Михаил Одинцов

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Судьба хирурга и Житие святителя

К 145-летию со дня рождения архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого)

…Вы спросите: «Господи, Господи! Разве легко быть гонимыми? Разве легко идти через тесные врата узким и каменистым путем?» Вы спросите с недоумением, в ваше сердце, может быть, закрадется сомнение, легко ли иго Христово? А я скажу вам: «Да, да! Легко, и чрезвычайно легко». А почему легко? Почему легко идти за Ним по тернистому пути? Потому что будешь идти не один, выбиваясь из сил, а будет тебе сопутствовать Сам Христос; потому что Его безмерная благодать укрепляет силы, когда изнываешь под игом Его, под бременем Его; потому что Он Сам будет поддерживать тебя, помогать нести это бремя, этот крест.

Говорю не от разума только, а говорю по собственному опыту, ибо должен засвидетельствовать вам, что, когда шел я по весьма тяжкому пути, когда нес тяжкое бремя Христово, оно нисколько не было тяжело, и путь этот был радостным путем, потому что я чувствовал совершенно реально, совершенно ощутимо, что рядом со мною идет Сам Господь Иисус Христос и поддерживает бремя мое и крест мой.

…Не бойтесь же, идите, идите смело. Не бойтесь тех страхов, которыми устрашает вас диавол, мешающий вам идти по этому пути. На диавола плюньте, диавола отгоните Крестом Христовым, именем Его. Возведите очи свои горе – и увидите самого Господа Иисуса Христа, Который идет вместе с вами и облегчает иго ваше и бремя ваше. Аминь.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Жизнь замечательных людей

Серия биографий

Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким

Выпуск

2185

_____

(1980)

© Одинцов М. И., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

Глава 1

Родословная. Детство и юность. Выбор пути

1877–1905

Религиозного воспитания я в семье не получил, и, если можно говорить о наследственной религиозности, то, вероятно, я ее наследовал главным образом от очень набожного отца.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Старинный род «Войно» («Войны») происходил, согласно «Гербнику Польскому», «из русских князей, из Руси, а не из России», то есть из живших в Киевской Руси еще до монгольского нашествия. Поскольку Литва после захвата западнорусских земель в XIV веке приняла православие и русский язык в качестве государственного, а обосновавшиеся в Галицкой Руси поляки поначалу на права православных не посягали, то русские княжеские и боярские роды охотно пошли на службу к новым властителям. Так было и с родом Войно. Но Литва недолго была православной, а поляки – терпимыми. Они всячески подталкивали русских князей и воевод к принятию католичества, суля им златые горы и реки, полные вина, или, напротив, угрожая лишить их шляхетского достоинства. Не смогли избежать соблазна окатоличивания и Войно.

Одним из первых в роду католиком стал Адам Войно, получивший в 1435 году от князя Болеслава Мазовецкого имение в Бельской земле. Потомство Адама Войно разделилось на множество ветвей, принявших прозвища от названий имений, которыми они владели. Так появились Войно-Шубы, Войно-Пецки, Войно-Скварки, Войно-Трубники, Войно-Оранские, Войно-Ясенецкие и прочие. Усадьбой Ясенец в Новогрудском воеводстве, давшей название этой ветви рода, Ясенецкие владели до 1720-х годов.

Во время расцвета Польско-Литовского государства представители рода Ясенецких-Войно[1] были среди придворных польских и литовских властителей, на высоких военных и административных должностях, получали дворянские титулы за воинскую доблесть на полях сражений. Все эти «местники», «стольники», «каштеляны», «чашие», «скарбники и подскарбники» владели изрядными имениями на территориях нынешней Белоруссии и Западной Украины. Но с конца XVII века должности, занимаемые Ясенецкими-Войно, начинают мельчать, род беднеет. В начале XVIII столетия потомки воевод и вельмож становятся прапорщиками Королевской гвардии, священниками, судьями. К XIX столетию род Ясенецких окончательно обеднел, его представители превратились в лучшем случае в землепашцев, да и то находившихся на грани разорения.

Из документов известно имя деда будущего святителя Луки Крымского – Станислав (род. около 1820), как и имя прадеда – Иосиф. Они были потомственными дворянами, внесенными в VI часть родословной книги Могилевской губернии. Станислав Иосифович доживал свой век в Сеннинском уезде Могилевской губернии. Из добра в хозяйстве были старенькая мельница да курная изба, а ходил он в самодельных лаптях. Та же участь ждала его детей и внуков.

