто. Так, сама собою вылилась, от полноты невежества и от непривычки к широкому обобщению фактов. И вышла чепуха: с одной стороны «бедность», а с другой такая быстрота развития, что любо-дорого. Ничего цельного и не оказалось. И уже в этом лирическом порыве сидят зачатки второй части «Мертвых душ» и знаменитой «Переписки с друзьями»[832].

Совпадет неожиданно с этой точкой зрения и Н. Н. Страхов, посчитавший Гоголя не способным «покинуть ту низменную сферу явлений, которая выпала на долю его таланта». Впрочем, как следует далее из его рассуждений, дело не только в Гоголе, но и в самой изображаемой действительности. Не пришло еще время изображать «несметное богатство русского духа»: «…ждали долго, подождем и еще. Дело, как видно, не шуточное и не маленькое, коли сразу не дается»[833].

В статье, посвященной последним томам романа Л. Н. Толстого «Война и мир», Страхов вернется к этой мысли, заявив, что то, что не смог сделать Гоголь, сделал Лев Толстой:

Задача всей литературы после Гоголя состояла только в том, чтобы отыскать русский героизм, сгладить то отрицательное отношение, в которое стал к жизни Гоголь, уразуметь русскую действительность более правильным, более широким образом…

Сам автор «Мертвых душ» сделать это не смог: первый разрешил задачу Л. Н. Толстой, который успешно «стал творить образы, воплощающие в себе положительные стороны русской жизни»[834].

В своем комментарии ко второму тому «Мертвых душ», коснувшись вопроса о сожжении, Н. С. Тихонравов назвал его не следствием «болезненного порыва, нервного расстройства», но «сознательным делом художника, убедившегося в несовершенстве всего, что было выработано его многолетним мучительным трудом». Гоголь потерпел неудачу в своей попытке облечь в живые образы тот идеал, который он хотел дать русскому обществу. Вместо живых образов выходили Костанжогло (Скудронжогло), Муразов, «невозможный генерал-губернатор», – неестественная идеальность которых была ему ненавистна в произведениях Н. В. Кукольника и Н. А. Полевого[835].

Вопрос о художественной целесообразности продолжения «Мертвых душ» оставался одним из центральных вопросов на рубеже XIX и ХX веков как в исследованиях академических ученых, так и в суждениях о поэме философов, писателей, литературных критиков. Для В. В. Розанова сожжение поэмы стало расплатой за обман Гоголя, заставившего поверить в существование целого поколения «ходячих мертвецов»:

…образ аскета, жгущего свои сочинения, есть последний, который оставил он от всей странной, столь необыкновенной своей жизни. «Мне отмщение, и Аз воздам» – как будто слышатся эти слова из‐за треска камина, в который гениальный безумец бросает свою гениальную и преступную клевету на человеческую природу[836].

Полемизировавший с Розановым Ю. Н Говоруха-Отрок объяснял сожжение сокрушенным состоянием Гоголя, страдавшего от «комментариев», к которым поэма «подала повод»:

Но сожаления были напрасны. Все равно западничество наше сказало бы свое отрицающее Россию слово и без «Мертвых душ». <…> Гоголь напрасно мучился и напрасно винил себя. Не он создал кошмар, среди которого мы жили целые десятилетия, – тот кошмар, который и сейчас не дает правильно взглянуть на дело даже человеку такого ума и дарования, как г. Розанов. <…> Великий писатель только тем виноват, что все время оставался непонятым, – не понят и до сих пор, и мало того, все время служил предлогом для обвинения России во всем, в чем только кому-нибудь приходило в голову ее обвинять…[837]

Философ Лев Шестов перенес проблему сожжения Гоголем второго тома «Мертвых душ» в плоскость того, что сам он называл философией трагедии, увидев в акте сожжения нечто, для культуры более значимое, чем само написание «Мертвых душ»:

Уважать великое безобразие, великое несчастие, великую неудачу! Это последнее слово философии трагедии. Не переносить все ужасы жизни в область Ding an sich, за пределы синтетических суждений a priori, а уважать! Может идеализм или позитивизм так относиться к «безобразию»? Когда Гоголь сжег рукопись второго тома «Мертвых душ», его объявили сумасшедшим – иначе нельзя было спасти идеалы. Но Гоголь был более прав, когда сжигал свою драгоценную рукопись, которая могла бы дать бессмертие на земле целому десятку не «сумасшедших» критиков, чем когда писал ее. Этого идеалисты не допустят никогда, им нужны «творения Гоголя» и нет дела до самого Гоголя и его «великой неудачи, великого несчастья, великого безобразия» <…>. Философия же есть философия трагедии[838].

В год 50-летия со дня смерти Гоголя киевский (а впоследствии петербургский) священник о. Константин Аггеев, который хотя и признавал второй том «вымученным произведением, в котором мысль покорила образ»[839] (что спровоцировало трагедию в доме гр. Толстого), заговорил о пересмотре поздним Гоголем творческой стратегии: «не изменив конечной цели», встать «на путь прямого свидетельства об идеале»[840].

Причинами эстетического свойства объяснял неудачу второго тома С. К. Шамбинаго. Природа гоголевского дарования имеет более общего с живописью, чем со словом:

Он начал с того, на чем остановился Гойя, – на воплощении в страшные или чудесные формы мертвых душ. Кончил – неосуществившимся пожеланием «живого, а не мертвого изображения России» (собственные слова). Неосуществившимся! Не потому ли, что не было, между прочим, формы? Древних богов романтика отвергла, ангельских лиц – не было дано видеть. Недаром Гойя изображал ангелов с лицами гризеток»[841].

И далее, в последней части своей трилогии, озаглавленной «Гоголь и Рим», сравнивая «Мертвые души» с «Божественной комедией» Данте (!), он продолжил свою мысль, добавив к эстетической причине краха гоголевского замысла еще и причину политическую:

О художественности, а не о проповеди заботился и Гоголь. Свою поэму он, как и Данте, делит на три части. Первая, уже напечатанная, изображала состояние грязи и пошлости души, лишенной духовного света. Она соответствовала Аду. Вторая, стало быть – Чистилище, должна была показать проблески духовной жизни и появление деятельных типов. Гоголь искал их, спрашивал «Перепиской». Ответ был печальный; он холодным ужасом наполнил душу и сердце поэта.

Замысел Гоголя сокрушался даже на второй части. И невозможной стала казаться ему третья, Рай, где мертвые души окончательно просветились бы светом высшей правды, все животворящей. Невозможным почувствовался ему переход России из «заплесневелого угла Европы» в идеальное государство[842].

Были и более традиционные объяснения фиаско второго тома: снижение начиная с 1842 года свойственного до того художественной манере Гоголя гротеска и усиление патетизма и дидактизма, заглушивших «его комическую стихию» (А. Л. Слонимский)[843]; стремление Гоголя «создать реальный» и «психологический роман», что означало: у позднего Гоголя физиологичность сменилась психологизмом (В. В. Гиппиус)[844]; переход от «мощного социального эпоса» к «буржуазной утопии»» и «сентиментальному умилению Уленькой» (Г. А. Гуковский)[845]; обедняющий переход к нравоописательному «реализму» второго тома (А. Д. Синявский)[846].

Свою версию смены эстетических парадигм, произошедшую при переходе от первого тома поэмы ко второму и ставшую причиной «неудачи», предложил В. В. Виноградов. Основная проблема позднего Гоголя – попытка синтеза контрастных художественных форм, сентиментализма и «„натуральной“ манеры», что стало «мучительной художественной загадкой, над которой Гоголь бился до смерти». Во втором томе

резко выделяются следы непрестанной, упорной борьбы между инстинктивным «натуралистическим» тяготением и сентиментальным притяжением, бессилие Гоголя сочетать сентиментально-гражданский морализм с «натуралистической» манерой изложения «низких тем» обнаружилось несомненно. <…> Эта задача была органически невыполнима для Гоголя. Ее осуществил потом Достоевский. Гоголь же, мучительно колеблясь между сентиментализмом и «натурализмом», не перенес разрыва с «натурализмом» и к сентиментализму отнесся архаически, как рутинер. <…> Поэтому Гоголь умер как художник-новатор, когда попал в плен сентиментализма[847].

Гоголь, писал также и Гуковский, «стал учиться у своих учеников, притом не лучших и не наиболее передовых, то есть не у Герцена и даже не у Тургенева, а скорее у Панаева, у Григоровича, с их либеральной сентиментальностью»[848].

О принципиальной невозможности продолжения второй части «Мертвых душ» достаточно резко высказывались представители русской эмиграции. Над загадкой второго тома немало размышлял в своих эссе и статьях 1930–1950‐х годов А. М. Ремизов, видевший в Гоголе адепта «мимесиса», то есть прямого отражения действительности, «не доросшего» до мистических прозрений:

Гоголь покончил с собой в 1852 сорока трех лет, родился в 1809. Срок-то какой без разверстки: что глаза увидели, о том и рассказ. А ни II-й, ни III-ей части «Мертвых душ», да и не могло быть: какое же Чистилище и какой Рай?..[849]

О «бледности» и «нестройности» второго тома говорил в 1927 году Владимир Набоков в докладе, прочитанном им в Берлине для сотрудников газеты «Руль»[850]. Это отрицание поэмы лишь конкретизировалось к середине 1940‐х годов, когда В. Набоков начал свою преподавательскую деятельность:

В считаных главах второй части, которые сохранились, магический кристалл Гоголя помутнел. <…>

Если Гоголь в самом деле написал часть об искуплении, где «положительный священник» (с католическим налетом) спасает душу Чичикова в глубине Сибири (существуют обрывочные сведения, что Гоголь изучал сибирскую флору по Палласу, дабы изобразить нужный фон), и если Чичикову было суждено окончить свои дни в качестве изможденного монаха в дальнем монастыре, то неудивительно, что последнее озарение, последняя вспышка художественной правды заставила писателя уничтожить конец «Мертвых душ». Отец Матфей мог порадоваться, что незадолго до смерти Гоголь отрекся от литературы; но короткая вспышка огня, которую можно было бы счесть доказательством и символом этого отречения, на деле выражала совсем обратное: когда, пригнувшись к огню, он рыдал возле той печи… в которой были уничтожены плоды многолетнего труда, ему уже было ясно, что оконченная книга предавала его гений; и Чичиков, вместо того чтобы набожно угасать в деревянной часовне среди суровых елей на берегу легендарного озера, был возвращен своей природной стихии – синим огонькам домашнего пекла[851].

С данной точкой зрения очевидно коррелирует и высказывание Н. Н. Берберовой о сожжении второго тома как предвещающем «несомненную удачу современной литературы», каковой является незаконченная трилогия Б. Пастернака «Слепая красавица»[852].

На фоне доминирующего скепсиса в отношении возможности и целесообразности завершения «Мертвых душ» выделяется трактовка С. М. Эйзенштейном второй части поэмы как хоть и неудавшейся, но крайне интересной попытки Гоголя

помериться в «открытую» с Пушкиным: как «Альфредом» с Пушкиным-драматургом, как «кафедрой истории» с Пушкиным-историком. На этот раз – всемирно-поэтическим великолепием «положительных героев» второй части, для которой первая лишь «крыльцо к великолепному дворцу». И опять fiasco[853].

Столкновение этических принципов и метафизических чаяний с эстетическими усмотрел в факте сожжения второго тома К. В. Мочульский. «Основной интуицией» автора «Мертвых душ» был «страх смерти», – писал он, – а именно «отвращение перед всюду проникающим „запахом могилы“, Гоголь-художник воплощает ее в виде царства мертвых душ, Гоголь-христианин ищет спасения из этого ада у подножия Распятия»:

Когда же, вопреки интуиции, Гоголь пожелал все «мерзости» свести к «прекрасному источнику» и путем нравственного воспитания переделать мертвые души в живые, он потерпел поражение. Психологическая теория зла как искажения добра, изложенная в «Переписке», оказалась холодной утопией[854].

Парадоксальное, но впоследствии утвердившееся в критике истолкование истории сожжения второй части «Мертвых душ» дал один из первых переводчиков поэмы на французский язык Эрнест Шарьер, увидевший в сожжении мистификацию Гоголя – комедию, разыгранную для того, чтобы потомство простило ему незавершенность произведения[855].

Начиная с 1990‐х годов в западном гоголеведении прослеживается и обратная тенденция: увидеть во втором томе – в том виде, в каком он дошел до нас, и даже в том, в котором не дошел, – сознательный акт творения. Так, Сузанна Фуссо в книге «Конструирование „Мертвых душ“: анатомия хаоса у Гоголя» доказывает, что оба тома «Мертвых душ», если судить о них исходя из собственно гоголевских представлений о форме, представляют собой вполне законченное произведение. Неисполненное обещание продолжить поэму есть лишь прием, который ограждает текст от прямых решений и однозначного толкования. В сожжении же поэмы исследовательница видит «последний творческий жест Гоголя», уходящего таким образом от огромной ответственности за свое «двусмысленное, открытое послание»[856].

Наиболее оригинальной, «символической» формой самоубийства Гоголя называет сожжение Дональд Фангер, считая, что трагедия автора «Мертвых душ» заключалась в том, что, работая над первым томом, он стремился стать писателем, а работая над вторым – «изо всех сил» пытался им остаться[857].

Еще более радикальную интерпретацию сознательного гоголевского умысла оставить поэму незавершенной, чтобы тем самым завершить ее в более глубинном смысле, предложила Анн Лонсберри в книге «Хрупкая культура, высокое искусство. Гоголь, Готорн и авторство в России и Америке XIX века» (2007)[858]. Гоголь писал продолжение «Мертвых душ» как прозрение конечной истины. Подобное апокалипсическое понимание поэмы требует положить конец каким бы то ни было интерпретациям, ибо как можно интерпретировать абсолютную истину? Поэма таким образом остается вопросом, на который ответ вообще не может быть дан, но который не перестает побуждать разгадывать завещанную нам Гоголем загадку[859].

Метафизическую мотивировку незавершенности второго тома дал Поль Евдокимов. При переходе от первого тома ко второму, писал он, ссылаясь на впечатления И. С. Тургенева, присутствовавшего в 1851 году на одном из чтений первых глав поэмы, Гоголь «словно прислушивается к чему-то невидимому». Он пребывал в это время «на границе двух миров. Но человеку не дано оставаться там слишком долго». Архитектор-Гоголь не имел дальнейшего плана, потому что архитектором Воскрешения может быть один лишь Святой Дух. Чичиковская же опустошенная душа не готова была к подлинному обращению, на которое у Достоевского оказался способен Степан Верховенский. И именно в этом Гоголь, «гениальный психоаналитик человеческих страстей и метаморфозы души живой в душу мертвую», продемонстрировал свою писательскую мощь и верность правде жизни:

…выйти из самой страшной темницы, которая есть темница собственных страстей, может позволить лишь чудо. Но для этого ему должна быть открыта душа, которая у Чичикова пуста и холодна[860].

В данном смысле Гоголь, считает Евдокимов, соположим с Вл. Соловьевым как автором «Легенды об Антихристе» – философе, мечтавшем о всеобщей теократии и социальной справедливости и все же признавшим в конце жизни неодолимую силу зла[861].

Укажем на еще одну интерпретацию сожжения второго тома, для понимания которой надобно вспомнить 14‐ю главу Третьей книги Ездры, где речь идет о «восстановлении» сожженных книг[862]. Но об этом подробнее мы будем говорить ниже.

«Мертвые души» как символический и эзотерический текст: святоотеческая традиция

28 августа 1857 года Л. Н. Толстой сделал в своем дневнике следующую запись, касающуюся интересующего нас сюжета:

Читал 2‐ю часть «Мертвых душ», аляповато[863].

Это уже предвещало его более поздний взгляд на Гоголя, который нашел отражение в дневниковой записи от 5 марта 1909 года:

Отдается он своему таланту – и выходят прекрасные, истинно художественные произведения, отдается он нравственно религиозному – и выходит хорошее, полезное, но как только хочет он внести в свои художественные произведения религиозное значение, выходит ужасная, отвратительная чепуха. Так это во 2‐й части «Мертвых душ» и др.[864]

Одной из первых попыток обстоятельного религиозно-философского истолкования «Мертвых душ» можно, по всей видимости, считать «Три письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году»[865]. Их автором, как мы знаем, было лицо духовное – архимандрит Феодор (А. М. Бухарев), уже неоднократно вышеупомянутый. Опубликованные лишь в 1861 году, «Три письма…» вызвали критику еще одного духовного лица – священника и духовного писателя П. А. Матвеевского, оспорившего правомерность самого ее метода:

Не можем вполне согласиться <…> с тем рассуждением автора, что духовному позволено и прилично толковать о произведениях светской литературы, так же как и светскому – о творениях духовных. В благоустроенном и благовоспитанном обществе для всякого дела есть свои руки[866].

Другой краткий анонимный отзыв рецензента журнала «Сын отечества» был в целом благожелателен[867]. Но в целом «опыт прочтения «Мертвых душ» А. М. Бухаревым не вызвал заметного резонанса. Лишь спустя десятилетия, в начале следующего века, этот опыт нашел продолжение в религиозно-философских интерпретациях Гоголя В. В. Зеньковским, К. В. Мочульским, Г. В. Флоровским.

В определенном смысле, как считал П. Паламарчук, именно Мочульскому принадлежала заслуга «восстановления доброго имени второго тома „Мертвых душ“»[868]. Вторая часть

вовсе не была поражением писателя – нравственный пафос не только не убил художника, но, напротив, расширил его кругозор, привел к пристальному изучению России и сделал его основателем натуралистической школы в нашей литературе. А потому пора перестать оплакивать судьбу великого писателя, впавшего в мрачный мистицизм, в некую mania religiosa, и тем загубившего свой талант[869].

Преобразовать Россию можно не нововведениями, – воспроизводил К. В. Мочульский логику Гоголя, обильно его цитируя, – а генерал-губернаторами. «В России может этому дать начало всякий генерал-губернатор вверенной его управлению области, и как просто – ничем другим, как только собственной жизнью своей». Когда должности и сословия войдут в законные границы, Россия вернется к своему исконному патриархальному строю. Основа его – иерархия, основанная на любви. Губернатор – отец истинный всем своим подчиненным; все чиновники его дети; союз любви связывает самые высокие общественные ступени с самыми низшими. Губернатор объясняет дворянам их долг по отношению к крестьянам, «чтобы те позаботились о них (крестьянах) истинно, как о своих кровных и родных, а не как о чужих людях, и так бы взглянули на них, как отцы на детей своих». <…> Одним словом, идеал христианина – богатый хозяин, вроде Констанжогло или Муразова из второй части «Мертвых душ»![870]

Именно эту «конструкцию» Мочульский определил как «экономический утопизм» Гоголя, видевшего перед собой «не мрачную николаевскую Россию, а мистическое царство, некий святой град Китеж»[871]. Воплощение идей социального христианства, «Священного Союза» увидел во второй части поэмы протоиерей Г. В. Флоровский[872]. Как «утопию о возможности христианизации жизни», тесно смыкающуюся с «утопией о новом пути хозяйствования», рассматривал второй том «Мертвых душ» В. В. Зеньковский[873]. Утопия эта была, по его мысли, попыткой разрешить глубоко прочувствованную Гоголем «разнородность существующего строя и христианства в теме о „жажде обогащения“», дать свою версию создания «Христова братства среди людей» «при наличии этого могучего, вечно действующего устремления к богатству»[874]:

Если все люди «поденщики», то нет никакой «собственности» (ибо все принадлежит Богу), нет и не должно быть места для утилитарного или эпикурейского подхода к хозяйствованию[875].

Гоголь, писал Зеньковский, оставил совершенно в стороне вопрос о реформе самого социального строя, да и не верил в то, что обновление и преображение жизни может быть осуществлено извне, внешними реформами. И потому основными воплотителями «социальных мечтаний Гоголя о правильной организации сельского строя в линиях религиозной его идеи» стали во втором томе Тентетников (унаследовавший от Гоголя его собственные ошибки и сомнения) и «идеальный» помещик Костанжогло (Скудронжогло), в образе которого Гоголь пытался показать «возможность праведной хозяйственной активности»[876]. Ошибки и грехи других помещиков (Кошкарева и Хлобуева) призваны были лишь оттенить правду Костанжогло.

Поддержав мысль Д. И. Чижевского (который сам ссылался на более раннюю работу В. В. Зеньковского) о том, что генезис рассуждений Гоголя о реформах в русской жизни следует искать у представителей социально-политического мистицизма и сентиментализма в Германии[877], Зеньковский назвал имена тех русских философов рубежа XIX и XX веков, на которых так или иначе повлияли построения Гоголя – Вл. Соловьева с его идеей «христианской общественности», С. Булгакова с его «Философией хозяйства» и Н. Ф. Федорова с его защитой «общего дела», – все они «продолжили тему Гоголя»[878].

Систематическое изучение христианского и эзотерического пласта позднего творчества Гоголя и, в частности, второго тома «Мертвых душ» стало возрождаться в России с середины 1980‐х годов.

Истолкование символического смысла второго тома, восходящее к христианской эзотерике, предложил в своей книге «Ключ к Гоголю. Опыт художественного прочтения» уже процитированный выше П. Г. Паламарчук (книга была издана первоначально под псевдонимом «В. Д. Носов» в Лондоне в 1985 году). Согласно его версии, во втором томе «Мертвых душ» Гоголь создавал «портрет всей России как великого Града»[879]. Полемизируя с распространенным мнением о том, что поставленных перед поэмой высочайших задач – изобразить несметное богатство русского духа – Гоголь выполнить не сумел, критик сравнивал замысел второго тома с замыслом «Ревизора»:

Выработав при создании <«Ревизора»> «ключ» – лестницу внутреннего совершенствования, и найдя верный символ, средоточие стремлений к этому совершенствованию – Град вечной красоты, Гоголь приступил <в «Мертвых душах»> к началу пути, пустившись сам вперед по дороге, ступенями подымающейся к этому верховному идеалу[880].

Сам акт сожжения второго тома критик интерпретировал по аналогии с 14‐й главой Третьей книги Ездры (неканонической ветхозаветной книгой), в которой речь идет о «восстановлении» сожженных книг (охваченный жаждой спасения своего народа Ездра в пророческом жаре за 40 дней пишет вновь сожженные книги Завета):

Потерпев поражение в попытке воочию вообразить в триединстве частей поэмы историю возрождения России, поражение, по всей видимости, уничтожающее, завершившееся настоящим самосожжением, огненным жертвоприношением почти уже готового второго тома, Гоголь посредством тягчайшего падения, уничижения и гибели добился абсолютной победы, завоевав мир своею любовью и поразив с ее помощью даже самоё смерть. Распятие обернулось воскресением…[881]

Изучению христианских аспектов второго тома «Мертвых душ» посвящены соответствующие главы и разделы монографий В. А. Воропаева[882], И. А. Виноградова[883], И. А. Есаулова[884]. В своей работе «Пасхальность в поэтике Гоголя» Есаулов дополнительно выдвинул гипотезу: частично написанный второй том поэмы «стал камнем преткновения» для Гоголя из‐за «ступенчатого, „католического“ способа спасения» героев, план, который не «мог быть реализован Гоголем в пределах XIX века»[885].

Как «заключительную фазу» воплощения идеи апостольства Гоголем рассматривал работу над продолжением «Мертвых душ» П. В. Михед[886], увидевший в Гоголе завершителя движения украинских интеллектуалов и церковных деятелей, имеющего 200-летнюю историю. Сам же «апостольский проект» Гоголя украинский исследователь предлагал истолковывать как своеобразную русскую контрреформацию[887].

Разрушение, казалось бы, «нерушимых основ строения Чичикова» во имя «иного», духовного, «строительства» увидел во второй части поэмы И. П. Золотусский[888], усмотрев в рассказанном во второй главе «анекдоте» «полюби нас чернинькими» переиначенную евангельскую истину «полюби ближнего как самого себя»[889]. В результате же этого строительства возникает «великое сооружение», персонажами которого становятся русский «приживал и русский богач, русский плут и русский святой, русская прекрасная женщина (Улинька) и русский идеалист (Тентетников), русский военный и русский чиновник, русский Христос (князь) и русский антихрист (маг-юрисконсульт)…»[890]. Последний есть «одно из самых прозренческих созданий Гоголя», он все знает «о природе человека, в чье подполье он всегда готов забросить крючок с наживкой»[891].

Тема города-храма, храмового пространства, Гоголя – русского Христа, провидимая в, казалось бы, вполне натуралистичных главах второго тома, становится одной из «ходовых» тем работ последних двух десятилетий. О двух типах пространства «Мертвых душ» – фиктивном пространстве России Чичикова и идеальном храмовом пространстве, открывающемся восхищенному взгляду автора, пишет ижевская исследовательница Г. В. Москалева[892]. О синтезе во втором томе «города-храма» и «города-мастерской» размышляет А. П. Давыдов[893]. Гоголь

во втором томе отходит от инверсионного мышления «либо Бог – либо бизнес», «либо Божественный Рим – либо деловой Париж», «либо святое божественное – либо грешное человеческое»[894].

Евангелизации художественного пространства второго тома посвящена монография Н. М. Сквиры[895]. О зависимости поэтического метода Гоголя от религиозных и этических предписаний, так называемой «этопоэтике» позднего Гоголя, подчинявшего свое письмо внеэстетическим критериям, что было свойственно и творчеству древнерусских авторов, писал немецкий исследователь В. Кошмаль[896].

И вновь в работах начинает звучать тема гоголевской возможной протестантской закваски, о чем в свое время размышляли Ф. А. Степун, Д. И. Чижевский[897], а позже Ю. В. Манн[898] и А. П. Давыдов. Гоголь в поисках спасения души отказывается от смеха и одновременно выступает как реформатор ценностей русской культуры, поддавшись духу протестантизма: «Он будет искать некую середину, пытаясь соединить Бога и делового человека в прибыльном труде»[899].

Гностическому и софиологическому субстратам творчества Гоголя, связанным с масонско-теософской и пиетистской традицией, было посвящено исследование М. Я. Вайскопфа[900], выявившего многочисленные «заимствования» Гоголя из Ветхого и Нового Завета, масонских и пиетистских утопий И. Г. Юнг-Штиллинга («Тоска по отчизне»), П. Львова («Храм Истины»), русской масонской и околомасонской литературы XVIII века, русского помещичьего романа 1830‐х годов (Н. Полевой, С. Бегичев) и др. Автором была рассмотрена также телеология этих заимствований в обрисовке центральных персонажей второго тома – Костанжогло (Скудронжогло), Муразова, Хлобуева, генерал-губернатора. Впрочем, во всех этих «применениях» не всегда оказывается возможным отличить сознательное заимствование от напрашивающихся культурным контекстом аналогий, что тоже становится одной из проблем гоголевской герменевтики[901].

В аспекте православной святоотеческой традиции и традиции средневековой учительной литературы гносеологию художественного мышления Гоголя исследовал в своих монографиях С. А. Гончаров[902]. Во втором томе, призывающем «к подражанию образцам, к переустройству мира и преображению человека»[903], жанровая структура поэмы приобретает, по его мнению, черты своеобразной развернутой проповеди[904], в которой аллегоризм и барочная мистика соединяются с переосмыслением житийной традиции.

Впрочем, для понимания всей неоднозначности и взрывоопасности темы, важно помнить, что в определенные моменты сам Гоголь к собственной проповеди начинал относиться как к самозванству и отходу от Традиции[905].

Социальные проблемы и социальные типажи второго тома: критика до 1917 года и после

В том обширном корпусе критических текстов, который образовался вокруг именно второго тома «Мертвых душ», с очевидностью проступает желание критиков и интерпретаторов систематизировать появившиеся в продолжении поэмы типажи, дав им соответствующую характеристику. В отличие от первого тома, в котором нередко усматривалось намерение Гоголя спуститься вниз по ступеням деградации человеческой личности (от Манилова и до Плюшкина – концепция, которая была в критике не раз опротестована), персонажи второго тома поддавались скорее группировке на «типы».

Тенденция эта просматривается как в критике XIX, так и XX века.

На два типа, каждый из которых соответствует двум сторонам эволюции Гоголя – его «силе и художественной зрелости» и его насилию над собственным талантом, – подразделил героев второго тома А. Ф. Писемский уже в 1855 году. К первому типу он отнес Тентетникова, фигура которого вызывала у критика неизменный восторг:

Не могу выразить, какое полное эстетическое наслаждение чувствовал я, читая первую главу, с появления в ней и обрисовки Тентетникова. Надобно только вспомнить, сколько повестей написано на тему этого характера и у скольких авторов только еще надумывалось что-то такое сказаться; надобно потом было приглядеться к действительности, чтоб понять, до какой степени лицо Тентетникова, нынче уже отживающее и редеющее, тогда было современно и типично[906].

К другим «жизненным» типам Писемский отнес Бетрищева («Фигура его до того ясна, что как будто облечена плотью»), Платонова («лицо, хорошо на первый раз показанное, но очень мало потом развитое») и особенно Хлобуева, который, «по тонкости задачи, по правильности к нему отношений автора равняется, если не превосходит, даже Тентетникова»[907].

Тему жизненных (удачных) и надуманных (неудачных) образов второго тома продолжил Н. Д. Мизко, журналист и литературный критик, уже писавший ранее рецензию на первый том «Мертвых душ» по его выходе. К удачным образам он отнес Тентетникова, Платонова, Бетрищева и Петуха (его «изображение» может сравниться «с лучшими комическими положениями, на которые Гоголь такой мастер»), ко вторым – Костанжогло, Муразова и Улиньку. Отчасти споря с Писемским, утверждавшим, что тип Тентетникова принадлежит прошлому, Мизко заметил:

…лицо это замечательно как исключительно современный тип. Положа руку на сердце, сознаемся, как много есть между нами Тентетниковых…[908]

Что касается Кошкарева, героя, который вызвал наиболее противоречивые суждения критиков («…одни находят <его> типом, венцом Гоголева юмора, другие – неудавшеюся аллегорией, в роде изображений частей света, под видом мифологических женщин (намек на А. Ф. Писемского. – Е. Д.)», то Мизко склонен был видеть глубокую правдивость данного характера, в чем солидаризовался с мнением Н. А. Некрасова[909].

О персонажах Тентетникове, Костанжогло и Муразове рассуждал П. В. Анненков. Первого он отнес, сравнив с героями тургеневских повестей «Два приятеля» и «Затишье», к типологии людей «с развитой мыслью, но с неопределенной волей и ничтожным характером»:

По некоторым сохраненным чертам мы можем заключить, что, не ограничиваясь одним комизмом характера, глубокомысленный писатель хотел еще возвысить его до идеала, показать его в соединении с несомненным благородством стремлений и объяснить вообще серьезную сторону, свойственную ему. Тогда действительно тип был бы завершен и окончен в искусстве[910].

Костанжогло, который «должен был явиться типом совершеннейшего помещика-землевладельца, типом, возникшим из соединения греческой находчивости с русским здравомыслием», Анненков в 1857 году в «Воспоминаниях о Гоголе» (позднейшее название – «Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года») причислил к призракам и фантомам, что так поражают в оставшейся второй части «Мертвых душ». Сокрушался он и по поводу другого «призрака», откупщика Муразова, в котором «примирение капитала и аскетизма поставлено, однако же, на твердом нравственном грунте, и здесь-то нельзя удержаться от глубокого чувства скорби и сожаления»[911].

Н. А Котляревский в монографии о Гоголе поддержал версию о возможности «просветления» персонажей во втором томе (см. выше), выделив в нем людей «умственно и душевно убогих» (к ним относились «Петух, у которого вся душа ушла в желудок», «сонный и лишенный воли Платон Михайлович», а также «полоумный Кошкарев») и тех, «на которых автор сосредоточил преимущественно свою любовь и внимание». Речь шла о Тентетникове, в душе которого осталась «закваска идеализма», Хлобуеве, демонстрирующем «образцовую честность прокутившегося человека», и «практике-дельце» Костанжогло, общественную необходимость которого Гоголь понимал[912].

Ровно противоположную расстановку героев по положительному и отрицательному полюсам мы находим у Д. Н. Овсянико-Куликовского. Костанжогло выступает у него как представитель «обруселых» инородцев. Тентетникова он относит к типу «скитальцев», «неудачников», «лишних людей», знакомых русской литературе (Чацкий, Онегин, Печорин, Бельтов, Рудин, Лаврецкий). Впрочем, наследуя их родовые черты, Тентетников, оговаривается Овсянико-Куликовский, одновременно значительно от них отличается: в то время как они – «вечные странники в прямом и переносном, психологическом смысле», в Тентетникове «отщепенство» и «душевное одиночество получило иное выражение – „покоя“, физической и психической бездеятельности», оно «замерло в однообразии будней, в какой-то восточной косности»[913]. Последнее роднит Тентетникова с еще одним героем русской литературы – Обломовым.

Социолог В. Ф. Переверзев, говоря о поместных душевладельцах, «никчемности их существования», которая выражается «либо в полном безделье, либо в совершении никому не нужных, бестолковых делишек», выделяет во втором томе типы «небокоптителей чувствительных», «небокоптителей активных», «небокоптителей рассудительных» и «небокоптителей комбинированных»[914].

К первому типу он относит Тентетникова, рассматривая в качестве прямых его предшественников гоголевских персонажей Шпоньку, Манилова и Подколесина. «Активный небокоптитель» полковник Кошкарев имеет своих предшественников в лице Чертокуцкого и Ноздрева. Психология этого типа, считает критик, еще менее разработана, чем первого; свой глубокий анализ она получит лишь у И. С. Тургенева в романе «Рудин»:

Кошкарев не понимает, что весь его реформаторский пыл совершенная пустяковина, пока он сам остается душевладельцем.

А между тем, – продолжает Переверзев, – дорасти Кошкарев до отрицания душевладения, он сделался бы истинным и ярым бойцом за раскрепощение русского общества, он, верно, сделался бы революционером, бунтарем, неугомонным организатором и апостолом всеразрушения вроде Бакунина…[915]

В «рассудительном небокоптителе» Костанжогло Переверзеву видятся черты Сторченко, Довгочхуна, Собакевича, Плюшкина, Сквозника-Дмухановского («Ревизор»)[916]. К последнему типу «комбинированных небокоптителей», которые преобладают во втором томе, он относит Бетрищева («отголосок» Собакевича и Манилова, но «как характер не удался») и самого Чичикова[917].

Андрей Белый, демонстрируя в монографии 1934 года умеренно социологический подход, который не был присущ его более ранним гоголевским статьям («…две России правильно ощутил Гоголь; одна – гибнет; другая восходит»[918]), выделяет среди персонажей второго тома как особую касту спасителей «падающей России» (Муразов, Костанжогло, генерал-губернатор). Впрочем, последнего он неприязненно называет «куклой Муразова» и вообще ставит под сомнение, словно противореча себе, акт спасения России:

Генерал-губернатор Россию спасает от Чичикова; Муразов спасает Чичикова от генерал-губернатора; генерал-губернатор же – с благодарностью кланяется. Что за чепуха![919]

Так и в «смутном» спасителе России Костанжогло, который одновременно – «живая душа, выводящая из тупика», Андрею Белому видится проявление всей ложности гоголевской тенденции, чем, собственно, для него и интересен этот персонаж:

…говорят: Костанжогло-де, как тип, не удался; он ярко удался: чудовищностью; неудача Гоголя с Костанжогло в том, что яркое чудовище бьет Гоголя наповал, выдавая убогость тенденции[920].

В конструируемом критиком своеобразном генеалогическом древе, где персонажи второго тома встраиваются в систему как собственно гоголевских персонажей, так и деятелей русской истории, Костанжогло предстает как потомок Колдуна (Копряна) из «Страшной мести» и грека Петромихали (их объединяет признак инородства), а также Плюшкина из первого тома поэмы. Чичиков же, «хозяин-приобретатель», интерпретируется как родоначальник многих тузов «нашей недавней промышленности…» (см. также с. 323 наст. изд.).

Из персонажей второго тома внимание критики советского периода, пожалуй, наиболее привлекал Тентетников – «прекраснодушный и безвольный мечтатель», мечтающий о просвещенном переустройстве крепостнических порядков[921], «небокоптитель», человек «жидкой души, безвольный, дряблый, бездеятельный, духовно немощный», а вместе с тем «умный и образованный, либерально настроенный, пугающий соседей своим вольномыслием», что напоминает тип Онегина и отчасти предваряет Обломова[922]. Начатое уже Д. Н. Овсянико-Куликовским встраивание Тентетникова в галерею героев русской литературы (а оно далеко не всегда оборачивалось в пользу гоголевского персонажа) и решение тем самым одного из наиболее кардинальных вопросов русской литературы об аксиологии бездеятельности превратилось во второй половине ХX века в одно из общих мест исследований о втором томе:

…образ «увальня, лежебоки, байбака» <…> с колебаниями его душевной жизни занял бы, вероятно, еще более видное место в ряду образов русской литературы, <…> если бы самый образ не был заслонен родственным ему образом Обломова (оба образа создавались одновременно и независимо друг от друга)[923].

Наконец, обратим внимание еще на одну тенденцию: инородство героя, коль скоро речь заходит об «идеальном хозяине»[924] Костанжогло, в образе которого «обнаруживает себя во втором томе поэмы» «заблудившаяся мысль» Гоголя (выражение В. Г. Короленко), нередко оборачивается дурным против него свидетельством.

Горестная ирония была заключена в том, что воплощением мечтаний Гоголя о возрождении красоты и гармонии древней Эллады на основе крепостнического строя был тоже эллин по происхождению – Костанжогло… —

писал один из самых «идеологически правильных» критиков 1950‐х годов В. В. Ермилов[925]. Ср. также точку зрения современных комментаторов В. А. Воропаева и И. А. Виноградова: Костанжогло не может рассматриваться как идеальный герой, поскольку, как говорил сам Гоголь (свидетельство А. О. Смирновой), он «обо всем заботится, но о главном (душе. – Е. Д.) не заботится…»[926]. Так и полковник Кошкарев трактуется как «западник-космополит, оторвавшийся от национальной почвы», представляя собой в этом своем качестве злую карикатуру на «бюрократическую канцелярию»[927].

Впрочем, ради справедливости отметим: не слишком устраивало порой критику и славянофильство Муразова – фигуры «противоестественной»[928], «лишенной плоти и крови»[929], созданной «в духе славянофильских утопий»[930].

Глава 5

МИСТИФИКАЦИИ И СТИЛИЗАЦИИ НА ТЕМУ «МЕРТВЫХ ДУШ»

Первая реконструкция А. М. Бухарева и первые мистификации Лах-Ширмы и Ващенко-Захарченко

Неоконченность произведения, а также циркулировавшие после смерти Гоголя слухи о том, что второй том поэмы все же сохранился, естественно породили попытки дописать «Мертвые души». Среди них были и прямые мистификации, и гипотетические версии окончания поэмы. Были и стилизации.

Автором первого «дописывания» второго тома, выполненного еще при жизни Гоголя, стал уже не единожды упомянутый в этой книге архимандрит Феодор (А. М. Бухарев), в письмах к Гоголю 1848 года предложивший свою версию продолжения. Ее узловыми моментами были: раскрытие в губернском городе «дела о мертвых душах <…> с значением, пожалуй, не просто уголовного, но и государственного преступления», изобличение Чичикова и его последующее прозрение как отправная точка воскрешения к новой жизни:

…и Павла Ивановича найдут, куда бы он ни заехал в беспредельном русском царстве <…>, и он понесет такое страдание, которое может пасть только на его пробужденную натуру. <…> И кто знает будущее? Кто может положить предел творческой вседержавной Любви, если она не напрасно соблюла и в душе Павла Ивановича некоторые возможности к ее оживлению, которые уже резко обозначались прежде?[931]

В этом оживлении души Чичикова Бухарев отводил важную роль (в соответствии с тем, что Гоголем было «предначертано» в первом томе) «чудной русской девице», способной ответить на «небывалое страдание» «неслыханным, необыкновенным состраданием»[932], но также и «житейской положительности» Чичикова, его «главной духовной пружине»:

…надо, чтобы душе его открылась возможность высшего, разумного, высоко-христианского и в житейском хозяйстве, чтобы <…> увидел он у себя и честные к такому хозяйству средства, и помощницу, какой он и не воображал в своих прежних мечтах о детской…[933]

Преображение Чичикова должно было повлечь за собой череду чудесных «оживлений» и прочих героев первого тома:

…подвигнется он взять на себя вину гибнущего Плюшкина, и сумеет исторгнуть из его души живые звуки, скажет сраженной скорбию Коробочке доброе и живительное слово, как, в самых хлопотах бережливого ее хозяйства, вести для себя и своих крестьян еще иное лучшее хозяйство, и поникшего Собакевича поднимет к доступному его душе русскому православному здравомыслию, которому не помеха – и внешняя грубость, и русский желудок, и присмиревшему Ноздреву укажет достойное поприще его удали, и Маниловой укажет средства окрепнуть в духе самой и мужа укрепить, и обоим им укажет сторону во всяком предмете, достойную дельного сочувствия, и все городское общество подвигнет к лучшему. <…> и Селифан, всегдашний зритель всех этих событий, проснется от усыпления со своей прекрасной натурой <…>. А глядя на него освежеет и Петрушка[934].

Письма А. М. Бухарева и соответственно его версия возможного продолжения «Мертвых душ» стали известны читателю лишь в 1860–1861 годах[935]. За это время появились «додумывания» поэмы иного рода, среди которых мы находим и прямые мистификации. В определенной степени так можно охарактеризовать перевод первого тома «Мертвых душ» на английский язык, анонимно опубликованный в Лондоне в 1854 году в двух томах под заглавием Home Life in Russia. By a Russian Noble. Revised by the Editor of «Revelations of Siberia»[936]. О том, что текстом, который лег в основу «Домашней жизни в России», были на самом деле «Мертвые души» Гоголя, сообщил лондонский журнал «Атенеум»[937].

Уже само название книги вводило читателя в заблуждение, ориентируя на восприятие ее как бытовой картины российской жизни. В предисловии «От издателя» сообщалась фантазийная ее история:

Произведение написано русским дворянином, предложившим издателям рукопись на английском языке; задача редактора сводилась к исправлению словесных ошибок, которые вполне естественны для того, кто пишет на чужом языке[938].

Причина сокрытия имени автором объяснялась опасением, что в России труд его мог бы послужить разве что «пропуском» (passport) в «сибирские дебри». В остальном разночтения с оригиналом сводились к тому, что анонимный переводчик (он же, по-видимому, издатель, за маской которого скрывался профессор философии Варшавского университета Лах-Ширма (Krystyn Lach-Szyrma; 1791?–1866))[939] добавил к первому тому поэмы Гоголя дополнительную концовку. Комиссар полиции останавливал в финале выезжавшего из города Чичикова, вручал ему документ, от которого Чичиков делался бледным как смерть, и пересаживал его в мрачную повозку, которая называлась «Сибирская кибитка».

«Домашняя жизнь в России» получила и в самой России некоторый отклик в год появления в печати второго тома «Мертвых душ». О казусе анонимного перевода вскользь вспомнит впоследствии также Владимир Набоков в «Лекциях по русской литературе»[940].

Три года спустя после появления английской мистификации в Киеве вышла книга «Мертвые души. Окончание поэмы Н. В. Гоголя Похождения Чичикова» (1857), изданная украинским литератором А. Е. Ващенко-Захарченко, который, в отличие от своего английского предшественника, авторства отнюдь не скрывал. Книга включала в себя 10 глав (350 с.).

Использовав известный литературный прием, вошедший в моду со времен Л. Стерна и В. Скотта[941], Ващенко-Захарченко в предисловии к книге, построенном как письмо Чичикова к автору, заявлял о себе как о друге Павла Ивановича, на которого гоголевский герой возложил миссию завершения поэмы, пообещав содействовать ему своими рассказами:

Павел Иванович Чичиков, узнав о смерти Н. В. Гоголя и о том, что его поэма, Мертвые души, осталась неоконченною, вздохнул тяжело и, дав рукам и голове приличное обстоятельству положение, с свойственною ему одному манерой сказал: похождения мои – произведение колоссальное касательно нашего обширного отечества, мануфактур, торговли, нравов и обычаев. Окончить его с успехом мог один только Гоголь. Родственники генерала Бетрищева просили меня письменно уговорить вас окончить Мертвые души. Из моих рассказов вам легко будет писать, а как я вдвое старее вас, то вы верно будете видеть, чем кончится мое земное поприще. Исполните же просьбу генерала Бетрищева и его родных. Я знаю, что они первые будут ругать вас; но я утешу вас мыслию, что окончание Мертвых душ будет не только приятно, но и полезно в геморроидальном отношении[942].

Книга, обильно насыщенная цитатами и реминисценциями из первого и второго томов поэмы, а также из повести «Нос» и других произведений Гоголя, начиналась с того момента, на котором обрывалась история главного героя в сохранившейся рукописи второго тома: Чичикова освобождали из острога. Далее герой продолжал объезжать помещиков, имена которых Ващенко-Захарченко попытался (впрочем, не слишком удачно) стилизовать под Гоголя (Брухин, Медяников, Скремборабов, Плевакин, Распузин и др.) и которые сами напоминали известных гоголевских героев. Как писал впоследствии критик, «помещик Медяников, например, – чистейший сколок с Плюшкина», «прожившийся дворянин Кашемиров – эксцентрик и пьяница совсем во вкусе Ноздрева», одна из невест Чичикова Неонила Тюлепнева – «засидевшаяся дева, мечтающая о замужестве», «некоторое подобие „дубинноголовой“ Коробочки»[943].

Ващенко-Захарченко слегка подправил и телеологию чичиковских путешествий. «Предлогом поездки» нового Чичикова «по географическому пространству» России стало теперь не только посещение «родственников генерала Бетрищева», но и потребность «увидеть треволнения света, взглянуть на отечественные фабрики и мануфактуры»[944]. Понятно, что герой занимался попутно продажей скупленных мертвых душ, «приобретением теплого уголка»[945] и поиском удачной партии.

Поворот в сюжете наметился лишь ближе к концу книги, когда Чичиков, продав часть мертвых душ и получив «небольшой капиталец», женился на дочери городничего Машеньке. Однако дальнейшее счастливое «приращенье» семейства: появление «двенадцати штук канальчонков»[946], похожих на Чичикова, в именах которых он начал путаться, а также превращение Машеньки в толстую Марью Платоновну, в «Бог знает что», – все менее радовало Чичикова. К концу жизни он и вовсе осознал, что истинной его жизнью была лишь та, когда он общался с Бетрищевым, Маниловым, Плюшкиным, Собакевичем, Ноздревым, Настасией Петровной, «моей дорогой Коробочкой»[947]. А истинными его детьми, о которых он вспоминал и в предсмертном бреду, были те самые мертвые души, чей покой он «потревожил <…> в сырых могилах»[948].

При весьма низком художественном уровне книга Ващенко-Захарченко стала ранним примером того истолкования гоголевской поэмы, которое получит широкое распространение уже в ХX века: плутовство главного героя представало в ней как наиболее яркая сторона этого образа. В то же время сентиментальная мечта о семейной жизни в окружении жены и детей, которая в сознании Чичикова это плутовство отчасти оправдывала (вспомним реконструкцию поэмы А. М. Бухаревым), дискредитировалась, обнажая свою банальную и вместе с тем трагическую сторону.

Единственным прижизненным откликом на книгу Ващенко-Захарченко стала резкая рецензия на нее Н. Г. Чернышевского, где критик, в частности, высказал сомнение в том, что автор поставил на книге свое подлинное имя.

Что это за подделка, являющаяся так нагло? Что это за г. Ващенко-Захарченко, так дерзко заимствующий для своего изделия заглавие книги и имя Гоголя, чтобы доставить сбыт своему никуда не годному товару. <…> Если имя «Ващенко-Захарченко» не настоящая фамилия автора подделки, от которой мы предостерегли читателя, <…> а псевдоним, мы очень рады тому: автор проделки или раскаивается уже, или скоро будет раскаиваться в своей наглости, – если «Ващенко-Захарченко» псевдоним, автор, быть может, успеет укрыться от посрамления, переселиться куда-нибудь в такой уголок, где не знают подлинной фамилии, скрывшейся под псевдонимом; если же «Ващенко-Захарченко» – не псевдоним, а подлинное имя человека, сделавшего эту недостойную дерзость, мы искренно сожалеем о его судьбе: он своею безрассудной наглостью навек испортил свою репутацию[949].

«Карикатурными подделками» под гоголевских персонажей, разрушением завязанной Гоголем интриги назвал книгу Ващенко-Захарченко в первые годы ХX века публицист и библиофил А. А. Измайлов, сделав при этом оговорку, касающуюся заложенной в книге, но так и не реализованной возможности:

Если бы в авторе было больше уменья и дарования и его повествование стояло ближе к правде жизни, – роман был бы резким протестом против крепостного права[950].

То, что не мог или не хотел себе позволить Гоголь в конце 1840‐х годов, стало, по мысли Измайлова, делом вполне естественным накануне крестьянской реформы. И действительно, почти все герои Ващенко обличаются в преступном обращении с крестьянами. Но чтобы по-настоящему выразить протест, автору надо было бы изображать живых людей, а не «ходячие манекены»[951].

В другой своей статье, где тоже речь зашла о романе Ващенко-Захарченко, Измайлов высказал предположение, что в книге могли найти отражение «предания о том, как Гоголь хотел закончить свою поэму», сохранившиеся «спустя пять лет после его смерти и в тех местах, где у Гоголя было много земляков»[952]. Никакого подтверждения этому тезису он не дал.

Новые отрывки и варианты второго тома: обман, в который поверили многие

В трех первых попытках «дописать» «Мертвые души» вольно или невольно была задана та парадигма продолжения поэмы, которая с некоторыми вариациями и в различных комбинациях воспроизводилась и в дальнейшем. Основными ее компонентами стали: наказание Чичикова за мошенничество с последующим его перемещением в Сибирь; преображение Чичикова (как и других героев поэмы) как следствие понесенного им(и) наказания; домысливание того, чем могли бы стать Чичиков и другие герои поэмы применительно к иным временам и иным обстоятельствам.

Особое место в истории стилизаций, мистификаций и подделок[953] на тему «Мертвых душ» занял эпизод с «Новыми отрывками и варьантами» гоголевской поэмы, присланными бывшим директором училищ Могилевской губернии М. М. Богоявленским в редакцию журнала «Русская старина» и там опубликованными[954].

Публикацию «отрывков», которые на самом деле представляли собой видоизмененные первые три главы второго тома, сопровождало редакционное пояснение. Из него следовало, что материалы эти были получены М. М. Богоявленским от Н. Ф. Я–го (Ястржембского), которому, как утверждалось, их подарил Н. Я. Прокопович:

Представляемые нами отрывки составляют частью варьянты, частью дополнения тех списков первых глав второго тома «Мертвых душ», которые до сих пор найдены и изданы. Отрывки эти сохранились в рукописи, принадлежавшей другу и товарищу Гоголя по воспитанию в Нежинском лицее, Николаю Яковлевичу Прокоповичу (ум<ер> в 1857 г.). Рукопись (в 4‐ю долю) подарена была Прокоповичем на память его сослуживцу по преподаванию в I-м кадетском корпусе полковнику Н. Ф. Я–му. Полковник, живя впоследствии в губернском городе Могилеве, познакомился с директором училищ Могилевской губернии – Михаилом Максимовичем Богоявленским и, по его просьбе, охотно позволил снять точную копию с своего манускрипта. Эту копию М. М. Богоявленский – ныне директор С.-Петербургского коммерческого училища – весьма обязательно предоставил нам напечатать на страницах «Русской старины»[955].

В предуведомлении перечислены были и отличия новонайденных отрывков от известного уже печатного текста: «совершенно новые эпизоды» в рассказе о службе Тентетникова, его столкновение с начальником отделения Леницыным, его арест, рассказ дяди Тентетникова, действительного статского советника, о графе Сидоре Андреевиче.

В отрывках была также подробно прописана речь, с которой Тентетников обращался к крестьянам по приезде в деревню, и рассуждения о нем мужиков и баб. В главе II появлялись «размышления Бетрищева о службе и о „подлецах“, которые ее продолжают; замечание его о Михайловском-Данилевском», сватовство Чичикова у генерала Бетрищева его дочери Улиньки за Тентетникова, описание обеда Чичикова у Бетрищева, возвращение Чичикова к Тентетникову; рассказ его о визите к Бетрищеву, о сватовстве, об истории генералов. В главе III присланная рукопись имела «ненапечатанные подробности о предобеденной закуске у Петуха» и о сне, который привиделся Чичикову[956]. Завершался присланный в редакцию текст выражением уверенности в том, что хотя найденные отрывки и «незначительны по объему, но в них искрится неподражаемый, умерший с Гоголем юмор, поразительная меткость выражения и художественное воспроизведение лиц, местностей, всего, до чего только касалась кисть гениального мастера»[957].

На публикацию в «Русской старине» первым откликнулся анонимный рецензент[958]. Перечислив отмеченные журналом расхождения новых текстов с уже известными, критик выделил «лучшие места» «Отрывков» («сватовство Чичикова и рассказ о нем Тентетникову»), в которых «виден прежний Гоголь, Гоголь первой части Мертвых Душ»: «Чичиков в деле сватовства, со своими блестящими импровизациями в пользу Тентетникова, которого он возводит в историографы генералов, – прелестен»[959]. Другие же эпизоды, вошедшие в биографию Тентетникова (ссоры его с начальником, приезд в деревню и проч.»), были охарактеризованы как очень «слабые» и «бледные»: «Придумано может быть и не дурно, но ничего не вышло»[960].

Не усомнился в принадлежности отрывков перу Гоголя сотрудник журнала «Вестник Европы» В. П. Чижов[961]. Назвав их «нежданным открытием», проливающим свет на внутреннюю жизнь и творчество Гоголя в последний период его жизни, он увидел в них «дальнейшую выработку последнего (второго) списка», редакцию более позднюю, чем уже опубликованные:

…это всего яснее видно из отрывка 3‐й главы, где в известное описание приезда Чичикова к помещику Петуху введены новые эпизоды о закуске Петуха, о сне Чичикова, превосходно дорисовывающие этот мастерской этюд[962].

Расхождения между «отрывками» и печатной редакцией свидетельствовали, по мнению Чижова, об отходе позднего Гоголя от тенденциозности:

Ясно должно было стать, что для успеха его поэмы необходимо было выбросить из нее тенденциозную подкладку <…>. Вновь найденные отрывки первых глав 2‐го тома замечательны тем, что обнаруживают перед нами работу <…> в этом направлении. <…> Всюду обнаруживается стремление к простоте и естественности, даже в обрисовке характера Уленьки устранены лишние восклицания и напускные восторги…[963]

А главное – напечатанные отрывки будто бы демонстрировали изменение гоголевского умонастроения под влиянием известного письма В. Г. Белинского, «личное раздражение» Гоголя против которого к тому времени уже «улеглось»[964]:

Счастливый случай не ранее как через двадцать лет по смерти великого писателя дал нам возможность заглянуть в его душу и прозреть луч света среди окутавших его сумерек[965].

С мнением Чижова позднее солидаризировался и А. Н. Пыпин, говоря о том, что

последние работы Гоголя над вторым томом уже отступали от направления «Переписки» в другую, лучшую сторону; ему объяснились хоть некоторые стороны нового образа мыслей, к которому он, вместе с петербургскими друзьями, относился прежде с таким высокомерием и враждой[966].

В «Новых отрывках и варьантах» Пыпин усмотрел «третью редакцию» второго тома, «быть может, ту самую, о которой Гоголь в 1850 говорил М. А. Максимовичу, что „с нее туман сошел“…» (см. с. 100 наст. изд.): в рассказе являются новые эпизоды, а из прежних исчезают те подробности, которые Гоголь «рассчитывал для своих тенденциозных целей»: нет удивительной школы, где преподавалась «наука жизни», Тентетников «уже не предается мечтаниям о патриархальном значении и высоком смысле помещичьей власти, и в нем скорее можно видеть человека с новыми понятиями»[967].

Дальнейшие события развивались следующим образом. Спустя несколько месяцев после появления хвалебной статьи В. П. Чижова и почти год спустя после публикации обсуждаемых текстов в «Русской старине» редакцией этого журнала было получено письмо от самого Н. Ф. Ястржембского, датированное 31 октября 1872 года. В нем он высказывал удивление фактом напечатания «Отрывков» без его ведома, выразив при этом сомнение в их подлинности. В ответ на просьбу редакции журнала «разъяснить основания такого предположения» он представил несколько месяцев спустя, в письме от 13 февраля 1873 года из Могилева, совершенно иную версию событий, чем та, которая была изложена М. М. Богоявленским:

Отвечаю откровенно: варианты эти написаны мною тринадцать лет тому назад; никогда не предназначались к печати и написаны по особому случаю. <…> В 1859 г., проживая в Могилеве, я был коротко знаком с М. М. Богоявленским. В дружеских беседах мы с ним часто спорили о наших литературных знаменитостях. В одной из подобных бесед зашла речь о Гоголе. Оба мы, и М. М. <Богоявленский>, и я, принадлежим к числу страстных поклонников Гоголя; но М. М. восторгался им безусловно, а я, признавая Гоголя великим писателем за первые его литературные произведения, и в особенности за 1‐ю часть «Мертвых Душ», негодовал за его «Переписку с друзьями» и за 2‐ю часть «Мертвых душ». Помнится, что раз, в оживленном споре, я сказал, что нахожу 2‐ю часть «Мертвых душ» крайне неудачным продолжением первой. Я прибавил, что у меня есть переделка трех первых глав 2‐й части, гораздо удачнее произведения Гоголя, и что М. М. не узнает, Гоголь ли это писал или кто другой. М. М. пожелал видеть эту переделку, и я обещал ему отыскать ее в хламе старых бумаг.

У меня была рукопись 2‐й части «Мертвых душ» в том виде, в каком впоследствии она напечатана; и я, недовольный этой 2‐ю частью, переделал три первые главы ее и сообщил М. М. Он прочел и объявил, «что это не подделка под Гоголя, а сам Гоголь». Я уверял его в противном; он стоял на своем и сказал, что я грешу тем, что, имея у себя такую драгоценность, не предаю ее печати. Я отвечал, что, дорожа именем Гоголя, я не осмелюсь никогда выдать за гоголевское то, что принадлежит чьему-то досужему перу. «Так подарите мне эту рукопись: я ее напечатаю». – «Подарить не могу, а списать копию можете, но с условием: никогда не печатать».

Текст этого письма, опубликованный в журнале «Русская старина», стал известен широкой общественности лишь в августе 1873 года[968].

А между тем 22 февраля 1873 года редакция «Русской старины» получила еще одно письмо от Н. Ф. Ястржембского, к которому он приложил «рукопись 2‐й части „Мертвых душ“»[969]. Она представляла собой сделанный им список с якобы переданной ему Н. Я. Прокоповичем «для списания» второй части поэмы, в который были внесены его собственные дополнения. Присланный текст совпадал с тем, что был напечатан в 1872 году в «Русской старине», однако следов вставок или переделок, кроме исправления немногих описок, он не содержал и в том же году был Ястржембскому возвращен[970].

В июне 1873 года, еще до появления редакционной статьи в августовском номере «Русской старины», Семевские, выступив на этот раз под собственными именами, обнародовали в «Санкт-Петербургских ведомостях» все сведения, полученные ими от участников событий, но каких-либо однозначных выводов об авторстве «Отрывков» не сделали[971].

Ястржембский откликнулся на эту публикацию, а также на статьи Чижова и Пыпина еще одним письмом (от 2 июля 1873 года); в нем он вновь признал «Отрывки» мистификацией. В качестве дополнительного довода был выдвинут следующий:

…если бы статья моя была списком с чьей-либо рукописи, неужели в течение 13-ти лет не нашелся бы другой список этой рукописи?[972]

В защиту своей версии автор привел еще несколько подробностей о генезисе сцен, добавленных им во вторую часть, которую он хотел сделать «достойным продолжением первой»:

Я вставил известный в свое время всему Петербургу анекдот о графе Сидоре Андреевиче, случившийся в 1854 году, т<о> е<сть> после кончины Гоголя. Я заставил генерала Бетрищева сказать о <А. И.> Михайловском-Данилевском то, что вместе со многими слышал в Витебске за обедом в 1856 году от одного генерала, участвовавшего в Отечественной войне <…>, я описал завтрак у Петра Петровича Петуха со сцены, которой, вместе с другими, был свидетелем здесь, в Могилеве, у одного барина-сибарита, любившего плотно поесть и угостить и хваставшегося тем, что он не знает, что такое скука; я дополнил недосказанное у Гоголя примирение Тентетникова с Бетрищевым и сватовство Чичикова. Одним словом, я, а не кто другой, написал варианты, напечатанные в «Русской старине»[973].

При этом причину того, что он не печатал имевшиеся у него материалы вплоть до 1872 года, Н. Ф. Ястржембский объяснял тем, что анекдот о графе Сидоре Андреевиче «мог быть принят <…> за характеристику весьма некогда известного <…> вельможи, но за несколько лет до своей смерти оставшегося „не у дел“»[974].

Летом 1873 года, после сообщения о подделке гоголевского текста, на журналистов «Вестника Европы», считавших «Отрывки» подлинными, «обрушились ирония и удары газетных фельетонистов» и обвинения в тенденциозности[975]. Ястржембский, со своей стороны, тиражировал в это время в прессе письма, в которых решительно признавал собственное авторство и давал объяснения (нередко противоречивые) мотивов и обстоятельств подделки. В частности, изменения, внесенные им в текст поэмы, он объяснял следующим образом:

Я исключил из 2‐й части «Мертвых душ» похвальный гимн образцовому наставнику Тентетникова, унижавшему и оскорблявшему своих питомцев, с гнусною целью приучить их терпеливо и позорно переносить все унижения и оскорбления, какие могут им встретиться в жизни. У меня нет недоучившегося студента с зловредным либеральным направлением, которого Гоголь вывел на сцену, делая намек на Белинского, озлобившего его против себя известным зальцбруннским письмом. Я заставил Тентетникова остановить крестьян, пришедших к нему с рабскими поклонами, и произнести речь (конечно, для них непонятную) о человеческом достоинстве, о том, что он – такой же человек, как и они; что человек обязан уважать себя и не унижаться перед равным себе существом[976].

В развернувшейся дискуссии принял участие Г. П. Данилевский. Он утверждал, что «Отрывки» написаны самим Гоголем, поскольку в них «лакуны» сохранившихся списков второго тома заполнены эпизодами, известными ему по рассказам лиц, присутствовавших при авторских чтениях поэмы: это и «анекдот о милостивых побранках графа Сидора Андреевича», и «разговор Чичикова с Бетрищевым» о военном историке А. И. Михайловском-Данилевском[977].

Эта же особенность «подделки» обсуждалась в августовском номере «Вестника Европы»: обнаружив сходство одной из «вставок» (рассказа о примирении Тентетникова и Бетрищева) с соответствующим фрагментом воспоминаний Л. И. Арнольди, автор статьи, скрывшийся под псевдонимом Д., посчитал вероятным, что Ястржембский мог присвоить себе гоголевский текст[978]. Кроме того, критик указал на большое количество неточностей в «признании» Ястржембского, мешающих принять его версию[979].

Сам Ястржембский стал объяснять подобные совпадения тем, что в рукописи, которую он исправлял и дополнял, имелось «несколько пробелов», и на некоторых «была набросана как бы программа недосказанного»; из нее в написанные им варианты могли попасть отдельные слова[980].

Одна из версий, объясняющих появление «Отрывков», была высказана в августе 1873 года князем Д. А. Оболенским, который, как мы помним, слушал главы второго тома поэмы в чтении Гоголя и позже принимал участие в хлопотах по изданию собрания сочинений 1855 года. Сам Оболенский был уверен, что варианты «Мертвых душ», опубликованные в «Русской старине», «писаны не Гоголем», и очень правдоподобно объяснил их происхождение:

Не касаясь здесь содержания этих вариантов и слога их, носящих явные признаки неудачной подделки под манеру Гоголя, – материально невозможно, чтобы в чьих-либо руках могла находиться рукопись II-й части «Мертвых душ», не согласная с теми вариантами, которые изданы были в 1855 году Трушковским, а впоследствии г. Кулишом. <…> главы 2‐й части «Мертвых душ» ходили уже по рукам в списках, в значительном числе экземпляров, еще прежде появления их в печати. Бывший в руках г. Ястржембского экземпляр, очевидно, был тот самый первоначальный список, который издан в 1855 г. На нем, действительно, после 2‐й главы написано было карандашом (в скобках): «Здесь пропущено примирение генерала Бетрищева с Тентетниковым; обед у генерала и беседа их о 12‐м годе; помолвка Улиньки за Тентетникова…» <…> Г. Ястржембскому легко было воспользоваться этой темой, чтобы позабавиться подражанием Гоголю, – тем более, что подробности он мог узнать из статьи Л. И. Арнольди «Мое знакомство с Гоголем», напечатанной в 1862 году в «Русском вестнике». В этой статье весьма верно изложено содержание четырех первых глав 2‐й части, и хотя статья эта появилась в свет только в 1862 году, но весьма многие лица, из рассказов Шевырева, Аксаковых и А. О. Смирновой, знали содержание многих глав, совершенно для нас утраченных. Таким образом, и г. Ястржембский мог слышать от Прокоповича или от кого-либо другого те мотивы, которые он воспроизвел в своих вариантах[981].

Кроме рукописей, переданных после смерти Гоголя графом А. П. Толстым С. П. Шевыреву,

ни у кого и никогда не могло быть строки из 2‐го тома «Мертвых душ», – продолжал мемуарист, – ибо невозможно допустить, чтобы сам Гоголь решился выпустить из своих рук сокровище, над которым постоянно дрожал, опасаясь, чтобы оно не сделалось известным прежде окончательной отделки[982].

Авторство Гоголя было оспорено также в двух заметках, помещенных в газете-журнале «Гражданин», редактировавшейся в то время Ф. М. Достоевским[983]. В первой из заметок, озаглавленной «Из текущей жизни», иронически излагалась и комментировалась история с «новыми отрывками», давался стилистический анализ лжегоголевских вариантов, характер изменений гоголевского текста, пропусков, исключений, добавлений[984]. Во второй статье «Неоцененное побуждение» подделка иронически расценивалась как забота об «испорченной репутации» Гоголя, написавшего «Переписку с друзьями», «а в довершение беды несколько неполных глав II тома „Мертвых душ“ в духе той же „Переписки“»[985]. Ястржембскому, продолжал автор статьи, находившемуся под сильным влиянием известного письма Белинского к Гоголю, «пала <…> на душу великая скорбь об утраченной репутации Гоголя и, вслед затем, желание – чтоб II том очистился и не отзывался больше духом „Переписки“»[986].

Последний отклик об уже полузабытом к тому времени казусе, появился в газете «Биржевые ведомости» в 1909 году под названием «Поддельный Гоголь. (Забытый анекдот)»[987]. История эта длилась, таким образом, более тридцати лет.

Герои «Мертвых душ» в новой, в том числе и советской, действительности (М. Е. Салтыков-Щедрин, М. А. Булгаков, Сигизмунд Валк (Волк))

В истории мистификаций, подделок и парафраз на тему «Мертвых душ» мистификация Н. Ф. Ястржембского осталась единственной, которую можно было бы назвать мистификацией в прямом смысле слова. Все последующие попытки «дописать» текст «Мертвых душ» уже никого не обманывали и были скорее попыткой домыслить судьбу гоголевских героев, тайну которых «Гоголь унес с собою в гроб»[988].

Возможная судьба гоголевских персонажей занимала в 1880‐е годы М. Е. Салтыкова-Щедрина, который дописал их истории

отчасти в соответствии с теми «готовностями», которые обнаруживал <…> герой, отчасти же на основе острого, неожиданного контраста с прежними данными[989].

Как считал И. Анненский,

не кто другой, как Салтыков, открыл нам и все проклятье, которое прикрывалось гоголевской гармонизированной жизнью. Именно он-то и населил гоголевскую Русь трагедиями. Фемистоклюс состарился в Порфирия Головлева[990].

В сатире Салтыкова-Щедрина «Письма к тетеньке» (1881–1882), пародировавшей новую политическую действительность России, «автор писем» встречал Ноздрева. Однако это уже был «не тот буян Ноздрев, которого мы знавали в цветущую пору молодости, но солидный, хотя и прогоревший консерватор»[991]. От Ноздрева «автор» узнавал и дальнейшую судьбу гоголевских персонажей:

Увы! ряды стариков ужасно как поредели! Чичиков, Плюшкин, Петух, генерал Бетрищев, Костанжогло, отец и благодетель города полициймейстер, прокурор, председатель гражданской палаты, дама просто приятная и дама приятная во всех отношениях – все это примерло и свезено на кладбище. Остались в живых лишь немногие. Собакевич, который, по смерти Феодулии Ивановны, воспользовался ее имением и женился на Коробочке, с тем, чтоб и ее имением воспользоваться. Супруги Маниловы, которые живут теперь в Кобеляках, в ужаснейшей нищете, потому что Фемистоклюс промотал все имение и теперь сам служит в швейцарах в трактире Лопашова. Губернатор, который вышивал по канве и впоследствии блеснул было на минуту на горизонте, но чего-то не предусмотрел и был за это уволен. Теперь он живет в Риме, получая присвоенное содержание и каждогодно поднося папе римскому туфли своей собственной работы de la part d’un homme d’état russe[992]. И, наконец, Мижуев, который служит мировым судьей и ужасно страдает, потому что жена его (тетенька! представьте себе даму, которая на карточках пишет: рожденная Ноздрева!) открыто живет с чичиковским Петрушкой, состоящим при Мижуеве в качестве письмоводителя[993].

Самым жизнестойким среди героев поэмы оказался, по версии М. Е. Салтыкова-Щедрина, именно Ноздрев. Это он, сделав «какой-то удивительно удачный донос», «обратил на себя внимание охранительной русской прессы». А затем

вдруг с ним совершился спасительный переворот! Теперь он пьет только померанцевку, говорит только трезвенные слова <…>. И вдобавок, не дожидаясь, чтоб другие назвали его патриотом, сам себя называет таковым[994].

С «Письмами к тетеньке» перекликается и сделанная Салтыковым-Щедриным в письме к А. С. Суворину от 23 января (4 февраля) 1876 года из Ниццы зарисовка (речь идет о публикуемых Сувориным в «Биржевых ведомостях» за январь 1876 года «Недельных очерках и картинках», в которых давались ироничные портреты современников):

Если будете продолжать характеристики писателей, то имейте в виду следующее: Краевский Андрей. В 1841 году, когда заблудившийся Чичиков ночевал у Коробочки, последняя в ту же ночь понесла, а через девять месяцев родила сына, которого назвали Андреем и который впоследствии соединил лукавство Чичикова с экономической бестолковостью Коробочки[995].

В духе традиций русской сатирической публицистики В. Г. Короленко напечатал в 1907 году на страницах журнала «Пятница» сочинение под названием «Из записок Павла Андреевича Тентетникова». В нем сын «гоголевского Тентетникова и Улиньки, внук генерала Бетрищева и крестник Чичикова» пишет стилизованные «под канцелярское косноязычие и одновременно высокопарную речь» очерки – историю современных генералов, «преуспевших на поле искоренения российской крамолы»[996].

И уже вне пародийного контекста имя генерала Бетрищева появится в официальной газете Военного министерства Российской империи «Русский инвалид», где П. Н. Краснов, будущий генерал, крупнейший беллетрист русской эмиграции, а в ту пору военный журналист вел рубрику под названием «Вторники у генерала Бетрищева» и писал «о шкале наказаний в кадетских корпусах <…> и о доме инвалидов Японской войны на Охте»[997].

Так и юный В. Я. Брюсов, посещая вместе со своим дедом поэтом А. Я. Бакулиным «оскуделые усадьбы», воспринимал их сквозь призму гоголевских героев – Бетрищева, Тентетникова, Собакевича[998].

Неожиданный гипотетический финал истории Чичикова предложил в начале ХX века в статье «Тайна Гоголя» плодовитый писатель и журналист И. И. Ясинский, бывший в 1890‐е годы участником литературного объединения «Пятница», группировавшегося вокруг К. К. Случевского. В основу его версии легло предание, будто бы слышанное им в молодости в Нежине. Впрочем, отразилась здесь и его собственная концепция постепенного «сращения» Гоголя с Чичиковым в пору работы над «Выбранными местами из переписки с друзьями»:

По мере того, как Чичиков обдумывал новую фазу своей эволюции и собирался в поход, запасаясь надлежащим вооружением – пиетизмом, мистицизмом и формальным благочестием, – Гоголь, еще не вполне сознавая, что задумано было Чичиковым, его созданием, его детищем, был увлекаем им все дальше и дальше <…> Как Гоголь не прочь был становиться Хлестаковым и разыгрывать иногда из себя ревизора, <…> так точно, только уже с большим проникновением и с искренностью, которая мучила его и терзала самого, <…> Гоголь играл раскаявшегося и приготовляющегося к новой и громадной победе над Россией Павла Ивановича Чичикова[999].

«Чем же другим мог кончить герой „Мертвых душ“? Если бы он кончил в тюрьме или в ничтожестве и неизвестности, выброшенный из недр русского общества, то какой смысл имели бы все его похождения и что такое были бы тогда „Мертвые души“?» – задавался вопросом Ясинский и предлагал собственный финал поэмы, вытекающий словно из логики гоголевской мысли: Чичиков «под влиянием благочестивой метаморфозы, совершившейся в нем, добился полного восстановления своих прав <…> и женился на губернаторской дочке»:

Он намекает, что мог бы устроить русскую землю так, чтобы всем было хорошо и правительству выгодно. Он обладает секретом примирения старых и новых взглядов. <…> О Чичикове проносится весть по всей русской империи. Нам ведь необходим всегда какой-нибудь пророк и глашатай[1000].

Неожиданным оказался и финал приписанной Ясинским Гоголю истории:

В молодости в Нежине автор этих строк слышал предание, что Чичиков должен был скончаться от несварения желудка, так как в его имение вздумал заехать и посетить его митрополит и, не доверяя поварам и кухаркам, сам Павел Иванович в течение двух дней постоянно бегал на кухню, наблюдал и, что называется, перепробовал до объедения разных солений и сластей. Митрополит приехал, а Чичиков уже отдал Богу душу, и тогда была сказана удивительная по ораторскому искусству, необыкновенная, попавшая во все хрестоматии речь над прахом Павла Ивановича русским святителем. Вот до какого почти кощунства хотел дойти Гоголь…[1001]

О возможности подобного финала писал и А. А. Измайлов:

Думается, именно так, переводя строгий реализм в чудовищный, демонический шарж, сменяя благодушный юмор сатанинским хохотом над пошлостью и ничтожеством человечества, – мог и должен был кончить Гоголь первого периода <…>. Так не кончил бы Гоголь второй половины, – Гоголь, смятый пиетизмом, потрясенный, трепещущий греха и кающийся за прошлые «клеветы» на русского человека[1002].

Кощунственному апофеозу Чичикова в версии Ясинского противостояло погружение гоголевских персонажей в новую историческую действительность в пьесах и инсценировках конца 1920‐х годов.

В пьесе «Мертвые души, или Похождения Чичикова. Комедия в 3 действиях, 11 картинах» Сигизмунда Н. Волка[1003] действие гоголевской поэмы было отнесено к периоду нэпа, а роль мертвых душ выполняли «заборные книжки», которые для спекуляции скупал Чичиков, представлявшийся завхозом бытовой коммуны «Вперед заре навстречу». Что касается чичиковской способности к мимикрии, то она была передана в пьесе Плюшкину, который представал как «мастер из Парижа, принимающий заказы на уничтожение крыс, вшей, блох и тараканов», «беспартийный пролетарский труженик» и управдом[1004].

Реальность первых пореволюционных лет отразилась и в фельетоне М. А. Булгакова «Похождения Чичикова. Поэма в десяти пунктах с прологом и эпилогом», где гоголевские персонажи «бесконечной вереницей» покидали царство теней, над входом в которое мерцала неугасимая лампада с надписью «Мертвые души», и двигались «ватагою» на советскую Русь, а шутник Сатана сам открывал им двери. Фельетон был опубликован в Литературном приложении к номеру от 24 сентября 1922 года газеты «Накануне», издававшейся в Берлине в 1922–1924 годах русскими эмигрантами Ю. В. Ключниковым и Г. Л. Кирдецовым с целью ознакомления зарубежного русского читателя с жизнью и бытом советской России[1005]. Чичиков пересаживался в новой Москве из брички в автомобиль и летел «устраиваться на службу, где куда ни плюнь, свой сидит»[1006].

Появлялся в фельетоне и Ноздрев, который рассказывал, как предложил поставить Внешторгу за границу партию настоящих кавказских кинжалов и «заработал бы на этом <…>, если бы не мерзавцы англичане, которые увидели, что на кинжалах надпись „Мастер Савелий Сибиряков“». Селифан разъезжал на автомобиле по Москве 1920‐х годов и врезался в итоге в зеркальную витрину магазина, реализуя тем самым гоголевское «Какой же русский не любит быстрой езды»[1007]. Тентетников же заведовал «всеми Селифанами и Петрушками» и отправлял после катастрофы Селифана на биржу труда. А Самосвистов запутывал дело, замешанными в которое оказывались «и сочувствующий Ротозей Емельян, и беспартийный Вор Антошка»[1008].

Новая версия «Мертвых душ»: постперестроечная эпоха

Интерес к переделкам и стилизациям на тему «Мертвых душ» особенно оживился в русской литературе на рубеже XX и XXI веков. В романе «Господин Чичиков» (2005) Ярослава Верова (коллективный псевдоним донецких писателей Г. В. Гусакова и А. В. Христова), который был определен критикой как «образец литературной мистики», развивающейся в контексте «мегаполисной прозы», мертвые души и герой-приобретатель были представлены как характерные реалии современного делового мира. При этом гоголевский образ «мертвых душ» получил у Верова свое развитие: «бездушные» фантомы в его романе заняли «ключевые посты в бизнесе, политике, системе государственного управления»[1009].

Пожалуй, представление о «Мертвых душах» как об откровении России в ее прошлом, настоящем и будущем и было тем, что делало и делает гоголевскую поэму смыслопорождающей для современной литературы. Когда-то И. Ильф и Евг. Петров в своей эпопее о «великом комбинаторе» («Двенадцать стульев», 1928; «Золотой теленок», 1931) использовали гоголевский сюжет как историю «талантливого авантюриста, чье путешествие по России дает повод показать всю страну»[1010]. Так и Дмитрий Быков соотнес с гоголевской поэмой свой роман «ЖД» (2006) и не только дал ему, по образцу Гоголя, жанровое обозначение «поэма», но и предложил реминисцентно-полемическую расшифровку названия: «Живые Души» – это попытка осмыслить прошлое страны и дать свой прогноз на будущее[1011].

Тема омертвевшей России, душу которой еще предстоит спасти, присутствовала и в интеллектуальном детективе Николая Спасского «Проклятие Гоголя» (2007)[1012].

Размышление о втором томе поэмы «Мертвые души» и непосредственно о последней из ее сохранившихся глав, в которой благочестивый Муразов наносит в тюрьме визит Чичикову, во многом определил проблематику более раннего романа французского писателя Доминика Фернандеса «Дети Гоголя» (1971)[1013]. Разговор между Чичиковым и Муразовым переходил в нем незаметно в противопоставление двух Россий: выбор между ними предстояло сделать героям Фернандеса. Главный герой Этьен, от имени которого ведется повествование и который сам писал работу о Гоголе, разрывался между двумя Россиями – Муразова и Белинского, с одной стороны, и Чичикова и Гоголя, c другой, между Россией «реализма Белинского» и Россией «гоголевского мистицизма», которая, в конечном счете, оказалась ему ближе и понятнее[1014].

Свой парадоксальный ответ на слухи и домыслы об обретении сожженного второго тома поэмы дал Михаил Елизаров в романе «Pasternak», представляющем собой в жанровом отношении интеллектуальный боевик. Единственная книга, которую не устает перечитывать в нем таинственный отец Григорий, осуждающий художественную литературу как «корежащую» ортодоксальное православие, – это второй том «Мертвых душ». Но «только не известная всем уцелевшая часть», а «полный вариант, погибший в огне». На вопрос студента-филолога, вариант ли то уцелевшего гоголевского манускрипта или литературная подделка, «уникальная по своей значимости», священник уточняет: он «имеет в виду именно книжный пепел и великий подвиг писателя, отказавшегося от творчества, чтобы не грешить против истины»[1015].

Так и Марк Харитонов усматривает в сожжении Гоголем своей рукописи высочайший акт отказа художника от претензий на преображение реальности, вписывая это деяние в традицию восточной метафизики.

Японский писатель Юкио Мисима, – пишет он в эссе «Заполнение чаши», – рассказал в своем известном романе историю о буддийском монахе, который сжег прекрасный Золотой храм – сжег не по-геростратовски, чтобы обессмертить собственное имя, а, наоборот, чтобы оставить нетленной в веках красоту храма. Ибо, по убеждению Мисимы, подлинная – то есть духовная – жизнь прекрасного начинается тогда, когда физическое тело умирает. Мисима подтвердил это убеждение, завершив собственную жизнь как произведение искусства – самоубийством по самурайскому обычаю. В этом, пожалуй, есть что-то декадентски-умышленное, во всяком случае что-то непривычное и неприемлемое для европейской ментальности. Но мне почему-то вспомнилась еще и история о сожжении Гоголем второй части своей поэмы «Мертвые души». Есть основания думать, что она у писателя не получилась – теперь ни доказать, ни опровергнуть мы этого не можем. Зато каждый волен вообразить в своем уме нечто развивающее мотивы и сюжеты гоголевского творчества на предельно высоком, идеальном уровне – как будто самим актом сожжения неведомой нам рукописи Гоголь создал сюжет, превосходящий все, реально написанное им прежде…[1016]

Тема сожжения второго тома нашла также отражение в фантастическом рассказе Кира Булычева (И. В. Можейко) «Садовник в ссылке» (1972)[1017] (мотив мести о. Матфею за смерть Гоголя) и романе Анны Зегерс «Встреча в пути»[1018] (1972), где в вымышленном диалоге между тремя писателями, Э. Т. А. Гофманом, Фр. Кафкой и Н. В. Гоголем, обсуждается возможность продолжения «Мертвых душ»: немецкий и австрийский писатели убеждают Гоголя, что «для искусства даже и лучше», если он сожжет «прицепленный нравоучительный конец». То, что ныне выдается за незавершенный фрагмент, навсегда «останется великим завершением».

На рубеже 1990–2000‐х годов вновь, в который раз, усилился интерес и к возможности прямого художественного достраивания-домысливания «Мертвых душ» (скорее всего, подогретый грядущим гоголевским юбилеем). К этому времени относится еще одна – после Н. Ф. Ястржембского – попытка «восстановить» второй том «Мертвых душ» и дописать том третий. Ее предпринял московско-тбилисский антрополог, биолог и художник Ю. А. Авакян. Используя фрагменты оригинального текста, Авакян дописал недостающие фрагменты глав II, IV и предположительно заключительной главы второго тома, а также заново сочинил шесть глав, содержание которых частично известно из пересказов современников и по реконструкции С. П. Шевырева. Заново он написал также 11 глав третьего тома[1019].

В новых главах оказались подробно прописанными линии Вишнепокромова, Леницына, Самосвистова, мотив «умыкания невесты» Самосвистовым, которому всячески помогает Чичиков, сватовство самого Чичикова к Улиньке и предание им огласке былой неблагонамеренности Тентетникова (что и становится причиной его ссылки в Сибирь). Доминирующей же в данной реконструкции стала тема человеческой подлости (реализация гоголевской формулы «припряжем подлеца») и одновременно экономической гениальности Чичикова.

Смерть в финале третьего тома настигает Чичикова в тот момент, когда он, казалось бы, добивается и денег, и славы. Обещанное когда-то Гоголем духовное преображение Чичикова у Авакяна возможно лишь в весьма двусмысленном – пригрезившемся в горячечном бреду – беге героя за уносящейся тройкой небесных коней. И читателю остается только гадать: апофеоз ли то Чичикова (смерть, описанная как вознесение на колеснице-тройке), или же горестное видéние умирающего. И несомненным остается лишь рождение младенца, сына Чичикова, «в далеком и заснеженном Кусочкине под завывание ночного ветра и скрыпы вековых, выбеленных метелью елей».

От «Мертвых душ» Гоголя к «Возвращению в Египет» В. Шарова

Художественным контрапунктом опыту реконструкции «Мертвых душ» Ю. Авакяна стал созданный десятилетием позже «роман в письмах» Владимира Шарова «Возвращение в Египет» (2013), получивший Букеровскую премию 2014 года. В основу его был положен замысел показать трагическую историю ХX века как результат «недоговоренного, недосказанного откровения» гоголевской поэмы.

Гоголь замолчал на полуслове, оттого и пошли все беды. Говорят, что пока кто-то из нас не допишет поэмы, они не кончатся[1020].

Ее продолжение как единственно возможный акт искупления возлагается героями романа, принадлежащими к потомкам Гоголя по боковой линии, на Колю Гоголя Второго, праправнука Н. В. Гоголя (Гоголя Первого). Связь между незавершенностью «Мертвых душ» и трагическим путем России сам Шаров определил следующим образом:

Мне казалось, что вся история России после Николая Гоголя – это попытка дописать второй том его знаменитого романа. Ведь в незаконченных книгах есть страшная вещь – некоторое откровение. Кажется, если бы они все же были бы дописаны, то мы смогли бы понять, в чем смысл жизни. В своем романе я писал о том, как русская история и культура пыталась этот роман дописать. Почему роман называется «Возвращение в Египет»? Гоголь был писателем библейским. И мне стало казаться, что, идя из Египта, мы в какой-то момент повернулись и пошли обратно, вернувшись в итоге снова в Египет. Наша история 20 века в моем представлении – это и есть возвращение в Египет[1021].

В композиционном плане роман явил собой своего рода «выбранные места из переписки» Гоголя Второго с представителями собственного клана – переписки, воскрешающей судьбу нескольких поколений гоголевских потомков. Обсуждение вопроса незавершенности поэмы и необходимости ее завершения сопровождалось в романе по принципу mise en abyme созданием Гоголем Вторым синопсиса возможного продолжения «Мертвых душ», в котором важную роль сыграл сибирский топос. У самого Гоголя сибирская утопия, как мы уже видели, лишь отдаленным образом проецировалась на учение бегунов. В романе Шарова она приобрела не просто зримые очертания, но стала, по сути, его центральной интригой.

В синопсисе продолжения поэмы Павел Иванович Чичиков представлен как происходящий «из семьи закоренелых староверов». Скупая так называемые «мертвые души», дабы прописать их на Святой земле, Чичиков действует уже не как плут (как это было у Гоголя), но спаситель, мечтающий о построении земного рая, он же – Новый Иерусалим. Потому и «чистосердечное признание» Чичикова на суде, а по сути дела – возводимая на себя клевета, объяснено примером деда-старовера:

Когда при императрице Елизавете Петровне в России на отступников усилились гонения и священникам было велено доносить, кто ходит к исповеди, а кто уклоняется, дед был еще ребенком, но, как и прочие еретики, стал наговаривать на себя такое, что ни один священник не решался дать ему отпущение грехов и привести к причастию. На этот же путь встал и он, надворный советник Павел Иванович Чичиков, когда увидел, что, что бы он ни предпринимал, все его поступки истолковываются превратно. С детства он, Чичиков, отличаясь мечтательностью, много думал о возможности построения Рая здесь, на земле, и о том, где, в какой части России его следует основать[1022].

Наговор этот в романе Шарова оказывается нужен Чичикову не только потому, что послениконовские священники уже «не те» и веры им никакой. Главное, что и земной рай представляется новому Чичикову не безмятежной, лишенной треволнений жизнью, но «тяжелой, трудной, часто и смертельно опасной работой», которая одна приближает «бесконечно радостное время» «начала возведения Небесного Иерусалима»[1023]. Именно это и заставляет Чичикова (притом что он сам «по характеру, устройству своей жизни» – «неприкаянный бегун»[1024]) все внимательнее присматриваться к ответвлениям раскола, в частности, к «странникам» («бегунам»):

Эта отрасль староверов убеждена, что иначе, не бегая от антихриста день за днем и год за годом, не признавая ни его денег, ни его документов и печатей – вообще того, чего нечистый так или иначе касался руками, невозможно остаться верным Богу[1025].

Причина, по которой местом для построения чаемого новым Чичиковым земного рая и нового, Небесного Иерусалима становится Сибирь, получает в тексте романа Шарова как историческое, так и нравственное разъяснение:

Между тем отношения Чичикова с влиятельными староверами из Петербурга и Москвы, с Рогожской, Волковской общинами, с поволжскими староверами от Ярославля до Саратова больше и больше слабеют. Древляя иерархия восстановлена, впервые после патриарха Иосифа освящено новое миро. В церквах и молельных домах поставленные в соответствии с каноном попы правильным образом совершают литургию, крестят и исповедуют, причащают, венчают, а когда срок земной жизни человека выйдет, отпевают его. То есть снова совершаются все таинства Господни. Но Чичиков видит, что власть антихриста этим не поколеблена – как он правил Россией, так и продолжает ею править. К богатым и влиятельным староверам он искусно подобрал ключик – полными пригоршнями сыплет им золото, и они думают об одном: как под завязку набить мошну. Теперь за паству, которую призван окормлять, Чичиков считает лишь староверов, которые, как и раньше, не сомневаются, что живут в царстве зла, и не хотят служить антихристу[1026].

Именно бегуны (странники), проповедующие бегство от антихриста, от зримо воплощенного в мире зла – к Богу и Земле Обетованной, становятся в дальнейшем паствой старца и странника, новоиспеченного епископа древлеправославной церкви Павла[1027]. Паствой, которая в чистоте своей и неподкупности еще сохраняется по ту сторону Волги, заселяя «горнозаводской Урал от Екатеринбурга, Первоуральска, Нижнего Тагила до Воткинска»[1028] (и не случайно в синопсисе продолжения «Мертвых душ» Павлу Ивановичу суждено принять иноческий постриг «в последнем, еще не закрытом монастыре на Иргизе – Верхне-Спасо-Преображенском»[1029], тоже в Сибири):

Чичиков каждый день с радостью убеждается, что в этом крае измена Всевышнему так и не сумела пустить корни. Здесь по-прежнему чуть не каждый готов убить и своего брата, и сына, коли он решится оставить Господа, вернуться в Египет. Хотя и меньше, но тоже много он ездит по казачьим областям Южного Урала, Терека, Кубани и Дона. Вместе все эти земли широкой полосой огибают центр России. Издревле здесь находили приют беглые, гонимые и преследуемые, селились ссыльные и бывшие каторжники[1030].

Казалось бы, тема Сибири как места, с одной стороны, нравственной нетронутости и чистоты, но вместе с тем страданий и каторги в романе Шарова решается контрапунктно. Пространство, которое Чичикову представляется идеальным для построения земного рая, становится для потомков Гоголя местом изгнания и лагерей. Через Сибирь (красноярский ГУЛАГ) проходит и главный герой романа – Гоголь Второй, агроном по образованию, на него и возложена миссия дописывания гоголевской поэмы.

И все же принцип контрапункта здесь оказывается обманкой. Поразительным образом, не только Чичикову, но также и гоголевскому потомку – зэку Гоголю Второму в суровой реальности ГУЛАГа удается обрести свою Землю Обетованную с ее непременными локусами: девственно нетронутым лугом, довольством и внутренним успокоением:

После приговора и этапа ветер для меня переменился, пошла полоса удач. Первая, конечно, – не попал ни на Колыму, ни на Северный Урал, где люди мерли как мухи. Треть этапа, в их числе и меня, определили в средний по величине лагерь в сотне верст от Красноярска. Назывался он «Росинка», а наш ОЛП – «Кедрачи». Всю осень мы споро валили лес для красноярских и новокузнецких шахт и заводов – они росли вокруг как грибы, – но к зиме пайку сократили вдвое, люди стали слабеть, и вытянуть план уже не удавалось. <…> Прямо посреди отведенной нам лесосеки, между двух пологих холмов, была поляна – гектаров пятьсот сухой ковыльной степи, лоскут еще не заросшего тайгой Канско-Ачинского ополья. Участок предлагался еще переселенцам во время Столыпинской реформы, но все, кто его смотрел, хоть и соглашались, что земля здесь хорошая, брать ее не брали. <…> Так этот луг никто и не тронул. Теперь вторая моя удача. В январе Костицын, вызвав в кабинет, сказал, что читал в деле, что я агроном, и предложил распахать эту землю. Что другого выхода нет, уже весной люди начнут пухнуть от голода, он понимал не хуже зэков. Я знал, что у нас есть пара тракторов и солярка, есть железо и своя кузня, лемехи, плуги выкуют в ней без проблем. Семенное зерно Костицын обещал выменять на лес в соседних колхозах. В общем, весной, едва сошел снег и земля прогрелась, мы подняли целину. <…> И люди у нас жили, тянулись из последних сил, некоторых даже удалось поставить на ноги. В любом случае зэки с других зон костицынскую считали за Землю Обетованную»[1031].

На самом деле утопия Земли Обетованной, которую Чичиков обретает для себя в Сибири, а Гоголь Второй – в Казахстане, поддерживается в романе не только дантовской моделью мироздания, не только утопическим сознанием староверов-бегунов, но еще и учением русского философа Николая Федорова, в котором бегунам чудится нечто родное[1032]. А ведь именно Федоров учил, что человечество должно самостоятельно исполнить замысел Творца – объединиться и построить рай на Земле. И обязательно воскресить всех предков, вплоть до Адама, не дожидаясь Страшного суда.

В этом контексте, казалось бы, совершенно новое звучание обретает предприятие Чичикова. «Доверенное лицо зла, его законный эмиссар», он год за годом скупал у помещиков

души почивших в Бозе. Делался владельцем душ, которые думали, что навечно покинули юдоль страданий, срок испытаний кончился, теперь Господь возьмет их под свое крыло. И вдруг, как чертик из табакерки, появляется Чичиков и объясняет, что нет, чаша сия не испита[1033].

И, воскрешая, возвращает – почти по-федоровски – души в мир.

Однако именно федоровская референция (а о Федорове герои книги рассуждают немало) оказывается в романе Шарова в итоге тем, что взрывает изнутри, казалось бы, столь искусно выстроенный путь конечного преображения гоголевских героев и потомков, на какое-то время уверовавших в возможность построения ими земного рая. Именно об этом и говорит Коле Гоголю Второму один из его жизнью умудренных «дядей» (дядя Юрий):

Федоровское «Общее дело» не просто еще один комментарий к Священному Писанию. Оно пролог к отказу от Бога, от как такового Завета с Ним. <…> Федоров – пророк мира, который устал от Бога, от Его своеволия и непостоянства, главное, от Его зряшных надежд на человека, который по самой своей природе не есть и никогда не станет безгрешным ангелом Нового мира[1034].