Но одному из детей – Феликсу Станиславовичу (1841–1931) – удалось прервать череду нищающих поколений предков. Он окончил гимназию, в 1862 году сдал экзамен на медицинском факультете Киевского университета и получил звание аптекарского помощника («фармацевт средней квалификации»). В феврале 1866 года в том же университете он был удостоен звания провизора («фармацевта высшей квалификации»). В марте-апреле того же года Феликс стал управляющим единственной «вольной» (частной) аптеки в уездном городе Ахтырка Харьковской губернии. Владельцем аптеки являлся аптекарский помощник Веттерлинг.

В конце XIX века город становится центром торговли и кустарных промыслов. Общероссийскую известность имел здешний Троицкого-Благовещенский мужской монастырь, где хранилась чудотворная Ахтырская икона Божией Матери Всех Скорбящих Радость. Проживало в городе около двадцати тысяч человек.

В те времена шло активное заселение Крыма, начавшееся еще при Екатерине Великой, и переселенцам предоставлялись различные льготы. Воспользовавшись такой возможностью, Феликс Станиславович в октябре – декабре 1867 года переезжает к новому месту работы – в уездный город Перекоп в Таврической губернии, находящийся на перешейке, соединяющем Крымский полуостров с материком. Здесь он исполнял обязанности управляющего «вольной аптеки», принадлежавшей провизору Д. И. Кундину[2].

29 сентября 1868 года 27-летний Феликс Ясенецкий-Войно, римско-католического вероисповедания, обвенчался в Николаевском соборе города Перекоп с 19-летней Марией Дмитриевной Кундиной (1849–1928), православного исповедания, дочерью владельца аптеки[3]. В наши дни известно, что в семье было 14 детей, но лишь пятеро из них достигли совершеннолетия, остальные умерли в детском возрасте, и мы не располагаем даже краткими сведениями о них.

По законам Российской империи в семьях, где хотя бы один из родителей принадлежал к государственной Российской православной церкви, дети обязаны были воспитываться в православной вере и быть членами Православной церкви.

Всю заботу о доме и детях взяла на себя Мария Дмитриевна, происходившая из харьковского мещанского рода Кундиных. Хотя она и была воспитана в православных традициях и посещала храмы в тех местах, где пришлось жить Ясенецким, но потом как-то охладела и молилась в основном дома. Семейные предания рассказывают о том, что после смерти своей дочери Ольги (1901 год) Мария Дмитриевна, как положено по обряду, принесла в храм блюдо с кутьей и серебряные ложечки. Когда литургия закончилась, она заглянула в алтарь и обомлела: два священника ссорились из-за ее дара, вырывая его из рук друг друга. Это настолько ее обидело и шокировало, что более она не переступала порог храма. Хотя по большим праздникам, пусть и на короткое время, приходила в свой приходской храм[4].

В Перекопе в семье родилось двое детей: Владимир (1872–1932) и Александр (1874), вскоре умерший 30 октября 1875 года в городе Керчи «от воспаления» и похороненный на городском кладбище у подножья горы Митридат[5]. Спустя годы, вспоминая правила и традиции в семье, архиепископ Лука свидетельствовал: «Два брата мои – юристы[6] – не проявляли признаков религиозности. Однако они всегда ходили к выносу Плащаницы и целовали ее, и всегда бывали на Пасхальной утрени»[7].

Надо полагать, что после бракосочетания Феликс Станиславович впрямую занимался делами ставшей теперь семейной аптеки. Чуть позже он перевел ее в пригород Перекопа – село Армянский Базар, находившееся в трех верстах (ныне город Армянск в Республике Крым). Однако особых доходов аптека не приносила, и пришлось ее отдать за долги другому владельцу.