В еще более жесткой форме мысль о египетско-коммунистических формах, в которые непременно облечется Новый Град (он же – рай, он же – Земля Обетованная) выражает «дядя Святослав»:

Ясно: то, что предлагал Федоров, – кратчайший путь в Египет. Мир слишком приятен для глаз, отвлекая человека, он мешает ему спастись. Надо все честно и справедливо выровнять, затем оросить, возделать, засеять. Это и будет новым Исходом. Мы уйдем в разумный, упорядоченный мир, о котором столетия мечтали и египтяне, когда-то увлеченные проповедью Моисея, общим движением. Не предатели, не изменники и ренегаты – сама Святая Земля вернется в Египет[1035].

О чем же тогда роман Шарова? И вся описанная в нем история? О том ли, что Земля Обетованная, рай, какими бы уже возможными и даже обретенными они ни казались, все равно оборачиваются в итоге не утопической Сибирью, но историческим Египтом (оттого и название романа), выверенным, как швейцарские часы, а потому одновременно и коммунистическим.

«Жизнь ведь не подарок, а наказание, она ад, погибель, другое дело смерть – в ней покой, тишина», – говорит в финале романа герою мать[1036]. И здесь уже читатель не может не задаться вопросом: возможно, и прав был Гоголь, не дописавший Чистилище и Рай, а написавший лишь Ад, который и есть сама жизнь? В то время, как Рай, где тишина и покой – не что иное, как смерть.

Глава 6

VARIA

Хронология чтений Гоголем глав второго тома «Мертвых душ»

Начало 1843 г. – слухи о том, что Гоголь в Риме читает главы второго тома «Мертвых душ» (письмо Свербеева Н. М. Языкову от 2 января 1843 г.).

Опровержение данных слухов см. в письме Гоголя к С. П. Шевыреву из Рима от 16 (28) февраля 1843 г. и письме Гоголя к С. Т. Аксакову от 12(24) июля 1843 г. из Бадена.

Май 1843 г. – слух, «будто бы Гоголь читал в Риме великой княгине вторую часть „Мертвых душ“» (имеется в виду великая княгиня Мария Николаевна). Сообщение об этом слухе и одновременно его опровержение см. в письмах А. М. Языкова Н. М. Языкову от 5 мая 1843 г. и Н. М. Языкова А. М. Языкову и П. М. Бестужевой от 26 мая (7 июня) 1843 г. из Гаштейна.

Ноябрь 1843 г. – обещание Гоголя В. А. Жуковскому прочитать при встрече главы второго тома.

Зима 1843/44 г. – чтение А. О. Смирновой в Ницце отрывков из второго и третьего тома «Мертвых душ». Факт чтения не подтвержден.

Октябрь 1848 г. – Гоголь высказывает желание начать чтение лекций А. М. Виельгорской с чтения второго тома «Мертвых душ» (письмо Гоголя А. М. Виельгорской от 29 октября 1848 г., Москва).

Май 1849 г. – обещание Гоголя прочитать В. А. Жуковскому и С. М. Соллогуб «все, что удалось создать» (письмо В. А. Жуковскому от 14 мая 1849 г. и письмо к С. М. Соллогуб от 24 мая 1849 г.).

1849 г. – чтение Гоголем первых двух глав «Мертвых душ» А. П. Толстому и другим «знакомым» (письмо Гоголя А. П. Толстому от 20 августа 1850 г., Васильевка).

Июль 1849 г. (не ранее 13 июля) – чтение А. О. Смирновой (один раз к слушанию был допущен Л. И. Арнольди) глав второго тома в Бегичеве, загородном доме калужского губернатора Н. М. Смирнова.

Начало августа 1849 г. – Гоголь гостит на даче у С. П. Шевырева и читает ему главы второго тома.

Лето 1849 г. – чтение девяти глав второго тома И. В. Капнисту.

18 или 19 августа 1849 г. – чтение семейству Аксаковых в Абрамцеве главы I второго тома.

Конец лета 1849 г. – чтение глав второго тома в московском доме А. О. Смирновой.

7 января 1850 г. – чтение семейству Аксаковых обновленной версии главы I (письмо И. С. Аксакова С. Т. Аксакову от 9 января 1850 г., Ярославль).

19 января 1850 г. – чтение «Мертвых душ» М. П. Погодину и М. А. Максимовичу; вслед за тем Гоголь отправляется обедать к Аксаковым и читает С. Т. и К. С. Аксаковым главу II второго тома, хочет прочесть главу III, но у него недостает «сил» (письмо С. Т. Аксакова к И. С. Аксакову от 20 января 1850 г.).

21 января 1850 г. – Гоголь признается в письме П. А. Плетневу, что «собственно написанных» глав «две–три и только» (письмо от 21 января 1850 г., Москва).

Первые числа марта 1850 г. – чтение в доме у Аксаковых главы I второго тома Ю. Ф. Самарину и А. С. Хомякову (письмо С. Т. Аксаков И. С. Аксакову от 7 марта 1850 г.).

Конец мая 1850 г. – чтение главы III второго тома в московском доме Аксаковых – сначала одному С. Т. Аксакову, на другой день заново ему и К. С. Аксакову (письмо С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 2 июня 1850 г.). Гоголь собирается прочитать Аксаковым главу IV, но передумывает (письмо С. Т. Аксакова И. С. Аксакову от 2 июня 1850 г.).

1 октября 1850 г. – чтение глав второго тома М. И. Гоголь и сестрам в Васильевке.

16 декабря 1850 г. – Гоголь устанавливает «перекрестные обязательства»: по приезде в Москву он будет читать Аксаковым завершенные «Мертвые души», а С. Т. Аксаков – «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии». Рассчитывает на одновременное «явление» второго тома и картины А. А. Иванова «Явление Христа народу» (письмо А. А. Иванову в Рим от 16 декабря 1850 г., Одесса).

Начало апреля 1851 г. – чтение главы I второго тома в Кагарлыке, где гостит М. И. Гоголь со старшими дочерьми (письмо М. И. Гоголь М. П. Погодину от 24 марта 1852 г.).

24 или 25 июня 1851 г. – чтение главы IV в московском доме Аксаковых в присутствии С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых (в доме находятся в это время племянник С. Т. Аксакова Александр Аксаков и Д. А. Оболенский; письмо В. С. Аксаковой к М. Г. Карташевской от 26 июня 1851 г., Москва).

Конец июня (не ранее 25 июня) 1851 г. – А. О. Смирнова в имении Спасское подглядывает в тетрадь Гоголя, работающего над одной из последних глав второго тома, в которой упоминаются генерал-губернатор и Никита.

Конец июня – начало июля 1851 г. – Гоголь предлагает А. О. Смирновой в имении Спасское прочитать главу I второго тома, по другой версии – окончание второго тома. Отказ Смирновой производит на Гоголя тяжелое впечатление.

Вторая половина июля (не позднее 25 июля) 1851 г. – Гоголь читает и перечитывает вместе с С. П. Шевыревым на его подмосковной даче в с. Троицкое (Кагулово) второй том «Мертвых душ» «с такою таинственностью, что можно было думать, что во флигеле <…> сходятся заговорщики и варят всякие зелья революции». Разные версии количества глав, прочитанных Гоголем: всего семь глав (письмо С. П. Шевырева М. Н. Синельниковой от 2 апреля 1852 г.), в том числе и «две последние главы». По сообщению Н. П. Трушковского, «шесть глав, совершенно оконченных к печати, и седьмую почти готовую».

Последние дни июля (не ранее 27 июля) 1851 г. – чтение главы VII С. П. Шевыреву.

Лето 1851 г. – чтение глав второго тома «Мертвых душ» «многим»; число глав доходит до семи.

Осень 1851 г. – чтение Д. А. Оболенскому и А. О. Россету окончательной редакции главы I, впоследствии уничтоженной.

Октябрь 1851 г. – предполагаемые чтения фрагментов поэмы, сначала Аксаковым в Абрамцеве, затем С. П. Шевыреву.

Первая половина ноября – чтение глав второго тома у В. И. Назимова.

Конец января – начало февраля (не позднее 5 февраля) 1852 г. – Гоголь просит прочитать рукопись второго тома (предположительно 11 глав) протоиерея ржевского Успенского собора о. Матфея Константиновского. О. Матфей высказывает сомнение в целесообразности опубликования ряда глав.

10 февраля 1852 г. – Гоголь просит А. П. Толстого передать рукопись 11 <?> глав второго тома митрополиту Московскому и Коломенскому Филарету (Дроздову) и напечатать затем «согласно его замечаниям». Толстой «не принял рукописи».

«Выбранные места из переписки с друзьями» и «Мертвые души»: эффект уробороса

Отдельные тематические параллели с «Выбранными местами из переписки с друзьями» прослеживаются уже в первом томе «Мертвых душ»[1037]. Е. А. Смирнова отметила соответствие описания губернаторской дочки отдельным положениям статьи «Женщина в свете» из «Выбранных мест», давшим одновременно импульс обрисовке Улиньки во втором томе поэмы[1038]. Из «Выбранных мест» (письмо XXIV «Чем может быть жена для мужа в простом домашнем быту, при нынешнем порядке вещей в России») попадает в черновой набросок, обычно публикуемый под условным названием «Размышления о героях „Мертвых душ“» и датируемый концом 1851 – началом 1852 годов[1039], рассуждение о «пошлых привычках света»[1040]; ср. в «Выбранных местах»: «Дрянь и тряпка стал всяк человек; обратил сам себя в подлое подножье всего и в раба самых пустейших и мелких обстоятельств…»[1041].

И все же единство с «Выбранными местами из переписки с друзьями» составляет не первый том поэмы, но именно второй том. Неоднократно отмечавшиеся в критике иные принципы художественной образности второго тома по сравнению с первым определяются теми проблемами и вопросами, что были поставлены в «Выбранных местах»: поиск позитивных начал русской жизни, авторская установка на жизнетворческую функцию текста, утрачивающего свою художественную автономию и приобретающего функцию текста дидактического, который призывает к переустройству мира и преображению человека. Отсюда и резкое усиление утопических[1042] и дидактических тенденций, преображение второго тома в «своеобразную развернутую проповедь», означавшую «прямой ход Гоголя от художественной к духовной прозе»[1043].

Контекст «Выбранных мест из переписки с друзьями», а также «Авторской исповеди» определяет центральную для первой главы второго тома тему учительства, воплощенную в образе Александра Петровича, «идеального наставника» юного Тентетникова, – учителя, обладающего властью любви и даром «слышать природу русского человека»[1044].

Как своего рода комментарий к описанию жизнедеятельности идеального помещика Костанжогло и несовершенных реформ в помещичьем хозяйстве Тентетникова можно рассматривать статьи из «Выбранных мест из переписки с друзьями» «Занимающему важное место» и «О лиризме наших поэтов». При этом можно утверждать и обратное: второй том проясняет многие мысли, казавшиеся темными и неоправданными в «Выбранных местах».

Так, наибольшее количество нареканий, обрушившихся на Гоголя после выхода его книги, вызвала статья «О лиризме наших поэтов», в которой современники усмотрели не только ложные мысли, но и искательство перед царем. А между тем «ту патриархальную, отеческую любовь», какую Гоголь «проповедовал царю по отношению к его подданным, а „значительным лицам“ из департаментов – к их подчиненным», Гоголь хотел внести также и в отношения помещиков к своим крестьянам[1045]. Данная утопическая идея находит свое воплощение в первоначальных стремлениях Тентетникова стать истинным отцом своим крестьянам, заменив притом управителя. Та же мысль находит выражение в «Выбранных местах из переписки с друзьями» (письмо XXVIII «Занимающему важное место»):

…вам следует склонить дворян, чтобы они рассмотрели попристальней истинно русские отношения помещика к крестьянам, а не те фальшивые и ложные, которые образовались во время их позорной беззаботности о своих собственных поместьях, преданных в руки наемников и управителей; чтобы позаботились о них истинно, как о своих кровных и родных, а не как о чужих людях, и так бы взглянули на них, как отцы на детей своих[1046].

В еще большей степени семейная утопия определяет деятельность Скудронжогло (Костанжогло), выстраивающего свои отношения с крестьянином именно как отношения отца с собственными детьми:

Для меня смерть, если хозяйство у тебя не в устройстве и вижу у тебя беспорядок и бедность[1047].

Сравним в «Выбранных местах из переписки с друзьями» (письмо XXII «Русской помещик. (Письмо к Б. Н. Б…..му)»):

…будь патриархом, сам начинателем всего и передовым во всех делах. Заведи, чтобы при начале всякого дела, как то: посева, покосов и уборки хлеба, был пир на всю деревню, чтобы в эти дни был общий стол для всех мужиков на твоем дворе, как бы в день самого Светлого Воскресенья, и обедал бы ты сам вместе с ними и вместе с ними вышел бы на работу…[1048]

Выполняя одновременно функцию пропедевтики и герменевтики второго тома «Мертвых душ», «Выбранные места из переписки с друзьями» определяют во многом и характерологию персонажей. Как полагал В. В. Гиппиус, образ автора «Выбранных мест» «как бы распределен» между двумя персонажами, и оба они «играют в романе роли идеологов – авторских заместителей»[1049]. В то время как Костанжогло (Скудронжогло) отражает непосредственно практическое содержание гоголевской проповеди и ее обличительно-полемическую сторону (с чем, вероятно, связано изображение его беспокойным и раздражительным), в Муразове «представлены морально-религиозное и примирительное начало»[1050]. Положительный пафос Костанжогло (Скудронжогло) – пафос труда, имеющий обоснование эстетическое, мистическое, социально-утилитарное[1051]. Слова Костанжогло (Скудронжогло):

Да в целом мире не отыщете вы подобного наслажденья. <…> Бог предоставил себе дело творенья как высшее наслажденье и требует от человека, также чтобы он был творцом благоденствия и стройного теченья дел…[1052] —

отвечают тезису из письма XXXI «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность»:

Только тот труд, который заставляет целиком всего человека обратиться к себе и уйти в себя, есть наш избавитель[1053].

Вместе с тем нападения Скудронжогло (Костанжогло) на школы и на «Донкишотов просвещенья», на фабрикантов и политических экономов есть «защита патриархальной старины», в «полном соответствии с поучениями русскому помещику»[1054].

К «Выбранным местам из переписки с друзьями» (письма «Русской помещик…» и «Сельской суд и расправа. (Из письма к М.)») восходит также намеченная в эпизодах о Тентетникове и Костанжогло (Скудронжогло) тема ответственности помещика за судьбы мужика и за его пороки, необходимость самому вершить расправу, не перелагая при этом ответственность на управляющего. Ср. в главе I второго тома:

Я помещик, званье это также служба. Если я позабочусь о сохраненьи, сбереженьи и улучшеньи вверенных мне людей и представлю государству триста исправнейших трезвых работящих поддданных, чем моя служба будет хуже службы какого-нибудь начальника отделения Леницына?[1055]

Как иллюстрация моралистической темы – возрождения человека, центральной для «Выбранных мест из переписки с друзьями», – задуман во втором томе персонаж Хлобуев. В педагогическом средстве, придуманном для него Муразовым: отправиться в путешествие сборщиком на церковь и в то же время собирателем сведений о жизни разных сословий – слышится отзвук письма из «Выбранных мест» «Нужно проездиться по России» («Из письма к гр. А. П. Т…му»)[1056].

К письму «Русской помещик…» восходит также сентенция Муразова в его разговоре с Хлобуевым о необходимости служить Богу не только в стенах монастыря, но и в миру («Ведь и в свете мы должны служить Богу»[1057]).

В соответствии с положениями «Выбранных мест из переписки с друзьями» задуман также князь (генерал-губернатор, «гневный разоблачитель, он действует на подчиненных еще и убеждением – всецело в духе статей „Страхи и ужасы России. [Письмо к графине ……ой]“ и „Занимающему важное место“»[1058]). Отведенная ему Гоголем в главе заключительной второго тома роль – упорядочить расшатанный лихоимством «организм губернии» – во многом иллюстрирует положения письма «Занимающему важное место», где речь идет о необходимости для губернатора оставаться «в законах и границах, уже указанных и определенных»[1059].

В обрисовке образов князя (генерал-губернатора) и Муразова обнаруживаются следы наставлений Гоголя графу А. П. Толстому из письма «Нужно проездиться по России…». В дидактической форме здесь намечен тот же образцовый администратор, набравшийся «прямых и положительных сведений о делах, внутри происходящих»[1060], каким в заключительной главе выведен князь. А превозносимое в письме Толстому «умение выбрать самих чиновников», рвущихся «изо всех сил», так что «один записался до того, что нажил чахотку и умер»[1061], перекликается с тем местом заключительной главы, где с портфелем в руках появляется чиновник при князе для особых поручений, на лице которого выражались «забота, труд» (см. с. 295 наст. изд.).

Наконец, призыв в этом же письме Толстому при вступлении в должность губернатора ближе знакомиться со всяким сословием «в его нынешнем виде»[1062] через тех, «которые составляют соль каждого города или округа», отражает взаимоотношения князя с Муразовым[1063].

Роль «Выбранных мест из переписки с друзьями» как ключа к «темным» пассажам второго тома «Мертвых душ» становится очевидной в том развитии, которое в поэме получает и образ Чичикова. Критиками неоднократно обращалось внимание на нелогичную, с точки зрения развития сюжета, оценку Чичикова Муразовым, провидевшим в позднейшей редакции главы заключительной (верхний слой) его «назначение» стать великим человеком, даже «богатырем»[1064]. Слово это, как отмечал В. В. Гиппиус, может быть правильно понято и осмыслено только в контексте «Выбранных мест»[1065]. Непосредственным ключом становятся здесь строки из письма «Предметы для лирического поэта в нынешнее время. (Два письма к Н. М. Я…..у)»:

Ублажи гимном того исполина, какой выходит только из русской земли, который вдруг пробуждается от позорного сна, становится вдруг другим; плюнувши в виду всех на свою мерзость и гнуснейшие пороки, становится первым ратником добра. Покажи, как совершается это богатырское дело в истинно русской душе…[1066]

Подобным же образом описание состояния Чичикова в тюрьме и его неожиданное духовное пробуждение («Что-то странное, какие-то неведомые дотоле незнаемые чувства ему необъяснимые пришли к нему. Как будто хотело в нем что-то пробудить, что-то подавленное из детства»[1067]) находит соответствие сразу в двух статьях из «Выбранных мест из переписки с друзьями»:

В вас живет та неведомая сила, которая нужна теперь для света… («Женщина в свете (письмо к …ой)»)[1068].

Ср.:

…в голосе чтеца послышится неведомая сила, свидетель истинно-растроганного внутреннего состояния. Сила эта сообщится всем и произведет чудо: потрясутся и те, которые не потрясались никогда от звуков поэзии[1069] («Чтения русских поэтов перед публикою (письмо к Л**)».

Сходная мысль встречается также и в первом томе поэмы, в главе о Плюшкине[1070]. При очевидной близости двух текстов, «Выбранных мест из переписки с друзьями» и второго тома «Мертвых душ», довольно сложно, а иногда и вовсе невозможно оказывается установить последовательность возникновения тех или иных пассажей или мотивов в обоих произведениях. А значит, определить, что являлось источником первичного импульса при освещении волновавших Гоголя проблем: художественный текст поэмы, уступивший место публицистическому их освещению, или наоборот[1071].

Списки второго тома «Мертвых душ»

Наиболее ранние списки второго тома «Мертвых душ», а именно – полные списки глав второго тома, сделанные С. П. Шевыревым по просьбе великого князя Константина Николаевича, в настоящее время не обнаружены.

Предположительно фрагментом аутентичного списка С. П. Шевырева можно считать список из собрания М. А. Васильева (РО ИРЛИ. Ф. 141. Ед. хр. 52), представляющий собой отрывок главы I второго тома (со слов «Взявши перо, бессмысленно чертил он на бумаге…» и до конца главы[1072]). На то, что данный список относится к числу наиболее ранних, указывает также и имеющаяся в тексте правка – вставки между строк и примечания, сделанные другим почерком внизу страницы. Характерный крестик, указывающий на место вставки, и округлый почерк сделанных внизу страниц и на полях дополнений позволяют атрибутировать данную правку Н. П. Трушковскому по сходству ее с документами, хранящимися в ОР РГБ[1073]. В отличие от других случаев правки в списках, нацеленной, как правило, на исправление описок и пропусков, правка данного списка дает разные варианты прочтения отдельных сегментов текста, перестановку порядка слов, колебания в выборе вариантов (например, к словам «все позабывши» имеется внизу правка: «забывалось») и т. д.

Другим наиболее ранним был, скорее всего, список из собрания этнографов и педагогов братьев Соколовых (Бориса Матвеевича и Юрия Матвеевича), поступивший в 1941 году в РГАЛИ (Ф. 483. Оп. 1. Ед. хр. 3393), по-видимому, после смерти Ю. М. Соколова (1899–1941). Неполный список трех первых глав (всего 36 л., сброшюрованных в тетрадь; текст обрывается на словах: «Дурак, Дурак подумал Чичиков, проматывать все, да и детей сделать мотами») сделан на бумаге с водяным знаком «1821» и филигранью: лев с якорем в вертикальном овале под короной, с правой стороны литеры ОФФМ[1074]. На л. 1, после заголовка «Мертвые души / (Гоголя) / Часть 2-я» (чернилами), имеется карандашная запись почерком, каким переписаны первые главы списка:

Переданная Гоголем в черновой рукописи пр<офессору> Шевыреву и переписанная студентами, в том числе и мной, но, к сожалению, не окончена [мн<ою?>] нами для переписки для себя; а переписанная набело нами рукопись была Гоголем сожжена.

Из архивной справки следует, что, «по сообщению» Б. М. Соколова, «список черновой рукописи Гоголя», как и запись на л. 1, сделаны рукой Андрея Самчина, вольнослушателя Московского университета в 1840–1850‐е годы, «и другими лицами». Вопрос вызывает достоверность указания на факт переписывания второго тома еще при жизни Гоголя по заказу С. П. Шевырева. Вместе с тем многочисленные исправления в списке и вычерки чернилами, в том числе и поверх карандашной правки, свидетельствуют о том, что список был сделан с текста, в котором отдельные слова все еще оставались неразобранными. И что, скорее всего, список этот делался со списка более раннего, чем тот, который был переслан в канцелярию великого князя. При перебеливании переписчик оставлял также для непонятных слов пробелы, позже заполненные[1075]; некоторые пробелы оставались незаполненными («…кончится дело …………… за бульварами», л. 36; у Гоголя: «кончится дело кандитерскими да бульварами»).

При этом можно предположить, что А. Самчин, которому было поручено переписывание шевыревского списка осенью 1852 года, когда и шла основная работа по расшифровыванию и переписыванию рукописи, не соотнес время работы над ним со смертью Гоголя, а потому приписал ее более раннему времени. Во всяком случае, очевидно, что данный список, даже если он и является самым ранним из всех до нас дошедших, восходит к сохранившейся после смерти Гоголя рукописи и не содержит ничего, что в ней бы отсутствовало.

Со списка А. Самчина имеется дефектный список, также из собрания братьев Соколовых (РГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. Ед. хр. 3392), на первом листе которого – карандашная и чернильная запись одного из братьев: «Текст сходен при нескольких разночтениях с Шевыревской редакцией посмертных рукописей Гоголя. С первым посмертным изданием М. Д. сверен 16–22 дек. в Имп. Публ. библиотеке. Г. Соколов».

Еще один список (211 л.) пяти глав второго тома, переплетенный вместе с «Авторской исповедью» в картонный переплет с кожаным корешком, находится в ИР НБУВ (Ф. 324. № 439. 105 л.). На обложке имеется надпись: «Сочинения Н. В. Гоголя, найденные после его смерти. Переписано учеником Нежинской гимназии [Степаном] Самохиным при жизни Гоголя». На л. 1 – «Сочинения Н. В. Гоголя, найденные после его смерти. „Мертвые души“ (том II (пять глав)) и „Авторская Исповедь“». В реестре под номером 1495 рукопись описана: «Сочинения Н. В. Гоголя, найденные после его смерти. „Мертвые души“ (том II (пять глав)) и „Авторская Исповедь. (Повесть моего авторства)“. Рукой Степана Самохина и с правкой карандашом (1850‐е годы). Л. 51–52 чистые; имеется карандашная правка. Список прежде находился в составе собрания Института кн. Безбородко»[1076].

Среди списков, относящихся к периоду, предшествовавшему изданию второго тома «Мертвых душ» в 1855 году и имеющих датировку, обращает на себя внимание список трех первых глав второго тома (ОР РНБ. Ф. 199 (Гоголь Н. В.). Ед. хр. 26; 106 л.), сброшюрованных в переплет. На нем имеются исправления, сделанные поверх стертого или соскобленного текста (л. 47, 50). Глава III этого списка датирована 1854 годом. Почерк списка в разных главах различается; по-видимому, он делался несколькими лицами – скорее всего, из ближайшего окружения С. П. Шевырева. Книга поступила в ОР РНБ в 1953 году.

Еще один список глав I, II, IV, заключительной был сделан рукой цензора Московского почтамта Филиппа Ивановича Гайдукова (умер в 1872 году; на л. 23 об. имеется роспись «Ф. Гайдуков»). На л. 1 об. – карандашная запись рукой Ф. Гайдукова:

С удовольствием препровождаю Вам в ответ на письмо от 10го. Можете эту рукопись держать до августа. В августе же прошу возвратить, потому что мне обещали будто бы уцелевшие кое-какие пропуски для пополнения пробелов, особенно во 2 главе. Колышкин в Твери и не надеется скоро получить отпуск. Обещался писать Вам. Брат Вам усердно кланяется, что не без особенного удовольствия повторяет Вам Николай Дмитриевич и от себя. / Покорнейший Ф. Гайдуков. / 16 июля Тверь. / В конце этого месяца отправляюсь, вероятно, в Москву. Здесь теперь все скверно настроены болезнью холеры.

Упоминание холеры позволяет дополнительно датировать список началом 1853 года, когда холера, уже распространившись в Петербурге, была занесена (в январе 1853 года) также и в Москву; о неожиданной смерти от холеры 20 февраля 1853 года драматического артиста Я. Г. Брянского сообщала газета «Северная пчела». На л. 1 имеется примечание, отсутствовавшее, по-видимому, в рукописи, подготовленной для печати, как и в издании 1855 года:

Здесь пропуск. Чичиков улаживает дело между Леницыным и Платоновым, потом идет к Хонжаревой старухе и составляет фальшивое завещание.

Среди других списков, имеющих раннюю датировку:

– ОР РГБ. Ф. 233 (Полторацкий С. Д.). Карт. 21. Ед. хр. 49: писарский список главы I (36 л.), обрывается на словах: «точно такой же звук раздался в про». Листы сброшюрованы в тетрадь, пагинация постраничная (л. 1–70). На л. 1 об. карандашом помечена дата: 2 дек. 1852 / 25 янв. 1853. Отдельные слова подчеркнуты (возможно, те, где переписчик был не уверен в прочтении), есть значки вставки, но сами вставки отсутствуют.

– ОР РГБ. Ф. 233. Карт. 21. Ед. хр. 50: писарский список окончания главы I (со слов: «[про]бужденных покоях дремавшаго дома») и главы II, являющийся, по всей видимости, продолжением предыдущего списка (34 л.). Листы сброшюрованы в тетрадь, пагинация постраничная, начинается с л. 71 (л. 71–133). На л. 1 надпись карандашом: «продолжение 1 главы». Имеется незначительная карандашная правка с внесением фрагментов нижнего слоя в верхний слой. В главе I – незначительные пометы, в главе II пометы отсутствуют. Глава II имеет реконструкцию содержания, сделанную С. П. Шевыревым (л. 132–133).

– РГАЛИ. Ф. 139. Оп. 1. Ед. хр. 5: неполный любительский список пяти глав второго тома, глава заключительная обрывается на словах: «Ступай к каретнику, чтобы поставить коляску на полозья, сказал Чичиков»; всего 191 л. Почерк мелкий, аккуратный. Бумага первых четырех глав имеет прямоугольный штемпель в верхнем правом углу – Троицкой № Говарда 4 фабрики[1077]. Последняя глава переписана другим почерком на глянцевой бумаге со штемпелем в виде идущего вправо паровоза[1078] и золотой каймой; в главе имеются исправления, сделанные другими чернилами. На оборотной стороне обложки списка надпись: «В. С. Ф. / Владимир. Херсонский / 26‐го декабря 1853 года». В конце глав II и IV воспроизведена конъектура С. П. Шевырева.

– РГАЛИ. Ф. 1571 (Коллекция Г. В. Юдина). Оп. 1. Ед. хр. 2520: писарский список пяти глав второго тома из коллекции Г. В. Юдина (см. с. 412 наст. изд.); 118 л.; бумага со штемпелем «НА ПРОТВЬ / А. К. Новикова»[1079]. Архивная датировка «1848» не верна, однако штемпель бумаги позволяет отнести список скорее всего к началу 1850‐х годов (после 1852 года).

– ИР НБУВ. Ф. 324. № 10: список пяти глав второго тома, переписанный рукой А. В. Верховской, сброшюрованный вместе с текстом комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» в обтянутый коленкором переплет; 187 л. (372 с.) малого формата; почерк мелкий, убористый; на л. 1 – дата «1853»[1080].

– Список пяти глав второго тома (так называемый Нежинский список, 153 л.), переписывался четырьмя писцами; листы сброшюрованы в тетрадь, бумага со штемпелем «Фабрики № 4 Аристархова»[1081]; на л. 1 дата – «1851». Имеются отдельные карандашные исправления слов[1082].

Среди списков, предположительно относящихся к первой половине – середине 1850‐х годов, в списке, хранящемся в ОР РГБ. Ф. 327 (Черкасские В. А., Е. А.). Разд. II. Карт. 19. Ед. хр. 4, имеется реконструкция содержания, несколько отличная от сделанной С. П. Шевыревым:

Здесь следует примирение Генерала с Тентетниковым; помолвка его дочери за Тентетн<икова>; Молитва Уленьки пред обручением и поездка Чичикова к родственникам Генерала с приглашением на свадьбу, в числе коих и к Полковнику Кашкареву, близкому его родственнику. – Глава 3 за сим» (л. 21 об.);

Здесь пропуск, который состоит в том, что Чичиков улаживает дело между Леницыным и братьями Платоновыми. Потом отправляется к старухе Хоносаровой, тетке Хлобуева, и там после ее смерти составляет фальшивое духовное завещание» (л. 34 об.).

В списке из архива П. А. Плетнева (РО ИРЛИ. Ф. 234. Оп. 8. Ед. хр. 17; 60 л.), переписанном скорее всего тремя переписчиками-любителями, имеется множество карандашных помет и исправлений: правильно прочитанные в рукописи слова исправляются порой на неправильные. Так, во фразе «кричал кричмя дворовой ребятишка» слова «кричал кричмя» едва заметно зачеркнуты карандашом, а «ребятишка» исправлено карандашом на «мальчишка». Слова «говорит грамотейно и не вдолбеж» карандашом исправлены на: «грамотно, а без толку», что соответствует не верхнему, но нижнему слою рукописи («говорит как-то через чур грамотно и затейливо»).

Некоторые исправления, сделанные в списке, свидетельствуют также о возможном знакомстве переписчика (переписчиков?) с рукописью: неправильное прочтение Шевырева исправляется на правильное. В конце главы II (л. 34 об.) реконструкция имеющейся в рукописи лакуны[1083] вписана иным почерком (не тем, которым переписывались главы) и отличается от той, что вошла в печатное издание:

Здесь следует пропуск, где автор предполагал рассказать, как Тентетников, после убеждений Чичикова, приезжает к Генералу и сватается за его дочь, а Генерал, наконец согласившись принять его предложение, посылает Чичикова объявить об этой помолвке некоторым из своих родственников – и в том числе полковнику Кошкареву (помешанному).

Так называемый список Шидловского (РО ИРЛИ. Ф. 652. Оп. 2. Ед. хр. 63: список пяти глав второго тома, 110 л.) Н. С. Тихонравов атрибутировал в свое время как «рукопись в редакции Шевырева»[1084], однако с уверенностью шевыревским список быть назван не может[1085]. Анекдот о «черненьких и беленьких», прочитанный Шевыревым как «симпатический анекдот» (в рукописи – «преказусный»), в списке Шидловского значится как «симпатичный». В главе III напротив слов «Школа нормального просвещения поселян» имеется приписка: «Подобное было в имении Кочубея (слышал от М. С. Щепкина)» (л. 50).

Слова главы IV «из просвещенья-то мы все-таки выберем то, что погаже, наружность его схватим, а его самого не возьмем» (текст нижнего слоя рукописи, инкорпорированный Шевыревым в верхний слой при подготовке рукописи в печать) взяты карандашом в скобки. Также в скобки взяты слова последней главы: «Ведь нельзя же всегда удержать себя. Человек не Бог. Так и Чичиков, подобно размножившемуся количеству людей, любящих всякой комфорт, поворотил дело в свою пользу» (л. 79).

В конце главы IV сделано примечание, в печатном тексте 1855 года отсутствующее: «(Здесь пропуск. Чичиков улаживает дело между Ленициным и Платоновым, потом едет к Ханасаровой старухе и составляет фальшивое завещание)» (л. 63).

Возможно, что список принадлежал кому-то из близких друзей Гоголя[1086].

В списке: ОР РНБ. Ф. 199. Ед. хр. 28, – сделанном почерками четырех разных лиц, к фразе главы IV «Хозяин, Хозяйка, Мамка все побежали за одеколоном» имеется таинственная приписка: «Харчил, харчил, мамка все побежали за одеколоном» (вписано другими чернилами).

В фонде Анастасии Ивановны Толстой, жены президента Академии художеств Ф. П. Толстого (РГИА. Ф. 1663. Оп. 1. Д. 84), хранится список двух первых глав второго тома, сброшюрованных вместе со списком «Авторской исповеди». По характеру ошибок и описок, содержащихся в тексте, в том числе и в «Авторской исповеди», список предположительно может быть датирован весной 1854 года[1087].

К владельческим спискам второй половины XIX века относятся: список отрывка из главы II, сделанный рукою М. В. Киреевской (ОР РГБ. Ф. 99 (Елагины А. П., А. А. и др., Киреевские). Карт. 16. Ед. хр. 47), список рукой краеведа и этнографа Н. И. Второва (РГАЛИ. Ф. 93 (Второвы). Оп. 1. Ед. хр. 26), рукопись, «принадлежащая Александру Паротту» (РГАЛИ. Ф. 139. Оп. 3. Ед. хр. 4); список из архива Киреевских с сохранившейся частью сургучной печати и надписью: «Его Высокородию Петру Владимировичу Бахметьеву. На Тверском Бульваре в д. Тимме». На л. 1 перед началом главы I мелким почерком еще раз повторено «Его Высокородию Петру Владимировичу Бахметьеву. На Тверском Бульваре в доме Тимме <?>». На обороте обложки неизвестной рукой помета: «Жизнь и труды Погодина XIX 7»[1088]. К писарскому списку пяти глав из собрания Аксаковых (РО ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 19. Ед. хр. 19) имеется ошибочное указание в каталожной карточке: «Список рукою Шевырева». Но при этом запись на вложенном в брошюру листе, вполне возможно, могла быть сделана Шевыревым: «1я, 2я, 3я, 4я и 5 главы Ревизских (зачеркн. / и каранд. – «Мертвых») душ соч. Г. Гоголя. / На 137 л. / (см. Сочинения и письма Н. В. Гоголя. Т. 4. СПб., изд. П. А. Кулиша, 1857. – Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма. Т. 2-ой (в исправл. виде.)». На вложенном в брошюру листе карандашом проставлена дата «1857».

Другие списки – из фонда графов фон дер Пален (РГИА. Ф. 1016. Оп. 1. Д. 1016. 204 л.) с надписью карандашом: «Николай Николаевич Доброклонский, Сын Титулярного Советника»; «из библиотеки гр. Строганова» (РО ИРЛИ. Р. 1. Оп. 5. Ед. хр. 68); из собрания Бутурлиных и графов Строгановых (ОР РНБ. Ф. 116. Ед. хр. 349); из собрания А. Н. Оленина (ОР РНБ. Сист. F. XV. Ед. хр. 36, 57); из библиотеки С. Н. Бегичева (РО ИРЛИ. Ф. 652. Оп 2. Ед. хр. 73); из фонда Н. И. Стояновского (ОР РГБ. Ф. 290. Карт. 199. Ед. хр. 4); из собрания купца II гильдии, библиофила, собирателя рукописей Г. В. Юдина (РО ИРЛИ. Ф. 388. Оп. 1. № 54). Последний список занимает 51 л. объемной тетради, заполненной в обратном направлении записями по педагогике и библиографическим списком книг и статей о практике детских садов, системе воспитания детей Ф. В. А. Фребеля (1782–1852), немецкого педагога, теоретика дошкольного воспитания, создателя понятия «детский сад»; и поскольку указаны в основном издания 1864–1869 годов, возможно отнести этот список ко второй половине 1860‐х годов. Между л. 34 и 35 (постраничной пагинации) вложен листок с записью: «Пропущены слова на страницах 35, 36, 72, 83». А на л. 99 тетради напротив слов генерала Бетрищева: «Ха ха ха экой осел» – на полях вписано: «Дайте мне точку опоры, и я своим рычагом подниму весь шар земной»[1089].

Из сохранившихся списков особенный интерес представляет список глав второго тома, сохранившийся в составе цензурной копии издания 1855 года и использованной П. А. Кулишом и Н. П. Трушковским при подготовке издания 1857 года (ОР РГБ. Ф. 74. Карт. 9. Ед. хр. 30; 33 л.). Эпизоды с наиболее сложной правкой были переписаны на отдельных листах от руки. Заново прочтенные фрагменты рукописного текста Гоголя в издании Кулиша попадали нередко в раздел сносок (например, эпизод «Как отвечать на это? Вот лучше вместо того история его воспитания и детства и пусть читатель выводит ~ О поведении у Александра Петровича не было и речи»[1090]). Сделанные (преимущественно рукой Н. П. Трушковского) вставки на листах цензурной копии свидетельствовали об уже начатой работе по расслоению верхнего слоя рукописи.

Что смутило московского цензора

На титульном листе цензурного списка за № 707/1855 (хранится в Отделе редких книг и рукописей научной библиотеки МГУ, шифр 1 R y 399) значилось: «Сочинения Н. В. Гоголя найденные после его смерти» (надпись сделана рукой Н. П. Трушковского). В нижней части листа была определена стоимость издания: «Цена 2 р. 50 к. сер<ебром> без пересылки. Продается в Москве: в книжной лавке Ив. Вас. Бегунова на Страстном бульваре. В д. Загряжского. В Петербурге: в книжн<ой> лавке Фед. Вас. Бегунова на Невском прос<пекте>. В д. Энгельгардта». Ниже проставлен штамп Московского цензурного комитета с надписью «Печатать». На обороте указано: «Представлено от Трушковского Кандидата Петербургского университета Июля 21 1855 года».

По всей видимости, дата 21 июля 1855 года относилась в цензурной рукописи лишь к тексту «От издателя», написанному рукой Н. П. Трушковского и содержавшему правку – в частности, к фразе: «может быть из этого именно очерка ~ Русская девица».

Главы второго тома «Мертвых душ», переписанные писарской рукой, имели каждая сигнатуру N 922/1854, указывавшую на то, что, в отличие от текста «От издателя» в Цензурном комитете они находились еще с 1854 года.

Пометы, которые цензор И. Бессомыкин делал на полях рукописи, были в основном четырех видов: отчеркивание карандашом вертикальной линией с пометой NB; отчеркивание двумя вертикальными линиями с пометой NB, просто NB и подчеркивание волнистой линией.

Ниже мы приводим список мест, показавшихся цензору сомнительными (текст их воспроизводится в оригинальной орфографии). По не совсем ясной причине, но для нас явно благоприятной, все смущавшие цензора места, тем не менее, вошли в издание 1855 года.

Глава I:

л. 8 об.: «…да ведь чинишка на нем дрянь», а вот я завтра к нему за недоимкой…» (подчеркнуто);

л. 15: «Бессмысленно глупых гимнастических коверканий, которыя завели французы, у него не было, а на место их ручныя ремесла для занятий в саду, укрепляющия тело» (отчеркнуто двумя вертикальными линиями; на полях имеется замечание карандашом, тщательно зачеркнутое);

л. 20: «ото всех сторон России наша пылкая молодежь ~ служить, выслуживаться или же просто схватывать вершки бесцветного» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 22: «Федор Федорович Леницын, начальник одного из отделений, помещавшихся в великолепных залах, вдруг ему не понравился» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 38 об.: «…Княжна Юзякина, отсталые фрейлины прежнего двора…» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 39: «…стиснув зубы, он однако же…» (подчеркнуто);

л. 46 об.: «Нигде ни бумажки, ни перышка, ни соринки. Самый воздух как-то облагородился. Утвердился приятный запах здорового, свежего мущины, который белья не занашивает, в баню ходит и вытирает себя мокрой губкой по воскресным дням. В переднем зале покушался было утвердиться на время запах служителя Петрушки, но Петрушка скоро перемещен был на кухню, как оно и следовало» (отчеркнуто двойной вертикальной линией с пометой NB);

л. 48 об.: «полезно было даже и в геморроидальном отношении» (подчеркнуто; то же на лл. 133, 179);

л. 50 об.: «И не будучи в силах удержать справедливого негодованья, повторял он решительная скотина; решительная скотина!» (зачеркнуто карандашом);

л. 57 об.: «Человек всегда плюется – он так уж создан. Да вы не отыщете теперь во всем свете такого, который бы не плевался» (отчеркнуто двойной вертикальной линией с пометой NB).

Глава II:

л. 63: «тех картинных Генералов, которыми так богат знаменитый 12‐й год. Генерал» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 71: «Плечи, носившия некогда густые эполеты, тряслись, точно как бы носили и поныне густые эполеты» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 71 об.: «…хотя плечи и не тряслись, потому что не носили густых эполет» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 71 об.: «– Обокрадет, обворует казну, да еще каналья наград просит. Нельзя, говорит, без поощрения, трудился… Ха, ха, ха, ха!“» (отчеркнуто с пометой NB);

лл. 72–74: «Был управитель, Ваше Превосходительство, из Немцев ~ Нет. Ты полюби нас чернинькими, а белинькими нас всякой полюбит» (отчеркнут простым карандашом с пометой NB полностью эпизод об управителе-немце);

л. 76: «Любят, любят, точно любят поощренье, продолжал Генерал. Погладь, погладь его! а вот без поощренья так и красть не станет… ха, ха, ха!» (отчеркнуто).

Глава III:

л. 81: Если Полковник Кашкарев точно сумасшедший (помета NB);

л. 84 об.: «…(держа одну руку над глазами козырьком в защиту от солнца), другую же пониже на манер Венеры Медицейской» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 89: «Именьице порядочное. Поглядишь – и мужикам хорошо, и им недурно. А как просветятся там у ресторанов да по театрам, всё пойдет к чорту» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 93 об.: «Он был добряк. Но уж Русской человек как-то без прянаго слова не может обойтись. Оно ему нужно, как рюмка водки для сваренья в желудке. Что ж делать? такая натура: ничего преснаго она не любит» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 94: «„Что ж за число два? Бог любит троицу“. Съедал гость…» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 106: «даже крестьянская свинья глядела дворянином» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 110: «Целовальники такие завели теперь настойки, что с одной рюмки так станет задирать в живот, что воды ведро бы выпил» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 110: «Ей Богу, всё заводит, чтобы сбить с толку людей» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 110–110 об.: «…и священники такие сердобольные, а у нас и тех взяли, и хоронить некому» (отчеркнуто красным карандашом, а рядом простым карандашом с пометой NB);

л. 112: «Он был не совсем Русской, сам не знал, откуда вышли его предки. Он не занимался своим родословием, находя, что это в строку нейдет и в хозяйстве….» (отчеркнуто волнистой линией);

л. 115–115 об.: «Выстроены были какие-то дома в роде присутственных мест. На одном было написано золотыми буквами: Депо земледельческих орудий; на другом: Главная счетная экспедиция; далее: бюро сельских дел, школа нормального просвещенья поселян. Словом, чорт знает чего не было» (отчеркнуто двойной линией с пометой NB);

лл. 115 об.–116: «как трудно дать понять мужику, что есть высшия побуждения, которые доставляет человеку просвещенная роскошь ~ или химическое исследование почв» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 116 об.: «…ручался головой, что если только одеть половину Русских мужиков в немецкие штаны, науки возвысятся, торговля подымется, и золотой век настанет в России» (отчеркнуто волнистой линией простым карандашом с пометой NB);

л. 117: «„В таком случае изложите ее письменно. Она пойдет в Контору принятья рапортов и донесений. Контора, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в бюро сельских дел; оттоле, по сделаньи выправок, к управляющему; управляющий…“» (отчеркнуто волнистой линией простым карандашом с пометой NB);

л. 118: «Без бумажного производства нельзя этого сделать: пример Англия и сам даже Наполеон. ~ явился какой-то человек Секретарь» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 118: «какой-то не то мужик, не то чиновник» (отчеркнуто с пометой NB);

лл. 118 об.–119: «Контора подачи рапортов существовала только на вывеске, и двери были заперты. ~ у него каша и никакого толку нельзя добиться, и конторы подачи рапортов и вовсе нет, а контора построек ворует на пропалую» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 119 об.: «Тут же, схватив и бумагу и перо, написал восемь наистрожайших запросов ~ и как могло видеть равнодушно бюро сельских дел, что даже не существует контора подачи рапортов и донесений?» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 120: «Я поручу ваше дело такому человеку, который один стоит всех. Окончил университетский курс. Чтобы не терять драгоценного времени…» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 120: «Тут книги, бумага, перья, карандаши, всё. Пользуйтесь, пользуйтесь всем, вы господин. Просвещенье должно быть открыто всем» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 121–121 об.: «Тут вытащил какую-то огромную книгу с нескромными мифологическими картинками и начал их разсматривать. Такого рода картинки нравятся холостякам средних лет, а иногда и тем старикашкам, которые подзадоривают себя балетами и прочими пряностями» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 121 об.: «Все сделано и сделано отлично. Человек, о котором я вам говорил, решительный гений. За это я поставлю его выше всех и для него одного заведу целое управление» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 123–123 об.: «Да! Да ведь нужно было, что бы всё это увидели сквозь форму бумажного производства. Этак не штука. Безсознательно может и дурак увидеть, но нужно сознательно». В Сердцах схвативши шапку, Чичиков бегом из дому мимо всяких приличий. Кучер стоял с пролеткой на готове и зная, что лошадей нечего откладывать; потому что о корме пошла бы письменная просьба, и резолюция выдать овес лошадям вышла бы только на другой день» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

лл. 123 об.–124: «…на деле ход производства, что передрягу и гонку нужно дать необходимо потому, что способно все задремать и пружины управленья могут заржаветь и ослабеть; что в следствие этого события пришла ему счастливая мысль. Устроить новую контору, которая будет называться конторою наблюдения за конторою построек, так что уже тогда никто не осмелится украсть» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

лл. 124 об.–125: «…отражаются карикатурно и виднее глупости всех этих умников ~ Ведь хуже Француза расстроили так что теперь какой-нибудь Петр Петрович Петух еще хороший помещик» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 125–125 об.: «Ну да, всё в ломбард. Сказав это, Костанжогло стал по немногу сердиться. – Завел свечной завод, из Лондона мастеров выписал, свечным торгашем сделался. Помещик – этакое званье почтенное! Идет в мануфактуристы и фабриканты. Прядильныя машины заводит, кисеи делает шлюхам городским девкам» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 126: «Да и то потому занялся, что набрело много работников, которые умерли бы с голоду. Год голодный, а все по милости фабрикантов, упустивших посевы. Этаких фабрик у меня, брат, наберется много. Всякой год…» (отчеркнуто двойной вертикальной линией с пометой NB);

лл. 126 об.–127: «Он для этого съездит нарочно в Англию; вот в чем дело! Дурачье! И ведь глупей в сотеро станет после того как возвратится из за границы. – Сказавши это, Костанжогло плюнул» (отчеркнуто);

л. 127–127 об.: «Ведь теперь явилось в Русском характере донкишотство, которого никогда не было. Просвещенье придет ему в ум, сделается Донкишотом. ~ настроит на миллион рублей бестолковых больниц да заведений с колоннами, разорится да и пустит всех по миру: вот тебе и человеколюбье. Дурачье, ослы!» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

лл. 128–129: «Думают, как просветить мужика, – чтоб все были как хлебопашец (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л 129 об.–130: «Фабрики заведутся сами собой. ~ Я двадцать лет живу с народом, я знаю какие от этого следствия» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 130–130 об.: «Гм. Политические экономы! ~ Дурачье… И в гневе он плюнул. (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 132 об.: «Притом у нас дворяне и без того уже кричат на меня, будто я, пользуясь крайностями и разоренным…» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 134 об.: «…он затевает там какой-нибудь обед своей любовнице, или на сумасшедшую ногу убирает мебелями дом, или с распутницей в Маскарад юбилей там какой нибудь в память того что он даром век прожил, а ему давай деньги в займы… Здесь Костанжогло плюнул и чуть-чуть не выговорил несколько неприличных и бранных слов…» (отчеркнуто двойной волнистой линией с пометой NB);

лл. 135 об.–136: «Выдумали, что в деревне тоска. ~ Дураки, дурачье, ослиное поколенье!» (отчеркнуто двойной волнистой линией с пометой NB);

л. 138 об.: «Бог предоставил себе дело творенья, как высшее из всех наслаждений» (отчеркнуто двойной волнистой линией с двумя пометами NB);

л. 138 об.: «Глотали слюнку его уста» (помета NB);

л. 141 об.: «Будь у меня государство, я бы его сей же час сделал Министром финансов» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 142: «Скоро половина России будет в его руках» (отчеркнуто с двумя пометами NB).

Глава IV:

лл. 153 об.–154: «И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни Бог, чтобы из‐за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 154–154 об.: «Вот смотрите, сказал Костанжогло, указывая пальцем. Довел мужика до какой бедности! Ведь ни телеги, ни лошади. Случился падеж, уж тут нечего глядеть на свое добро. Тут все свое ~ А земля-то какова! разглядите землю! говорил он, указывая на луга, которые показались скоро за избами. Все поемные места!» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 152 об.: «Пример вам лучшие города наши. Красивее те, которые сами построились, где каждый строился по своим надобностям и вкусу…» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 158: «Жаль больше всего мне мужичков бедных.. Я вижу, им нужен пример, а с меня что за пример? Что прикажете делать? (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 158 об.: «Русской человек, вижу по себе, не может без понукателя: так и задремлет и закиснет». – Странно, сказал Платонов, от чего Русской человек способен так задремать и закиснуть, что если не смотришь за простым человеком во все глаза, сделается и пьяницей, и негодяем?» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

лл. 158 об.–159 об.: «Бог весть от чего». Ведь вот мы и просветились. ~ не умеем мы жить от чего-то другого, а от чего, ей Богу, я не знаю» (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 159 об.: «Иной раз право мне кажется, что будто я какой-то пропащий человек» (первоначальный вариант фразы: «иной раз право мне кажется, что будто Русской человек какой-то пропащий человек») (отчеркнуто волнистой линией с пометой NB);

л. 160–160 об.: «Еще вот сюда поворотим, сказал Хлобуев, осмотрим крестьянские поля. Право, мне кажется, продолжал он прерванный разговор, мы совсем не для благоразумия рождены. ~ Вот знаю одного: был умный мужик. Из ничего нажил сто тысяч, пришла в голову дурь сделать ванну из Шампанского и выкупался в шампанском» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 161 об.: «Один чесал у себя пониже спины….» (помета NB);

л. 163: «Если их вытребовать по судам, так и все именье останется по судам» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 164: «Было бы только чем пиявок накормить» (помета NB);

л. 165: «…об учителе Закону Божию, музыке, танцованью…» (помета NB);

л. 168: «Еще бы, подумал Чичиков, этакому дураку послал Бог двести тысяч!» (отчеркнуто);

л. 170 об.: «Сегодня поп в ризах служил там молебен, завтра давали репетицию французские актеры» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 171 об.: «…служил благодарственный молебень и вновь начинал беспутную жизнь свою» (помета NB);

лл. 177 об.–178: «Брат Василий все утверждал, что слуги не сословие ~ заведутся у него под сертуком немецким и клопы, и блох несчетное множество. В этом, может быть…» (отчеркнуто двойной линией с двумя пометами NB);

л. 181: «…выслужился в Петербурге, женившись там на чьей-либо» (отчеркнуто с пометой NB);.

лл. 185 об.–186: «от взаимного удовольствия или чего-либо другаго, ребенок вдруг повел себя не хорошо. ~Да ведь как бестия, волки б его съели, метко обделал канальченок проклятой!» (отчеркнуто с пометой NB).

Глава заключительная:

л. 188–188 об.: «…крадет у детей своих ради какой-нибудь приезжей актрисы; тот у крестьян ради мебелей Гамбса…» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 189: «истребители добытых кровью и трудами денег» (отчеркнуто);

л. 190: «служители, в надежде на будущие взятки…» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 190: «Беда уж это столкновенье сословий для увеселенья!» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 197: «А там пусть приезжий из Петербурга чиновник разбирает, пусть разбирает, пускай его разбирает» (отчеркнуто);

л. 199: «как отставной гусарский полковник» (помета NB);

л. 199 об.: «Ярмарка в городе Тьфуславле» (помета NB);

л. 209 об.: «Притом я не способен к взяткам, и себе помешаю, и другим поврежу. Там уж у них и касты свои образовались» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 213 об.: «…ничего уж не видать. Так все запуталось» (отчеркнуто);

л 214 об.: «Это не то что иной чиновник, которого все боятся, и от которого (так! – Е. Д.), а с вами, зная что вы просите на церковь, охотно разговорятся» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 217 об.: «Раскольники там и всякие бродяги ~ против властей и порядков» (отчеркнуто);

л. 218 об.: «Чиновник не имеет возможности да и мужик-то с ним не будет откровен» (отчеркнуто);

л. 220 об.: «Как птицы слетаются на мертвечину» (помета NB);

л. 229 об.: «Промозглый, сырой чулан с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат ~ дряглая печь, сквозь щели которой только дымило, а тепла не давало» (отчеркнуто тремя вертикальными линиями с двумя пометами NB);

л. 233 об.: «А эти мерзавцы, которые по судам берут тысячи с казны, не богатых людей грабят последнюю копейку сдирают с того, у кого нет ничего!» (отчеркнуто двумя линиями с пометой NB);

л. 234: «Где справедливость небес?» (отчеркнуто)

л. 236 об.: «Благодетель! вы всё можете сделать. Не закон меня устрашит. ~ Он обнял ноги старика» (отчеркнуто);

л. 243–243 об.: «Самосвитов, эпикуреец, лихач, в плечах аршин ~ Но за неименьем военного поприща…» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 243 об.: «…но высшее над собою начальство он считал чем-то в роде неприятельской батареи…» (отчеркнуто);

л. 244–244 об.: «Все станем работать за вас и ваши слуги. Тридцать тысяч на всех и ничего больше». ~ «Тридцать тысяч! Тут уже все вместе и нашим, и Генерал Губернаторским, и Секретарю» (отчеркнуто с пометой NB);

лл. 245 об.–249 об.: «А между тем завязалось дело размера беспредельнаго в судах ~ В это время доложили ему, что пришел откупщик. Пусть войдет, – сказал Князь. Старик взошел» (отчеркнуто двойной линией со множеством помет NB);

л. 249 об.: «Подлог завещания и еще какой!.. публичное наказание плетьми за этакое дело» (отчеркнуто и знак вопроса);

л. 250: «Бесчестнейшее дело, и к стыду замешались первые чиновники города, сам Губернатор. Он не должен быть там, где воры и бездельники, сказал Князь с жаром» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 250: «Ведь Губернатор наследник…» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 250 об.: «Ни одного чиновника нет у меня хорошего, все мерзавцы!» (отчеркнуто двумя линиями с двумя пометами NB);

лл. 251 об.–252: «Афанасий Васильевич! преступленье против коренных государственных законов, равное измене земле своей ~ Ведь участь постигла ровная и Дерпенникова и какого-нибудь Вороного-Дрянного, а ведь преступленья их неравны» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 254 об.: «Да если позволите, ваше Сиятельство, так я поговорю и с Раскольниками. ~ стыдно в такое время думать о своей прибыли, когда умирают с голода. У меня есть…» (отчеркнуто с тремя пометами NB);

л. 257 об.: «Чичиков уже успел переговорить кое с кем из чиновников казусников. Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока юрисконсульта» (отчеркнуто);

л. 258 об.: «Наступят времена голода и бедность, как во всем народе, так и порознь во всяком» (отчеркнуто с пометой NB);

л. 261: «…начиная от губернатора до титулярного советника ~ всё не без волненья» (отчеркнуто двойной линией с пометой NB);

лл. 261 об.–266 об.: «– Уезжая в Петербург, я почел приличным повидаться с вами ~ уже нам всем темно представляется, и мы едва?» (отчеркнут весь финальный эпизод).

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

ЛИТЕРАТУРНАЯ БИОГРАФИЯ ПАВЛА ИВАНОВИЧА ЧИЧИКОВА И ЖИЗНЕННЫЙ ТЕКСТ НИКОЛАЯ ВАСИЛЬЕВИЧА ГОГОЛЯ

Павел Иванович Чичиков, признаюсь, для меня презагадочный <человек>.

«Мертвые души». Часть 2

К. С. Станиславский, готовя свою знаменитую постановку «Мертвых душ» на сцене Московского Художественного театра (премьера состоялась в 1932 году), обратил внимание на несценичность образа Чичикова. «Самой неблагодарной ролью во всех переделках», говорил он, является роль Чичикова, формирующая «монотонный ритм», избежать которого можно «только через сквозное действие»[1091]. Решив построить сюжетную линию спектакля на последовательном развитии замысла Чичикова и повернув ее «в сторону чичиковской авантюры»[1092], режиссер призвал актеров «порыться в своих душах» и найти в себе зло, которое выплескивается при встрече персонажей с Чичиковым, сделав таким способом акцент не на Чичикове, а на других персонажах поэмы[1093].

Примечательно, что и задолго до Станиславского инсценировщики поэмы обращали внимание на «несценичность» Чичикова, каким он был выведен у Гоголя. Последнее они пытались компенсировать собственно драматургическими приемами. Так, уже самая первая инсценировка «Мертвых душ», сыгранная в Александринском театре в бенефис режиссера театра Н. И. Куликова, состояла из двух сцен – в первой гоголевские персонажи еще только говорили о Чичикове, сам же он появлялся лишь во второй сцене, ближе к концу спектакля[1094].

Первые читатели поэмы, а вместе с ними и литературные критики также увидели в Чичикове не столько характер, сколько проявитель тех характеров, которым суждено было появиться на страницах «Мертвых душ». Не имея собственной речевой характеристики (это особенно видно в первом томе), с Маниловым Чичиков говорит в стилистике Манилова, с Коробочкой – в ее стилистике, и т. д., выказывая высшую степень подстраиваемости под собеседника, которую можно было бы в ином случае назвать также и протеизмом. С. Т. Аксаков вспоминал, например, как на первую часть поэмы прореагировал М. П. Погодин:

…он, между прочим, утверждал, что в первом томе содержание поэмы не двигается вперед; что Гоголь выстроил длинный коридор, по которому ведет своего читателя вместе с Чичиковым и, отворяя двери направо и налево, показывает сидящего в каждой комнате урода[1095].

Уже в наши времена изучение нарративного принципа «Мертвых душ» заставило Дональда Фангера (Fanger, Donald) вспомнить о знаменитом определении, которое дал жанру романа Стендаль: «зеркало, с которым прогуливаются вдоль дороги» (un miroir qu’on promène le long d`un chemin). В «Мертвых душах» таким зеркалом, утверждал он, является Чичиков, которого Гоголь прогуливает по большой дороге[1096].

В определенной степени можно сказать, что подобная трактовка немало отвечала и замыслу самого Гоголя. Во всяком случае, в «Авторской исповеди» мы читаем:

Я начал было писать, не определивши себе обстоятельного плана, не давши себе отчета, что такое именно должен быть сам герой. Я думал просто, что смешной проект, исполненьем которого занят Чичиков, наведет меня сам на разнообразные лица и характеры…[1097]

Создается весьма любопытная ситуация. В «Мертвых душах», этом позднем изводе плутовского романа[1098], главный герой (Чичиков) наследует от своих предшественников сюжетную функцию (он тот, кто связует воедино различные главы поэмы и различных персонажей), но при этом сам оказывается лишенным той яркой харáктерности, которая обычно отличает пикаро. Он – герой, лишенный формы, а возможно, даже и содержания, «ни то ни се», «не так чтобы слишком толстый, однако ж и не тонкий»[1099].

В ряде современных трактовок, по большей части зарубежных, делается попытка придать подобной инертности и бесформенности Чичикова некий метафизический смысл. Под диктатом хайдеггеровского безличного man живет гоголевский Чичиков, пленник повседневности, утверждает представитель философско-антропологической критики Хорст-Юрген Герик[1100]. Другой немецкий исследователь, сравнивая «Мертвые души» с романом Г. Флобера «Бувар и Пекюше», видит точки пересечения обоих произведений в том, что герои (Чичиков, Бувар, Пекюше) предстают как само воплощение «чудовищного самодовольства посредственности»[1101]. Перечень этот можно было бы продолжить.

Но… и тут как раз начинается самое интересное. Стоит внимательно вчитаться в текст поэмы, как становится очевидно, что тот, кого мы легко можем принять за персонаж аморфный, лишенный собственной индивидуальности катализатор, выражение хайдеггеровского man и пр., являет собой на самом деле сложнейший литературный и жизненный конструкт. А конструирование образа, в которое включается (по принципу mise en abyme) также и конструирование биографии Чичикова, происходит на множественных уровнях.

Кто создает биографию Чичикова

1. Свою биографию (автобиографию) Чичиков конструирует в первую очередь сам, ориентируясь на различные литературные и социальные коды: светского человека (honnête homme, вариант: comme il faut), сентиментального героя, пострадавшего за правду добродетельного персонажа (ср. в разговоре Чичикова с Маниловым: «чего не потерпел я? как барка какая-нибудь среди свирепых волн… Каких гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за что? за то, что соблюдал правду…»[1102]).

В некоем пределе проскальзывающие в самохарактеристике Чичикова библейские коннотации связывают его облик, возможно, даже несколько кощунственно, с Христом[1103]: «Погубит он мою душу. Зарежет, как волк агнца!»[1104] Еще один способ самоидентификации Чичикова – честный плут, чье плутовство никому не приносит вреда:

…зачем на меня обрушилась беда? Кто ж зевает теперь на должности? – все приобретают. Несчастным я не сделал никого: я не ограбил вдову, я не пустил никого по миру, пользовался я от избытков, брал там, где всякой брал бы; не воспользуйся я, другие воспользовались бы. За что же другие благоденствуют, и почему должен я пропасть червем?[1105]

2. Биографию Чичикова конструируют также и другие персонажи поэмы, причем конструирование это происходит в разных модальностях: от рождения слуха, сознательного запуска механизма сплетни вплоть до порождения мифа[1106]. Так, Чичиков последовательно, как мы помним, оказывается то заезжим гусаром, собравшимся похитить губернаторскую дочку, то Антихристом, то Наполеоном (Бонапартом), то капитаном Копейкиным[1107]. Впрочем, при всей фантазийности тех, кто эти амплуа Чичикову создает, в событийном ряду поэмы они оказываются не столь уж и произвольными, ибо поддерживаются также и авторской характеристикой. Вспомним сцену первой встречи Чичикова с незнакомкой в главе пятой первой части «Мертвых душ». «Попадись на ту пору вместо Чичикова какой-нибудь двадцатилетний юноша, гусар ли он, студент ли он…» – комментирует встречу автор, поясняя притом, что «Чичиков не гусар и не студент», а «благоразумный человек»[1108]. И все же слово произнесено (в риторике это называется praeteritio, род стилевого умолчания), и амплуа гусара так и остается в подтексте характерологии Чичикова, а не только в сплетнях, отзываясь и в дальнейшем тексте поэмы (так Чичиков на балу в какой-то момент сам чувствует себя «чуть-чуть не гусаром»[1109]).

То, что «гусарство» есть не просто тень, но еще и имманентная составляющая образа, проницательно почувствует и Н. Г. Чернышевский, сделав запись в своем дневнике:

Дивился глубокому взгляду Гоголя на Чичикова, как он видит поэтическое или гусарское движение его души (встреча с губернаторской дочкой на дороге и бале и другие его размышления…)[1110]

3. Еще одним «субъектом» конструирования биографии Чичикова весьма примечательным образом оказывается та высшая сила, о которой неоднократно говорится в поэме и которая совершенно неожиданно вмешивается в ход событий. Уже в ранних редакциях первой части «Мертвых душ» в описании состояния Чичикова после сцены разоблачения присутствовало упоминание «неясной силы», действующей «впоперег» герою и определяющей его поведение:

В мозгу как будто у него сидело что-то посторон<нее>, как будто какой-нибудь злой дух проходил впоперег всему, к чему он ни задумывал обратить мысли…[1111]

Порой эта высшая, неясная сила персонифицируется у Гоголя, видящего один из ее источников в человеческой страсти (страстях), отношение к которым у него отнюдь не однозначное.

И, может быть, в сем же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес. И еще тайна, почему сей образ предстал в ныне являющейся на свет поэме, —

читаем мы в одиннадцатой главе первой части поэмы[1112]. Строки, в которых традиционно видится залог будущего продолжения «Мертвых душ», равно как и направленность этого продолжения, возможность воскрешения героя, его нравственного просветления. А также во многом приписанная Гоголю критикой и ныне ставшая «общим местом» герменевтики «Мертвых душ» ориентация замысла поэмы на «Божественную комедию» Данте, о чем мы уже достаточно подробно говорили в предыдущих разделах книги.

К процитированным строкам о чичиковской страсти, его влекущей и которая – «не от него», могло бы служить комментарием также и определение, которое в главе «В чем же наконец существо русской поэзии…» Гоголь дал трансцендентальности поэзии В. А. Жуковского: «твердое признание незримых сил, хранящих повсюду человека»[1113].

Мотив, который, собственно, и вплетается в концепцию судьбы центрального персонажа «Мертвых душ». Но одновременно мы находим и другой авторский комментарий к иному, но сходному по своему пафосу пассажу поэмы: «Бесчисленны, как морские пески, человеческие страсти…»[1114]

На странице экземпляра «Мертвых душ» Гоголь позднее сделает карандашную заметку:

Это я писал в «прелести», это вздор – прирожденные страсти – зло, и все усилия разумной воли человека должны быть устремлены для искоренения их. Только дымное надмение человеческой гордости могло внушить мне мысль о высоком значении прирожденных страстей – теперь, когда стал я умнее, глубоко сожалею о «гнилых словах», здесь написанных. Мне чуялось, когда я печатал эту главу, что я путаюсь, вопрос о значении прирожденных страстей много и долго занимал меня и тормозил продолжение «Мертвых душ». Жалею, что поздно узнал книгу Исаака Сирина, великого душеведца и прозорливого инока. Здравая психология и не кривое, а прямое понимание души встречаем лишь у подвижников-отшельников. То, что говорят о душе запутавшиеся в хитро сплетенной немецкой диалектике молодые люди, – не более как призрачный обман. Человеку, сидящему по уши в житейской тине, не дано понимания природы души[1115].

Но здесь мы переходим к еще одному уровню конструирования житейской и литературной биографии Чичикова.

4. Возможно, в силу мнимой аморфности персонажа, его не резко заданной характерности конструкт Чичикова дополнительно создается (уже за рамками самого текста поэмы – но безусловно спровоцированный автором) читательским ожиданием тех, кто в течение уже полутора веков интерпретирует Чичикова в собственной системе координат, формируя тем самым предельно широкую и крайне внутренне противоречивую герменевтику образа.

Противоречивость эта не в последнюю очередь затрагивает тему высшей силы и страстей. Каково происхождение страстей и той таинственной силы, что определяет поступки и сам абрис героя? Гоголевский текст, как мы уже видели, дает самые широкие возможности для герменевтики. И если для одних критиков, как, например, В. Зеньковского, первая, вторая, а возможно, еще и третья части поэмы были объединены у Гоголя темой преодоления «всяких страстей», «в частности, обольщения богатством (как основной болезни людей), с помощью того вдохновения, какое создается через приобщение к красоте, к праведному хозяйству»[1116], то, например, А. К. Воронский усматривает в теме человеческих страстей неизбывность и одновременно тот нравственный тупик, в который попадает и сам Гоголь, и его герой:

Но если есть страсти, избрание которых не от человека, а от Провидения, то опять выходит, что дело не в самом человеке <…>. Это был фатализм, это был новый тупик[1117].

Не менее противоречивы и, во всяком случае, предельно разнообразны те ролевые маски, которые Чичикову post factum приписала критика. Если некоторые из них находят опору в самом гоголевском тексте, то иные явно выходят за его пределы.

Так, вопрос о Чичикове – плуте, авантюристе или ловком предпринимателе был поднят еще в гоголевские времена. «…Чичиков как приобретатель не меньше, если еще не больше Печорина – герой нашего времени», – писал в 1845 году В. Г. Белинский[1118]. В защиту «приобретательства» высказался и автор одного из писем «по поводу „Мертвых душ“», написанных как отклик на предисловие ко второму изданию поэмы:

Почему же это безнравственно – быть приобретателем? Неужели одно инстинктивное чувство «приобретать», на котором основаны и живут цивилизованные общества, – в состоянии до такой степени обезобразить всего человека? <…> Возьмите, в свете есть целая страна, которая более ничего не делает, как приобретает и приобретает: это – Американские Штаты. Конечно, приобретатель легко может сделаться, в одну минуту! – но зачем же обвинять принцип, а не человека?[1119]

Значительное «укрупнение» фигуры Чичикова как предпринимателя, который «мыслит и действует даже с опережением», ви´дение в нем (и позитивное, и негативное) будущего нынешней промышленной цивилизации происходит в 1870–1880‐е годы. Если в интерпретации Н. Я. Данилевского Чичиков предстает еще как «герой практической жизни», «Улисс своего рода», все же отразивший в себе всю «бедность содержания русской жизни»[1120], то уже Д. С. Мережковский в 1903–1906 годах почти в трагической тональности заговорит о «росте» Чичикова и опасных масштабах этой фигуры в современном мире:

Странствующий рыцарь денег, Чичиков кажется иногда в такой же мере, как Дон-Кихот, подлинным, не только комическим, но и трагическим героем, «богатырем» своего времени. <…> По мере того как мы умаляемся, теряем все свои «концы» и «начала», все «вольнодумные химеры», наша благоразумная середина, наша буржуазная «положительность» – Чичиков – кажется все более и более великой, бесконечной[1121].

Вспомним в этой связи и толкование Андреем Белым Чичикова как «хозяина-приобретателя», родоначальника «многих тузов» «нашей недавней промышленности»: «дед, ограбивши на дороге, замаливал грех пудовыми свечами; сын его закидывал Азию дешевыми ситцами; внук, выродок, – попадал в министры Временного правительства». Чичиков – «будущий Щукин: закидает Персию ситцами, отслюнявив на Психологический институт двести тысяч»[1122] (см. также с. 323 наст. изд.).

Наряду с антитезой «плут – приобретатель» как двумя антитетичными ипостасями образа критикой проигрываются и иные антитетичные маски: Чичиков как воплощение Сатаны – и Чичиков как символ победы над Сатаной. Для Мережковского, например, не Сатана «обольстил» Чичикова, в чем последний пытается уверить Муразова, а он сам – «Сатана, который всех обольщает»[1123].

Напротив, Ю. Н. Говоруха-Отрок (Ю. Николаев), полемизируя со статьей В. В. Розанова «„Легенда о Великом инквизиторе“ Ф. М. Достоевского», именно в Чичикове, в сцене его покаяния во втором томе, увидит редкий случай, когда «душа человеческая», которую Гоголь чаще показывает «мертвою, поборотою плотью, забывшею себя», неожиданно приводится «в движение»[1124].

И еще одна ролевая парадигма Чичикова, под пером критиков постоянно менявшая свою смысловую насыщенность во времени: герой асексуальный, каким он, в общем-то, и предстает у Гоголя, легко оказывается наделенным всеми качествами мужа и отца семейства. Возможными регистрами трактовки данной темы оказываются то признание высокого человеческого призвания Чичикова, что смыкается с темой его нравственного воскрешения во второй и третьей частях поэмы[1125], то пародия на штампы сентиментализма и идеалы сентиментальной эпохи, осуществление которых может оказаться для героя роковым. Подобная модель проигрывается, как мы видели, и в написанном А. Е. Ващенко-Захарченко в 1857 году продолжении поэмы. Или, как у Мережковского, «утверждение бесконечного продолжения человеческого рода, бесконечного прогресса» как «вечное оправдание всех нелепостей буржуазного строя, вечное возражение против религии, которая говорит: „враги человеку домашние его“; вот „прочное основание“, о которое разбиваются все крылатые „химеры“, все христианские пророчества о конце мира»[1126].

А возможно, еще и очередной трюк ловкого авантюриста, готового опошлить все, что ни есть святого в жизни[1127].

Излюбленные роли Чичикова

Каждую из перечисленных здесь ролевых, языковых и поведенческих масок Чичикова, создаваемых то им самим, то иными персонажами поэмы, то таинственной внешней силой, а то и читателями-критиками, можно было бы рассматривать отдельно. Мы же позволим себе остановиться на тех ролевых масках Чичикова, которые он вполне сознательно «продуцирует» сам и где выстраивает свое «сообщение» как театральную роль, при анализе которой можно говорить о сочетании интеллектуальной, эмоциональной и телесной стратегий. Речь, таким образом, пойдет о проигрываемой Чичиковым роли светского человека, «благородного человека» (то, что во французской культуре именовалось honnête homme), а также о нескольких смежных ей ролях.

Уже первые критики обратили внимание на некую несообразность знаменитой чичиковской брички целям приехавшего в губернский город Чичикова. Эта деталь стала для современников одним из поводов упрекать Гоголя в отступлении от бытовой достоверности:

Странно: как никто в городе, где гостил Чичиков, не заметил, что он разъезжал по гостям в бричке; а таким образом, в спесивом мнении губернской и уездной знати отнюдь не мог заслужить ни малейшего внимания, как бедняк, не имеющий ни дорожной коляски, ни порядочно одетого слуги, ни черного фрака[1128].

Но думается, что вовсе не случайно у Гоголя до поры до времени светское общество принимает Чичикова за своего: он мог приехать в какой угодно бричке, однако выказываемые им манеры сразу же маркировали его как человека «своего круга». Иными словами, тот самый протеизм Чичикова, о котором уже шла речь выше, умение Чичикова подстраиваться под собеседника, сделавшее в глазах многих его фигуру столь нехарактерной, можно рассматривать как навык светского общения, светского обхождения, кодекс которого был сформирован во Франции эпохи Старого режима, распространившись затем по всей Европе и сыграв немаловажную роль в России.

Позволим себе здесь напомнить, чтó понималось в дореволюционной Франции под понятием honnête homme («благородный», вариант: «порядочный», «честный» человек). Порядочный человек находил свое удовольствие в социальной жизни. В ней он практиковал искусство нравиться, которое, как уже было сказано, предполагало умение приспособиться ко всему, принося в жертву даже и свою индивидуальность. Вспомним в этой связи, что именно в этих терминах Чичиков и описан Гоголем:

Павел Иванович наш показал необыкновенно гибкую способность приспособиться ко всему[1129].

Сравним с описанием проживания Чичикова у Тентетникова:

В поступках же своих поступал еще более кстати. Вовремя являлся, вовремя уходил. Не затруднял хозяина запросами в часы неразговорчивости его. С удовольствием играл с ним в шахматы, с удовольствием молчал. <…> Словом, он не мешал хозяину никак[1130].

Считалось, что «порядочный» человек должен обладать качествами одновременно хорошего психолога и философа, дабы уметь управлять собой и управлять другими. Позже эти свойства назовут мимикрией, лицемерием, инструментализацией, но в свое время они входили в набор свойств именно порядочного человека. Вспомним в этой связи то впечатление, которое в самом начале поэмы Чичиков производит на губернское общество, умело завоевывая тем самым его доверие:

О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, – он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о билиартной игре – и в билиартной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках – и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. – Но замечательно, что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор, что он дельный человек; жандармский полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты, что он знающий и почтенный человек; полицеймейстер, что он почтенный и любезный человек; жена полицеймейстера, что он любезнейший и обходительнейший человек[1131].

Подчинение правилам приличия (все имеет свое время и свое место) – одно из важнейших требований кодекса светского человека. Обратим внимание, что слово «приличие» есть также одно из наиболее часто употребляемых и самим Чичиковым и Гоголем в его описании своего героя. Попав на «губернаторскую вечеринку», «приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для человека средних лет…»[1132].

Заподозрил что-то неладное Манилов, взглянул на Чичикова, но «глаза гостя были совершенно ясны, не было в них дикого, беспокойного огня, какой бегает в глазах сумасшедшего человека, все было прилично и в порядке»[1133] Даже «средние лета» Чичикова оказываются «приличными»[1134].

Характерно, что то же приличие Чичиков сохраняет и во второй части поэмы:

Господин, необыкновенно приличной наружности, соскочил на крыльцо <…>. Читатель, может быть, уже догадался, что гость был не друго<й> кто, как наш почтенный, давно нами оставленный Павел Иванович Чичиков. Он немножко постарел, как видно не без бурь и тревог было для него это время. Казалось, как бы и самый фрак на нем немножко поустарел. И бричка, и кучер, и слуга, и лошади, и упряжь как бы поистерлись и поизносились. Казалось, как бы и самые финансы не были в завидном состоянии. Но выраженье лица, приличье, обхожденье остались те же. Даже как бы еще приятнее стал он в поступках и оборотах, еще ловче подвертывал под ножку ножку, когда садился в кресла…[1135]

Еще одна примета «порядочного человека», проливающая дополнительный свет на Чичикова: нравственные качества требуются ему лишь в той мере, в какой они способствуют светскому общению. Так и Чичиков в поэме свою не слишком честную игру ведет самыми что ни есть внешне приличными средствами, вполне отвечая латинской пословице Intus ut libet, foris ut moris est («Внутри как угодно, внешне в соответствии с моралью»), вошедшей в моду во Франции Старого режима[1136].

Наконец, можно вспомнить, что «лучшим козырем благородного человека» считались легкость, непринужденность, грациозность. Не отсюда ли – спросим себя – происходят антраша отнюдь не спортивного Чичикова, описание которых неоднократно появляется в тексте поэмы. Вспомним в главе восьмой первого тома поэмы сцену приготовления к балу у губернатора:

Самое довольное расположение сопровождало его во все время одевания: надевая подтяжки или повязывая галстук, он расшаркивался и кланялся с особенною ловкостию, и хотя никогда не танцевал, но сделал антраша. Это антраша произвело маленькое невинное следствие: задрожал комод, и упала со стола щетка[1137].

Так и в заключительной главе второго тома поэмы:

Он попробовал, склоня голову несколько на бок, принять позу, как бы адресовался к даме средних лет и последнего просвещения: выходила, просто, картина. Художник, бери кисть и пиши. В удовольствии, он совершил тут же легкой прыжок, вроде антраша. Вздрогнул комод, и шлепнула на землю склянка с одеколоном[1138].

Читая поэму, нельзя не заметить и ту роль, которая отводится в ней одежде Чичикова, его заботам о гигиене, неторопливости и тщательности, которые он проявляет в самом процессе одевания, а также его «нетрадиционным нарядам» (чего стоят одни фраки, то брусничного цвета с искрой, то наваринского дыму с пламенем[1139]). Вспомним, например, разительное описание подготовки Чичикова к балу в уже упомянутой выше сцене:

Все постороннее было в ту ж минуту оставлено и отстранено прочь, и все было устремлено на приготовление к балу; ибо, точно, было много побудительных и задирающих причин. Зато, может быть, от самого созданья света не было употреблено столько времени на туалет. Целый час был посвящен только на одно рассматривание лица в зеркале. Пробовалось сообщить ему множество разных выражений: то важное и степенное, то почтительное, но с некоторою улыбкою, то просто почтительное без улыбки; отпущено было в зеркало несколько поклонов в сопровождении неясных звуков, отчасти похожих на французские, хотя по-французски Чичиков не знал вовсе. Он сделал даже самому себе множество приятных сюрпризов, подмигнул бровью и губами и сделал кое-что даже языком; словом, мало ли чего не делаешь, оставшись один, чувствуя притом, что хорош, да к тому же будучи уверен, что никто не заглядывает в щелку. Наконец он слегка трепнул себя по подбородку, сказавши: «Ах ты, мордашка эдакой!», и стал одеваться…[1140] (курсив мой. – Е. Д.).

Время проходит, многое меняется в жизни Чичикова, но внимание к одежде остается во втором томе прежним:

Белей и чище снегов были на нем воротнички и манишка, и, несмотря на то что был он с дороги, ни пушинки не село к нему на фрак, – хоть приглашай сей же час его на именинный обед. Щеки и подбородок выбриты были так, что один слепой мог не полюбоваться приятной выпуклостью круглоты их[1141].

И далее, уже в заключительной главе:

Чичиков великодушно расплатился с портным и, оставшись один, стал рассматривать себя на досуге в зеркале, как артист с эстетическим чувством и con amore. Оказалось, что все как-то было еще лучше, чем прежде: щечки интереснее, подбородок заманчивей, белые воротнички давали тон щеке, атласный синий галстук давал тон воротничкам. Новомодные складки манишки давали тон галстуку, богатый бархатный [жилет] давал [тон] манишке, а фрак наваринского дыма с пламенем, блистая, как шелк, давал тон всему. Поворотился направо – хорошо! Поворотился налево – еще лучше! Перегиб такой, как у камергера…[1142]

Пожалуй, эта страсть и внимание к одежде Чичикова уже не от «благородного человека» (honnête homme) – его кодекс не предполагал столь очевидной яркости и заметности. Скорее другое: в страсти этой просвечивают приметы иного культурного героя, даже более близкого Чичикову по времени, – а именно денди, роль которого была весьма велика в 1830–1840‐х годах не только в Европе, но и в России и поведенческий сценарий которого Чичиков в своей манере одеваться отчасти проигрывает[1143].

Отступление от правил

Выше уже обращалось внимание на то, что, как Гоголь ни подчеркивает лабильность и приспосабливаемость Чичикова, его умение себя вести и легкость в поведении, порой (причем задолго до разоблачения) также и Чичиков оказывается уязвим и что-то обязательно падает на пол при исполнении им антраша. Эта заметная для читателя уязвимость дала повод некоторым современным критикам говорить о том, что Гоголь попросту травестировал требования, предъявляемые к человеку света, и что «Мертвые души» сыграли

плохую шутку с дворянской идеологией, которая десятилетиями доминировала в среде русской культурной элиты. Они представили зрелище ее кончины и вместе с тем показали, что все это время она была, как и гоголевский прокурор, мертва[1144].

Думается, однако, что у Гоголя все обстояло несколько сложнее, и можно было бы говорить не столько о пародировании или травестии светского кодекса, сколько об «игре» и автора, и героя в различных регистрах. Впрочем, «игра» здесь слово не самое подходящее, поскольку в определенные моменты Чичиков, а вместе с ним и Гоголь из игры как раз-то и выходят. Выход этот совершается на самых разных уровнях начиная с этикетного (так, Чичиков, прекрасно знающий правила обхождения, позволяет себе высмаркиваться, «как труба»[1145], или, в порыве радости, чуть не производит «даже скачок по образцу козла, что, как известно, производится только в самых сильных порывах радости»[1146]). Способность вести себя как подобает светскому человеку неожиданно совершенно отказывает ему, как только он попадает к дочке губернатора, в разговоре с которой он никак не может попасть в тон (а в результате дочка зевает):

Герой наш поворотился в ту ж минуту к губернаторше и уже готов был отпустить ей ответ, вероятно, ничем не хуже тех, какие отпускают в модных повестях Звонские, Линские, Лидины, Гремины и всякие ловкие военные люди, как, невзначай поднявши глаза, остановился вдруг, будто оглушенный ударом. <…> так смешался, что не мог произнести ни одного толкового слова и пробормотал чорт знает что такое, чего бы уж никак не сказал ни Гремин, ни Звонский, ни Лидин. Он отвечал, что уже имел счастие нечаянным образом познакомиться; попробовал еще кое-что прибавить, но кое-что совсем не вышло. Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям; а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу с тем, чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то, и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека; вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он: не платок ли, но платок в кармане; не деньги ли, но деньги тоже в кармане; всё, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то. И вот уже глядит он растерянно и смутно на движущуюся толпу перед ним, на летающие экипажи, на кивера и ружья проходящего полка, на вывеску и ничего хорошо не видит[1147].

Заметим попутно, что здесь в описании Чичикова вдруг проскакивает у Гоголя интонация, с которой он описывал молодого князя в Риме; окаменение этого персонажа также было сродни приобщению к чему-то высшему, прозрению, сравнимому разве что с немой сценой «Ревизора». Характерно, что в подобные моменты способность героев к театральному действу с его подвижностью, возможной сменой ролевых масок совершенно иссякает, а герой превращается в картину, «живой портрет» самого себя, который и становится знаком глубокого потрясения и моментом высшей истины.

Светские манеры и ролевая игра оставляли Чичикова в сцене с губернаторской дочкой, но также и в еще одной ситуации, уже во втором томе поэмы. Речь пойдет о сцене разоблачения Чичикова князем, сопровождаемой потоком слез Чичикова:

«…я всегда хотел иметь жену, исполнить долг человека и гражданина, чтобы действительно потом заслужить уваженье граждан и начальства. Но что за бедственные стечения обстоятельств. Кровью, ваше сиятельство, кровью нужно было добывать насущное существование. На всяком шагу соблазны и искушенье… враги, и губители, и похитители. Вся жизнь была точно вихорь буйный или судно среди волн по воле ветров. Я человек, ваше сиятельство». Слезы вдруг хлынули ручьями из глаз его. Он повалился в ноги князю так, как был: во фраке наваринского пламени с дымом, в бархатном жилете, атласном галстуке, чудесно сшитых штанах и головной прическе, изливавшей ток сладкого дыханья первейшего одеколона[1148].

«Я человек» – не только фраза, которая восстанавливает в нашем сознании контекст другого произведения Гоголя, а именно «Шинели». «Я человек» – это еще и вырвавшиеся у honnête homme (или comme il faut?) слова, которые, казалось бы, сводят на нет все маски и те роли, которые Чичиков присваивал себе доселе.

Но… – и тут возникает еще одно «но». Нам (читателям) кажется, что перед нами пикареска, перерастающая свой жанр и переходящая в роман воспитания. Что, казалось бы, соответствует и замыслу Гоголя привести героя к внутреннему очищению. Но, как мы узнаем дальше, прозрение Чичикова, во всяком случае в сохранившихся главах второй части, не становится финальной точкой. Стоило обстоятельствам поменяться, как Чичиков вновь вернулся к своей роли (ролям) плута и добропорядочного злодея, отвечая тем самым более характерологии героя плутовского романа, чем романа воспитания.

Что же получается? Желая превратить традиционную сатиру на грехи (а сатирический взгляд Гоголя, конечно же, ориентируется на традиционный каталог грехов) в путь, приводящий к конечному обращению к добродетели и соответственно к Богу, Гоголь вольно или невольно показывает, что в реальности история Чичикова реализуется совершенно иным образом. Жизненный путь героя получает свое развитие под воздействием иных – гораздо более мощных стимулов. А именно под воздействием той таинственной силы, которая в конечном счете и оказывается ограниченностью сил самого человека и его природной греховностью.

Последнее не позволяет изменить мир к лучшему, делает невозможным нравственное поучение читателя в поэме, оставляя в конечном счете Чичикова в его изначально заданном качестве homo ludens – человека играющего. Собственно, именно эту невозможность изменения мира к лучшему почувствовал, как мы помним (см. с. 378–379 наст. изд.), в 20‐е годы ХX века историк Сигизмунд Валк (Волк), сделав лейтмотивом своей инсценировки «Мертвых душ» принципиальную неистребимость Чичикова: «Чичиков жил и будет жить».

Оборотная сторона Чичикова или оборотная сторона Гоголя?

В описываемой здесь истории есть еще одна сторона. В парадигму Чичикова, конструирующего собственную биографию, а также его зрителей и читателей, эту биографию расшифровывающих, включается и автор (Гоголь), обладавший, как известно, особой страстью к автобиографическим мифам и конструктам.

О том, что своему герою Гоголь придал собственные черты и что литературная биография Чичикова может рассматриваться как проекция жизненного текста Н. В. Гоголя, писалось уже немало. Повод к этому, как и ко многому другому, дал и сам Гоголь, объяснив, что «уже от многих своих недостатков избавился тем, что передал их своим героям, их осмеял в них и заставил других также над ними посмеяться…»[1149]

Белинский в «умилении духом» Чичикова («Смотря долго на имена их, он умилился духом и <…> произнес»[1150]) увидел «собственные благороднейшие и чистейшие слезы», которые поэт отдал своему герою «и заставил его высказать то, что должен был выговорить от своего лица»[1151].

Желание Гоголя спасти «во что бы то ни стало» Чичикова во втором и, может, даже в третьем томах Д. С. Мережковский объяснял тем, что

чичиковского было в Гоголе, может быть, еще больше, чем хлестаковского: тут правда и сила смеха вдруг изменили Гоголю – он пожалел себя в Чичикове: что-то было в «земном реализме» Чичикова, чего Гоголь не одолел в себе самом. <…> «Назначение ваше, Павел Иванович, быть великим человеком», – говорит он ему устами нового христианина Муразова. Спасти Чичикова Гоголю нужно было во что бы то ни стало: ему казалось, что он спасает себя в нем. Но он его не спас, а только себя погубил вместе с ним[1152].

Причину же того, что сам Гоголь не осмелился сказать своему герою то, что Иван Карамазов не побоялся сказать черту («Ты – я, сам я, только с другой рожей»), Мережковский пояснил:

Но Гоголь этого не сказал, не увидел или только не хотел, не посмел увидеть в Чичикове своего черта, может быть, именно потому, что Чичиков еще меньше «отделился от него самого и получил самостоятельности», чем Хлестаков[1153].

Примечательно, что об этой автобиографической проекции Чичикова на Гоголя говорили критики самых разных направлений. Вслед за символистом Мережковским, хотя в более осторожных тонах, это же сформулировал сторонник социологического метода В. Ф. Переверзев, назвав Чичикова «самым синтетическим характером», обнаруживающим в своей духовной организации сходство с Гоголем (см. с. 322 наст. изд.).

Чичикову Гоголь отдает во втором томе не только свою любовь к голландским рубашкам и хорошему мылу, но и это тревожное ощущение вдохновения посреди простора беспредельной Руси, —

писал И. Золотусский[1154]. Сравним также предположение Ильи Кутика, основателя неоконформистского движения метареализма в 1980‐е годы, о том, что Чичиков является для Гоголя своего рода экзорцизмом его собственной гордости: «Гоголь создает наихудший нуль, чтобы показать, что можно быть хуже, чем он»[1155].

В большинстве этих суждений обращает, однако, на себя внимание то, что мы условно могли бы назвать эффектом «курицы и яйца». В самом деле, трудно установить, стороннее ли знание о личности Гоголя тех, кто выносит вердикт о «близничестве» Гоголя и Чичикова, определяет подобное ви´дение вопроса, или же сама фигура Чичикова оказывается той призмой, сквозь которую корректируется наше ви´дение Гоголя.

Характерно, что и в воспоминаниях о Гоголе людей, близко его знавших, также порой просвечивают некоторые чичиковские черты. В этом смысле крайне примечательны воспоминания А. О. Смирновой, описывающей, в частности, манеру Гоголя одеваться в стилистике гоголевских описаний Чичикова:

Я большой франт на галстуки и жилеты. У меня три галстука: один парадный, другой повседневный, а третий дорожный, потеплее… Из расспросов оказалось, что у него было только необходимое для того, чтобы быть чистым[1156];

По воскресеньям и праздникам он являлся обыкновенно к обеду в бланжевых нанковых панталонах и голубом, небесного цвета, коротком жилете. Он находил, что это «производит впечатление торжественности…»[1157].

И та же Смирнова отмечала вкрадчивую (добавим: чичиковскую) манеру общения Гоголя, прислушивающегося и подстраивающегося под собеседника:

Он вообще не был говорлив и более любил слушать мою болтовню, вообще он был охотник заглянуть в чужую душу[1158].

При этом человек, знавший Гоголя гораздо меньше и не попавший, так сказать, в сферу ни его личного, ни творческого обаяния (я имею в виду А. Н. Карамзина), описывает манеру поведения автора «Мертвых душ» так, что от «чичиковского» начала в нем уже ничего не остается:

Вечером был я comme de raison[1159] на 12 Евангелиев, но и тут бес попутал, сведя меня с Гоголем, он мне все время шептал про двух попов в городе Нижнем, кот<орые> в большие праздники служат вместе и стараются друг друга перекричать так, что к концу обеда прихожане глохнут, и как один из этих попов так похож на козла, что у него даже борода козлом воняет…[1160]

Так что, наверное, можно сказать, что вопрос о том, может ли литературная биография Чичикова рассматриваться как проекция жизненного текста Н. В. Гоголя, остается, в сущности, открытым. Но параллельно с ним возникает другой вопрос: не релевантнее ли говорить также и об обратном явлении – невольной интерпретации жизненного текста Гоголя как проекции литературного жизнетворчества Чичикова?

А это заставляет нас с тем большим вниманием вдумываться в тот тайный и явный смысл, что скрывает в себе самое загадочное и самое эфемерное создание Гоголя, наполовину сожженное, наполовину недописанное и все же возродившееся из огня и уже более полутора столетий смутно волнующее наши души.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Архивы

ИР НБУВ – Институт рукописи Национальной библиотеки Украины имени В. И. Вернадского (Киев, Украина).

ОПИ ГИМ – Отдел письменных источников Государственного исторического музея (Москва).

ОР ИЛ НАНУ – Отдел рукописей Института литературы Национальной академии наук Украины (Киев, Украина).

ОР и РК СПб ГТБ – Отдел рукописей и редкой книги Санкт-Петербургской государственной театральной библиотеки.

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург).

РГА ВМФ – Российский государственный архив Военно-Морского Флота (Санкт-Петербург).

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).

РГИА – Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург).

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук (Санкт-Петербург).

Издания

ПСС‐1 – Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: в 14 т. [М.; Л.]: Изд-во АН СССР, 1937–1952.

Т. I: Ганц Кюхельгартен; Вечера на хуторе близ Диканьки. 1940.

Т. II: Миргород. 1937.

Т. III: Повести. 1938.

Т. IV: Ревизор. 1951.

Т. V: Женитьба; Драматические отрывки и отдельные сцены. 1949.

Т. VI: Мертвые души. [Ч.] 1. 1951.

Т. VII: Мертвые души. [Ч.] 2. 1951.

Т. VIII: Статьи. 1952.

Т. IX: Наброски, конспекты, планы, записные книжки. 1952.

Т. X: Письма, 1820–1835. 1940.

Т. XI: Письма, 1836–1841. 1952.

Т. XII: Письма, 1842–1845. 1952.

Т. XIII: Письма, 1846–1847. 1952.

Т. XIV: Письма, 1848–1852. 1952.

ПСС‐2 – Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений и писем: в 23 т. М.: Наука, 2003–. Издание продолжается.

Т. 1: Ганц Кюхельгартен; Вечера на хуторе близ Диканьки; Юношеские произведения. 2003.

Т. 3: Арабески; Произведения 1830–1834 [и др. тексты и материалы]. 2009.

Т. 4: Ревизор [и др. тексты и материалы]. 2003.

Т. 5: Женитьба; Драматические отрывки и отдельные сцены [и др. тексты и материалы]. 2023.

Т. 7. Кн. 1–2: Мертвые души, т. 1 [и др. тексты и материалы]. 2012.

Т. 8: Мертвые души, т. 2 [и др. тексты и материалы]. 2020.

В поисках живой души – Манн Ю. В поисках живой души: «Мертвые души». Писатель – критика – читатель. 2‐е изд., испр. и доп. М., 1987.

История моего знакомства с Гоголем – Аксаков С. Т. История моего знакомства с Гоголем / Изд. подгот. Е. П. Населенко и Е. А. Смирнова. М., 1960.

Литературное наследство. Т. 58. – Литературное наследство. Т. 58: Пушкин; Лермонтов; Гоголь. М., 1952.

Примечания

1

Лотман Ю. М. О «реализме» Гоголя // Лотман Ю. М. О русской литературе: ст. и исслед. (1958–1993): история рус. прозы, теория лит. / Вступ. ст. И. А. Чернова. СПб., 1997. С. 694.

2

ПСС‐1. Т. X. С. 123. Здесь и далее все письма Гоголя, если не оговорено иное, цитируются по изд.: ПСС‐1.

3

Разительный пример ранней художественной мистификации Гоголя – финальные строки повести «Страшная месть», входящей во вторую часть цикла «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Слепой бандурист исполняет песню про Хому и Ерему и сткляра Стокозу. Имя Стокозы, игриво вписанное Гоголем в фольклорный контекст Хомы и Еремы, на протяжении полутора столетий вводило в заблуждение комментаторов и исследователей, пояснявших, что Стокоза есть персонаж украинского фольклора. А то, что Семен Стокоза был не кем иным, как гоголевским дядькой, при этом забывалось. Гоголь победил!

4

См., в частности, «старое» акад. изд.: ПСС‐1. Т. VII.

5

См.: ПСС‐2. Т. 8. М., 2020 (изд. продолжается).

6

Данной тематике был посвящен раздел «Стратегии канонизации Гоголя»: Новое литературное обозрение. 2010. № 4. С. 114–133.

7

О том, как в «толковательном каноне» происходит объединение свойств текста и социокультурных интересов и текст с учетом этого актуализируется, см.: Heydebrand R., von. Probleme des Kanons – Probleme einer Kultur- und Bildungspolitik // Vorträge des Augsburger Germanistentags, 1991 / hrsg. v. J. Janota. Bd. 4: Kultureller Wandel und die Germanistik in der Bundesrepublik. Tübingen, 1993. S. 3–22; Die Bildung des Kanons. Textuelle Faktoren – Kulturelle Funktionen – Ethische Praxis / hrsg. v. L. Ehrlich, J. Schildt u. B. Specht. Köln; Weimar; Wien: Böhlau-Verl., 2007.

8

О том, что признание это могло быть не совсем достоверным и что прямых свидетельств самого Гоголя ни о замысле, ни о писательской работе над замыслом за 1840–1842 годов нет ни одного, кроме «обмолвки в письме к Погодину, которою тот воспользовался по-своему», см.: ПСС‐1. Т. VII. С. 396–397.

9

[Погодин М. П.] Литературные новости // Москвитянин. 1841. № 2. С. 616.

10

ПСС‐2. Т. 7. Кн. 1. С. 231, 227; Кн. 2. С. 280–281.

11

Там же. Кн. 1. С. 210; Кн. 2. С. 244, 446. См.: В поисках живой души. С. 86–94.

12

Там же. С. 79; о том, что внесение положительного начала в позднейшую редакцию глав первого тома, отразившееся и на работе над вторым томом, происходило у вернувшегося в Россию в начале осени 1841 года Гоголя под влиянием славянофилов и, в частности, К. С. Аксакова, см.: Там же. С. 80.

13

История моего знакомства с Гоголем. С. 49.

14

Анненков П. В. Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года // Анненков П. В. Литературные воспоминания / Вступ. ст. В. И. Кулешова; коммент. Л. М. Долотовой и др. М., 1989. С. 70, 100.

15

ПСС‐1. Т. VIII. С. 297 (письмо датировано 1846 годом; см.: В поисках живой души. С. 79). Н. С. Тихонравов на основании этого же письма относил начало работы к 1840 году (см.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд.: в 7 т. Т. 1–7. М.; СПб., 1889–1896. Т. 3. С. 536).

16

Литературное наследство. Т. 58. С. 606.

17

См.: Переписка Н. В. Гоголя: в 2 т. / Вступ. ст. А. А. Карпова; сост. и коммент. А. А. Карпова и М. Н. Виролайнен. М., 1988. Т. 2. С. 16.

18

Н. С. Тихонравов полагал, что три года, необходимые Гоголю для окончания поэмы, «представали в это время еще как дата реальная» (Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. М., 1889. С. 536–537).

19

ПСС‐1. Т. VII. С. 398.

20

ПСС‐1. Т. VII. С. 398–399, 318.

21

См.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 478–480.

22

См. также: В поисках живой души. С. 175–176.

23

История моего знакомства с Гоголем. С. 66.

24

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем: в 2 т. СПб., 1856. Т. 1. С. 301.

25

Принятое в семействе Аксаковых обращение к С. Т. Аксакову и упоминание о нем.

26

Литературное наследство. Т. 58. С. 630; см. это же письмо с иной датировкой, от 29 июня: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников: науч.-крит. изд.: в 3 т. / Изд. подгот. И. А. Виноградов. М., 2011–2013. Т. 2. С. 824.

27

Литературное наследство. Т. 58. С. 628.

28

ПСС‐2. Т. 8. С. 13.

29

Один из сыновей Аксакова, который в это время служил прокурором в Симбирске.

30

См.: В поисках живой души. С. 177–178.

31

Гоголь в воспоминаниях современников / Ред. текста, предисл. и коммент. С. И. Машинского. М., 1952. С. 165.

32

Литературное наследство. Т. 58. С. 646.

33

Ср. еще один, на этот раз скорее ироничный, отзыв Н. М. Языкова в письме А. М. Языкову от 5 мая 1843 года о времяпрепровождении Гоголя в это время: «Гоголь еще неизвестно куда пустился из Эмса. Теперь он собирает все критики, писанные на „Мертвые души“, <…> он, дескать, затем и выдал первую часть, не написавши остальных, чтоб воспользоваться суждениями литераторов и все переправить!!! Кумушка, мне странно это!..» (Там же. С. 664). О том, что Гоголь мог умышленно медлить с продолжением «Мертвых душ», желая «извлечь побольше для себя пользы из разноречивых отзывов критики о уже вышедшем к тому времени первом томе», см.: ПСС‐1. Т. VII. С. 399.

34

См.: Там же.

35

Литературное наследство. Т. 58. С. 651–652; см.: Манн Ю. В поисках живой души. С. 176.

36

О сути «схождения» Гоголя с Шевыревым см.: Там же. С. 174.

37

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. М., 1892–1897. Т. 4. С. 104.

38

Гоголь в воспоминаниях современников. С. 182.

39

ПСС‐1. Т. VIII. С. 296.

40

Литературное наследство. Т. 58. С. 664. Ср. более раннее письмо А. М. Языкова брату от 5 мая 1843 года: «Здесь даже был слух из Петербурга, что ты познакомился с Вельгурским и даже обратил на себя милостивое внимание вел<икой> княгини (помнится, представлялся ей). Гоголь будто читал ей 2‐й том „Мертвых душ“, где прекрасно расписаны Москва и Петербург» (Там же).

41

Жуковский В. А. Сочинения: В 6 т. 7‐е изд., испр. и доп. СПб., 1878. Т. 6. С. 504; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 55.

42

См.: В поисках живой души. С. 177.

43

Анненков П. В. Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года. С. 102–103; с полным обновлением поэмы Анненков связывал и появление таких лиц, как Муразов и Костанжогло (см.: Там же. С. 104).

44

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 540; опровержение версии Анненкова см.: В поисках живой души. С. 178.

45

См.: Там же. С. 179.

46

Там же.

47

Переписка Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 381.

48

Висковатов-Висковатый П. Из рассказов А. О. Смирновой о Н. В. Гоголе // Русская старина. 1902. Т. 115. Кн. 9. С. 490; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 240.

49

В поисках живой души. С. 182, 190.

50

Полное назв. в рус. пер.: О подражании Иисусу Христу четыре книги, или Фомы Кемпийскаго златое сочинение для христиан, с латинского языка вновь переведенное и исправленное, к которому присовокуплены при конце каждой главы Правила для жизни и Молитвы; с описанием жизни сего знаменитого Автора и всех его сочинений. 3‐е изд. СПб.: в тип. Ив. Глазунова, 1827.

51

Об игре отражений в агиографическом зеркале, каким для Гоголя был трактат Фомы Кемпийского, см.: Подорога В. А. Мимесис: материалы по аналит. антропологии лит.: в 2 т. М., 2006. Т. 1. С. 209.

52

История моего знакомства с Гоголем. С. 128.

53

См.: В поисках живой души. С. 183–184.

54

Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849 / изд. подгот. Т. Ф. Пирожкова. М., 1988. С. 75–76; трактовку эпизода с дарением друзьям книги Фомы Кемпийского см.: Десницкий В. А. Задачи изучения жизни и творчества Гоголя // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. / под ред. В. В. Гиппиуса. М.; Л., 1936. Т. 2. С. 76.

55

[Тургенев А. И.] Хроника русского в Париже // Москвитянин. 1845. № 3. Смесь. С. 5; то же: Он же. Хроника русского; Дневники (1825–1826 гг.) / Изд. подгот. М. И. Гиллельсон. М.; Л., 1964. С. 243.

56

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 541.

57

О том, что Гоголь, скорее всего, имел здесь в виду книгу, получившую впоследствии название «Выбранные места из переписки с друзьями», см. подробнее с. 43–60 и 395–402 наст. изд.; см. также: ПСС‐1. Т. VII. С. 400.

58

Н. С. Тихонравов более определенно называл начало июля 1845 года, датируя этим же временем и «завещание» Гоголя, которое он написал, «когда видел перед собою смерть». См.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 513–514.

59

ПСС‐1. Т. VIII. С. 297–299.

60

Там же. С. 298.

61

Там же; см. также: В поисках живой души. С. 185–186.

62

Ср.: ПСС‐1. Т. VIII. С. 400.

63

Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духов. биогр. М., 2014. С. 54.

64

Записки Марфы Степановны Сабининой (1841–1860) // Русский архив. 1900. № 4. С. 534–535.

65

См.: Дурылин С. Н. Русские писатели у Гете в Веймаре // Литературное наследство. Т. 4–6: [И. В. Гете]. М., 1932. С. 477–486; Fahrten nach Weimar: slawische Gäste bei Goethe / Auswahl v. R. Fischer. Weimar, 1958.

66

См. об этом нашу ст.: Dmitrieva E. Russisch-deutscher Literaturtransfer im 19. Jahrhundert: die Rolle des Weimarer Hofes // Von Petersburg nach Weimar: kulturelle Transfers von 1800 bis 1860 / Berger J., Puttkamer J., von (ed.). Frankfurt a. M.; Berlin; Bern, 2005. S. 197–220.

67

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / Изд. подгот. Ю. М. Лотман и др. Л., 1984. С. 71.

68

Характерно, что в камер-фурьерском журнале герцогства Саксен-Веймар (Grossherzogliche Tafel in Belvedere), фиксировавшем список персон, которых Мария Павловна приглашала на свои обеды и ужины, имя Гоголя за интересующие нас числа не значится, что для веймарского двора было отнюдь не характерно. См.: Thűringisches Hauptstaatsarchiv (THA). Grossherzogliches Hausarchiv. XXV R 126.

69

Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя. Вып. 3. СПб., 1909. С. 9 (речь идет о «Молитве о создании поэмы „Мертвые души“»; см.: Там же. С. 9–11).

70

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 545.

71

Сочинения и письма Н. В. Гоголя: в 6 т. Т. 4: Мертвые души. СПб.: изд. П. А. Кулиша, 1857. С. 546–548; см. также: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 254–255; ПСС‐1. Т. VI. C. 692–693; ПСС‐2. Т. 7. Кн. 1. 759 (опубл. под названием «К 1-й части»). Ю. В. Манн, правда, полагал, что заметки эти могли быть написаны раньше, в 1840 году, когда Гоголь, «завершая работу над первым томом, одновременно приступил ко второму» (В поисках живой души. С. 195; уточненную датировку (1845–1846 годы) см.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 813).

72

В поисках живой души. С. 194.

73

Там же. С. 193.

74

См.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 522–524, 812.

75

В поисках живой души. С. 214.

76

Там же. С. 199.

77

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. М., 2009 (впервые: 1937). С. 339.

78

В поисках живой души. С. 214.

79

См.: Манн Ю. В. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 719–720. Вспомним в этой связи эпизод присылки Гоголем в качестве подарка на новый 1844 год книги «О подражании Иисусу Христу» Фомы Кемпийского, сыгравшей роль заместителя обещанного второго тома.

80

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 545–546.

81

См.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 545–546. Также: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 521.

82

См.: В поисках живой души. C. 198.

83

О том, что речь здесь идет о «Выбранных местах…», см.: ПСС‐1. Т. XIII. С. 488; иную версию см.: В поисках живой души. С. 221. Об истории путешествия Гоголя по Святой Земле см.: Гуминский В. М. Русская литература путешствий в мировом историко-литературном контексте. М., 2017. С. 440–485.

84

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1953–1959. Т. 10. С. 60.

85

Литературное наследство. Т. 58. С. 702; то же: История моего знакомства с Гоголем. С. 236.

86

Литературное наследство. Т. 58. С. 700.

87

Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 347–348.

88

[Статья Г. С. Батенькова, написанная в связи с сообщениями о выходе в свет второй части «Мертвых душ» Гоголя (1849)] / публ. Т. Г. Снытко // Литературное наследство. Т. 60: Декабристы-литераторы: [Ч.] II. Кн. 1. М., 1956. С. 317.

89

Там же. С. 318; сохранившийся в бумагах Батенькова отрывок его письма к Гоголю, в котором развиваются сходные мысли, см.: Снытко Т. Г. Г. С. Батеньков – литератор // Там же. С. 313–314.

90

Аксаков И. С. Письма к родным, 1844–1849. С. 364.

91

См. об этом: В поисках живой души. С. 217.

92

Подробнее см.: Михед П. Две вехи пророческого слова в русской литературе: Гоголь и Достоевский // Михед П. Крiзь призму барокко: статтi рiзних рокiв. Киïв, 2012. С. 239–254.

93

Гончаров С. А. Творчество Гоголя в религиозно-мистическом контексте: моногр. СПб., 1997. С. 222.

94

См. далее гл. 6 («Выбранные места из переписки с друзьями» и «Мертвые души»: эффект уробороса).

95

Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1893 год: прил. СПб., 1896. С. 32–33.

96

Там же. С. 34.

97

См.: ПСС‐1. Т. VII. С. 408.

98

См.: В поисках живой души. С. 221.

99

О том, что под «сочинением» Гоголь имел в виду не второе издание «Выбранных мест…» (см.: ПСС‐1. Т. XIII. С. 488), а второй том «Мертвых душ», который, хотя и с оговорками, все же планировал завершить по новым срокам к февралю 1848 года, см.: В поисках живой души. С. 221.

100

В дальнейшем мы сохраняем более архаичное гоголевское написание имени Улинька за исключением тех случаев, когда в цитируемых текстах оно было написано через «е» (Уленька).

101

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 549.

102

ПСС‐1. Т. VIII. С. 463.

103

В поисках живой души. С. 222.

104

См.: Переписка Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 269.

105

ПСС‐1. Т. VII. С. 409.

106

Неизданные письма русских писателей из коллекции Б. А. Черногубова // Записки отдела рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина. М., 1960. Вып. 23. С. 254, 256; см. также: В поисках живой души. С. 224.

107

См.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 553.

108

См. письмо Гоголя С. Т. Аксакову от 12 июля 1848 г. из Васильевки.

109

См.: В поисках живой души. С. 224–225.

110

История моего знакомства с Гоголем. С. 197. См. также: В поисках живой души. С. 226.

111

История моего знакомства с Гоголем. С. 197.

112

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 1–22. СПб., 1888–1910. Кн. 9. С. 476; см. также: Вересаев В. Гоголь в жизни. М.; Л., 1933. С. 393.

113

О неточности данного определения см.: В поисках живой души. С. 227–228; Манн Ю. В. Гоголь. Кн. 3: Завершение пути: 1845–1852. М., 2013. С. 240.

114

См.: [Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 224–230; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 221–224.

115

Адресат воспоминаний установлен И. А. Виноградовым; см.: Там же. С. 274; впервые опубл.: Смирнова-Россет А. О. Н. В. Гоголь // Смирнова-Россет А. О. Автобиография: (неизд. материалы) / Подгот. к печ. Л. В. Крестова. М., 1931. С. 271–311, воспроизведены в кн.: Смирнова-Россет А. О. Дневник; Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989. С. 42–71; в редакции, исправленной по автографу, см.: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 248–274; о калужском эпизоде см.: Там же. С. 267–269.

116

См.: Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 476–489; впервые опубл.: Русский вестник. 1862. № 1. С. 54–95.

117

См.: Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856 / Изд. подгот. Т. Ф. Пирожкова. М., 1994. С. 51.

118

См.: Николай Васильевич Гоголь: письма к нему А. О. Смирновой, 1844–1851 гг.: (окончание) // Русская старина. 1890. Т. 68. Дек. С. 656.

119

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 480.

120

Там же. С. 482–483

121

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 226. О причинах, которые побудили Гоголя выбрать именно А. О. Смирнову в качестве первого слушателя большей части из написанной им к тому времени второй части «Мертвых душ», см.: В поисках живой души. С. 228.

122

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 483.

123

Ю. В. Манн считает, однако, эту цифру преувеличением, признавая при этом, что большую часть поэмы («глав около пяти-шести») Гоголь в Калуге все же прочитал (В поисках живой души. С. 234).

124

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 488–489.

125

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 227.

126

Как вспоминал Д. А. Оболенский, А. О. Смирнова была в восхищении от первой главы «и говорила, что влюблена в Тентетникова» (Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя: воспоминания // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 545; впервые опубл.: Русская старина. 1873. Т. 8. Вып. 12. С. 940–953).

127

См.: Николай Васильевич Гоголь: письма к нему А. О. Смирновой, 1844–1851 гг.: (окончание). С. 656.

128

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 490.

129

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 491.

130

Плетнев П. А. Сочинения и переписка: в 3 т. Т. 3. СПб., 1885. С. 734.

131

См.: [Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 228. См. также: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 10. С. 324 (в описании Н. П. Барсукова, по-видимому, совместились два эпизода: чтение Шевыреву первых глав второго тома в 1849 году и чтение последующих глав в 1851 году; см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 451–452).

132

Смирнова-Россет А. О. Дневник; Воспоминания. С. 66.

133

Из писем И. В. Киреевского к его матери А. П. Елагиной // Русский архив. 1909. Кн. 2. Вып. 5. С. 114.

134

Оболенский Д. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 546.

135

Там же. С. 547.

136

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 51; см. также: В поисках живой души. С. 239.

137

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 51.

138

История моего знакомства с Гоголем. С. 199–200.

139

Литературное наследство. Т. 58. С. 718–719 (в сокр.); опущенный фрагмент опубл.: Долгополова С. А. Гоголевская комната в Мурановском доме: (о роли предания в усадеб. жизни) // Н. В. Гоголь и мировая литература: Вторые Гоголевские чтения: сб. докл. М., 2003. С. 209–210; в полном виде по авторской копии: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 871–872.

140

Литературное наследство. Т. 58. С. 719; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 605.

141

История моего знакомства с Гоголем. С. 200.

142

Там же.

143

Там же. С. 201. О непростых отношениях Гоголя с Аксаковыми в это время, чувстве вины, которое С. Т. Аксаков испытывал перед Гоголем, а также о важности для Гоголя услышать реакцию такого «пристрастного» человека, как С. Т. Аксаков, см.: Манн Ю. Гоголь. Кн. 3: Завершение пути: 1845–1852. С. 246.

144

История моего знакомства с Гоголем. С. 201; текст письма С. Т. Аксакова от 27 августа 1849 года из Радонежья с замечаниями на прочитанную главу см.: Там же. С. 200–201.

145

Там же. С. 201.

146

Там же. С. 202.

147

И. С. Аксаков в Ярославле: по неизд. письмам к нему С. Т. Аксакова и его семьи / Сообщ. А. А. Дунин // Русская мысль. 1915. № 8. С. 115; см. также: История моего знакомства с Гоголем. С. 202.

148

Литературное наследство. Т. 58. С. 717.

149

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 551–552.

150

В поисках живой души. С. 241.

151

Как полагает Ю. В. Манн, из данного письма следует, что Гоголем к осени – началу зимы 1849 года было написано примерно 5–6 глав (половина странствия Чичикова), если принять во внимание, что второй том должен был состоять, симметрично первому, из 11 глав (Там же. С. 240).

152

История моего знакомства с Гоголем. С. 203; Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 93–94.

153

История моего знакомства с Гоголем. С. 203.

154

Письма о Гоголе // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. Т. 1. С. 184–185; то же в сокр..: История моего знакомства с Гоголем. С. 203.

155

О том, что Гоголь, прося в это время замечаний у слушателей, ждал, как показывает, в частности, свидетельство С. Т. Аксакова, «не столько новых суждений, сколько подтверждения своих мыслей» и что «внешний толчок нужен был ему для их кристаллизации и выделения главного», см.: В поисках живой души. С. 242.

156

Аксаков И. С. Письма к родным 1849–1856. С. 94.

157

Там же.

158

Письма о Гоголе // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. Т. 1. С. 187; История моего знакомства с Гоголем. С. 317; о том, внес ли Гоголь изменение, судить нельзя, так как последующий текст не сохранился.

159

О дневниковой записи Погодина от 19 января, в которой упоминается данное чтение, см.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 11. С. 133.

160

История моего знакомства с Гоголем. С. 204–205; о том, что слезы С. Т. Аксакова могли быть вызваны эпизодом примирения Тентетникова с генералом Бетрищевым, разговором о «двенадцатом годе», помолвкой, плачем на могиле матери, см.: В поисках живой души. С. 243–244.

161

История моего знакомства с Гоголем. С. 205.

162

Аксаков имеет здесь в виду Бетрищева, отца Улиньки.

163

Гоголь в неизданной переписке современников // Литературное наследство. Т. 58. С. 724.

164

История моего знакомства с Гоголем. С. 205.

165

Литературное наследство. Т. 58. С. 723.

166

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 98.

167

Литературное наследство. Т. 58. С. 723; см. также: В поисках живой души. С. 245.

168

Там же; о способе работы Гоголя во второй половине 1849 года над рукописями «Мертвых душ», когда «едва изготовленный беловик всякий раз немедленно начинал у него обрастать приписками, снова превращавшими его мало-помалу в черновик, требующий новой беловой копии», см.: ПСС‐1. Т. VII. С. 418.

169

Литературное наследство. Т. 58. С. 730. о том, как рисовались Гоголю отношения с цензурой, см.: В поисках живой души. С. 246–247.

170

Галахов А. Д. Сороковые годы // Исторический вестник. 1892. № 2. С. 406.

171

Литературное наследство. Т. 58. С. 730.

172

Там же. С. 734.

173

Самарин Ю. Ф. Сочинения: в 12 т. Т. 12: Письма, 1840–1853. М., 1911. С. 246; см. также: Друзья Николая Васильевича Гоголя в их к нему письмах: Ю. В. Самарин. – Ф. В. Чижов. – М. П. Погодин. – А. В. Никитенко в 1836–1847 гг. / сообщ. В. И. Шенрок // Русская старина. 1889. Т. 63. № 7. С. 174.

174

О том, что замечания эти впоследствии были учтены Гоголем, см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 453, 774.

175

Литературное наследство. Т. 58. С. 734; История моего знакомства с Гоголем. С. 207.

176

Литературное наследство. Т. 58. С. 732.

177

Там же. С. 734.

178

См.: Паламарчук П. Г. Список уцелевших от сожжения рукописей Гоголя // Гоголь: история и современность: (к 175-летию со дня рождения). М., 1985. С. 484–491.

179

См. письма Гоголя М. И. Гоголь от апреля и от 15 мая 1850 года из Москвы.

180

См.: В поисках живой души. С. 251–252.

181

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 249; см. также: В поисках живой души. С. 254–255.

182

История моего знакомства с Гоголем. С. 207.

183

Литературное наследство. Т. 58. С. 734; то же: Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 538.

184

Там же. С. 15.

185

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 238.

186

См. также: Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духовной биографии. С. 164.

187

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 826; о личности инока Порфирия и его отношениях с Гоголем см.: В поисках живой души. С. 251.

188

ПСС‐1. Т. XIV. С. 277–279.

189

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 833.

190

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 705.

191

См.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 11. С. 541; у Барсукова место пребывания семейства Гоголей ошибочно прочитано как Каторлыск; см. также: Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 705.

192

См.: Виноградов И. А. Летопись жизни и творчества Н. В. Гоголя (1809–1852): науч. изд.: в 7 т. Т. 7: 1851–1852. М., 2018. С. 671.

193

О том, что причиной желания выпустить одновременно второй том поэмы и показать публике картину А. А. Иванова мог быть «единый взгляд Иванова и Гоголя на искусство как высокое служение, „незримые пути к христианству“, а на художника как пророка», см.: Сартаков Е. В. Творчество Гоголя в контексте публицистики Александра Иванова // Творчество Гоголя в диалоге культур: Четырнадцатые Гоголевские чтения: сб. науч. ст. по материалам Междунар. науч. конф. Москва, 29 марта – 1 апреля 2014 / под общ. ред. В. П. Викуловой. М., 2015. С. 92.

194

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 571.

195

Там же.

196

[Хитрово Е. А.] Гоголь в Одессе, 1850–1851 // Русский архив. 1902. № 3. С. 551. О том, что эта реплика могла относиться к сожжению рукописи «Мертвых душ» в 1845 году, см.: Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духовной биографии. С. 53.

197

Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1893 год: прил. СПб., 1896. С. 67.

198

Данилевский Г. П. Знакомство с Гоголем: (из лит. воспоминаний) // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 441; впервые опубл.: Исторический вестник. 1886. № 12. С. 473–503. Речь, по всей видимости, шла уже о раздумьях над третьим томом «Мертвых душ»; см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 399, 489.

199

Литературное наследство. Т. 58. С. 736; то же: История моего знакомства с Гоголем. С. 878.

200

Там же.

201

Там же.

202

Там же.

203

В поисках живой души. С. 254.

204

См.: Там же. С. 255.

205

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 252. Упоминание Никиты в сохранившихся текстах отсутствует.

206

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 252.

207

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. C. 494; о том, что на Гоголя тяжелое впечатление могло произвести именно сомнение в целительной силе его сочинений, см.: В поисках живой души. С. 255.

208

Берг Н. В. Воспоминания о Н. В. Гоголе // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 507. Н. П. Барсуков, упоминавший данный эпизод со ссылкой на Берга, ошибочно отнес его к 1849 году (см.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 10. С. 580).

209

См.: В поисках живой души. С. 256.

210

Письма С. П. Шевырева к Н. В. Гоголю // Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1893 год: прил. СПб., 1896. С. 68.

211

Письмо С. П. Шевырева М. Н. Синельниковой о последних днях и смерти Н. В. Гоголя / Сообщ. В. И. Шенрок // Русская старина. 1902. № 5. С. 442–443; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 108; см. также: Воропаев В. А. Н. В. Гоголь и С. П. Шевырев: история их взаимоотношений // Московский журнал: история государства Российского. 2009. № 4. С. 30.

212

См.: В поисках живой души. С. 256.

213

См.: Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). М., 1855. С. VIII. (Обл.: Сочинения Николая Васильевича Гоголя, найденные после его смерти).

214

М. П. [Погодин М. П.]. Кончина Гоголя // Москвитянин. 1852. № 5. С. 47.

215

Чтобы стимулировать работу, Гоголь устанавливает, по замечанию Ю. В. Манна, «перекрестные обязательства»: по приезде в Москву он будет читать Аксаковым завершенные «Мертвые души», а С. Т. Аксаков – «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии». Ср. также в более поздних письмах: «Жду вас с нетерпением: хочу слушать и читать», – пишет С. Т. Аксаков Гоголю 19 марта 1851 года (В поисках живой души. С. 253).

216

Литературное наследство. Т. 58. С. 737; о том, что эти сведения Иордан мог получить от П. А. Плетнева, см.: Там же. С. 737–738.

217

Там же. С. 738.

218

Анненков П. В. Две зимы в провинции и деревне: с генваря 1849 по август 1851 года // Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 513.

219

Оболенский Д. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 552.

220

Там же. С. 549; см.: В поисках живой души. С. 258–260.

221

Данилевский Г. П. Знакомство с Гоголем: (из лит. воспоминаний). С. 441; о том, что сведения эти могли быть ошибочными и что, скорее всего, имелось в виду «секретное чтение семи глав Шевыреву двумя месяцами раньше», см.: В поисках живой души. С. 331.

222

О том, что здесь имелась в виду встреча с О. С. Аксаковой, когда Гоголь заехал за ней 1 октября 1851 года, чтобы вместе отправиться в Хотьков монастырь, см.: П. И. [Бартенев П. И.]. Из бумаг Степана Петровича Шевырева // Русский архив. 1878. Кн. 2. С. 54.

223

В поисках живой души. С. 262.

224

Там же.

225

Литературное наследство. Т. 58. С. 767.

226

Там же. С. 742.

227

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 839.

228

Дата письма установлена; см.: Виноградов И. А. Новые датировки пятидесяти писем Н. В. Гоголя // Литературный факт. 2018. № 10. С. 420.

229

Оболенский Д. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 549.

230

См.: Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 496.

231

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 258.

232

Об отношениях Гоголя с о. Матфеем см.: Воропаев Вл. Духовник Гоголя. М., 2021.

233

Образцов Ф., прот. О. Матфей Константиновский, протоиерей Ржевского собора († 14 апреля 1857 г.): по моим воспоминаниям // Тверские епархиальные ведомости. 1902. 1 марта; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 903.

234

Там же.

235

Тарасенков А. Т. Н. В. Гоголь в последнее время жизни // Там же. С. 910.

236

Манн Ю. В. Гоголь. Кн. 3: Завершение пути: 1845–1852. С. 374.

237

Неизданное письмо о. Матфея к Гоголю // Весы. 1909. № 4. С. 65.

238

Литературное наследство. Т. 58. С. 747.

239

Берг Н. В. Воспоминания о Н. В. Гоголе. С. 508–509.

240

Там же; ср. точку зрения П. Кулиша, согласно которой А. П. Толстой «отказался принять бумаги, чтоб не показать больному, что и другие считают его положение безнадежным…» ([Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 262). См. также: Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духов. биогр. С. 216–217.

241

Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. Т. 1. С. 188.

242

См. подробнее: Бочаров С. Г. Два ухода: Гоголь, Толстой // Бочаров С. Г. Генетическая память литературы. М., 2012. С. 166–186; Манн Ю. В. «Зачем сожжен второй том „Мертвых душ“…» // Известия Российской академии наук. Сер. лит. и яз. М., 2009. Т. 68. № 2. С. 42–47.

243

Повод для такого мнения дал сам Гоголь, объяснивший в «Выбранных местах из переписки с друзьями»: «Не оживет, аще не умрет…» (ПСС‐1. Т. VIII. С. 297).

244

Воронский А. Гоголь. М., 2009. С. 377; книга А. К. Воронского была подписана к печати 2 октября 1934 года, но в свет не вышла, так как автор был репрессирован.

245

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 903.

246

М. П. [Погодин М. П.] Кончина Гоголя. См. также: Maguire R. A. «Dead Souls», Part 2 // Maguire R. A. Exploring Gogol. Stanford (Calif.), 1994. P. 323–332.

247

Литературное наследство. Т. 58. С. 743; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников: науч.-крит. изд.: в 3 т. / Изд. подгот. И. А. Виноградов. М., 2011–2013. Т. 3. С. 832.

248

Гофман М. Л. Последние дни Гоголя: (новые материалы) // Русь (Берлин). 1925. 25 янв.; см. также: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 712.

249

Там же. С. 847 (письмо от 29 февраля 1852 г.).

250

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина: в 22 кн. СПб., 1888–1910. Кн. 11. С. 537–538.

251

Литературное наследство. Т. 58. С. 754; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 44; см. также: В поисках живой души. C. 289.

252

М. П. [Погодин М. П.]. Кончина Гоголя // Москвитянин. 1852. № 5. С. 50; об особенностях данного некролога см.: Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духовной биографии. М., 2014. С. 236–238.

253

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 919. Рукопись Тарасенкова, датированная апрелем 1852 года, с сокращениями впервые опубл.: А. Т-в [Тарасенков А. Т.]. Последние дни жизни Николая Васильевича Гоголя // Отечественные записки. 1856. № 12. Отд. I. С. 397–427.

254

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. / Под ред. В. В. Гиппиуса. М.; Л., 1936. Т. 1. С. 362.

255

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 362; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 961.

256

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 363; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 961.

257

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 370, примеч. 1.

258

Ср. письмо И. С. Аксакова к родным от 28 апреля 1852 года из Москвы: «Бумаг Гоголя еще не распечатывали, ибо Толстой все еще болен, а Марья Ив<ановна> Гоголь пишет к Погодину: делайте, что хотите» (Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856 / изд. подгот. Т. Ф. Пирожкова. М., 1994. С. 240).

259

Паламарчук П. Г. Список уцелевших от сожжения рукописей Гоголя // Гоголь: история и современность: (к 175-летию со дня рождения). М., 1985. С. 487–488.

260

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 367; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 965.

261

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 366; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 964–965.

262

Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 362; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 965.

263

Паламарчук П. Г. Список уцелевших от сожжения рукописей Гоголя. С. 486.

264

РНБ. Ф. 384. Ед. хр. 20. Л. 12 об.; опубл. в извлеч.: Балакшина Ю. В. Была ли услышана «чистосердечная повесть» Н. В. Гоголя? История распространения «Авторской исповеди» в списках: (к постановке проблемы) // Н. В. Гоголь: материалы и исслед. Вып. 2. М., 2009. С. 161.

265

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 242.

266

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 114. Ср. письмо С. Т. Аксакова от 5 мая 1852 года (Абрамцево) в ответ на несохранившееся письмо Шевырева: «От всей души благодарю вас, почтеннейший Степан Петрович, за письмо ваше и за извещение о бумагах покойного, незабвенного друга нашего. <…> Хотя я предполагал, что открытие и разбор бумаг будут произведены в присутствии Погодина, вас, меня и Хомякова, но сыновья объяснили мне причину, по которой все было сделано именно таким образом. Впрочем, я вполне признаю, что одного вашего присутствия для этого было достаточно, ибо уверен, что вы не допустили никого читать частную переписку Гоголя» (Аксаков С. Т. Полн. собр. соч.: в 6 т. СПб., 1886. Т. 3. С. 438–439; то же в сокращении, с уточненной датировкой: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 619).

267

Там же. С. 885.

268

Опубл.: Паламарчук П. Г. Список уцелевших от сожжения рукописей Гоголя. С. 488–489; ср. выдвинутую С. Н. Дурылиным версию, согласно которой упомянутые Тарасенковым как ненайденные «писанные <Гоголем> тетради» с фрагментами продолжения поэмы «чья-то дружеская рука, заранее, тотчас после кончины Гоголя, изъяла <…> из его комнаты для того, чтобы вернее сохранить для его семьи и для потомства» (Дурылин С. Н. «Дело» об имуществе Гоголя. С. 365–366).

269

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя: воспоминания // Гоголь в воспоминаниях современников / Ред. текста, предисл. и коммент. С. И. Машинского. М., 1952. С. 553.

270

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 724.

271

Впервые полностью опубл.: В поисках живой души. С. 354–355.

272

Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Київ, 2009. Т. II. С. 48.

273

Из переписки С. Шевырева с О. В. и М. И. Гоголь // Памяти Гоголя: науч.-лит. сб., изд. Ист. об-вом Нестора-летописца / Под ред. Н. П. Дашкевича. Киев, 1902. С. 61.

274

Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Т. II. С. 48; то же как письмо неустановленного лица см.: Литературное наследство. Т. 58. С. 768.

275

Опубл.: [Линниченко И. А.] Новые материалы для библиографии Н. В. Гоголя // Русская мысль. 1896. Кн. 5. С. 180.

276

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 483.

277

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем: в 2 т. СПб., 1856. Т. 2. С. 226–227. О причине расхождения услышанного Арнольди и Смирновой начала главы I с напечатанным текстом см. c. 114 наст. изд.

278

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 548.

279

Там же. С. 549. В последних строках процитированного фрагмента Оболенский говорит о знаменитой мистификации 1872 года, будто бы обнаруженных главах второго тома, в которую тогда многие, в том числе и Оболенский, поверили, посчитав, что это и вправду было написано Гоголем. См. об этом в разделе «Мистификации и стилизации на тему „Мертвых душ“».

280

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 548.

281

ОР РГБ. Ф. 74. Карт. 11. Ед. хр. 56. Л. 1; цит. по первой публ.: Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования // Гоголевский вестник / под ред. В. А. Воропаева. Вып. 1. М., 2007. С. 140.

282

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 483–484.

283

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 484.

284

Там же. С. 484–485.

285

Там же. С. 485–486.

286

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 486–487.

287

Там же. С. 487.

288

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 226.

289

Шенрок В. И. К истории текста «Мертвых душ»: отт. из журн. «Киевская старина». Киев, 1902. С. 16.

290

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 226–227.

291

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем. С. 487–488.

292

Смирнова-Россет А. О. Дневник; Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989. С. 66.

293

О том, что эпизод об «эманципированной» красавице был связан с совместным путешествием Платонова и Чичикова, фабула которого намечена в напечатанных главах третьей и четвертой и должна была войти в одну из последующих глав, см.: ПСС‐1. Т. VII. С. 416.

294

Смирнова-Россет А. О. Дневник; Воспоминания. С. 66. Данный сюжет разрабатывался и в одном из сохранившихся набросков Гоголя, относившихся ко второму тому (см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 282, 358, 392, 600).

295

[Кулиш П.] Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя… Т. 2. С. 226–227.

296

Сходным образом, хотя и в более общих чертах, описал портрет Улиньки в утраченных главах второго тома и Н. П. Трушковский (см.: Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). М., 1855. С. VIII–IX. (Обл.: Сочинения Николая Васильевича Гоголя, найденные после его смерти); см. также с. 201 наст. изд.).

297

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 555.

298

См.: Письма С. П. Шевырева к Н. В. Гоголю // // Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1893 год: прил. СПб., 1896. С. 68.

299

В поисках живой души. С. 236.

300

Образцов Ф., прот. О. Матфей Константиновский, протоиерей Ржевского собора († 14 апреля 1857 г.): по моим воспоминаниям // Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 903.

301

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 98.

302

Бухарев А. М. Три письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году. СПб., 1861. С. 138.

303

[Погодин М. П.] Литературные новости // Москвитянин. 1841. № 2. С. 616.

304

ПСС‐2. Т. 7. Кн. 1. С. 231.

305

ПСС‐1. Т. VIII. С. 280. На этом высказывании, в частности, держалась впоследствии версия Алексея Н. Веселовского, поддержанная В. В. Гиппиусом, согласно которой Плюшкин тоже должен был превратиться в бессребреника, раздающего имущество нищим (Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока / отв. ред. Г. М. Фридлендер. М., Л., 1966. С. 200).

306

История моего знакомства с Гоголем. С. 79–80.

307

Там же. С. 74.

308

Там же. С. 97.

309

См. также: Дмитриева Е. Е. «Божественная комедия» Данте как прообраз трехчастной композиции «Мертвых душ». Или?.. // Ad virum illustrem: к 70-летию Михаила Леонидовича Андреева: коллектив. моногр. М., 2021. C. 490–510.

310

О намерении «выставить наружу все здоровое и крепкое в нашей природе» в последующих частях Гоголь говорил также и в своем официальном письме от 10–18 июля 1850 года, адресованном Л. А. Перовскому, или П. А. Ширинскому-Шихматову, или А. Ф. Орлову и содержавшем просьбу о материальном «вспомоществовании» у «государя наследника» (великого князя Александра Николаевича): «Чувствуя, по мере прибавленья годов, что за всякое слово, сказанное здесь, дам ответ там, я должен подвергать мои сочиненья несравненно большему соображенью и осмотрительности <…> теперь, когда дело идет к тому, чтобы выставить наружу все здоровое и крепкое в нашей природе <…>, с таким делом нельзя торопиться» (ПСС‐1. Т. XIV. С. 279). См. также с. 239–240 наст. изд.

311

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 11. C. 541. См. также с. 104 наст. изд.

312

См.: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 124.

313

ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 64. Л. 5 об.; впервые опубл.: [Линниченко И. А.] Новые материалы для библиографии Н. В. Гоголя // Русская мысль. 1896. Кн. 5. С. 181–182; то же: Паламарчук П. Г. Список уцелевших от сожжения рукописей Гоголя. С. 490. Ср. письмо С. Т. Аксакова С. П. Шевыреву (1852): П. Б. [Бартенев П. И.]. Из бумаг С. П. Шевырева // Русский архив. 1878. Кн. 5. С. 53.

314

ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 64. Л. 7 об.; впервые опубл.: [Линниченко И. А.] Новые материалы для библиографии Н. В. Гоголя. С. 186; то же: Памяти Гоголя… С. 61; см. также: Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1892 год. СПб., 1895. C. 195.

315

П. Б. [Бартенев П. И.]. Из бумаг С. П. Шевырева. С. 54; то же: Аксаков С. Т. Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 3. С. 439.

316

Чаговец В. А. Семейная хроника Гоголей (по бумагам семейного архива) // Памяти Гоголя… С. 59–60; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 115. На самом деле текст «Доверенности, выданной родственниками Гоголя С. П. Шевыреву» был подготовлен уже в июне 1852 года; см.: Памяти Гоголя… С. 62.

317

Письма Г. П. Данилевского П. А. Плетневу, И. С. и С. Т. Аксаковым (публ. Е. В. Свиясова) // Русская литература. 1979. № 4. С. 186.

318

[Линниченко И. А.] Новые материалы для библиографии Н. В. Гоголя. С. 192 (письмо не датировано; уточнение датировки см.: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 115).

319

Чаговец В. А. Семейная хроника Гоголей (по бумагам семейного архива). С. 60.

320

Письма С. П. Шевырева К. С. Сербиновичу и князю П. А. Ширинскому-Шихматову // Русская старина. 1904. № 2. С. 430; см. также: К истории посмертных публикаций Н. В. Гоголя: из переписки современников / Вступ. заметка, подгот. текста и коммент. Ю. В. Балакшиной // Русская литература. 2011. № 2. С. 162 (в извлеч.).

321

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 936.

322

ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 445. Л. 96; указ.: Балакшина Ю. В. Была ли услышана «чистосердечная повесть» Н. В. Гоголя?: История распространения «Авторской исповеди» в списках: (к постановке проблемы). С. 164.

323

Письмо П. А. Кулиша А. М. Кулиш от 6 ноября 1852 г. // Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Т. II. С. 47.

324

См.: Шевырев С. П. Записки и заметки 1843–1852 гг. // ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 20. Л. 91 об.

325

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 12. С. 9.

326

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 116; опубл. частично: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 12. С. 10. Ср. с московским письмом С. П. Шевырева А. В. Гоголь от 20 августа 1852 года: «Переписывание пошло у меня теперь успешнее, благодаря первому досугу. Авторскую исповедь надеюсь скоро приготовить к изданию – и отдать в Цензуру. В сентябре она могла бы быть напечатана» (ОР РГБ. Ф. 74. Оп. 8. Ед. хр. 72. Л. 1 об.).

327

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 12. С. 10–11.

328

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 554. Об отношениях Д. А. Оболенского, бывшего с 1853 года чиновником морского министерства, с великим князем, это министерство возглавлявшим, см.: К истории посмертных публикаций Н. В. Гоголя: из переписки современников. С. 159.

329

О первом издании посмертных сочинений Гоголя: воспоминания кн<язя> Д. Оболенского // Русская старина. 1873. Т. 8. Вып. 12. С. 951 (цитируемый фрагмент отсутствует в изд.: Гоголь в воспоминаниях современников).

330

РГА ВМФ. Ф. 224; опубл.: К истории посмертных публикаций Н. В. Гоголя: из переписки современников. С. 159–172.

331

РГА ВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 223. Л. 118–118 об.; опубл.: К истории посмертных публикаций Н. В. Гоголя: из переписки современников. С. 161. См. также: Балакшина Ю. В. «Для пользы русской словесности…»: к истории посмерт. публ. произведений Н. В. Гоголя // Н. В. Гоголь: материалы и исслед. Вып. 3. М., 2012. С. 168.

332

К истории посмертных публикаций Н. В. Гоголя: из переписки современников. С. 162.

333

Там же. С. 163.

334

Там же.

335

Там же.

336

Там же. С. 164.

337

Там же.

338

Там же. С. 165.

339

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 554. О неточности свидетельства Оболенского см.: Балакшина Ю. В. «Для пользы русской словесности…»: к истории посмерт. публ. произведений Н. В. Гоголя. С. 168.

340

Отчет Императорской Академии наук по Отделению русского языка и словесности за 1852 год / Сост. Орд<инарным> Акад. П. А. Плетневым и читан им в торжеств. годич. собр. Акад. 29 Дек. 1852 г. // Известия Императорской Академии наук по Отделению русского языка и словесности. СПб., 1853. Т. II. Вып. 2. Стб. 51.

341

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 554. О роли Н. П. Трушковского в подготовке изданий Гоголя см. также: ПСС‐2. Т. 8. С. 367, 381, 505, 507, 521.

342

См.: Московские ведомости. 1853. 21 марта. № 35. С. 360–361.

343

Там же. С. 360.

344

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 12. С. 13; см. в извлеч.: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 629–630; интерпретацию событий самим С. Т. Аксаковым в его письме к М. П. Погодину от 22 марта 1853 года см.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 12. С. 11.

345

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. V; см. также: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд.: в 7 т. Т. 1–7. М.; СПб., 1889–1896. Т. 3. С. 579.

346

Сочинения и письма Н. В. Гоголя: в 6 т. Т. 4: Мертвые души. СПб.: изд. П. А. Кулиша, 1857. С. 257; см. также: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд.: в 7 т. Т. 3. С. 580; ПСС‐1. Т. VII. С. 395.

347

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 4. С. 564.

348

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. X.

349

Там же. С. VII.

350

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 587, 602.

351

Там же. Т. 4. С. 582.

352

Отмечено: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 585.

353

См.: В поисках живой души. С. 188.

354

См.: Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 149–150; см. также: ПСС‐2. Т. 8. С. 386, 575–576.

355

См.: Бочарова А. К. К творческой истории второго тома «Мертвых душ»: заключ. гл. // Русская литература. 1971. № 2. С. 118–123.

356

Отмечено В. В. Каллашом; см.: Сочинения Н. В. Гоголя / Под ред. В. В. Каллаша. Т. 5: Мертвые души II; Повести. М., 1915. С. 421; см. также: ПСС‐1. Т. VII. С. 421–422; Машинский С. Художественный мир Гоголя. М., 1979. С. 356; об условности данной атрибуции см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 373.

357

По версии Н. С. Тихонравова; см.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 591–593.

358

Там же. Т. 3. С. 592; см. также: ПСС‐1. Т. VII. С. 394, 419.

359

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 552.

360

ПСС‐1. Т. VII. С. 419.

361

Там же.

362

Сочинения и письма Н. В. Гоголя: в 6 т. Т. 4: Мертвые души. СПб.: изд. П. А. Кулиша, 1857. С. 258)

363

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 4. С. 564–565.

364

См.: ПСС‐1. Т. VII. С. 396.

365

См.: ПСС‐2. Т. 8. С. 346–347, 349–350.

366

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 586.

367

См. подробнее: К истории поступления в Румянцевский музей рукописи 2‐го тома «Мертвых душ»: по материалам Арх. РГБ / Вступ. ст. и публ. Е. Г. Падериной // Н. В. Гоголь: Материалы и исслед. Вып. 4. М., 2019. С. 346.

368

См. подробнее: ПСС‐2. Т. 8. С. 269–284.

369

Этот пейзаж, которому посвящено немало работ, Дмитрий Чижевский однажды определил как самостоятельный роман в романе (см.: Tschizevskij D. Nachwort // Gogol N. Die Toten Seelen. München, 1949. S. 490), Эдита Бояновска – как параболу политического видения Гоголем России (см.: Bojanowska E. M. Nikolai Gogol: between Ukrainian and Russian Nationalism. Cambridge (Mass.), 2007. Р. 324–330), а Сузи Франк – как религиозную параболу, в которой присутствуют черты романтической панорамы финала повести «Рим» (см.: Frank S. K. Der Diskurs des Erhabenen bei Gogol’ und die longinsche Tradition. München, 1999. S. 357–368).

370

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. VIII; см. также: ПСС‐2. Т. 8. С. 547.

371

Друзья Николая Васильевича Гоголя в их к нему письмах: Ю. Ф. Самарин. – Ф. В. Чижов. – М. П. Погодин. – А. В. Никитенко в 1836–1847 гг. / Сообщ. В. И. Шенрок // Русская старина. 1889. Т. 63. № 7. С. 175–176. О попытке Гоголя в этом месте, учтя замечание Самарина, все же сохранить в образе героя те черты, которые роднили его с Акакием Акакиевичем Башмачкиным, см.: Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 152–153.

372

Николай Васильевич Гоголь: письма к нему А. О. Смирновой, 1844–1851 гг.: (окончание) // Русская старина. 1890. Т. 68. Дек. С. 656.

373

ПСС‐2. Т. 8. С. 157–158.

374

См.: Климов А. А. Основы русского народного танца. М., 1981. С. 44–45; также: Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч. 1–7. Ч. 4: Забавы. СПб., 1848. С. 147–149.

375

См.: Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя: моногр. Волгоград, 2007. С. 46.

376

Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 149. О том, что занятия, которые Гоголь дал в позднейшей редакции жене Костанжогло (Скудронжогло), прямо повторяют тетради Гоголя с выписками из «Домостроя» и народными травами, см.: Там же. См. также: ПСС‐2. Т. 8. С. 575–576.

377

Бочарова А. К. К творческой истории второго тома «Мертвых душ»: заключ. гл. С. 120.

378

Отмечено: Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя. С. 198–199.

379

См.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 584–585.

380

ПСС‐1. Т. VII. С. 404; ПСС‐2. Т. 8. С. 478.

381

См.: Тынянов Ю. Н. Достоевский и Гоголь: к теории пародии // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино / Изд. подгот. Е. А. Тоддес и др. М., 1977. С. 202–204.

382

Отмечено: ПСС‐1. Т. VII. С. 427.

383

Там же. С. 380

384

См.: Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 142; Демидова Т. Э. Симбирский «контекст» поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» // Н. В. Гоголь и русская литература: к 200-летию со дня рождения великого писателя: Девятые Гоголевские чтения: Сб. докл. Междунар. науч. конф. Москва, 1–5 апреля 2009 г. М., 2010. С. 251.

385

О том, что топоним имеет фамильную основу, см.: Барашков В. Ф. По следам географических названий Ульяновской области. Ульяновск, 1994. С. 81.

386

См.: Л. В. [Васильев Л.]. Что значит фамилия «Тентетников»? // Русский филологический вестник. 1909. Т. LXI. № 2. С. 223–226.

387

См.: Л. В. [Васильев Л.]. Что значит фамилия «Тентетников»? С. 225.

388

ПСС‐1. Т. II. С. 25. Слово «тендiтний» Гоголь употребил в «Лексиконе малороссийском» из «Книги всякой всячины, или Подручной энциклопедии», переводя его как «нежный» (ПСС‐1. Т. IX. С. 500), а в списке «малороссийских слов, встречающихся в первом и втором томах» «Сочинений Николая Гоголя» 1842 года, – как «слабосильный, нежный» (Т. 2. С. 489). Гипотезу Л. Васильева о том, что фамилия «Тентетников» реально существовала, подтвердил В. В. Данилов, сославшись на упоминание в «Черниговских губернских ведомостях» (1862. № 22) мелких помещиков Сосницкого уезда Лясковских-Тендетниковых (см.: Данилов В. В. Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя // Hауковi записки Нiжинського державного педагогiчного. iнституту iменi М. В. Гоголя. T. I. Чернiгiв, 1940. С. 85; см. также: Лукомский В. К., Модзалевский В. Л. Малороссийский гербовник. СПб., 1914. С. 102).

389

Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 143.

390

См.: Розсоха Л. Миргородщина козацька i гоголiвська: до 200-річчя від дня народження М. В. Гоголя. Миргород, 2008. С. 269.

391

См.: ПСС‐2. Т. 8. С. 272.

392

См.: Там же. С. 86, 224.

393

А. Л. Слонимский называл более точную дату создания нижнего слоя первых четырех глав уцелевшей рукописи – осенние и зимние месяцы 1848 и 1849 годов.

394

Maguire R. A. Exploring Gogol. Stanford (Calif.), 1994. Р. 329 (об изобретательности Гоголя в области придумывания имен см. также: Мандельштам И. Е. О характере гоголевского стиля: гл. из истории рус. лит. языка. Гельсингфорс, 1902. С. 251–254).

395

ПСС‐2. Т. 8. С. 17, 142.

396

Там же. С. 93, 240.

397

Там же. С. 96.

398

Там же. С. 178, 304.

399

Там же. С. 83.

400

Гоголь Н. В. Записная книжка, 1841–1844 // ПСС‐1. Т. VII. С. 328; Виноградов В. В. Язык Гоголя // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. / Под ред. В. В. Гиппиуса. Т. 2. С. 358.

401

См.: Keil R.‐D. Puškin- und Gogol’-Studien. Köln; Weimar; Wien, 2011. S. 350. (Bausteine zur slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge. Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 69). Об имени Петуха как разновидности «словесной маски» будет сказано ниже.

402

См.: К истории посмертных публикаций Н. В. Гоголя: из переписки современников. С. 159–160. О цензурной истории второго тома «Мертвых душ» см.: Манн Ю. В. [Цензурная история] // ПСС‐2. Т. 8. С. 525–543; Виноградов И. А. Н. В. Гоголь и цензура: взаимоотношения художника и власти как ключевая проблема гоголев. наследия. М., 2021. С. 642–644, 649–695.

403

Гражданин. 1873. № 34. С. 934. О том, что Достоевский мог быть автором данного текста, написанного в связи с появлением подделки Н. Ф. Ястржембского, см.: Виноградов В. В. О языке художественной литературы. М., 1959. С. 402; опровержение данной версии см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 688.

404

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: в 15 т. и т. 16 (доп.). М., 1939–1953. Т. XI. С. 161.

405

Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Т. II. С. 69–70; о том, что это, возможно, была описка и П. А. Кулиш имел в виду второй том, см.: Там же. С. 404; о том, что Кулиш получил в 1854 году от брата своего тестя (Н. М. Белозерского) В. М. Белозерского, который в 1861 году станет редактором журнала «Основа», список второго тома см.: Там же. С. 484. Отголосок версии о том, что не только второй, но и третий том мог где-то сохраниться, мы находим в статье С. В. Шумихина «Рукописи села Венец (несостоявшаяся экспедиция 1938 года за пушкинскими бумагами)», в которой рассказывается о некоей апокрифической старушке Марье Орестовне Ивановой (предположительно дочери Ореста Сомова), которая «лично знавала Пушкина, Гоголя, Жуковского» и хранила в сундуке с бумагами своего отца, вместе с «листками Пушкина, Баратынского, Барона Дельвига», еще и «большую тетрадь с надписью на обложке: Мертвые души, часть третья». «Известно, что Мертвые души существуют лишь в двух частях, причем вторая далеко не полна, но о третьей части что-то не было слышно, – комментировал почти в гоголевской стилистике лесной смотритель А. П. Белов сделанную им в 1938 году фантазийную находку. – Задавать дальнейшие вопросы я счел неудобным ввиду явно враждебного отношения ко мне старой прислуги, которая все время ворчала и сердилась и в результате всего захлопнула сундук и объявила, что барыне пора ложиться спать» (Новое литературное обозрение. 1993–94. № 6. С. 162).

406

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 577.

407

РО ИРЛИ. Ф. 234. Оп. 3. Ед. хр. 718. Л. 45; частично опубл.: Балакшина Ю. В. Была ли услышана «чистосердечная повесть» Н. В. Гоголя? История распространения «Авторской исповеди» в списках: (к постановке проблемы). С. 167.

408

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 12. С. 13.

409

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 555.

410

Там же.

411

В поисках живой души. С. 299.

412

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 554.

413

Записки князя Дмитрия Александровича Оболенского, 1855–1879. СПб., 2005. С. 84; о роли Оболенского в распространении текста второго тома см.: Балакшина Ю. В. «Для пользы русской словесности…»: к истории посмерт. публ. произведений Н. В. Гоголя. С. 176.

414

Записки князя Дмитрия Александровича Оболенского, 1855–1879. С. 84; о чтении Оболенским в 1873 году произведений Гоголя императрице Марии Александровне, а среди них, по-видимому, также и глав второго тома «Мертвых душ» см.: Там же. С. 340.

415

Никитенко А. Дневник: в 3 т. Т. 1. [М.], 1955. С. 360; с этим чтением связан и более развернутый отзыв А. В. Никитенко в письме к неустановленному лицу; см. подробнее: ПСС‐2. Т. 8. С. 472–473.

416

Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 12. С. 260–261.

417

В поисках живой души. C. 300–301.

418

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 2551. Л. 15 об.; см.: В поисках живой души. С. 302.

419

Дневник Веры Сергеевны Аксаковой / Ред. и примеч. кн. Н. В. Голицына и П. Е. Щеголева. СПб., 1913. С. 21.

420

Там же.

421

Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Т. II. С. 164.

422

См.: Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. V; см. об этом также: Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 554.

423

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. V.

424

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 554.

425

РО ИРЛИ. Ф. 652. Оп. 2. Ед. хр. 63; см.: ПСС‐2. Т. 8. С. 512.

426

Языков Д. Новый список Мертвых душ // Исторический вестник. 1884. Т. 17. № 8. С. 340.

427

См. подробнее: Воропаев В. Судьба рукописи: новые известия о втором томе «Мертвых душ» // Литературная учеба. 1984. № 3. С. 167–171; см. также: Самойленко Г. В. Нежинский список второго тома «Мертвых душ» Н. Гоголя. Нежин, 2012. С. 19.

428

См.: Там же. С. 17–18.

429

РГАЛИ. Ф. 139. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 26.

430

Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: в 15 т. Л., 1981–2000. Т. 9. C. 343–344; см.: В поисках живой души. С. 303.

431

Кулiш П. Повне зiбрання творiв. Т. II. С. 275.

432

Благодарственное письмо великого князя от 24 августа 1855 года за пересланный ему и другим членам царской фамилии Трушковским через А. С. Норова экземпляр пятитомного Собрания сочинений Гоголя см.: РГИА. Ф. 735 (Канцелярия министра народного просвещения). Оп. 3. Д. 297. Л. 6.

433

Дурылин С. Из семейной хроники Гоголя. М., 1928. С. 88; об истории передачи прав см. подробнее: Виноградов И. А. Первый биограф Гоголя // Кулиш П. А. Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем / Изд. подгот. И. А. Виноградов. М., 2003. С. 37, 41–42; см. также: Виноградов И. А. К истории создания и публикации духовной прозы Гоголя // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. и писем: в 17 т. Т. 6 / Сост., подгот. текстов и коммент. И. А. Виноградова, В. А. Воропаева. М.; Киев, 2009. С. 528–529.

434

РО ИРЛИ. Ф. 3 (Арх. Аксаковых). Оп. 9. Ед. хр. 83. Л. 1–1 об.; переписку Трушковского с Шевыревым и Аксаковыми, касающуюся издания второго тома «Мертвых душ», см. также: ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 567 (девять писем Н. П. Трушковского С. П. Шевыреву, Казань, 1852–1854); Ф. 14. Ед. хр. 661 (письмо К. С. Аксакова Н. П. Трушковскому, Абрамцево, 25 июня 1856 г.); Ед. хр. 663 (письмо С. Т. Аксакова Н. П. Трушковскому, Абрамцево, 11 июля 1855 г.) Ответное письмо К. С. Аксакова Трушковскому, в котором сообщаются ответы С. Т. Аксакова на ряд вопросов, касающихся названия книги, где должна была быть опубликована вторая часть «Мертвых душ», возможной ее цены, наличия виньетки и пр., см.: ОР ИЛ НАНУ. Ф. 17. Ед. хр. 128; указ.: Балакшина Ю. В. «Авторская исповедь» Н. В. Гоголя: парадоксы жанра // Феномен Гоголя: материалы Юбилейн. междунар. науч. конф., посвящ. 200-летию со дня рождения Н. В. Гоголя. Москва – Санкт-Петербург, 5–10 октября 2009 года / Под ред. М. Н. Виролайнен и А. А. Карпова. СПб., 2011. С. 399–400.

435

ОР РНБ. Ф. 14. Ед. хр. 663. Л. 1.

436

От издателя: предисл. к посмерт. изд. соч. Гоголя: черновой автогр. Н. П. Трушковского с испр. С. П. Шевырева (Там же. Ф. 850. Ед. хр. 69. Л. 1); см. также: Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1892 год. С. 197.

437

ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 69. Л. 3.

438

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. V.

439

Там же. С. VI–VII.

440

Там же. С. VIII.

441

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. VIII–IX.

442

Там же. С. Х.

443

Там же. С. 73.

444

Там же. С. 123.

445

Там же. С. 168.

446

См.: Там же. С. 175.

447

Там же. С. 199–202.

448

Там же. С. 199.

449

Там же. С. 232.

450

ОР РГБ. Ф. 65. Карт. 7. Ед. хр. 2. Л. 40 об.

451

См.: РО ИРЛИ. Ф. 652. Оп. 2. Ед. хр. 63. Л. 63.

452

ОР РГБ. Ф. 327. К. 19. Ед. хр. 4. Л. 34 об.

453

РО ИРЛИ. Ф. 388. Оп. 1. Ед. хр. 55. Л. 120.

454

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 556.

455

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. VII–VIII.

456

Там же. С. VIII.

457

Там же. С. Х.

458

ПСС‐1. Т. VII. С. 424.

459

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. 62.

460

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. 34.

461

Там же. С. 65.

462

Там же. С. 64–67.

463

Сочинения и письма Н. В. Гоголя: в 6 т. Т. 4: Мертвые души. С. 296–298, 437–438.

464

Сочинения и письма Н. В. Гоголя: в 6 т. Т. 4: Мертвые души. С. 257–258.

465

ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 337. Л. 2–2 об.

466

См.: Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 388; см. также письмо К. С. Аксакова Н. П. Трушковскому от 25 июня 1856 года: ОР РНБ. Ф. 14. Ед. хр. 661. Л. 1–1 об.

467

См.: ОР РГБ. Ф. 74. Карт. 9. Ед. хр. 31; см. также: ПСС‐2. Т. 8. С. 521.

468

См.: ОР РГБ. Ф. 74. Карт. 9. Ед. хр. 32; см. также: ПСС‐2. Т. 8. С. 522.

469

Похождения Чичикова, или Мертвые души: поэма Н. Гоголя. Т. 2: (Пять глав). С. 4.

470

Сочинения и письма Н. В. Гоголя: в 6 т. Т. 4: Мертвые души. СПб.: изд. П. А. Кулиша, 1857. С. 397.

471

Там же. С. 399.

472

О характере этой работы дают представление корректурные листы издания 1855 года с добавлениями и приписками Кулиша и Трушковского; см.: ОР РГБ. Ф. 74. Карт. 9. Ед. хр. 30; см. также с. 412–413 наст. изд.

473

Сочинения и письма Н. В. Гоголя: в 6 т. Т. 4: Мертвые души. СПб.: изд. П. А. Кулиша, 1857. С. 258.

474

ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 337. Л. 3–3 об.

475

ОР РГБ. Ф. 74. Оп. 8. Ед. хр. 73. Л. 5 об.; о неоднозначном отношении Кулиша к Шевыреву см.: Виноградов И. А. Первый биограф Гоголя. С. 37; история публикации текста Н. П. Трушковским в 1855 году и П. А. Кулишом в 1857 году освещена также в «Отчете Московского публичного и Румянцевского музеев за 1873–1875 гг.» (М., 1877. С. 55–56). См. также: К истории поступления в Румянцевский музей рукописи 2‐го тома «Мертвых душ»: по материалам Арх. РГБ. С. 345.

476

Доверенность от наследников Гоголя на издание его сочинений Н. Ф. Чижову и И. С. Аксакову см.: ОР РГБ. Ф. 332 (Чижов Ф. К.). Ед. хр. 2. См. также: Об участии Ф. В. Чижова в подготовке «Полного собрания сочинений Н. В. Гоголя» 1862 г. (первое издание наследников) / Вступ. ст. и публ. А. С. Шолоховой // Н. В. Гоголь: материалы и исслед. Вып. 4. С. 238–239.

477

См.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 276–411.

478

См.: Там же. Т. 4. С. 285–408.

479

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 7. С. 843; Т. 3. С. 577.

480

См.: Там же. Т. 3. С. 533–613; Т. 4. С. 552, 563–584.

481

Там же. Т. 7. С. 446–450.

482

Там же. Т. 4. С. 563.

483

Там же.

484

Там же. Т. 4. C. 565.

485

Ср.: «Печатается по автографу. За окончательный текст принят последний слой этой рукописи. Первоначальный слой и отрывки печатаются в отделе „Другие редакции“» (ПСС‐1. Т. VII. С. 393).

486

См.: Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 6 т. Т. 5. М., 1959. С. 263–401, 402–528.

487

См.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 543–549.

488

Данилевский Г. П. Знакомство с Гоголем: (из лит. воспоминаний) // Гоголь в воспоминаниях современников / Ред. текста, предисл. и коммент. С. И. Машинского. М., 1952. С. 441. С. 473–503.

489

Грот Я. К. Воспоминание о Гоголе // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 414; впервые опубл.: Русский архив. 1864. № 2. С. 177–180; см. также: ПСС‐1. Т. VII. С. 431.

490

См.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 1. С. 233–235; Кн. 2. С. 812–822.

491

Литературное наследство. Т. 58. С. 646 (письмо Н. М. Языкова родным от 28 декабря 1842 г. (9 января 1843 г.)).

492

ПСС‐1. Т. VII. С. 342.

493

См.: Там же. С. 426; см. также: ПСС‐2. Т. 8. С. 608, 715.

494

Бочарова А. К. К творческой истории второго тома «Мертвых душ»: заключ. гл. // Русская литература. 1971. № 2. С. 118.

495

Статья И. С. Аксакова «Краткая записка о странниках, или бегунах», над которой он работал в 1851 году, опубл.: Русский архив. 1866. № 4. Стб. 627–644.

496

См.: И. С. Аксаков в Ярославле: по неизд. письмам к нему С. Т. Аксакова и его семьи / сообщ. А. А. Дунин // Русская мысль. 1915. № 8. С. 108–111; Бочарова А. К. К творческой истории второго тома «Мертвых душ»: заключ. гл. С. 122.

497

ПСС‐1. Т. VII. С. 349.

498

Там же. С. 351.

499

Там же. С. 352.

500

Там же. С. 357.

501

Там же. С. 401.

502

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд.: в 7 т. Т. 1–7. М.; СПб., 1889–1896. Т. 7. С. 450–451; то же в комментарии: ПСС‐1. Т. VII. С. 425. Ср. размышления Гоголя о «существе всякой должности» в письме «Занимающему важное место» (Там же. Т. VIII. С. 354).

503

ПСС‐1. Т. VII. С. 346.

504

Там же. С. 337.

505

Там же. С. 331.

506

ПСС‐2. Т. 8. С. 21–22.

507

См.: ПСС‐1. Т. VII. С. 405.

508

ПСС‐2. Т. 8. С. 100.

509

См.: Там же. С. 334–335, 327.

510

ПСС‐2. Т. 8. С. 376.

511

Там же. С. 377–378.

512

Арнольди Л. И. Мое знакомство с Гоголем // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 486.

513

ПСС‐1. Т. VII. С. 380.

514

Там же. С. 389–390.

515

О близости Гоголя в этом вопросе позиции журналов «Маяк» и «Москвитянин» см.: Сартаков Е. В. Консервативная идеология в публицистике Гоголя и русской журналистике 1840‐х годов. М., 2014. С. 61–87.

516

ПСС‐1. Т. VII. С. 390.

517

Щепкин М. А. Из «Воспоминаний о М. С. Щепкине» // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 528.

518

См.: Журнал Министерства народного просвещения. 1842. Ч. XXXV. Отд. II: Словесность, науки и художества. С. 1–111; то же: Об отношении семейного воспитания к государственному: речь, произнесенная в торжественном собрании Императорского Московского университета Ординарным Профессором русской словесности, Доктором Философии и Членом Педагогического Института Степаном Шевыревым 18 июня 1842. М., 1842.

519

Журнал Министерства народного просвещения. 1842. Ч. XXXV. Отд. II: Словесность, науки и художества. С. 51.

520

См. подробнее: В поисках живой души. С. 174.

521

ПСС‐1. Т. VII. С. 318.

522

В поисках живой души. С. 175.

523

См.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 576.

524

Характерная для Ф. В. Булгарина практика приписывать себе «для упрочения своего места в литературе» чужие произведения, слегка их модифицировав (см.: Мещеряков В. П., Рейтблат А. И. Булгарин Фаддей (Тадеуш) Венедиктович // Русские писатели, 1800–1917: биогр. словарь. Т. 1. М., 1989. С. 349; см. также: Найдич Э. Неизвестные эпиграммы Лермонтова // Литературное наследство. Т. 58. С. 362–364). Имя настоящего автора сочинения, который в 1830‐е годы сотрудничал в газете «Северная пчела», познакомившись с Булгариным в Дерпте, было установлено археологом и этнографом А. А. Котляревским (Котляревский А. А. Сочинения: в 4 т. Т. 2. СПб., 1889. С. 129).

525

О том, что данные статистические книги, «а также выписки из дел и деловых регистров», которые просил прислать своих друзей Гоголь, нужны были ему для второго тома «Мертвых душ», писал С. Т. Аксаков: История моего знакомства с Гоголем. С. 82.

526

Ср. рус. изд.: Гмелин И. Путешествие в Сибирь / Отв. ред. Е. В. Смирнов; пер. с нем. Д. Ф. Криворучко. Соликамск, 2012.

527

В записной книжке 1841–1844 годов Гоголь делает следующую запись: «Читать путешествия Лепехина, Палласа, Гмелина» (ПСС‐1. Т. VII. С. 317).

528

См.: Гольденберг А. Х. В одной карете (Гоголь читает Палласа) // Литературоман(н)ия: к 90-летию Юрия Владимировича Манна: сб. ст. М., 2019. С. 303–315.

529

Смирнова-Россет А. О. Дневник; Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989. С. 69–70, 650.

530

См. подробнее: Дмитриева Е. Е. «Мне нужно побольше прочесть о Сибири»: русский Запад versus российский Восток в мифопоэтике Гоголя // Диалог культур: поэтика локального текста: материалы IV Междунар. конф. / Под ред. П. В. Алексеева. Горно-Алтайск, 2014. С. 134–144.

531

ПСС‐1. Т. VII. С. 430. О статистическом методе, который «интенсивно разрабатывался в произведениях натуральной школы», см.: Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души» / Отв. ред. С. Г. Бочаров. Л., 1987. С. 178–179.

532

В конце апреля 1847 года Гоголь действительно получил от Россета «2 номера „Соврем<енника>“ и два номера „Отечественных записок“, два охапка „С<еверной> пч<елы>“ и биографию Крылова», о чем сообщил в письме Россету от 12 (24) апреля 1847 года из Неаполя.

533

ПСС‐1. Т. VIII. С. 424.

534

В поисках живой души. С. 220–221.

535

См.: ПСС‐1. Т. VII. С. 427; Воропаев В. А. «Мертвые души» и традиции народной культуры (Н. В. Гоголь и И. М. Снегирев) // Русская литература. 1981. № 2. С. 103.

536

См.: ПСС‐1. Т. VII. С. 363.

537

Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя: монография. Волгоград, 2007. С. 46.

538

Гоголь в воспоминаниях современников. С. 485; объяснение этого предсвадебного обычая см.: Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды: в 4 вып. М., 1837–1839. Вып. 4. С. 144; см. подробнее: Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя… С. 47.

539

История моего знакомства с Гоголем. С. 197; о народных величаниях, нашедших отражение в описании Костанжогло (Скудронжогло), а также о связи утопического мира Петуха с традицией волшебной сказки см. также: Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя… С. 69, 78, 184.

540

См.: Собрание народных песен П. В. Киреевского: записи Языковых в Симбирской и Оренбургской губерниях / подгот. текстов к печати, ст. и коммент. А. Д. Соймонова. Л., 1977. Т. 1. С. 44–45. О записанной ими песне о «воре Копейкине» как одном из источников «Повести о капитане Копейкине» см.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 550.

541

Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя… С. 61; о других апокрифических и фольклорных сюжетах как источниках второго тома «Мертвых душ» см. также: .: ПСС‐2. Т. 8. С. 580, 607, 652, 735, 743.

542

См.: В поисках живой души. С. 177. Как полагает современная исследовательница, Гоголь, работая над вторым томом, надеялся создать текст, в котором целостность, определяемая верой и существовавшая в эпоху Средних веков, а затем утраченная, была бы восстановлена (см.: Балакшина Ю. В. Второй том «Мертвых душ»: в поисках целостности // Творчество Гоголя в контексте европейских культур. Взгляд из Рима: Семнадцатые Гоголевские чтения: Сб. науч. ст. по материалам Междунар. науч. конф. Рим (Италия), 28 марта – 2 апреля 2017 г. / Под общ. ред. В. П. Викуловой. М.; Новосибирск, 2018. С. 220).

543

Балакшина Ю. В. Второй том «Мертвых душ»: в поисках целостности. С. 220–221.

544

См.: Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя… С. 109–117; о возможном соотнесении образа с традицией осмысления притчи в литературе XVII века и, в частности, в «Комидии притчи о блуднем сыне» (1673–1678) Симеона Полоцкого см.: Там же. С. 112–117.

545

Балакшина Ю. В. Второй том «Мертвых душ»: в поисках целостности. С. 221.

546

См. подробнее: Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: морфология. Идеология. Контекст. 2‐е изд., испр. и расш. М., 2002. С. 624–625.

547

См.: Переверзев В. Ф. У истоков русского реального романа. М., 1937. С. 35.

548

См.: Энгельгардт Н. А. Гоголь и романы двадцатых годов // Исторический вестник. 1902. Т. 87. № 2. С. 578; о типологическом сходстве булгаринского Россиянинова с Костанжогло (Скудронжогло) и одновременно с Кошкаревым, а «удалого помещика Силы Минича Глазурина» с Ноздревым и Петухом см.: Ю. Ф. «Иван Выжигин» и «Мертвые души» // Русский архив. 1902. Кн. 2. № 8. С. 599–602.

549

Там же. С. 603; см. также: Энгельгардт Н. А. Гоголь и романы двадцатых годов. С. 578.

550

О романе Булгарина «Правдоподобные небылицы…» как о романтической антиутопии см.: Геллер Л., Нике М. Утопия в России. СПб., 2003. С. 105–106.

551

См.: В поисках живой души. С. 252.

552

Стурдза А. С. Дань памяти Жуковского и Гоголя // Москвитянин. 1852. № 20. С. 225.

553

См.: Линовский Я. О средствах к распространению улучшенного хозяйства // Там же. 1845. № 1. Разд. XI: Сельское хозяйство. С. 5–36; Он же. Характер и цель учения сельского хозяйства в разных земледельческих школах, сельских институтах, академиях и университетах в Европе // Там же. № 2. Разд. VII: Сельское хозяйство. С. 37–68; Там же. № 3. Разд. VI: Сельское хозяйство. С. 1–38; Он же. Современное состояние хозяйственной литературы в Европе // Там же. № 4. Разд. IV: Сельское хозяйство. С. 39–50. Эти и другие труды были отмечены в исследовании Е. В. Сартакова «Консервативная идеология в публицистике Гоголя и русской журналистике 1840‐х годов» (М., 2014. С. 47).

554

Ср. утопическую комедию Ф. В. Булгарина «Сцена из частной жизни в 2028 году от Рождества Христова» (1828), в которой герой узнает о нравах XIX века из найденной им случайно книги и с удивлением обнаруживает, что в эти времена люди говорили не на родном языке; см.: Геллер Л., Нике М. Утопия в России. С. 103–104; Мильдон В. И. «Измельчание породы собак»: утопия первой половины XIX в. // Мильдон В. Санскрит во льдах, или Возвращение из Офира. М., 2006. С. 28–29.

555

См. подробнее: Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: морфология. Идеология. Контекст. С. 623; о том, как персонажи второго тома вписываются в обсуждаемую в 1840‐е годы тему реформирования России, см.: Панарин А. С. Н. В. Гоголь как зеркало русского странствия по дорогам истории // Панарин А. С. Русская культура перед вызовом постмодернизма. М., 2005. С. 130–137. О следовании Гоголя масонско-дидактической традиции вразумления грешника в сцене посещения Муразовым в темнице Чичикова, проявившейся также и в «Семействе Холмских», см.: Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. С. 625–636.

556

См.: Там же. С. 617–619.

557

См.: Китаев В. А. Пушкин, Гоголь и консервативная традиция в России первой половины XIX в. // Литературные мелочи прошлого тысячелетия: к 80-летию Г. В. Краснова: сб. науч. ст. Коломна, 2001. С. 83.

558

Слова и речи синодального члена Филарета, митрополита Московского. М., 1844. Т. 3. С. 113.

559

См. также: Анненкова Е. И. Гоголь и декабристы: творчество Н. В. Гоголя в контексте лит. движения 30–40‐х гг. XIX в. М., 1989. С. 119.

560

См.: Михед П. Крiзь призму барокко: статтi рiзних рокiв. Київ, 2012. С. 134–142; о тематической связи «Выбранных мест из переписки с друзьями» с книгой Сильвио Пеллико «Об обязанностях человека, наставление юношеству» (1834) см.: Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 181.

561

См.: Morson G. S. Gogol’s Parables of Explanation: Nonsens and Prosaics // Essays on Gogol: Logos and the Russian Word / ed. by S. Fusso and Pr. Meyer. Evanston (Il.), 1994. P. 206–207.

562

Виролайнен М. Исторические метаморфозы русской словесности. СПб., 2007. С. 369.

563

Бухарев А. М. Три письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году. СПб., 1861. С. 138–139.

564

В письме Смирновой от 18 июля 1850 года из Васильевки Гоголь писал: «Дело в том, что так как уже самое положение мое несколько необыкновенно и не похоже на положенье других людей, то и поступить я должен несколько необыкновенно. Я написал письмо к министру внутр<енних> дел. Если же найдете его более приличным министру просвещения, то пусть оно будет к министру просвещения. Если ж Орлову, то пусть будет к Орлову. Я выставил только сиятельство. Они все трое сиятельные. Если ж никому нейдет оно в особенности, то дайте каждому из них по копии, сказавши, что Гоголь, совершенно не зная, к кому из них обратиться, по причине несколько необыкновенной своей просьбы, выходящей из предела установленных порядков, заботился только о том, чтобы изложить обстоятельно и откровенно свое положение, в уверенности, что они как истинно благородной души люди, любящие добро земли своей, не откажут в покровительстве тому, который также от всей души хотел бы принести ей дань и от себя по мере небольших сил своих».

565

ПСС‐1. Т. XIV. С. 279.

566

Купреянова Е. Н. «Мертвые души» Н. В. Гоголя (замысел и его воплощение) // Русская литература. 1971.

№ 3. С. 70.

567

О том, что в сознании русского общества «Божественная комедия» существовала как поэма, см.: Манн Ю. Творчество Гоголя: смысл и форма. СПб., 2007. С. 303. См. также: В поисках живой души. С. 26–27.

568

Там же. С. 643.

569

См.: Анненков П. В. Литературные воспоминания / Вступ. ст. В. И. Кулешова; коммент. Л. М. Долотовой и др. М., 1989. С. 67.

570

См.: Манн Ю. Творчество Гоголя: смысл и форма. С. 646.

571

См.: Божественная комедия Данте Алигиери: Ад: с очерками Флаксмана и итал. текстом / Пер. с итал. Ф. Фан-Дима. СПб., 1842. См. подробнее: Перлина Н. Средневековые видения и «Божественная комедия» как эстетическая парадигма «Мертвых душ» // Гоголь как явление мировой литературы. М., 2003. С. 286–296. Об эволюции отношения Гоголя к Данте, степени знакомства с его произведениями и отражении Данте в произведениях Гоголя см.: Асоян А. А. «Почтите высочайшего поэта…»: судьба «Божественной комедии» Данте в России. М., 1990. С. 74–85; Манн Ю. В. «Память смертная» Данте в творческом сознании Гоголя // Манн Ю. Поэтика Гоголя: вариации к теме. М., 1996. С. 435–436, 439–442. См. также: Буюнова К. Шкатулка Чичикова и спасение души: заимствовал ли Гоголь замысел и композицию «Мертвых душ» у Данте? // Воскресная школа. 2000. № 39. С. 10–11.

572

Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1954–1965. Т. 7. С. 329.

573

Шевырев С. Похождения Чичикова, или Мертвые Души. Поэма Н. Гоголя. Москва. В Унив<ерситетской> Типогр<афии>. 1842. 475 стр. Статья вторая // Москвитянин. 1842. Ч. 4. № 8. С. 359; о столкновении в «Мертвых душах» архетипов Данте и Гомера см.: Виролайнен М. Н. Проблема замкнутой формы в эстетике Гоголя // Виролайнен М. Н. Речь и молчание: сюжеты и мифы русской словесности. СПб., 2003. С. 355–356.

574

См.: Манн Ю. Творчество Гоголя: смысл и форма. С. 304–305; Лесогор Н. В. «Дантовский текст» в творчестве Н. В. Гоголя: генезис и поэтика: учеб. пособие. Кемерово, 2010. С. 100–102.

575

Выдержки из старых бумаг Остафьевского Архива: письма к кн. П. А. Вяземскому // Русский архив. 1866. № 7. Стб. 1081–1082; см. также: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 581.

576

Веселовский А. «Мертвые души»: гл. из этюда о Гоголе // Веселовский А. Этюды и характеристики. М., 1894. С. 600–601.

577

Веселовский А. «Мертвые души»: гл. из этюда о Гоголе. С. 604–605.

578

Там же. С. 601–602.

579

Там же. С. 602.

580

Шамбинаго С. Трилогия романтизма (Н. В. Гоголь). М., 1911. С. 152.

581

Там же. С. 153.

582

Овсянико-Куликовский Д. Н. Собр. соч.: в 9 т. Т. 1: Гоголь. СПб., 1912. С. 39.

583

Зеньковский В. Н. В. Гоголь // Гиппиус В. Гоголь; Зеньковский В. Н. В. Гоголь / Предисл., сост. Л. Аллена. СПб., 1994. С. 230.

584

Гиппиус В. Гоголь // Там же. С. 125.

585

См.: Ильин И. Гоголь – великий русский сатирик, романтик, философ жизни // Трудный путь: Зарубежная Россия и Гоголь / Сост., вступ. ст. и коммент. М. Д. Филина. М., 2002. С. 181.

586

См.: Степанов Н. Л. Гоголевская «Повесть о капитане Копейкине» и ее источники // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. 1959. Т. XVIII. Вып. 1. С. 482–483; Тамарченко Д. Е. Из истории русского классического романа. М.; Л., 1961. С. 158; Шкловский В. Б. Жанры и разрешения конфликтов // Шкловский В. Б. Повести о прозе: размышления и разборы: в 2 т. М., 1966. Т. 2. С. 147–148; Илюшин А. А. Реминисценции из «Божественной комедии» в русской литературе XIX века // Дантовские чтения. 1968. М., 1968. С. 153; Носов В. Д. [Паламарчук П. Г.]. «Ключ» к Гоголю: опыт художественного чтения. London, 1985; то же: Паламарчук П. Г. Ключ к Гоголю. СПб., 2009. С. 14; Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 158, 189; Kluge R.‐D. Sollte Čičikov nach Sibirien verbannt werden? Mutmassungen űber Fortsetzung und Schluss von N. V. Gogol’s „Toten Seelen“ // Tűbinger geographische Studien: Festschrift fűr Adolf Karger. 1989. H. 102. S. 447–448; Хьетсо Г. Что случилось со вторым томом «Мертвых душ»? // Вопросы литературы. 1990. № 7. С. 128; Дунаев М. М. Православие и русская литература: в 5 ч. Ч. 2. М., 2001. С. 452; Перлина Н. Средневековые видения и «Божественная комедия» как эстетическая парадигма «Мертвых душ». С. 290–291; Виролайнен М. Н. Проблема замкнутой формы в эстетике Гоголя. С. 355–356; Гольденберг А. Х. «Гоголь и Данте» как современная научная проблема // Н. В. Гоголь и современная культура: Шестые Гоголевские чтения: материалы докл. и сообщ. Междунар. конф. М., 2007. С. 159–174; Он же. К проблеме дантовского архетипа в поэтике Гоголя // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. Сер.: Филологические науки. 2007. № 5. С. 115–119; Мальцева О. Дантовский топос в поэмном мире «Мертвых душ» Н. В. Гоголя // Балтийский филолологический курьер (Калининград). 2009. № 7. С. 325–329; Лесогор Н. В. «Дантовский текст» в творчестве Н. В. Гоголя. С. 186–209; Бочаров С. О негативной антропологии Гоголя // Бочаров С. Г. Генетическая память литературы. М., 2012. С. 90–91; Александров Л. Г. Этапы Дантова пути в пространстве «Мертвых душ» Н. В. Гоголя // Вестник Челябинского государственного университета. 2010. № 4. Сер.: Филология. Искусствоведение. Вып. 40. С. 14–21; Янушкевич А. С. Философия и поэтика гоголевского Всемира // Феномен Гоголя: материалы Юбилейн. междунар. науч. конф., посвящ. 200-летию со дня рождения Н. В. Гоголя / Под ред. М. Н. Виролайнен и А. А. Карпова. СПб., 2011. С. 37; Евдокимова С. Слово и значение: «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» // Там же. С. 213; Страда В. Гоголь и поэтика путешествий // Там же. С. 463–464; Кораблев А. А. Дантовские аллюзии в «Мертвых душах» (опыт криптологического анализа) // Творчество Гоголя в диалоге культур: Четырнадцатые Гоголевские чтения: сб. науч. ст. по материалам Междунар. науч. конф. Москва, 29 марта – 1 апреля 2014 / Под общ. ред. В. П. Викуловой. М., 2015. С. 151–156.

587

Елистратова А. А. Гоголь и проблемы западноевропейского романа. М., 1972. С. 91.

588

См.: Николаев Д. Сатира Гоголя. М., 1984. С. 335; Есаулов И. А. Изображение апостасий в прозе Н. В. Гоголя (некоторые наблюдения) // Русская литература XIX века и христианство. М., 1997. С. 261–266; Фомичев С. А. «Мертвые души»: инерция замысла и динамика откровений // Феномен Гоголя… С. 432.

589

Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 189.

590

Там же. С. 189–190. О топосе земного рая как одном из важнейших символических лейтмотивов второго тома см.: Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя. С. 53–55; Балакшина Ю. В. Второй том «Мертвых душ»: в поисках целостности. С. 223–225.

591

Бочаров С. О негативной антропологии Гоголя. C. 90; см. также: Он же. Заколдованное место // Феномен Гоголя… С. 66. О дантовских цитатах и применениях в первом томе «Мертвых душ» см.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 713, 749; о перекличке с Данте московских писем Гоголя 1840‐х годов см.: Асоян А. А. «Почтите высочайшего поэта…». С. 82–84.

592

Манн Ю. Творчество Гоголя: смысл и форма. С. 647–648.

593

Дант и его век: исследование о Божественной Комедии Адъюнкт-Профессора С. Шевырева // Ученые записки Императорского Московского университета. 1834. № 8. С. 345.

594

Манн Ю. Творчество Гоголя: смысл и форма. С. 648.

595

Бахтин М. Формы времени и хронотопа в романе: очерки по ист. поэтике // Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 307.

596

Шеллинг Ф.‐В. Философия искусства. М., 1966. С. 450–451.

597

Манн Ю. Творчество Гоголя: смысл и форма. С. 310–311.

598

Об интересе Гоголя к идеям шеллингианской эстетики см: Смирнова Е. А. О многосмысленности «Мертвых душ» // Контекст. 1982. М., 1983. С. 165–168; о перекличке отдельных идей статьи Шеллинга с «Четырьмя письмами к разным лицам по поводу „Мертвых душ“» см.: Асоян А. А. «Почтите высочайшего поэта…». С. 81.

599

См.: Купреянова Е. Н. Н. В. Гоголь // История русской литературы: в 4 т. Т. 2: От сентиментализма к романтизму и реализму. Л., 1981. С. 568. О близости Гоголя периода написания «Мертвых душ» дантовскому пониманию творчества «как единственному средству приближения к запредельному, неосуществимому помимо искусства идеалу» см.: Асоян А. А. «Почтите высочайшего поэта…». С. 83.

600

См.: Манн Ю. Творчество Гоголя: смысл и форма. С. 310; о том, что деление поэмы на три части с особым назначением для каждой имеет аналогию также и в средневековом искусстве, писал также А. Х. Гольденберг; см. его кн.: Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя… С. 53.

601

Перлина Н. Средневековые видения и «Божественная комедия» как эстетическая парадигма «Мертвых душ». С. 292.

602

Там же. С. 294–295.

603

Там же. О демифологизированном прочтении дантовского жанра путешествия в «Мертвых душах» см.: Страда В. Гоголь и поэтика путешествия // Феномен Гоголя… С. 460.

604

Непонятую женщину (фр.).

605

Северная пчела. 1840. 12 июня.

606

Перевод на русский язык сборника Les Français peints par eux-mêmes издан относительно недавно; см.: Французы, нарисованные ими самими. Парижанки / Сост., вступ. ст. и ред. пер. В. Мильчиной. М., 2013.

607

Об этом подробнее см.: Мильчина В. Французы, нарисованные ими самими и переведенные русскими // Французы, нарисованные ими самими. Парижанки. С. 5.

608

См. подробнее: Охотин Н. Г. А. П. Башуцкий и его книга // Наши, списанные с натуры русскими. М., 1986. Прил. к факс. изд.

609

Репертуар и пантеон. 1843. Т. 1. С. 253–254.

610

Подробный анализ персонажей и характерология их даны в ст.: Мильчина В. Французы, нарисованные ими самими и переведенные русскими. С. 21 и далее.

611

La Presse. 1839. 11 sept.; см. также: Мильчина В. Французы, нарисованные ими самими и переведенные русскими. С. 25.

612

Цит. по: Mercier L.‐S. Tableau de Paris. Paris, 1994. T. 1. P. 18.

613

Среди авторов «Портретов англичан» мы находим, например, Э. Бульвер-Литтона и У. Теккерея.

614

См.: Мильчина В. Французы, нарисованные ими самими и переведенные русскими. С. 12.

615

Janin J. Asmodée // Paris, ou Le livre des cent-et-un. Francfort s. M., 1831. T. 1. P. 29. Об этой книге см.: Мильчина В. А. Парижане о себе и своем городе: «Париж, или Книга Ста и одного» (1831–1834). М., 2019.

616

См.: Le diable-ermite, ou les Mœurs du jour et de la nuit: aventures comiques, satyriques et morales d’un ancien miroitier du faubourg Saint-Antoine, publiées par le rédacteur du Petit conteur de poche. Paris, 1817.

617

См. подробнее: Дмитриева Е. «Дьявол в Париже» – литературный жанр или ранняя семиотика города? // Семиотика города: материалы Третьих Лотмановских дней в Таллиннском университете (3–5 июня 2011 г.) / Ред.-сост. И. А. Пильщиков. Таллинн, 2014. С. 241–264.

618

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. М., 1892–1897. Т. 3. С. 163.

619

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя: воспоминания // Гоголь в воспоминаниях современников. С. 552.

620

О том, что в «начале второго тома „Мертвых душ“ <…> отразились личные воспоминания Гоголя о времени его учения в „Гимназии Высших Наук“» и что «личности педагогов Александра Петровича и Федора Ивановича имеют известное отношение к кому-либо из тогдашних начальников и преподавателей Гоголя», писал уже В. И. Шенрок (Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. Т. 3. С. 427–428).

621

См.: Иофанов Д. М. Н. В. Гоголь: детские и юношеские годы. Киев, 1951. С. 348, 351–355.

622

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. Т. 1. С. 381; см. то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 1. С. 541; о личности Н. Г. Белоусова см.: Супронюк О. К. Н. В. Гоголь и его окружение в Нежинской гимназии. Киев, 2009. С. 203–204.

623

См.: Виноградов И. «Необыкновенный наставник» И. С. Орлай как прототип одного из героев второго тома «Мертвых душ» // Новi гоголезнавчi студiї = Новые гоголеведческие студии. Вып. 2 (13). Симферополь; Киев, 2005. С. 14–55; Он же. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования // Гоголевский вестник / Под ред. В. А. Воропаева. Вып. 1. М., 2007. С. 159, 163–171; об отражении личности Орлая в ранних произведениях Гоголя «Страшная месть» и «Тарас Бульба» см.: ПСС‐2. Т. 1. С. 802; Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 174, 177, 214, 216.

624

См.: Там же. С. 184–187, 192–193.

625

См.: Балакшина Ю. В. «Авторская исповедь» Н. В. Гоголя: парадоксы жанра // Феномен Гоголя… С. 407. О том, что в образе Александра Петровича могли соединяться «различные смысловые интенции» – «Необыкновенный Учитель», «обладающий властью любви»; «учитель-наставник аскетической монашеской (или масонской) традиции» и «вполне конкретный Иван Семенович Орлай, директор нежинского лицея», см.: Там же.

626

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. Т. 3. С. 429; см. также: Чижов В. П. Последние годы Гоголя: лит. заметка: по поводу «Новых отрывков и вариантов ко 2-му тому Мертвых Душ» // Вестник Европы. 1872. Т. IV. Кн. 7. С. 434.

627

Кудинова Н. А. Усадебные библиотеки в литературном фонде музея-заповедника «Дмитровский кремль» // Русская усадьба. Вып. 10. М., 2004. С. 547–548. О том, что намерение Апраксина «серьезно заняться благосостоянием своего имения» было известно Гоголю и «некоторым образом отразилось» в «Выбранных местах из переписки с друзьями» («Письмо к помещику»), см.: Литературное наследство. Т. 58. С. 693.

628

См.: Демидова Т. Э. Упоминание о Симбирске в контексте поэмы Н. В. Гоголя // Традиции в истории культуры: материалы III науч. конф., посвящ. 210-летию со дня рождения С. Т. Аксакова. Ульяновск, 2001. С. 36–37.

629

См.: Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 184–198; см. также: Демидова Т. Э. Симбирский «контекст» поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» // Н. В. Гоголь и русская литература: к 200-летию со дня рождения великого писателя: Девятые Гоголевские чтения: сб. докл. Междунар. науч. конф. Москва, 1–5 апреля 2009 г. М., 2010. С. 252.

630

Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 189.

631

См.: Кораблев А. Литературный контекст 1840‐х годов в подтексте «Мертвых душ»: Тентетников и его окружение – возмож. прообразы и прототипы // Творчество Гоголя и русская общественная мысль: Тринадцатые Гоголевские чтения: сб. науч. ст. по материалам Междунар. науч. конф. Москва, 31 марта – 3 апреля 2013 г. М.; Новосибирск, 2013. С. 230–240.

632

Записки князя Дмитрия Александровича Оболенского, 1855–1879. СПб., 2005. С. 135.

633

Чижов В. П. Последние годы Гоголя: лит. заметка: по поводу «Новых отрывков и вариантов ко 2-му тому Мертвых Душ». С. 444; Веселовский А. «Мертвые души»: гл. из этюда о Гоголе. С. 580–581; Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. Т. 3. С. 429; Скворцов Б. Личные источники «Мертвых душ». Казань, 1917. С. 8.

634

Об отношениях Гоголя и Чаадаева см.: Веселовский А. Н. Этюды и характеристики. 3‐е изд., значит. доп. М., 1907. С. 687–908; Щеглова Л. В. Судьбы российского самопознания: П. Я. Чаадаев и Н. В. Гоголь. Волгоград, 2000. Об отношении Чаадаева к гоголевским текстам см.: Велижев М. Чаадаевское дело: идеология, риторика и гос. власть в николаевской России. М., 2022. С. 202–203.

635

Каганович Б. С. Вокруг Бенардаки: из комментариев к Гоголю и Марселю Прусту // Звезда. 1996. № 12. С. 195; о Бенардаки, внучка которого Мари де Бенардаки стала одним из прообразов Жильберты в романе М. Пруста «В поисках утраченного времени», см.: Там же. С. 191–200.

636

[Погодин М. П.] Отрывок из записок: о жизни в Риме с Гоголем и Шевыревым в 1839 году // Русский архив. 1865. № 7. Стб. 895; см. также: Он же. Год в чужих краях. 1839: дорожный дневник: в 4 ч. Ч. 4. М., 1844. С. 74–76.

637

См.: История моего знакомства с Гоголем. С. 28.

638

Скальковский К. А. Воспоминания молодости: (по морю житейскому), 1843–1869. СПб., 1906. С. 108; см. также: Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. Т. 3. С. 429.

639

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1953–1959. Т. X. С. 216; отмечено: Кибальник С. А. Криптопародии Гоголя и Достоевского на «письмо Белинского к Гоголю» // Феномен Гоголя… С. 532.

640

Литературное наследство. Т. 102: И. А. Гончаров: новые материалы и исслед. М., 2000. С. 47.

641

Опубл. под назв.: Словарь Малорусской старины (Киевская старина. 1894. Т. XLVI. Июль–сент. [№№ 7–9]). См.: Розсоха Л. Миргородщина козацька i гоголiвська: до 200-річчя від дня народження М. В. Гоголя. Миргород, 2008. С. 196–204, 268.

642

Об отношениях Гоголя с В. Я. Ломиковским см.: Там же. С. 203.

643

Рудольф М. Д. Указатель церквей, казенных и частных домов, лавок разных рядов и Гостинного двора, магазинов и проч<их> заведений в Кремле и Китае городе городской части столичного города Москвы: (посредством плана Гор. части, раздел. на квадраты). Вып. 1: Кремль и Китай город. М., 1846. С. 40; см. также: Ларюшкин О. В. Московские купцы греческого происхождения: роль в торговой и обществ. жизни города (70‐е гг. XVIII – середина XIX в.) // История России с древнейших времен до XXI века: проблемы, дискуссии, новые взгляды: сб. ст. участников Междунар. науч.-практ. школы-конф. молодых ученых (8–9 октября 2019 г.). М., 2019. С. 76; Казакова Н. И. Наш Гоголь // Филологический журнал. 2010. Вып. 17. С. 11; Назиров Р. Г. Ростовщик из «Портрета» // Северо-восточный научный журнал. 2011. № 1. С. 27; Полещук К. К. Н. А. Алексеев и его деятельность на посту московского городского головы в 1885–1893 гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2017. С. 30–31 (за указание на данные источники автор благодарит Д. Рясова).

644

См.: Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. С. 622–623.

645

См.: Энгельгардт Н. А. Гоголь и романы двадцатых годов. С. 578; Ю. Ф. «Иван Выжигин» и «Мертвые души». С. 599–602.

646

См.: Веселовский А. Н. Этюды и характеристики. 3‐е изд., значит. доп. С. 665; см. также: Скворцов Б. Личные источники «Мертвых душ». С. 7.

647

См.: Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. М., 1892–1897. Т. 3. С. 429; см. также: Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов: жизнь и творчество. М., 1891. С. 245; то же: Он же. Михаил Юрьевич Лермонтов. М., 2004. С. 173.

648

См.: Афанасьев А. Н. М. С. Щепкин и его записки // Исторический вестник. 1898. Т. LXXIV. № 10. С. 216; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 23.

649

См.: Веселовский А. Н. Этюды и характеристики. 3‐е изд., значит. доп. С. 584; Гершензон М. О. Друг Пушкина Нащокин // Гершензон М. О. Образы прошлого: А. С. Пушкин, И. С. Тургенев, П. В. Киреевский, А. И. Герцен, Н. П. Огарев. М., 1912. С. 52, 65–70; то же: Гершензон М. О. Избранное: в 4 т. Т. 3: Образы прошлого. М.; Иерусалим, 2000. С. 44–57.

650

Гершензон М. О. Друг Пушкина Нащокин. С. 52, 67.

651

См.: Скворцов Б. Личные источники «Мертвых душ». С. 7.

652

Гершензон М. О. Друг Пушкина Нащокин. С. 66.

653

О том, что П. В. Нащокин, «в возрасте лет за сорок <…>, семейный, обедневший и опустившийся», стал прототипом гоголевского Хлобуева, тогда как «в молодости, вивер и картежник», вдохновил Пушкина на создание образа Пелымова, см.: Прототипы гоголевского полковника Кошкарева: очерк Н. Лернера // Нива. 1913. № 33. С. 652–554.

654

См.: Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. Т. 4. С. 284. Ср.: Записки А. О. Смирновой: (из записных книжек 1826–1845 гг.). Ч. 2. СПб., 1897. С. 74; упоминания о С. А. Викулине и его характеристику см. также: Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя: в 4 т. Т. 3. С. 429; Загарин П. Жуковский и его произведения. М., 1883. С. 365; Смирнова-Россет А. О. Дневник; Воспоминания. С. 56; Скворцов Б. Личные источники «Мертвых душ». С. 8.

655

См.: Прототипы гоголевского полковника Кошкарева: очерк Н. Лернера. С. 653.

656

Дельвиг А. И. Мои воспоминания: в 4 т. Т. 1. М., 1912. С. 216–217.

657

Опубл.: Русская старина. 1879. Т. XXV. Июль. С. 567–569.

658

Афанасьев А. Н. М. С. Щепкин и его записки // Исторический вестник. 1898. Т. LXXIV. № 10. С. 216; то же: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 23; об особенностях ведения хозяйства в имении Кочубея см.: Клепацький П. Господарство Диканського маєтку Кочубеїв у першій половині XIX в. // Юбілейний збірник на пошану академика Д. Й. Багалія. Київ, 1927. С. 967–989. О «премьере Кочубее», который «под легким пером автора „Мертвых душ“ становится простым помещиком Кошкаревым», см.: Звиняцковский В. Побеждающий страх смехом. Киев, 2010. С. 79.

659

См.: Назаревский А. А. Из архива Головни // Н. В. Гоголь: материалы и исслед.: в 2 т. / Под ред. В. В. Гиппиуса. М.; Л., 1936. [Т.] 1. С. 341.

660

Прототипы гоголевского полковника Кошкарева: очерк Н. Лернера. С. 653–654.

661

См.: Московский наблюдатель. 1836. Ч. 10. С. 207–225.

662

Два письма от Авдея Фомича Прицепкина к Карпу Ефремовичу Ухорезову: письмо второе // Новый живописец общества и литературы. 1832. Ч. 1. С. 188.

663

Отмечено: Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: морфология. Идеология. Контекст. С. 622–623.

664

См.: Энгельгардт Н. А. Гоголь и романы двадцатых годов. С. 578.

665

Данилевский Г. П. Знакомство с Гоголем: (из лит. воспоминаний). С. 462.

666

Письма Н. В. Гоголя / Ред. В. И. Шенрока. СПб., 1901. Т. 3. С. 414–415

667

См.: Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856 / Изд. подгот. Т. Ф. Пирожкова. М., 1994. С. 300; см. подробнее: Виноградов И. А. От дома Талызина к Дому Гоголя // Дом-музей писателя: история и современность: Одиннадцатые Гоголевские чтения: сб. ст. по материалам Междунар. науч. конф., Москва 1–3 апреля 2011 г. М.; Новосибирск, 2011. С. 39–49

668

См.: Демидова Т. Э. Симбирский «контекст» поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души». С. 252.

669

См.: Фридлендер Г. М. Новые строки из второго тома «Мертвых душ» // Литературный архив. Вып. 4. М.; Л., 1953. С. 25–26.

670

См.: Хьетсо Г. Что случилось со вторым томом «Мертвых душ»? С. 134.

671

См.: Шенрок В. И. Н. В. Гоголь и А. С. Данилевский // Вестник Европы. 1890. Кн. 2. С. 613.

672

См.: Веселовский А. «Мертвые души»: гл. из этюда о Гоголе. С. 580; см. также: Скворцов Б. Личные источники «Мертвых душ». С. 7.

673

См.: Розсоха Л. Миргородщина козацька i гоголiвська: до 200-річчя від дня народження М. В. Гоголя. С. 266–267.

674

Там же. С. 268.

675

Курдина Н. Н. Мемуары М. С. Знаменского // Сибирская археография и источниковедение: [сб. ст.]. Новосибирск, 1979. C. 229.

676

Степанов Н. Л. Н. В. Гоголь: творч. путь. 2‐е изд. М., 1959. С. 553.

677

Эйхенбаум Б. М. Как сделана «Шинель» Гоголя // Эйхенбаум Б. М. О прозе: сб. ст. Л., 1969. С. 310.

678

И. С. Аксаков в Ярославле: по неизд. письмам к нему С. Т. Аксакова и его семьи / Сообщ. А. А. Дунин. С. 107.

679

См. подробнее: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 904.

680

Образцов Ф., прот. О. Матфей Константиновский, протоиерей Ржевского собора († 14 апреля 1857 г.): по моим воспоминаниям // Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 3. С. 903; см. также: Виноградов И. А. Гоголь в Ржеве в 1849 г.: о неизв. поездке писателя // Вестник славянских культур. 2015. № 4. С. 103–104.

681

Скворцов Б. Личные источники «Мертвых душ». С. 10.

682

Там же. Ср.: Веселовский А. «Мертвые души»: гл. из этюда о Гоголе. С. 600.

683

ПСС‐1. Т. VIII. С. 446–447.

684

Веселовский А. «Мертвые души»: гл. из этюда о Гоголе. С. 580–581.

685

Там же. С. 581.

686

См.: Там же. С. 555, 558.

687

Данилов В. В. «Мертвые души» Гоголя как хроника русской жизни 20‐х и 30‐х годов // Родной язык в школе: науч.-пед. сб. Кн. 4. М., 1923. С. 7.

688

См. коммент. Н. Л. Виноградской (ПСС‐2. Т. 8. С. 774).

689

Московский телеграф. 1829. № 2 (янв.). С. 292; № 10 (май). С. 283 (разд. «Парижские моды»); см. также: Данилов В. В. «Мертвые души» Гоголя как хроника русской жизни 20‐х и 30‐х годов. С. 7–8.

690

Московский телеграф. 1829. № 10 (май). С. 282.

691

ПСС‐2. Т. 8. С. 108.

692

Данилов В. В. «Мертвые души» Гоголя как хроника русской жизни 20‐х и 30‐х годов. С. 9.

693

Бочарова А. К. К творческой истории второго тома «Мертвых душ»: заключ. гл. С. 117.

694

Peace R. The Enigma of Gogol: an Examination of the Writings of N. V. Gogol and Their Place in the Russian Literary Tradition. Cambridge (England), 1981. Р. 245–246.

695

См.: Каллаш В. В. Заметки о Гоголе: Гоголь о петрашевцах // Голос минувшего. 1913. № 9. С. 234–235; см. также: Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока / Отв. ред. Г. М. Фридлендер. М., Л., 1966. С. 196; Сакулин П. Русская литература и социализм. 2‐е, перераб. изд. Ч. 1: Ранний русский социализм. М., 1924. С. 464.

696

Овсянико-Куликовский Д. Н. Гоголь в его произведениях: к столетию рождения великого писателя. 1809–1909. М., 1909. С. 53.

697

См.: Каллаш В. В. Заметки о Гоголе: Гоголь о петрашевцах. С. 234–235; Сакулин П. Русская литература и социализм. 2‐е, перераб. изд. Ч. 1: Ранний русский социализм. С. 463–464.

698

См. подробнее: Золотусский И. П. Гоголь и Достоевский: вступление в тему // Н. В. Гоголь: загадка третьего тысячелетия: Первые Гоголевские чтения: сб. докл. / Под общ. ред. В. П. Викуловой. М., 2002. С. 241–242; об отражении дела петрашевцев в повести «Село Степанчиково и его обитатели» Ф. М. Достоевского сквозь призму филантропического общества, описанного Гоголем, см.: Мостовская Н. Н. Уточнения и дополнения к комментарию Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского: «Село Степанчиково и его обитатели» // Достоевский: материалы и исслед. Т. 5. Л., 1983. С. 225–226; см. также: Кибальник С. А. Криптопародии Гоголя и Достоевского на «письмо Белинского к Гоголю». С. 355–356.

699

Золотусский И. П. Гоголь и Достоевский: вступление в тему. С. 243.

700

См.: Бочарова А. К. К творческой истории второго тома «Мертвых душ»: заключ. гл. С. 116; Машинский С. И. «Мертвые души» Н. В. Гоголя. М., 1978. С. 111.

701

См.: ПСС‐1. Т. VII. С. 421–422.

702

В поисках живой души. С. 181–182.

703

См.: Дмитриева Е. Обращения в католичество в России в XIX в. (историко-культурный контекст) // Arbor mundi = Мировое древо. М., 1996. Вып. 4. С. 97–98.

704

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. М., 2009 (впервые: 1937). С. 339.

705

См.: Гершензон М. О. Исторические записки. М., 1910. С. 89, 114; о том, что программа эта нашла отражение также и в «Выбранных местах из переписки с друзьями», см.: Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. С. 338–339.

706

См.: Там же. С. 340; также: Китаев В. А. Пушкин, Гоголь и консервативная традиция в России первой половины XIX в. // Литературные мелочи прошлого тысячелетия: к 80-летию Г. В. Краснова: сб. науч. ст. Коломна, 2001. С. 76–86.

707

См. подробнее: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века: в 2 т. Т. 2. СПб., 1888. С. 187–208; об отражении в гоголевском описании крестьянского бунта фольклорного мотива ряжения, характерного для социально-утопической легенды, см.: Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя. С. 90–91.

708

См.: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века: в 2 т. Т. 2. С. 196–199.

709

Там же. С. 206–207; см. также: Крестьянское движение 1827–1869 гг. Вып. 1 / Подгот. Е. А. Мороховец. М.; Л., 1931. С. 82–85.

710

См.: Бочарова А. К. К творческой истории второго тома «Мертвых душ»: заключ. гл. С. 121–122.

711

См.: Там же. С. 122; Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. М., 1967. С. 240–243.

712

См.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 558.

713

В поисках живой души. С. 222.

714

См: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 558.

715

См.: Шварцбанд С. География «Мертвых душ» // Литературная Россия. 1975. 24 янв. № 4. С. 16.

716

См.: Ковалева Ю. Андрей Иванович Тентетников и Илья Ильич Обломов // Гончаровские чтения 1995–1996. Ульяновск, 1997. С. 15; Демидова Т. Э. Симбирский «контекст» поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души». С. 251–252.

717

См: ПСС‐1. Т. VII. С. 376.

718

Там же. С. 405.

719

Осокин В. Пермские чудеса. М., 1979. С. 94

720

В записной книжке Гоголя 1846–1851 годов мы находим запись о том, что ему следует сделать по приезде в Симбирскую губернию: «Первою моею заботою по приезде в губернию будет заслужить доверенность благородного си<м>бирского дворянства-с, второю-с пробудить участие к местной жизни, к интересам края…» (ПСС‐1. Т. VII. С. 380–381).

721

См: Демидова Т. Э. Симбирский «контекст» поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души». С. 252; о других версиях места действия главы I см. подробнее: ПСС‐2. Т. 8. С. 715.

722

См: Ковалева Ю. Андрей Иванович Тентетников и Илья Ильич Обломов. С. 15.

723

См: Демидова Т. Э. Симбирский «контекст» поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души». С. 251. В качестве своеобразной рефутации приведем слова В. В. Набокова о том, что все описанное Гоголем – «это именно гоголевская Россия, не Урал, не Алтай, не Кавказ» (Набоков В. Николай Гоголь // Набоков В. Лекции по русской литературе / Пер. с англ. СПб., 2010. С. 77).

724

Грот Я. К. Воспоминание о Гоголе. С. 177.

725

ПСС‐1. Т. XIV. С. 280.

726

В поисках живой души. С. 267.

727

См.: Лотман Ю. М. Сюжетное пространство русского романа // Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь. М., 1988. С. 339; Кривонос В. Ш. Символика места во втором томе «Мертвых душ» // Известия Российской академии наук. Сер. лит. и яз. 2009. Т. 68. № 2. C. 35.

728

Бухарев А. М. Три письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году. С. 138–139. Еще одно свидетельство, на этот раз непосредственно Гоголя, о том, что, помимо Чичикова, к «возрождению» Гоголь собирался привести еще одного персонажа первого тома – скопидомца Плюшкина, обнаруживается в письме «Предметы для лирического поэта в нынешнее время» (1844), обращенном к Н. М. Языкову и вошедшем впоследствии в «Выбранные места из переписки с друзьями». Призывая Языкова выставить читателю «ведьму старость <…>, которая ни крохи чувства не отдает назад и обратно», он писал: «Воззови, в виде лирического сильного воззванья, к прекрасному, но дремлющему человеку. Брось ему с берега доску и закричи во весь голос, чтобы спасал свою бедную душу: уже он далеко от берега, уже несет и несет его ничтожная верхушка света, несут обеды, ноги плясавиц, ежедневное сонное опьяненье; нечувствительно облекается он плотью и стал уже весь плоть, и уже почти нет в нем души. <…> О, если б ты мог сказать ему то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома „Мертвых душ“!» (см. с. 147 наст. изд.).

729

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя… С. 555–556.

730

Данилевский Г. П. Знакомство с Гоголем: (из лит. воспоминаний). С. 441; ср.: Kluge R.‐D. Sollte Čičikov nach Sibirien verbannt werden? Mutmassungen űber Fortsetzung und Schluss von N. V. Gogol’s „Toten Seelen“. S. 447–451.

731

О Сибири и Дальнем Востоке, ставшими с начала XIX века частью государственного проекта по «гомогенизации государства и порождению у подданных чувства общности», см.: Вишленкова Е. Человеческое разнообразие в локальной перспективе: «большие» теории и эмпир. знания (Казань, первая половина XIX века) // Ab imperio (Нью-Йорк; Казань). 2009. № 3. С. 245–345.

732

ПСС‐2. Т. 8. С. 106.

733

Ср.: «Меня теперь занимает Калуга и внутренность России, а потому не оставляйте меня извещеньем о всяком происшествии, как бы оно вам ничтожно ни показалось. <…> Теперь же покамест известите меня о раскольниках, какие находятся в Калужской губернии, именно: 1-е. Каких из них больше. 2-е. В чем состоит их раскол и в каком он теперь состоянии. 3<-е>. Каковы они в жизни, в работе, в трудах, как в крестьянском, так и в купеческом или мещанском состоянии, сравнительно с православными. Об этом не позабудьте впереди письма, а потом обо всем прочем».

734

И. С. Аксаков в Ярославле: по неизд. письмам к нему С. Т. Аксакова и его семьи / Сообщ. А. А. Дунин. С. 106.

735

Ср.: «В это время вошел молодой чиновник и почтительно остановился с портфелем. Забота, труд выражались на его молодом и еще свежем лице. Видно было, что он недаром служил по особым порученьям. Это был один из числа тех немногих, который занимался делопроизводством con amore» (ПСС‐2. Т. 8. С. 119, 261). Об отношениях Гоголя и И. С. Аксакова см.: Анненкова Е. И. Гоголь и Иван Аксаков: «беспрерывная внутренняя переработка» как фактор творчества // Гоголь и пути развития русской литературы: к 200-летию И. С. Тургенева: Восемнадцатые Гоголевские чтения: сб. науч. ст. по материалам междунар. науч. конф., Москва, 1–3 апреля 2018 года. М.; Новосибирск, 2019. С. 60–68.

736

См., в частности: Аксаков И. 1993. № 1. С. 70–72. При жизни Аксакова статья так и оставалась неопубликованной.

737

И. С. Аксаков в Ярославле: по неизд. письмам к нему С. Т. Аксакова и его семьи / Сообщ. А. А. Дунин. С. 108.

738

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 508.

739

См.: Там же. С. 59–62.

740

См.: Русский архив. 1866. № 4. Стб. 627–644.

741

См.: <Переписка с министерством внутренних дел о «Бродяге»> // Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 470–476.

742

См.: Осповат А. Л. Аксаков Иван Сергеевич // Русские писатели, 1800–1917: биогр. слов. М., 1989. С. 31.

743

Там же.

744

Русский архив. 1866. № 4. Стб. 627.

745

См.: Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. С. 241–243.

746

Существует также и научное объяснение, почему Беловодье с Севера, из Сибири, Алтая, Китая оказалось в конечном счете вытесненным в японское пространство. Речь идет о так называемой несторианской «древней Церкви Востока». Беглые старообрядцы, столкнувшись в Азии с «ассирскими христианами», подхватили их рассказы о миссии в Японии, связав их с известной легендой о Беловодье, превратившемся теперь в Опоньское царство (см.: Селезнев Н. Старообрядцы XVIII в. и «ассирские христиане» Японии // Волшебная Гора: традиция, религия, культура. М., 2006. Вып. XII. С. 181–186).

747

Путешественник, сиречь маршрут в Опоньское царство, писан действительным самовидцем иноком Марком, Топозерской обители, бывшим в Опоньском царстве. Цит. по: Мельников П. И. (Андрей Печерский). Очерки поповщины // Мельников П. И. (Андрей Печерский). Полн. собр. соч.: [в 7 т.]. 2‐е изд. Т. 7. М., 1909. С. 24. См. также: Чистов К. В. Легенда о Беловодье // Труды Карельского филиала Академии Наук СССР. Вопросы литературы и народного творчества. 1962. Вып. 35. С. 116–181.

748

ПСС‐2. Т. 8. С. 117.

749

Для нас же здесь не менее важно и другое: не только для Гоголя, но и для русской литературы в целом Беловодье (Сибирь) становится именно тем местом, с которым связывается возможность духовного преображения и где крестьянская материальная утопия встречается с поиском «древлего благочестия», антиохийского древнего восточного православия, жития согласного с мыслию Христовой (см.: Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. С. 286). Так, М. Е. Салтыков-Щедрин в «Пошехонской старине» будет писать о ходивших в то время слухах о секте бегунов, которая «преходила от деревни к деревне, взыскуя вышнего града». Так и отлучение от церкви Льва Толстого немедленно порождает слух, что он побывал в Беловодье, и делегация уральских казаков немедленно посетит в этой связи Ясную Поляну, хотя и возвратится оттуда разочарованной (Толстой этот слух не подтвердил). Беловодье описывает, как уже упоминалось выше, и П. И. Мельников-Печерский.

750

См.: Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. С. 260.

751

Варианты слова cocagne можно найти во многих европейских языках, что свидетельствует о распространенности этого понятия: во французском coquaigne, quoquaigne, Cocaigne, в итальянском Cuccagna, Cucagna, в испанском Cucaña, Cocaña, и т. д. Характерно, что слово «Кокань» встречается и в названиях реальных топонимов (деревня Коккенген (Kokkengen) в провинции Утрехт в Голландии, где, согласно легенде, колонисты пытались создать священное государство, местечко Куканья (Cucagna) на пути из Рима в Лорето, знаменитое своим плодородием и красотой (см.: Силантьева О. Ю. Страна Кокань и Шлаффария во французской и немецкой литературах XVIII–XIX вв.: автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 2006).

752

Le Goff J. L’utopie médiévale: le pays de cocagne // Revue européene des sciences sociales (Genève). 1989. T. 27. N 85. P. 276–277.

753

См.: Benz E. Das Recht auf Faulheit, oder die Friedliche Beendigung des Klassenkampfes // Lafargue-Studien. Stuttgart, 1974. S. 91–108; Burat de Gurgy H. Voyage au pays de Cocagne. Paris, 1863; Muller M. Das Schlaraffenland: der Traum von Faulheit und Müssiggang. Wien, 1984.

754

ПСС‐2. Т. 8. С. 86.

755

См.: Там же. С. 10. Ср.: «Сверху Осиновой горы представляется грозный вид снежных Алтайских <гор>, называемых, по причине вечной белизны, белками. <…> Видна оттоле другая гора фигуры конической, коея верх подобен великой каменной пирамиде, превышающей облака» (ПСС‐1. Т. VIII. С. 339). См. подробнее: Видугирите И. Географическое воображение: Гоголь. Вильнюс, 2015. С. 185.

756

См.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. См. также: Страда В. Гоголь и поэтика путешествия // Феномен Гоголя… С. 457–468.

757

Литературное наследство. Т. 58. С. 750–751.

758

См.: Дружинин А. В. А. С. Пушкин и последнее издание его сочинений: ст. вторая // Библиотека для чтения. 1855. № 4. С. 79; Евгеньев-Максимов В. Н. А. Некрасов и люди 40‐х годов // Голос минувшего. 1916. № 10. С. 84.

759

Чернышевский Н. Г. Очерки гоголевского периода русской литературы // Современник. 1855. № 12. Отд. III. C. 28; то же: Чернышевский Н. Г. Очерки гоголевского периода русской литературы // Полн. собр. соч.: в 15 т. и т. 16 (доп.). М., 1939–1953. Т. III. С. 11.

760

Добролюбов Н. А. Собр. соч.: в 3 т. Т. 1. М., 1950. С. 316.

761

Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: избр. труды. М., 1976. С. 221.

762

Гончаров И. А. Собр. соч.: в 8 т. Т. 8. М., 1955. С. 337–338.

763

Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 389.

764

Цит. по полной версии воспоминаний, воспроизводящих первую публикацию мемуаров Арнольди: Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 376.

765

Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя. С. 199.

766

Михайлов А. В. Гоголь в своей литературной эпохе // Михайлов А. В. Обратный перевод. М., 2000. С. 313.

767

Там же. С. 325; см. также: Дмитриева Е. Е. Гоголевские штудии А. В. Михайлова // Жизнь в науке: Ал. В. Михайлов – исследователь лит. и культуры / Отв. ред. Л. И. Сазонова. М., 2017. С. 233–240; о несогласии с трактовкой второго тома как психологической прозы см.: Бочаров С. Гоголь: «творческая наука» // Бочаров С. Г. Генетическая память литературы. С. 117–120.

768

Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. М.; Л., 1959. С. 35.

769

См.: Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. С. 35.

770

См.: Геллер Л., Нике М. Утопия в России. СПб., 2003. С. 16.

771

Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. С. 123–124.

772

Зеньковский В. Н. В. Гоголь. С. 261.

773

Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: избр. труды. С. 202.

774

Ср.: Геллер Л., Нике М. Утопия в России. С. 198.

775

См.: Зеньковский В. Н. В. Гоголь. С. 327–328

776

См.: Манн Ю. В. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 719–720.

777

См.: Paperni V. Путь Гоголя в Иерусалим (история одного бунта) // Oh, Jerusalem. Studi slavi dipartimento di linguistica universita degli di Pisa. Pisa; Jerusalem, 1999. С. 56.

778

Купреянова Е. Н. «Мертвые души» Н. В. Гоголя (замысел и его воплощение). С. 65.

779

См. подробнее: Геллер Л., Нике М. Утопия в России. С. 103–104.

780

См.: Там же. С. 105–107.

781

См. подробнее: Шахов М. Старообрядческое мировоззрение: религиозно-филос. основы и социальная позиция. М., 2002.

782

См.: Егоров Б. Ф. Российские утопии: ист. путеводитель. СПб., 2007.

783

См.: Гончаров С. А. Творчество Гоголя в религиозно-мистическом контексте. СПб., 1997. С. 186.

784

См.: Геллер Л., Нике М. Утопия в России. С. 111.

785

См.: Мочульский К. В. Духовный путь Гоголя // Мочульский К. В. Гоголь; Соловьев; Достоевский / Сост. и послесл. В. М. Толмачева; примеч. К. А. Александровой. М., 1995. С. 42–43; о Новалисе как консервативном мыслителе, оказавшем влияние на Гоголя, см.: Schreier H. Gogol`s religiöses Weltbied und sein literarisches Werk: zur Antagonie zwischen Kunst und Tendenz. Műnchen, 1977. (Slavische Beiträge. Bd. 115).

786

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. С. 312.

787

См. подробнее: Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. С. 148.

788

Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 120.

789

См.: Там же. С. 172. См. также: Михед П. В. Гоголь и сен-симонизм // Феномен Гоголя… С. 359–372; Крутикова Н. «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя как утопия и ее западноевропейские параллели // Слов’янські літератури: доповіді: XI Міжнародний з’їзд славістів. Братислава, 30 серпня – 8 вересня 1993 р. Киïв, 1993. С. 116.

790

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. С. 339.

791

Зеньковский В. Н. В. Гоголь. С. 292.

792

См.: Там же. С. 308.

793

См. об этом: Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 179.

794

См.: Paperni V. Путь Гоголя в Иерусалим (история одного бунта). С. 57.

795

ПСС‐1. Т. XIII. С. 79.

796

Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. С. 126.

797

См.: Ковалева Ю. Н. «Подводное течение» во втором томе «Мертвых душ» // Н. В. Гоголь как явление отечественной культуры: материалы Регион. науч.-практ. конф., посвящ. 200-летию со дня рождения Н. В. Гоголя, г. Волгоград, 1 апреля 2009 г.: сб. Волгоград, 2009. С. 145–152.

798

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 3. С. 575.

799

См.: Бухарев А. М. Три письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году. СПб., 1861. См. также: Серебренников Н. В. А. М. Бухарев о проблеме возрождения «Мертвых душ» в творчестве Гоголя и Достоевского: автореф. дис. … канд. филол. наук. Новгород, 1996.

800

Данилевский Н. Я. Россия и Европа: взгляд на культур. и полит. отношения славян. мира к германо-романскому. М., 2008. С. 603.

801

Мережковский Д. С. Гоголь и черт. М., 1906. С. 38–39; первый журнальный вариант книги был опубликован под названием «Судьба Гоголя» в журнале «Новый путь» (1903. №№ 1–3).

802

Он же. Гоголь: творчество, жизнь и религия. СПб., 1909. С. 49; ср. также более позднее высказывание В. В. Розанова об «общеевропейской подкладке» Чичикова (Розанов В. В. Из письма П. Б. Струве, февраль 1918 // Вестник русского христианского движения (Париж; Нью-Йорк; М.). 1974. № 112–113; О себе и жизни своей. М., 1990. С. 680–681).

803

Мережковский Д. С. Гоголь: творчество, жизнь и религия. С. 50.

804

Мережковский Д. С. Гоголь: творчество, жизнь и религия. С. 68–69.

805

Котляревский Н. А. Николай Васильевич Гоголь. 1829–1842: очерк из истории рус. повести и драмы. М., 2009. С. 347.

806

См.: Переверзев В. Ф. Гоголь; Достоевский: исследования. М., 1982. С. 125–167.

807

Там же. С. 162.

808

Храпченко М. Б. Н. В. Гоголь. М., 1936. С. 92.

809

Белый Андрей. Мастерство Гоголя: исслед. / Предисл. Л. Каменева. М.; Л., 1934. С. 106.

810

Ермилов В. В. Гений Гоголя. М., 1959. С. 387.

811

Там же. С. 391; об «этике приобретения» во втором томе см. также с. 353 наст. изд.

812

Gogol. Les âmes mortes / trad. par M. Semenoff; prés. par Cl. de Grève. Éd. revue et comparée. Paris, 2014. P. IV.

813

См.: Erlich V. Gogol. New Haven; London, 1969. P. 178.

814

Ibid. P. 179.

815

Набоков В. Николай Гоголь // Набоков В. Лекции по русской литературе / Пер. с англ. СПб., 2010. С. 78.

816

См.: Kasack W. Die Technik der Personendarstellung bei Nikolaj Vasilevič Gogol. Wiesbaden, 1957. S. 87–88.

817

См.: Stanton L. J., Hardy J. D. Interpreting Nikolai Gogol within Russian Orthodoxy: a Neglected Influence on the First Great Russian Novelist. The Edwin Mellen Press, 2006. Р. 71–72.

818

См.: Evdokimov P. Gogol et Dostoїevsky: ou, La descente aux enfers. [Paris], [1961]. P. 164.

819

См.: Stanton L. J., Hardy J. D. Interpreting Nikolai Gogol within Russian Orthodoxy… Р. 73–83.

820

Ibid. P. 82.

821

См.: Obolensky А. P. Food-notes on Gogol. Winnipeg, 1972. P. 156–173.

822

См.: Bojanowska E. M. Nikolai Gogol: between Ukrainian and Russian Nationalism. Cambridge (Mass.), 2007. Р. 327.

823

Erlich V. Gogol. P. 176.

824

Шенрок В. И. К вопросу о втором томе «Мертвых душ» // Почин: сб. О-ва любителей росс. словесности на 1895 год. М., 1895. C. 125.

825

Розанов В. Легенда о Великом Инквизиторе // Розанов В. В. Мысли о литературе. М., 1989. С. 52–53. Впервые: Русский вестник. 1891. № 1–4.

826

См.: ПСС‐2. Т. 1. С. 806.

827

Розанов В. В. Опавшие листья: короб второй и последний. Пг., 1915. С. 160.

828

См. подробнее: Obolensky А. P. Food-notes on Gogol. P. 156–173.

829

См.: Peace R. The Enigma of Gogol: an Examination of the Writings of N. V. Gogol and Their Place in the Russian Literary Tradition. Cambridge, England, 1981. P. 249. Об использовании образов второго тома русскими кубофутуристами см.: Firtich N. Gogol, the Avant-Garde, and the Russian Cubo-Futuriste: Strategies of Depiction // Записки русской академической группы в США. Т. XXXV: Special issue: From Gogol to Victory over the Sun: Collection of Essays. New York, 2008–2009. P. 430–437.

830

Отечественные записки. 1856. Т. 106. № 6. Отд. II: Критика. С. 66.

831

Из собрания автографов Императорской публичной библиотеки. СПб., 1898. С. 107–108; то же: Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 389.

832

Писарев Д. И. Нерешенный вопрос // Русское слово. 1864. № 11. Отд. II. С. 27; то же c авт. назв. ст.: Реалисты // Писарев Д. И. Полн. собр. соч. и писем: в 12 т. Т. 6. М., 2003. С. 323.

833

Страхов Н. Бедность нашей литературы: крит. и ист. очерк. СПб., 1868. С. 20, 16.

834

Страхов Н. Война и мир. Сочинение гр. Л. Н. Толстого. Томы V и VI. Москва. 1869: [рец.] // Заря. 1870. Янв. Отд. II: Критика. С. 118; см. то же: Литературная критика. М., 1984. С. 331.

835

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд.: в 7 т. Т. 1–7. М.; СПб., 1889–1896. Т. 3. С. 576.

836

Розанов В. Легенда о Великом Инквизиторе // Розанов В. В. Мысли о литературе. С. 53.

837

Говоруха-Отрок Ю. Н. Нечто о Гоголе и Достоевском: по поводу ст. В. Розанова «Легенда о Великом Инквизиторе» // Московские ведомости. 1891. 26 янв. № 26; то же: Гоголь в русской критике: антол. / Сост. С. Г. Бочаров. М., 2008. С. 169.

838

Шестов Л. Достоевский и Ницше (философия трагедии). СПб., 1903. С. 244–245. Ding an sich – вещь в себе (нем.).

839

Чествование памяти Н. В. Гоголя в Киевской 3‐й гимназии: речь законоучителя свящ. К. М. Аггеева. Киев, 1902. С. 23.

840

Там же. С. 12. Цит. по: Балакшина Ю. В. Личность и творчество Гоголя в церковной рецепции начала XX века // Гоголь и пути развития русской литературы: к 200-летию И. С. Тургенева: Восемнадцатые Гоголевские чтения: сб. науч. ст. по материалам междунар. науч. конф., Москва, 1–3 апреля 2018 года. М.; Новосибирск, 2019. С. 202.

841

Шамбинаго С. К. Трилогия романтизма (Н. В. Гоголь). М., 1911. С. 46.

842

Шамбинаго С. К. Трилогия романтизма (Н. В. Гоголь). С. 153.

843

Слонимский А. Л. Техника комического у Гоголя. Пг., 1923. С. 26.

844

Гиппиус В. В. Гоголь. Л., 1924. С. 211.

845

Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. М.; Л., 1959. С. 475–476.

846

Абрам Терц [Синявский А. Д.]. В тени Гоголя // Абрам Терц [Синявский А. Д.]. Собр. соч.: в 2 т. М., 1992. Т. 2. С. 211.

847

Виноградов В. В. Гоголь и натуральная школа // Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: избр. труды. М., 1976. С. 221–222. Из современных работ на эту тему см.: Кривонос В. Ш. Сентименталистская традиция в «Мертвых душах» Н. В. Гоголя // Проблемы изучения русской литературы XVIII века: межвуз. сб. науч. тр. СПб.; Самара, 2007. Вып. 13. С. 331–340.

848

Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. С. 476.

849

Ремизов А. Огонь вещей: сны и предсонье: Гоголь; Пушкин; Лермонтов; Тургенев; Достоевский. Париж, 1954. С. 21–22. См. также: Грачева А. М. Н. В. Гоголь и А. М. Ремизов: эстетическая константа и юбилейные переменные // Русская литература. 2022. № 4. С. 58–71.

850

Текст доклада о Гоголе был опубл.: Набоков В. On Generalities; Гоголь; Человек и вещи / Публ. и примеч. А. Долинина // Звезда. 1999. № 4. С. 14–19; о тексте Набокова см.: Луцевич Л. Ф. Рецепция поэмы Гоголя «Мертвые души» в докладе В. Набокова // Творчество Гоголя в диалоге культур: Четырнадцатые Гоголевские чтения. М., 2015. С. 206.

851

Набоков В. Николай Гоголь. С. 100–101.

852

Берберова Н. Курсив мой: автобиогр. Мюнхен, 1972. С. 236.

853

Эйзенштейн С. М. «Борис Годунов» и «Ревизор» // Киноведческие записки. 1997/98. № 36/37. С. 210; полный текст ст. см.: Гоголь в русской критике… С. 455–482.

854

Мочульский К. В. Духовный путь Гоголя. Париж, 1934. С. 131.

855

См.: Gogol N. Les Âmes mortes: 2 vols. / trad. du russe par E. Charrière. Paris, 1859. Vol. 2. Р. XXIV. Не слишком благоприятное суждение о втором томе «Мертвых душ» высказал и Луи Леже, автор первой французской монографии о Гоголе; ср.: «Беря себе в сотрудники попеременно то Бога, то первого попавшегося дурака, которого он просил о содействии, растерявшийся поэт заканчивает тем, что уничтожает бóльшую часть своего произведения» (Leger L. Nicolas Gogol. Paris, 1913. P. 163).

856

Fusso S. Designing Dead Souls: an Anatomy of Disorder in Gogol. Stanford (Calif.), 1993 Р. 102.

857

Fanger D. The Creation of Nikolai Gogol. Cambridge (Mass.); London, 1979. Р. 225.

858

См.: Lounsberry А. Thin Culture, High Art: Gogol, Hawthorne, and Authorship in Nineteenth-century Russia and America. Cambridge (Mass.); London, 2007. Р. 149–157.

859

См.: Stanton L. J., Hardy J. D. Interpreting Nikolai Gogol within Russian Orthodoxy… Р. 61. Леонард Стэнтон и Джеймс Харди, определив второй том как work in progress, то есть принципиально не завершаемое произведение, предложили его прочтение сквозь призму еврейской традиции нравственного воспитания народа, нашедшей выражение, в частности, в трудах младшего современника Гоголя Менделе Мойхер-Сфорима (Шолем Абрамович; 1836–1917). Сформулированный им тезис: какая польза может быть от писателя со всеми его мыслями и трудами, если он не служит при этом народу, – воодушевляла и Гоголя в его работе над вторым томом и «Выбранными местами из переписки с друзьями» (см.: Ibid. P. 252–254). Путь России, вопреки тому, что утверждали, с одной стороны, Стенька Разин, а с другой, А. де Кюстин, – не в свободе, но в Спасении, возможность которого Гоголь показывает во втором томе одновременно на экономическом (Костанжогло (Скудронжогло)) и нравственном (князь и Муразов) путях (см.: Ibid. P. 82–83).

860

Evdokimov P. Gogol et Dostoїevsky: ou, La descente aux enfers. P. 169.

861

См.: Ibid. P. 170.

862

См.: Паламарчук П. Г. Ключ к Гоголю. СПб., 2009. С. 117.

863

Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: в 90 т.: юбилейн. изд. (1828–1918) / Под общ. ред. В. Г. Черткова. М.; Л., 1928–1964. Т. 47. С. 154.

864

Там же. Т. 57. С. 34.

865

См.: Гоголь в русской критике… С. 128–151.

866

Архимандрит Феодор (А. М. Бухарев): pro et contra: личность и творчество архим. Феодора (Бухарева) в оценке рус. мыслителей и исследователей: антол. СПб., 1997. С. 474.

867

См.: Сын отечества. 1861. № 7 (12 февр.). С. 189–190.

868

Паламарчук П. Г. Ключ к Гоголю. С. 54.

869

Мочульский К. В. Духовный путь Гоголя. С. 131.

870

Мочульский К. В. Гоголь; Соловьев; Достоевский / Сост. и послесл. В. М. Толмачева; примеч. К. А. Александровой. М., 1995. С. 42.

871

Там же. С. 42–43.

872

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 339–340.

873

Зеньковский В. Н. В. Гоголь // Гиппиус В. Гоголь; Зеньковский В. Н. В. Гоголь / Предисл., сост. Л. Аллена. СПб., 1994. С. 292; в основу книги легли также и его ранние работы, в частности статья «Гоголь в его религиозных исканиях» (см.: Христианская мысль. 1816. № 1–3, 5, 7, 8, 10, 11, 12) и раздел о Гоголе из монографии «Русские мыслители и Европа. Критика европейской культуры у русских мыслителей» (Париж, 1926).

874

Зеньковский В. Н. В. Гоголь. С. 292.

875

Там же. С. 309.

876

Там же. С. 293.

877

См.: Чижевский Д. Неизвестный Гоголь // Новый журнал. 1951. [Кн.] XXVII. С. 147–149; то же: Трудный путь: Зарубежная Россия и Гоголь / сост., вступ. ст. и коммент. М. Д. Филина. М., 2002. С. 218–220.

878

Зеньковский В. Н. В. Гоголь. С. 297, 309.

879

Паламарчук П. Г. Ключ к Гоголю. С. 112.

880

Там же. С. 117.

881

Там же.

882

См.: Воропаев В. А. Духом схимник сокрушенный…: жизнь и творчество Н. В. Гоголя в свете Православия. М., 1994; Воропаев В. А. Николай Гоголь: опыт духов. биогр.: к 200-летию со дня рождения Н. В. Гоголя. М., 2008.

883

См.: Виноградов И. А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования // Гоголевский вестник / Под ред. В. А. Воропаева. Вып. 1. М., 2007. С. 99–220.

884

См.: Есаулов И. А. Изображение апостасий в прозе Н. В. Гоголя (некоторые наблюдения) // Русская литература XIX века и христианство. М., 1997. С. 261–266; Он же. Пасхальность в поэтике Гоголя // Есаулов И. А. Пасхальность русской словесности. М., 2004. С. 227–257.

885

Там же. С. 245–246.

886

Михед П. Об апостольском проекте Гоголя // Гоголь как явление мировой литературы. сб. ст. по материалам междунар. науч. конф., посвящ. 150-летию со дня смерти Н. В. Гоголя / Под ред. Ю. В. Манна. М., 2003. С. 47–48.

887

См.: Он же. Пiзнiй Гоголь i барокко: украïнсько-росiйський контекст. Нiжин, 2002. С. 33–50; Он же. Творчество Гоголя в свете украинской русистики: о некоторых проблемах изучения // Михед П. Крiзь призму барокко: статтi рiзних рокiв. Киïв, 2012. С. 293–306; о том, что святоотеческая традиция в художественном творчестве оказалась значимой для Гоголя лишь к 1850‐м годам и не успела найти «художественного эквивалента» в продолжении «Мертвых душ», см.: Манн Ю. Укрощение гротеска: (об одной тенденции позднего Гоголя) // Манн Ю. Творчество Гоголя: смысл и форма. СПб., 2007. С. 713.

888

Золотусский И. П. Поэзия прозы: ст. о Гоголе. М., 1987. С. 76.

889

Золотусский И. П. Поэзия прозы: ст. о Гоголе. С. 442.

890

Там же. С. 451.

891

Там же. С. 444.

892

См.: Москалева Г. В. Поэтическое зодчество Гоголя и образ России // Творчество Н. В. Гоголя в контексте православной традиции. Ижевск, 2012. С. 322–356 (материалом для наблюдений послужили в основном первый том поэмы, «Выбранные места из переписки с друзьями» и «Размышления о божественной литургии»).

893

См.: Давыдов А. П. Душа Гоголя: опыт социокультур. анализа. М., 2008.

894

Там же. С. 106. См. также: Янчевская А. Ю. Второй том «Мертвых душ» Н. В. Гоголя в свете идеи синтеза искусства и религии // Романтизм: грани и судьбы: в 2 ч. Ч. 2. Тверь, 1998. С. 137–144; Ковальчук О. Г. Гоголь – «русский Христос»? (текст поеми «Мертвi душi» як засiб самоiдентифiкацi автора) // Гоголезнавчi студiï. Нiжин, 1999. Вип. 4. С. 74–85; Дунаев М. М. Православие и русская литература: в 5 ч. Ч. 2. М., 2001. С. 446–454; Коржова Е. Ю. Духовная лестница Н. В. Гоголя: личность и творчество. СПб., 2009. С. 224–230.

895

См.: Сквiра Н. М. Проблеми поетики другого тому «Мертвих душ» Миколи Гоголя. Київ, 2008.

896

См.: Koschmal W. Theater und Liturgie beim späten Gogol’ // Studia Slavica (Budapest). 1989. H. 35. № 3–4. P. 335–348.

897

См.: Степун Ф. А. Россия между Европой и Азией // Степун Ф. А. Большевизм и христианская экзистенция. Избр. соч. / Сост. В. К. Кантор. М.; СПб., 2017. С. 61; Чижевский Д. Неизвестный Гоголь. С. 147–149.

898

См.: Манн Ю. В. Гоголь в силовом поле философской мысли (штрихи к теме) // Манн Ю. В. Сквозь форму к смыслу: самоотчет. Ч. 2: Из «гоголевской мозаики». М.; Явне (Израиль), 2016. С. 146–148.

899

Давыдов А. П. Душа Гоголя: опыт социокультур. анализа. М., 2008. С. 106.

900

См.: Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: морфология. Идеология. Контекст. М., 1993; 2‐е изд., испр. и расш.: М., 2002.

901

О христианской символике второго тома «Мертвых душ», библейских аллюзиях и применениях см.: Schreier H. Gogol’s religiöses Weltbied und sein literarisches Werk: zur Antagonie zwischen Kunst und Tendenz. München, 1977. (Slavische Beiträge. Bd. 115); Amberg L. Kirche, Liturgie und Frömmigkeit im Schaffen von N. V. Gogol. Bern et al., 1986. S. 192–202; Keil R.‐D. Gogol’ und Paulus: Gogol’ im Spiegel seiner Bibelzitate // Puškin- und Gogol’-Studien. Köln; Weimar; Wien, 2010. S. 329–360.

902

См.: Гончаров С. А. Творчество Н. В. Гоголя и традиции учительной литературы. СПб., 1992. С. 113–136 (глава «Второй том „Мертвых душ“: движение к проповеди»); то же в расширенном виде: Он же. Творчество Гоголя в религиозно-мистическом контексте: моногр. СПб., 1997. С. 222–332.

903

Там же. С. 223.

904

См. также: Недзвецкий В. А. «Мертвые души»: замысел и драма художеств. проповеди // Недзвецкий В. А. Статьи о русской литературе XIX–XX веков: науч. публицистика; Воспоминания. Нальчик, 2011. С. 98–112.

905

См.: Паперный В. О творчестве позднего Гоголя // Лотмановский сборник. [Вып.] 3 / Ред. Л. Н. Киселева и др. М., 2004. С. 306.

906

Писемский А. Ф. Сочинения Н. В. Гоголя, найденные после его смерти. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Том второй (5 глав). Москва, 1855: [рец.] // Отечественные записки. 1855. Окт. Отд. III. С. 66.

907

Писемский А. Ф. Сочинения Н. В. Гоголя, найденные после его смерти. С. 66, 70, 73.

908

Мизко Н. Д. Голос из провинции об отрывках из второй части поэмы Гоголя: «Похождения Чичикова, или Мертвые души» // Отечественные записки. 1856. Т. 106. № 6. Отд. II: Критика. С. 55.

909

См.: Некрасов Н. А. Заметки о журналах за октябрь 1855 года // Современник. 1855. № 11. Отд. V. С. 71–87.

910

О мысли в произведениях изящной словесности: (заметки по поводу послед. произведений гг. Тургенева и Л. Н. Т<олстого> // Там же. № 1. Отд. III. C. 12–13.

911

Анненков П. В. Литературные воспоминания / Вступ. ст. В. И. Кулешова; коммент. Л. М. Долотовой и др. М., 1989. С. 43.

912

Котляревский Н. А. Николай Васильевич Гоголь… С. 347–349.

913

Овсянико-Куликовский Д. Н. Тип Тентетникова и вторая часть «Мертвых душ» // История русской интеллигенции: итоги рус. художеств. лит. XIX века. 2‐е изд. М., 1907. С. 255.

914

Переверзев В. Ф. Гоголь; Достоевский: исследования. С. 122.

915

Там же. С. 146.

916

См.: Там же. С. 156–161.

917

Там же. С. 162.

918

Белый Андрей. Мастерство Гоголя: исслед. С. 105.

919

Там же.

920

Там же. С. 105.

921

Степанов Н. Л. Н. В. Гоголь: творч. путь. 2‐е изд. М., 1959. С. 550.

922

Машинский С. Художественный мир Гоголя. М., 1979. С. 356.

923

Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока / Отв. ред. Г. М. Фридлендер. М.; Л., 1966. С. 197.

924

Не декларативное, но фундированное рассмотрение во втором томе проблем экономических (этики хозяйствования, приобретения и потребления) продемонстрировал в своей монографии «Консервативная идеология в публицистике Гоголя и русской журналистике 1840‐х годов» Е. В. Сартаков. См. также: Панарин А. С. Н. В. Гоголь как зеркало русского странствия по дорогам истории // Панарин А. С. Русская культура перед вызовом постмодернизма. М., 2005. С. 112–146; Аникеева А. А. Нравственные институции финансовой деятельности Н. В. Гоголя и персонажей его произведений // Финансы и кредит. 2009. № 22. С. 84–90; Белых А. Уроки Гоголя – анализ бизнес-плана Чичикова // Экономическая политика. 2009. № 2. С. 148–149; Блохин Н. Дело Чичикова: к 200-летию со дня рождения Н. В. Гоголя // Литературное Ставрополье. 2009. № 1. С. 83–96; Сосницкая М. С. Отпрыски и предки гоголевских типов // Философия хозяйства. 2009. № 3. С. 238–245; Шулевский Н. Б. Метафизика конкретного духа в творчестве Н. В. Гоголя // Там же. С. 200–219; Шулевский Н. Б. Метафизика конкретного духа в творчестве Н. В. Гоголя // Там же. № 4. С. 255–276; Подкосов Д. П. Гоголевский тупик // Там же. 2010. № 5. С. 234–259; Карпи Г. Гоголь – экономист: второй том «Мертвых душ» // Вопросы литературы. 2009. № 3. С. 76.

925

Ермилов В. В. Гений Гоголя. С. 395.

926

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. и писем: в 17 т. Т. 5 / Сост., подгот. текстов и коммент. И. А. Виноградова, В. А. Воропаева. М.; Киев, 2009. С. 644. В англоязычной критике высказывалось также мнение о полной карикатурности фигуры Костанжогло (см.: Maguire R. A. Exploring Gogol. Stanford (Calif.), 1994. Р. 331)

927

Степанов Н. Л. Н. В. Гоголь: творч. путь. 2‐е изд. С. 555, 551.

928

Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души» / Отв. ред. С. Г. Бочаров. Л., 1987. С. 185.

929

Степанов Н. Л. Н. В. Гоголь: творч. путь. 2‐е изд. С. 565.

930

Там же. С. 564; см. также: Машинский С. Художественный мир Гоголя. С. 360.

931

Бухарев А. М. Три письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году. СПб., 1861. С. 134.

932

Бухарев А. М. Три письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году. С. 139.

933

Там же. С. 135.

934

Там же. С. 135–137.

935

Книга имеет двойную датировку: на обложке выставлена дата 1861, а на титульном листе – 1860.

936

«Домашняя жизнь в России. Сочинение русского дворянина, доработанное издателем „Откровения Сибири“» (англ.).

937

См.: The Athenaeum. 1854. N 1414 (Dec. 2). Р. 1454–1455. О появлении книги сообщал А. И. Герцен в письме М. К. Рейхель от 2 (14) ноября 1854 года: «„Мертвые души“ вышли по-английски под заглавием: „Home life in Russia“ и продаются по гинее» (Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1954–1965. Т. 25. С. 210).

938

Home Life in Russia: by a Russian Noble / Revised by the Editor of «Revelations of Siberia»: in 2 vols. London, 1854. Vol. 1. P. I–II.

939

См.: Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française, 1839–1856. Paris, 1967. P. 426.

940

См.: Мертвые души, написанные не Гоголем, а неизвестным автором в Лондоне // Отечественные записки. 1855. Т. XCVIII. Янв. Отд. VII: Смесь. С. 30–31; Английская переделка «Мертвых душ» Гоголя // Современник. 1855. Т. XLIX. № 1. Отд. V: Иностранные известия. С. 95–96; Набоков В. Николай Гоголь // Набоков В. Лекции по русской литературе / Пер. с англ. СПб., 2010. С. 80.

941

См.: Долинин А. История, одетая в роман. М., 1988. С. 21, 53–54.

942

Ващенко-Захарченко А. Е. Мертвые души: окончание поэмы Н. В. Гоголя: Похождения Чичикова. Киев, 1857. С. 3–4.

943

См.: Измайлов-Смоленский А. А. [Измайлов А. А.]. Загадки и тайны Гоголя: (к столетию дня его рождения) // Нива. 1909. № 11. С. 210.

944

Ващенко-Захарченко А. Е. Мертвые души: окончание поэмы Н. В. Гоголя: Похождения Чичикова. С. 8.

945

Там же. С. 24.

946

Ващенко-Захарченко А. Е. Мертвые души: окончание поэмы Н. В. Гоголя: Похождения Чичикова. С. 321.

947

Там же. С. 344.

948

Там же. С. 347.

949

[Чернышевский Н. Г.] «Мертвые души». Окончание поэмы Н. В. Гоголя «Похождения Чичикова». Ващенко-Захарченко. Киев, 1857: [рец.] // Современник 1857. Т. LXIV. № 8. Отд. IV: Библиография. С. 1, 6–7; то же: Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: в 15 т. и т. 16 (доп.). М., 1939–1953. Т. IV. С. 665, 669–670.

950

Измайлов А. Эпилоги к «Ревизору и «Мертвым душам» Н. В. Гоголя // Ежемесячные сочинения. 1902. № 3. С. 326–327.

951

Там же. С. 327.

952

Измайлов-Смоленский А. А. [Измайлов А. А.]. Загадки и тайны Гоголя: (к столетию дня его рождения). С. 209.

953

О различиях между терминами см.: Виноградов В. История одной литературной подделки // Русская литература. 1958. № 3. С. 102.

954

См.: Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. В. Гоголя: новые отрывки и варьянты / Сообщ. М. М. Богоявленский // Русская старина. 1872. Т. V. № 1. С. 85–117.

955

Там же. С. 88.

956

Похождения Чичикова, или Мертвые души. Поэма Н. В. Гоголя: новые отрывки и варьянты. С. 88–89.

957

Там же. С. 89.

958

См.: Новые отрывки из Мертвых душ и воспоминания о Гоголе // Русский вестник. 1872. Т. 97. Янв. C. 410.

959

Там же.

960

Там же.

961

См.: Чижов В. П. Последние годы Гоголя: лит. заметка: по поводу «Новых отрывков и вариантов ко 2-му тому Мертвых Душ» // Вестник Европы. 1872. Т. IV. Кн. 7. С. 432–449

962

Там же. С. 432–433.

963

Там же. С. 444–445, 447.

964

Там же. С. 444.

965

Там же. С. 449.

966

Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов // Вестник Европы. 1873. Т. II. Кн. 4. С. 547.

967

Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов. С. 546–547; о реакции Пыпина см.: Виноградов В. История одной литературной подделки. С. 107–108.

968

Ред. [Семевский М. И., Семевский В. И.]. Подделка под Гоголя: (лит. курьез) // Русская старина. 1873. Т. VIII. № 8. С. 245.

969

Там же. С. 246.

970

См.: Там же. С. 247.

971

См.: Семевский В., Семевский М. По поводу «литературного курьеза» // Санкт-Петербургские ведомости. 1873. 28 июня. № 175. С. 2.

972

Ястржембский Н. Еще по поводу «литературного курьеза»: (письмо в ред. С<анкт>-П<етер>б<ургских> Ведомостей) // Там же. 7 июля. № 184. С. 2.

973

Там же.

974

Ред. [Семевский М. И., Семевский В. И.]. Подделка под Гоголя: (лит. курьез). С. 251.

975

См. подробнее: Виноградов В. История одной литературной подделки. С. 108–109.

976

Ястржембский Н. К вопросу о подделке «Мертвых Душ» Гоголя // Голос. 1873. 24 авг. № 233. С. 4; см. также: Там же. 28 авг. № 237. С. 2; Ястржембский Н. Ответы «Вестнику Европы» // Там же. 17 сент. № 257. С. 2; Он же. Изложение дела о варьянтах «Мертвых душ», напечатанных в январской книжке «Русской старины» за 1872 год // Там же. 8 окт. № 278. С. 2; Он же. Литературные курьезы // Санкт-Петербургские ведомости. 1873. 20 июня. № 167. С. 1.

977

Данилевский Г. Письмо в редакцию: (по поводу новых отрывков из второго тома „Мертвых Душ“ Гоголя) // Там же. 2 авг. № 210. С. 2.

978

См.: Д. Подделка Гоголя: заметка // Вестник Европы. 1873. № 8. С. 822–840.

979

См.: Там же. С. 839; также: Д. Подделка Гоголя: заметка вторая (и последняя) // Там же. № 9. С. 449–456; о возможном авторе заметок см.: Виноградов В. История одной литературной подделки. С. 112.

980

Ястржембский Н. Изложение дела о варьянтах «Мертвых душ», напечатанных в январской книжке «Русской старины» за 1872 год.

981

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя: воспоминания // Гоголь в воспоминаниях современников / Ред. текста, предисл. и коммент. С. И. Машинского. М., 1952. С. 544, 555. Напомним, впервые опубл.: Русская старина. 1873. Т. 8. Вып. 12. С. 940–953.

982

Оболенский Д. А. О первом издании посмертных сочинений Гоголя. С. 556.

983

В. В. Виноградов предположил, что эти статьи написаны были при участии Достоевского; см.: Виноградов В. История одной литературной подделки. С. 102–129; опровержение данной версии см.: Туниманов В. А. Об анонимном фельетонном наследии Ф. М. Достоевского в годы редактирования «Гражданина» // Русская литература. 1981. № 2. С. 169–174.

984

См.: Гражданин. 1873. № 34. С. 934–936.

985

Там же. № 45. С. 1207–1210.

986

Там же; подробный анализ статьи см.: Виноградов В. История одной литературной подделки. С. 118–125.

987

См.: Смоленский [Измайлов А. А.]. Поддельный Гоголь: (забытый анекдот) // Биржевые ведомости. Утр. вып. 1909. 20 марта (2 апр.). № 11017. С. 2; Масанов Ю. Литературные мистификации // Советская библиография. 1940. № 1. С. 135–137; Виноградов В. В. О языке художественной литературы. М., 1959. С. 354–421.

988

Измайлов-Смоленский А. А. [Измайлов А. А.]. Загадки и тайны Гоголя: (к столетию дня его рождения). С. 209.

989

В поисках живой души. С. 316.

990

Анненский И. Эстетика «Мертвых душ» и ее наследье // Анненский И. Книги отражений / Изд. подгот. Н. Т. Ашимбаева и др. М., 1979. С. 231.

991

Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: в 20 т. М., 1965–1977. Т. 14. С. 327.

992

От одного русского государственного деятеля (фр.).

993

Там же. С. 328.

994

Там же. С. 327.

995

Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: в 20 т. Т. 18. Кн. 2. С. 251; о сходном по установке, но нереализованном замысле А. И. Герцена написать повесть «под заглавием „Межуев-fils“» см. его письмо к московским друзьям от 7–8 (19–20) июня 1851 года (Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 т. Т. 24. С. 184).

996

См.: Сугай Л. А. Генерал Бетрищев у Гоголя и Бетрищевы после Гоголя // Творчество Гоголя и русская общественная мысль: Тринадцатые Гоголевские чтения: сб. науч. статей по материалам Междунар. науч. конф. Москва, 31 марта – 3 апреля 2013 г. М.; Новосибирск, 2013. С. 172–173.

997

Краснов П. Н. На рубеже Китая. Париж, 1939. С. 11.

998

См.: Сугай Л. А. Генерал Бетрищев у Гоголя и Бетрищевы после Гоголя. С. 173–174.

999

[Ясинский И.] Тайна Гоголя // Ежемесячные сочинения. 1902. № 3. С. 328–346.

1000

Там же. С. 344; ср. высказанную Г. С. Батеньковым еще при жизни Гоголя гипотезу относительно будущности его героя: «Эскиз так представляется: в 1849 году Чичиков уже важное лицо. Вся Россия знает его: Гоголь публиковал необыкновенную его историю. Это должно иметь решительное влияние на особу героя и на все последующие дела и обстановки – и все опять должно быть современным» ([Статья, написанная в связи с сообщением о выходе в свет второй части «Мертвых душ» Гоголя (1849)] / Публ. Т. Г. Снытко // Литературное наследство. 1956. Т. 60: Декабристы-литературы. Кн. 1. С. 317).

1001

[Ясинский И.] Тайна Гоголя. С. 344.

1002

Измайлов-Смоленский А. А. [Измайлов А. А.]. Загадки и тайны Гоголя: (к столетию дня его рождения). С. 211.

1003

Так в источнике: Машинописный список без даты из б-ки К. П. Ларина см.: ОР и РК СПб ГТБ. I Лар. В дальнейшем в наст. изд. повсеместно: Сигизмунд Валк (Волк).

1004

Там же. Л. 56.

1005

Булгаков М. Дьяволиада; Рассказы. М., 1925; о связи данного фельетона с инсценировкой «Мертвых душ» для постановки в МХТ см.: Кухта Е. Мертвые души: [комментарии] // Булгаков М. А. Собр. соч.: в 5 т. М., 1989–1990. Т. 4. С. 597.

1006

Там же. Т. 2. С. 231–232.

1007

О развитии этого образа в прозе русской эмиграции см.: Токарев Д. Птица-тройка и парижское такси: «гоголевский текст» в романе «Аполлон Безобразов» Б. Поплавского // Гоголь и ХX век: материалы междунар. конф., орг. доктор. программой ELTE «Русская литература и культура между Востоком и Западом». Budapest, 2010. С. 199–209.

1008

Булгаков М. А. Собр. соч.: в 5 т. Т. 2. С. 239; см. также: Натова Н. Михаил Булгаков и Гоголь: опыт сопостав. анализа // Записки русской академической группы в США. 1984. Т. XVII. С. 100–109.

1009

Володихин Д. Ярослав Веров. Господин Чичиков: [рец.] // Знамя. 2006. № 11. С. 224 (см. подробнее: Невярович Н. Ю. Рецепция гоголевского гротеска в современной прозе (А. Королев «Голова Гоголя», Я. Веров «Господин Чичиков», В. Пьецух «Демонстрация возможностей», Е. Попов «Душа Патриота, или Различные послания к Ферфичкину», Дм. Быков «ЖД») // Русистика: сб. науч. тр. Вып. 8. Киев, 2008. С. 87–88).

1010

См.: Лурье Я. С. В краю непуганых идиотов: кн. об Ильфе и Петрове. СПб., 2005. С. 116; см. также: Кузьмин А. И. Гоголевские традиции И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» и Золотой теленок» // Классическое наследие и современность: [сб. ст.]. Л., 1981. С. 285–294.

1011

Невярович Н. Ю. Рецепция гоголевского гротеска в современной прозе… С. 90.

1012

Ср.: «Россия мертва. Ее уже не спасти и не воскресить. Нужно спасать ее душу. И свою тоже» (Спасский Н. Проклятие Гоголя. М., 2007. С. 36).

1013

См.: Fernandez D. Les Enfants de Gogol: roman. Paris, 1971.

1014

Анализ романа см.: Грев Кл., де. Н. В. Гоголь во Франции (1838–2009). М.; Новосибирск, 2014. С. 377–381.

1015

Елизаров М. Pasternak. М., 2003. С. 180–181.

1016

Харитонов М. Способ существования: эссе. М., 1998. С. 142; см. также: Рыбальченко Т. Л. Личность и творчество Н. Гоголя в рецепции М. Харитонова // Н. В. Гоголь и славянский мир (русская и украинская рецепции). Томск, 2007. Вып. 1. С. 298–299. О втором томе «Мертвых душ» как о «непроявленной книге», скрывающей именно в этом своем качестве тайное знание, писал В. Отрошенко в книге новелл «Тайная история творений. Гоголь и призрак точки», сюжет которых – загадка, что сопровождает рождение великих произведений мировой философии и литературы (см.: Новая юность. 1998. № 5. С. 112–119).

1017

См., например, в кн.: Булычев К. Избранные произведения: в 2 т. Т. 2: Тиран на свободе. М., 1992.

1018

См.: Зегерс А. И снова встреча: повести и рассказы / Пер. с нем.; [предисл. Т. Мотылевой]. М., 1980.

1019

См.: Мертвые души: поэма: том второй, написанный Николаем Васильевичем Гоголем, им же сожженный, вновь воссозданный Юрием Арамовичем Авакяном и включающий полный текст глав, счастливо избежавших пламени. М., 1994.

1020

Шаров В. Возвращение в Египет: роман в письмах. М., 2013. С. 76.

1021

Доступно на: https://www.rg.ru/2014/12/05/buker-site.html.

1022

Шаров В. Возвращение в Египет… С. 212.

1023

Шаров В. Возвращение в Египет… С. 272.

1024

Там же. С. 282.

1025

Там же.

1026

Там же. С. 283.

1027

См.: Там же. С. 244.

1028

Там же. С. 283.

1029

Ср.: «Последним, обо что он, Чичиков, преткнулся, был Небесный Иерусалим. Трижды – два раза в Стародубье и один раз в Иргизе – в видениях ему являлись Райские чертоги. Господь водил его по Эдему, все показал и обо всем рассказал» (Там же. С. 311).

1030

Там же. С. 284.

1031

Шаров В. Возвращение в Египет… С. 194.

1032

Ср. из письма Коли дяде Петру: «Бегуны считали землю за уток и часто жаловались на шероховатость почвы – имелись в виду горы и низины, – из‐за которой ткань не получается гладкой. Понятно, что идею Николая Федорова выровнять как землю, так и людей, тем самым на корню уничтожив соблазны, искушения, они встретили с радостью. Всем хотелось верить, что спасение близко. Хотя дело кончилось расстрельными приговорами и лагерями, по словам кормчего, по сию пору, молясь Господу, странники среди прочих заступников поминают автора „Философии общего дела“» (Там же. С. 391–392).

1033

Там же. С. 239.

1034

Шаров В. Возвращение в Египет… С. 640–641.

1035

Там же. С. 642. Еще один родственник, дядя Петр, словно подводит итог дискуссии, окончательно перечеркивая выстроенную в романе мифологему обретения Земли Обетованной: «Федоров, Вернадский и революция внушили народу, что ему достанет силы встать, пойти и дойти до Небесного Иерусалима. Для этого не нужно никаких чудес: ни бьющей из-под скалы воды, ни манны, ни перепелов, и Завета тоже не нужно. Чудеса есть слабость, есть несамостоятельность, зависимость от Господа – советского человека они могли бы только унизить» (Там же. С. 646).

1036

Там же. С. 760.

1037

См.: Гончаров С. А. Соотношение литературно-критических и публицистических статей Н. В Гоголя с текстом «Мертвых душ» (к постановке проблемы) // Проблемы литературно-критического анализа. Тюмень, 1985. С. 102–106.

1038

См.: Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души» / отв. ред. С. Г. Бочаров. Л., 1987. С. 188–189.

1039

См.: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 844.

1040

Там же. Кн. 1. С. 796.

1041

ПСС‐1. Т. VIII. С. 341; отмечено: Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 173–174.

1042

См.: ПСС‐2. Т. 8. С. 566, 579.

1043

Гончаров С. А. Творчество Гоголя в религиозно-мистическом контексте: моногр. СПб., 1997. С. 271.

1044

О том, что дар этот «предстает как свойство таланта самого Гоголя <…>, без которого невозможно понять его книгу „Выбранные места из переписки с друзьями“», см.: Балакшина Ю. В. «Авторская исповедь» Н. В. Гоголя: парадоксы жанра // Феномен Гоголя: материалы Юбилейн. междунар. науч. конф., посвящ. 200-летию со дня рождения Н. В. Гоголя / Под ред. М. Н. Виролайнен и А. А. Карпова. СПб., 2011. С. 407–408; о теме убежавшего «от самого себя» человека, переживающего в «Выбранных местах», а также в «Развязке Ревизора» «обратное духовное движение», «с глубоким и беспощадным взором „на самого себя“», см. также: Бочаров С. Г. Загадка «Носа» и тайна лица // Бочаров С. Г. О художественных мирах: Сервантес, Пушкин, Баратынский, Гоголь, Достоевский, Толстой, Платонов. М., 1985. С. 159–160

1045

Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 171.

1046

ПСС‐1. Т. VIII. С. 362; Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души» Смирнова 1987. С. 171.

1047

ПСС‐2. Т. 8. С. 69.

1048

ПСС‐1. Т. VIII. С. 324; отмечено: Зеньковский В. Н. В. Гоголь // Гиппиус В. Гоголь; Зеньковский В. Н. В. Гоголь / Предисл., сост. Л. Аллена. СПб., 1994. С. 292–293.

1049

Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока / Отв. ред. Г. М. Фридлендер. М.; Л., 1966. С. 195.

1050

Там же.

1051

Там же.

1052

ПСС‐2. Т. 8. С. 72, 205, 778.

1053

ПСС‐1. Т. VIII. С. 391.

1054

Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя. С. 195.

1055

ПСС‐2. Т. 8. С. 18.

1056

Отмечено: Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя. С. 198.

1057

ПСС‐2. Т. 8. С. 104.

1058

Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя. С. 195.

1059

ПСС‐1. Т. VIII. С. 352.

1060

Там же. С. 302.

1061

Там же.

1062

ПСС‐1. Т. VIII. С. 304.

1063

Тесная связь главы заключительной со статьями «Выбранных мест из переписки с друзьями» была отмечена уже в 10‐м издании Н. В. Гоголя Тихонравова/Шенрока (см.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд.: в 7 т. Т. 1–7. М.; СПб., 1889–1896. Т. 7. С. 796).

1064

ПСС‐2. Т. 8. С. 255.

1065

Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя. С. 199.

1066

ПСС‐1. Т. VIII. С. 280–281.

1067

ПСС‐2. Т. 8. С. 114, 254 (в нижнем и верхнем слоях рукописи).

1068

ПСС‐1. Т. VIII. С. 227.

1069

Там же. С. 234. О том, что мысль о «девственных силах», живущих в человеческой душе и способных неожиданно пробуждаться, присутствовала еще в первой редакции «Портрета», см.: Там же. Т. III. С. 110, 420–421.

1070

См.: Смирнова Е. А. Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 10; о фихтеанских источниках этого мотива см.: Зеньковский В. Н. В. Гоголь. С. 305–306.

1071

Лишь в отдельных случаях представляется возможным установить подобную последовательность, что дает дополнительную поправку к датировке правки верхнего слоя в сохранившихся главах поэмы. Первый случай являет собой инвектива Скудронжогло (Костанжогло), направленная против Кошкарева. Из верхнего (позднейшего) слоя рукописи она исчезает – по предположению исследователя, «в связи с отповедью Белинского на „Выбранные места…“ и гоголевской самозащитой в „Авторской исповеди“». Возможно, что по той же причине исчезает из верхнего слоя и порученная Хлобуеву задача воздействия на бунтующих крестьян (см.: Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя. С. 195, 198–199).

1072

Архивная датировка «1850» в рукописи неверна. В РО ИРЛИ рукопись поступила в 1944 году (имеется помета). На л. 1 надпись: «Архив Общества отечественной словесности в Казани. № 3. Н. В. Гоголь. Отрывок из Мертвых душ, ч. II. Копия с пометками неизвестного. 1850‐х гг.».

1073

См.: Ф. 74. Карт. 9. Ед. хр. 30–33; см. также: ПСС‐2. Т. 8. С. 521–522.

1074

См.: Клепиков С. А. Филиграни на бумаге русского производства XVIII – начала XX века. М., 1959. С. 38. № 560.

1075

Во фразе, например: «С виду как будто бы он не глядел, но, как скрытый маг из недоступной мглы, следил он все наклонности и способности их…» (л. 5) – слова «скрытый маг» вписаны позднее.

1076

Отчет о состоянии коллекции Института кн<язя> Безбородко к 1 января 1918 года, составленный директором института И. П. Козловским // Известия Историко-филологического института князя Безбородко в Нежине. 1918. Т. XXXII; см. также: Самойленко Г. В. Нежинский список второго тома «Мертвых душ» Н. Гоголя. Нежин, 2012. С. 17.

1077

Ср.: Клепиков С. А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII–XX века. М., 1959. С. 101. № 36; год применения штемпеля – 1850.

1078

Ср.: Там же. С. 110. № 221; годы применения штемпеля – 1852–1865.

1079

Ср.: Клепиков С. А. Филиграни на бумаге русского производства XVIII – начала XX века. С. 106. № 129; годы применения штемпеля – 1840-е.

1080

См. также: Самойленко Г. В. Нежинский список второго тома «Мертвых душ» Н. Гоголя. С. 17.

1081

Ср.: Клепиков С. А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII–XX вв. С. 100. № 9; годы применения штемпеля – 185…

1082

См.: Самойленко Г. В. Неизвестный список второго тома «Мертвых душ» Н. В. Гоголя // Феномен Гоголя: материалы Юбилейн. междунар. науч. конф., посвящ. 200-летию со дня рождения Н. В. Гоголя / Под ред. М. Н. Виролайнен и А. А. Карпова. СПб., 2011. С. 559–572; полностью опубл.: Самойленко Г. В. Нежинский список второго тома «Мертвых душ» Н. Гоголя. С. 33–154.

1083

См.: ПСС‐2. Т. 8. С. 546.

1084

Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд.: в 7 т. Т. 1–7. М.; СПб., 1889–1896. Т. 3. С. 577.

1085

В твердом переплете формата альбомного листа. На вложенном небольшом листке текст: «Рукопись II т. „Мертвых душ“ была куплена в Москве А. Ф. Шидловским. Описана была в ст. Д. Д. Языкова „Новой список Мертвых душ“. Историч<еский> Вестн<ик>. 188–. / Вторично описана в Полн<ом> соб<рании> сочин<ений> Н. В. Гоголя изд<ания> Маркса, в дополнительных томах (т. VI или VIII) под заголовком: Список II т. Мертвых душ, принадлеж<авший> А. Ф. Шидловскому. А. Шидловский. 10 июня 1920 г.».

1086

Подробное описание списка с перечнем разночтений относительно издания 1855 года см.: Сочинения Н. В. Гоголя. 10‐е изд. Т. 7. С. 843–854.

1087

Другие ранние списки хранятся преимущественно в ОР РНБ (см.: Ф. 199. Ед. хр. 31; 32; 27; Собр. Н. П. Тиханова. № 406) и РГАЛИ (см.: Ф. 139. Оп. 1. Ед. хр. 9; 12); также: ОР ИЛ НАНУ. Ф. 17.

1088

П. В. Бахметев упомянут Н. П. Барсуковым как избранный в результате московских дворянских выборов 1862 года предводитель дмитровского дворянства (см.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 1–22. СПб., 1888–1910. Кн. 19. С. 7); о П. В. Бахметьеве и его близости к кругу Аксаковых, Хомякова и Самарина см.: Самойленко Г. В. Нежинский список второго тома «Мертвых душ» Н. Гоголя. С. 18–19.

1089

О писарском списке пяти глав второго тома из собрания Г. В. Юдина (РО ИРЛИ. Ф. 388. Оп. 1. № 55), списке Л. П. Бельского (РГАЛИ. Ф. 139. Оп. 2. Ед. хр. 4) см. подробнее: Коган Е. И. Н. В. Гоголь: новые находки // Библиография. 2009. № 2. С. 84.

1090

Сочинения и письма Н. В. Гоголя: в 6 т. Т. 4: Мертвые души. СПб.: изд. П. А. Кулиша, 1857. С. 402.

1091

См.: Топорков В. О. К. С. Станиславский на репетиции: воспоминания. М., 1950. С. 64; см. также: Станиславский К. С. Режиссерская партитура III акта спектакля «Мертвые души» // В поисках реалистической образности: проблемы совет. режиссуры 20–30‐х гг.: [сб.]. М., 1981. С. 312–317.

1092

Напомним, что подобное решение Станиславскому не мог простить В. Э. Мейерхольд (см.: Мацкин А. На темы Гоголя: театр. очерки. М., 1984. С. 193). См. подробнее: ПСС‐2. Т. 7. Кн. 2. С. 613–643 (разд. коммент. «Театральная интерпретация „Мертвых душ“»).

1093

Топорков В. О. К. С. Станиславский на репетиции… С. 67.

1094

Спектакль назывался «Комические сцены из новой поэмы „Мертвые души“ сочинения Гоголя (автора „Ревизора“), составленные Г. ***». Описание постановки и отзывы на нее см.: Санкт-Петербургские ведомости. 1842. 9 сент. № 204. С. 892; Северная пчела. 1842. 9 сент. № 200. С. 800.

1095

История моего знакомства с Гоголем. С. 55–56.

1096

Fanger D. The Creation of Nicolay Gogol. Cambridge (Mass.), 1979. P. 169.

1097

ПСС‐1. Т. VIII. С. 440.

1098

О плутовском романе как жанровом субстрате «Мертвых душ» см., в частности: Leblanc R. Gogol’s Response: «The Adventures of Chichikov, or Dead Souls» and the Picaresque Tradition // Leblanc R. The Russianzation of Gil Blas: a Study in Literary Appropriation. Columbus (Ohio), 1986. P. 224–56; Ulrch P. J. Die Transformation des Schelmenromans: N. V. Gogol. Mertvye Duši // Ulrch P. J. Tendenz und Verfremdung: Studien zum Funktionswandel des russischen satirischen Romans im 19. und 20. Jahrhundert. Bern, 2000. S. 65–99.

1099

Формулу «ни то ни се» Гоголь вначале употребляет применительно к Манилову. Но примечательно, что позже она все же отзовется и в обрисовке Чичикова. Ср. описание поведения Чичикова в гостях у Тентетникова во второй части «Мертвых душ» (нижний слой): «…или же просто барабанил по табакерке пальцами, насвистывая какое-нибудь ни то ни се» (ПСС‐2. Т. 7. С. 29).

1100

См.: Gerigk H. J. Die toten Seelen // Der russische Roman / hrsg. B. Zelinsky. Düsseldorf, 1979. S. 86–110.

1101

Tschilschke Ch., von. Epen des Trivialen: N. V. Gogol’s «Die Toten Seelen» und G. Flauberts «Bouvard und Pécuchet»: ein struktureller und thematischer Vergleich. Heidelberg, 1996. S. 159–160.

1102

Выражение «потерпел на службе», «много потерпел за правду» есть вообще одно из ключевых у Чичикова. См. также в тексте первого и второго томов «Мертвых душ»: ПСС‐1. Т. VI. C. 35–37; Т. VII. C. 27, 150.

1103

См. об этом: Ковальчук О. Г. Гоголь – «русский Христос»? (текст поеми «Мертвi душi» як засiб самоiдентифiкацi автора) // Гоголезнавчi студiï. Нiжин, 1999. Вип. 4. С. 74–85.

1104

ПСС‐1. Т. VII. C. 107, 249.

1105

Там же. Т. VI. C. 238.

1106

См.: Кривонос В. Ш. Городской фольклор в «Мертвых душах» Гоголя // Н. В. Гоголь: материалы и исслед. Вып. 2. М., 2009. С. 357–373; Соливетти К. Сплетня как геральдическая конструкция (Mise en abyme) в «Мертвых душах» // Nel mondo di Gogol’ = В мире Гоголя. Roma, 2012. С. 196–216.

1107

См., в частности: Гуминский В. Чичиков и Наполеон // Литература, культура и фольклор славянских народов: XIII Междунар. съезд славистов. М., 2002. С. 159–172.

1108

ПСС‐1. Т. VI. C. 92.

1109

Там же. С. 169.

1110

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: в 15 т. и т. 16 (доп.). М., 1939–1953. Т. I. С. 68–69 (запись от 5 авг. 1848 г.).

1111

ПСС‐2. Т. 7. Кн. 1. С. 616. У Бальзака, как остроумно заметила А. А. Елистратова, неудачи или поражения причастного к обману или преступлению «оказываются сознательно или планомерно подготовленными другими людьми, то ли по расчету, то ли ради забавы»; планы же Чичикова расстраиваются не в силу сознательного противодействия других лиц; «кажется, что сами русские просторы обращаются против него» (Елистратова А. А. Гоголь и проблемы западноевропейского романа. М., 1972. С. 184).

1112

ПСС‐1. Т. VI. С. 242.

1113

Там же. Т. VIII. C. 377.

1114

Там же. Т. VI. C. 242.

1115

Матвеев П. Д. Гоголь в Оптиной пустыни // Русская старина. 1913. Февр. С. 303.

1116

Зеньковский В. Н. В. Гоголь // Гиппиус В. Гоголь; Зеньковский В. Н. В. Гоголь / предисл., сост. Л. Аллена. СПб., 1994. С. 202. Об истории Чичикова как доказательстве возможности «преображения страсти» см. также: Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока / отв. ред. Г. М. Фридлендер. М.; Л., 1966; Франк С. Л. Страсти, пафос и бафос у Гоголя // Логос. 1999. Вып. 2. С. 80–88; Паламарчук П. Г. Ключ к Гоголю. СПб., 2009. С. 113.

1117

Воронский А. Гоголь. М., 2009. С. 178. Об онтологии зла и прирожденных человеческих страстей см. работу Ю. В. Манна «Укрощение гротеска. (Об одной тенденции позднего Гоголя)» в его кн.: Творчество Гоголя: смысл и форма. СПб., 2007. С. 705–712.

1118

[Без подписи]. Тарантас. Путевые впечатления. Сочинение графа В. А. Соллогуба. СПб., 1845: [рец.] // Отечественные записки. 1845. Т. 40. № 6. Отд. V: Критика. С. 32; см. также: Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1953–1959. Т. IX. C. 79.

1119

Одесский вестник. 1859. 13 янв. № 5. С. 19. Традиционно письма приписывались В. И. Белому; подробнее об авторстве см.: Виноградская Н. Л. Неизвестные письма В. И. Белого к Гоголю // Н. В. Гоголь: материалы и исслед. Вып. 2. С. 41–45.

1120

Данилевский Н. Я. Россия и Европа: взгляд на культур. и полит. отношения славян. мира к германо-романскому. М., 2008. С. 603.

1121

Мережковский Д. С. Гоголь и черт. М., 1906. С. 38–39.

1122

Белый Андрей. Мастерство Гоголя: исслед. / предисл. Л. Каменева. М.; Л, 1934. С. 94–95.

1123

Мережковский Д. С. Гоголь и черт. С. 64.

1124

Говоруха-Отрок Ю. Н. Нечто о Гоголе и Достоевском: по поводу ст. В. Розанова «Легенда о Великом Инквизиторе» // Московские ведомости. 1891. 26 янв. № 26. С. 3–4. Цит. по: Гоголь в русской критике / Сост. С. Г. Бочаров. М., 2008. С. 169–170.

1125

Данная тенденция в особенности характерна для инсценировок «Мертвых душ» последнего времени, в частности инсценировки С. Арцыбашева в театре В. Маяковского, где на первый план выходит образ Чичикова – отца семейства, а вовсе не предпринимателя. См. подробнее в газ. публ.: Дмитриева Е. Московская юбилейная гоголиана // Империя драмы: Александринский театр. 2009. № 26. С. 4.

1126

Мережковский Д. С. Гоголь и черт. С. 39.

1127

Ср. трактовку мотива продолжения чичиковского рода, предложенную В. В. Розановым. Назвав «Мертвые души» произведением, в котором Гоголь «выразил <…> великую тайну своего творчества и, конечно, себя самого», тайну «гениального живописца внешних форм», за которыми «не скрывается <…> никакой души», проявление этой мертвенности Розанов увидел в заботе Чичикова о состоянии, которое он желал оставить будущим детям. Забота эта, по мысли критика, носила постыдный характер и дискредитировала саму жизнь: «Пусть изображаемое им общество было дурно и низко, пусть оно заслуживало осмеяния: но разве уже не из людей оно состояло? Разве для него уже исчезли великие моменты смерти и рождения, общие для всего живого чувства любви и ненависти? <…> Иной, может быть, и не так бы глубоко запустил руку, если бы не вопрос, который, известно почему, приходит сам собою: а что скажут дети? И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося только одним глазом вбок, не глядит ли откуда хозяин, хватает поспешно все, что к нему поближе: мыло ли стоит, свечи ли, сало» (Розанов В. В. Собр. соч.: Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского; Лит. очерки; О писательстве и писателях / Под общ. ред. А. Н. Николюкина. М., 1996. С. 19).

1128

Обоз к потомству с книгами и рукописями: из зап. Н. В. Сушкова // Раут: ист. и лит. сб. Кн. 3. М., 1854. С. 379.

1129

ПСС‐1. Т. VII. C. 29.

1130

Там же. С. 29–30.

1131

ПСС‐1. Т. VI. C. 17–18.

1132

Там же. C. 13.

1133

Там же. C. 34.

1134

Там же. C. 135.

1135

Там же. Т. VII. C. 26, 28.

1136

См.: Делон М. Искусство жить либертена: фр. либертинская проза XVIII века. М., 2013. С. 25.

1137

ПСС‐1. Т. VII. C. 162.

1138

ПСС‐1. Т. VII. С. 106.

1139

Данные цветообозначения указывают, в частности, на то, что владелец фрака не состоит на государственной службе. См. об этом: Кирсанова Р. М. Сценический костюм и театральная публика в России XIX века. М., 1997. С. 25–39.

1140

ПСС‐1. Т. VI. C. 161.

1141

Там же. Т. VII. С. 28.

1142

Там же. С. 106.

1143

Примечательно, что Гоголь не единожды подчеркивает разного рода складки в описании одежды Чичикова. При этом известно, что складка (в особенности на шейном платке) имела, как знак покоренной материи, особую семиотическую насыщенность в костюме денди. См. об этом в кн.: Вайнштейн О. Денди: мода. Литература. Стиль жизни. М., 2005.

1144

Todd W. M. Fiction and Society in the Age of Pushkin: Ideology, Institutions, and Narrative. Cambridge (Mass.), 1986. P. 200. Виктор Эрлих, правда, предпочитал говорить об иной, хотя и типологически близкой ролевой маске Чичикова – а именно маске comme il faut, этого, если верить О. де Бальзаку, буржуазного варианта благородного человека (см.: Balzac H. La Femme comme il faut. Paris, 1840. P. 7–8). Само обозначение comme il faut появляется у Гоголя лишь во втором томе поэмы в описании супруги Леницына: «бледная, худенькая, низенькая, но одетая по-петербургскому, большая охотница до людей comme il faut» – и лишь косвенным образом проецируется на Чичикова.

1145

ПСС‐1. Т. VI. C. 10.

1146

Там же. С. 136.

1147

Там же. С. 167. Ср. замечание критика: «Не пренебреги Чичиков вниманием городских дам <…> – все было бы прекрасно <…>. А он рассиропился, он на балу свои чувства выказал – и тут же был наказан» (Золотусский И. П. Поэзия прозы: ст. о Гоголе. М., 1987. С. 48–49). Об опасности для светского человека выказывать открыто свои чувства немало говорится в своеобразной хартии «благородного человека» – романе К. П. Ж. де Кребийона (Кребийона-сына) «Заблуждения сердца и ума». См. также: Baustert R. L`honnêteté en France et à l`étranger: étude comparative de quelques aspects // Horizons européens de la littérature française. Tübingen, 1988. P. 257–265.

1148

ПСС‐1. Т. VII. C. 108.

1149

ПСС‐1. Т. VIII. С. 297.

1150

Там же. Т. VI. С. 136.

1151

Белинский В. Г. Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя «Мертвые души» // Отечественные записки. 1842. Т. 25. № 11. Отд. V: Критика. С. 26; то же: Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. VI. С. 427.

1152

Мережковский Д. С. Гоголь и черт. С. 77.

1153

Там же. С. 76.

1154

Золотусский И. П. Поэзия прозы: ст. о Гоголе. С. 74.

1155

Kutik I. Writing as Exorcism: the Personal Codes of Pushkin, Lermontov, and Gogol. Evanston (Ill.), 2005. P. 8.

1156

Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников: науч.-крит. изд.: в 3 т. / Изд. подгот. И. А. Виноградов. М., 2011–2013. Т. 2. С. 220.

1157

Там же. С. 222. Ср. далее упоминание о «светло-желтых нанковых панталонах, светло-голубом жилете, темном синем фраке» (Там же. С. 267). Отметим попутно, что желтые панталоны и синий фрак было также тем сочетанием цветов, которое предпочитал гетевский Вертер и которое вошло в моду после появления романа «Страдания юного Вертера» (1774).

1158

Смирнова А. О. Письмо И. С. Аксакову. 25 сент. / 2 окт. 1877 г. // Гоголь в воспоминаниях, дневниках, переписке современников… Т. 2. С. 249.

1159

Как и положено (фр.).

1160

Гоголь в письмах Анд. Н. Карамзина к Е. А. Карамзиной // Там же. С. 30.

Content

Екатерина Дмитриева
Второй том «Мертвых душ». Замыслы и домыслы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1 СОЗИДАНИЕ

Замысел продолжения

Вдали от России

Первое сожжение

«Мертвые души» и «Выбранные места из переписки с друзьями»: диптих

«Полное знание дела»: всё те же «Мертвые души»

Иерусалим: до и после

Авторские чтения второго тома

Работа над завершением поэмы

О. Матфей Константиновский

Последнее сожжение

Глава 2 СУДЬБА РУКОПИСИ

Загадка утраченного и обретенного второго тома

Реконструкция замысла

Загадка третьего тома

Труд, порученный Шевыреву

Расшифровка второго тома: великий князь Константин Николаевич

С какой рукописью работали Шевырев и Трушковский: текстологическая справка

Чем отличается верхний слой рукописи от нижнего

Ономастика второго тома и вопросы возможной датировки

Списки второго тома

Печатная история

Глава 3 ГЕНЕЗИС И ПОЭТИКА

Предполагаемые источники

«Божественная комедия» Данте и «Мертвые души»: прообраз или красивая гипотеза?

В поисках «живого портрета»

Вопрос о прототипах

Время и место действия: гоголевский хронотоп

Место действия поэмы

Опоньское царство староверов-бегунов и духовный подвиг Гоголя

Специфика национальной утопии: проблема жанра

Глава 4 ГЕРМЕНЕВТИКА

Споры о возможности духовного преображения героев

Телеология сожжения

«Мертвые души» как символический и эзотерический текст: святоотеческая традиция

Социальные проблемы и социальные типажи второго тома: критика до 1917 года и после

Глава 5 МИСТИФИКАЦИИ И СТИЛИЗАЦИИ НА ТЕМУ «МЕРТВЫХ ДУШ»

Первая реконструкция А. М. Бухарева и первые мистификации Лах-Ширмы и Ващенко-Захарченко

Новые отрывки и варианты второго тома: обман, в который поверили многие

Герои «Мертвых душ» в новой, в том числе и советской, действительности (М. Е. Салтыков-Щедрин, М. А. Булгаков, Сигизмунд Валк (Волк))

Новая версия «Мертвых душ»: постперестроечная эпоха

От «Мертвых душ» Гоголя к «Возвращению в Египет» В. Шарова

Глава 6 VARIA

Хронология чтений Гоголем глав второго тома «Мертвых душ»

«Выбранные места из переписки с друзьями» и «Мертвые души»: эффект уробороса

Списки второго тома «Мертвых душ»

Что смутило московского цензора

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ БИОГРАФИЯ ПАВЛА ИВАНОВИЧА ЧИЧИКОВА И ЖИЗНЕННЫЙ ТЕКСТ НИКОЛАЯ ВАСИЛЬЕВИЧА ГОГОЛЯ

Кто создает биографию Чичикова

Излюбленные роли Чичикова

Отступление от правил

Оборотная сторона Чичикова или оборотная сторона Гоголя?

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Примечания