В мае-июне, а может, и осенью 1875 года Ясенецкие перебрались в небольшой крымский городок Керчь, вскоре вошедший в состав Таврический губернии. Он имел славную, более чем двухтысячелетнюю историю, в течение которой носил разные названия: Пантикапей, Боспор, Корчев, Черкио. И все это время над ним молчаливо и величаво возвышалась святая гора Митридат, будто магнит притягивавшая к себе царственных особ и вельмож, путешественников и паломников, поэтов и живописцев. В 1820 году побывал здесь и российский гений Александр Пушкин, писавший 24 сентября своему брату Льву Пушкину: «С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи, думал я, – на ближней горе посереди кладбища увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных – заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни – не знаю. За несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти сравнившийся с землею, – вот все, что осталось от города Пантикапеи. Нет сомнения, что много драгоценного скрывается под землею, насыпанной веками; какой-то француз прислан из Петербурга для разысканий – но ему недостает ни денег, ни сведений, как у нас обыкновенно водится». Спустя более полутора столетий, в 1999 году, благодарные керчане установили поэту памятник.

Город пережил много взлетов и падений, несколько раз разрушался во время войн и вновь восстанавливался. В 1870-х годах он представлял собой скромную провинцию и только-только оправился после разрушения и ограбления английскими войсками в ходе Крымской войны. Постепенно открывались механический и цементный заводы, консервная и табачная фабрики, восстанавливался морской порт. Число жителей выросло почти до 30 тысяч. По своим религиозным убеждениям они принадлежали к Православной и Старообрядческой, Римско-католической и Армяно-григорианской церквам, к исламскому и иудейскому вероисповеданиям. Самым оживленным местом городка являлся базар, куда стекались в торговые дни представители разных национальностей: русские, татары, украинцы, немцы, евреи, караимы, греки, армяне.

В начале 1876 года Ф. С. Ясенецкий-Войно стал управляющим аптеки, принадлежавшей известному керченскому провизору Н. И. Соколовскому и располагавшейся в большом многоквартирном доме Маза́ни (по фамилии владельца, городского головы Николая Ивановича Мазани) на углу улиц Строгановской (ныне улица Кирова), дом 1, и Воронцовской (ныне улица Ленина), дом 79, напротив фонтана В. Я. Гущина[8]. Здание было разрушено в годы Великой Отечественной войны. Сейчас примерно на его месте располагается центральное почтовое отделение (улица Кирова, 1).

Феликс Станиславович надеялся, что здесь для него откроются новые деловые возможности, а дети смогут получить хорошее образование. Он был вечно занят делами и мало видел свое семейство. По вероисповеданию он, как и его предки, был католиком, посещал костел Успения Пресвятой Девы Марии, находившийся в центре города на Дворянской улице (ныне Театральная, 30). Тихий по натуре, набожный, он много молился дома, но религиозных взглядов своих никому в семье не навязывал. Сам архиепископ Лука вспоминал о своем отце: «Мой отец был католиком, весьма набожным, он всегда ходил в костел и подолгу молился дома. Отец был человеком удивительно чистой души, ни в ком не видел ничего дурного, всем доверял, хотя по своей должности был окружен нечестными людьми. В нашей православной семье он, как католик, был несколько отчужден»[9].

Костел по просьбе католической общины был воздвигнут в 1883 году на месте прежнего церковного здания, сооруженного в 1831–1840 годах и пришедшего в ветхое состояние. Поскольку католиков в Керчи было немного, средства предоставили заграничные жертвователи. Неизвестные архитекторы построили здание в лучших традициях классического стиля. В послереволюционное время его ждала судьба многих храмов в России: он был закрыт; одно время в нем был оборудован кинотеатр, а позже спортивный зал. Лишь в 1992 году храм вернули общине, и в нем проводятся богослужения.

Поначалу фармацевтика была основной деятельностью Феликса Станиславовича, но уже в середине 1876 года он также стал агентом Санкт-Петербургской компании «Надежда», которая действовала в Керчи с 1867 года и занималась страхованием имущества от огня и от повреждения или потери при доставке по воде или сушей. С того же времени он становится и агентом банкирской конторы, занявшись реализацией ценных бумаг Государственного банка: выигрышных пятипроцентных билетов внутренних І и ІІ займов.

За годы пребывания в Керчи семья Ясенецких меняла места проживания. В 1875–1878 годах они снимали квартиру в приходе Троицкого собора. Собор этот поистине был архитектурным украшением города. Здание строилось в 1829–1835 годах и было освящено 1 октября 1835 года архиепископом Херсонским и Таврическим Гавриилом (Розановым). Судьба его печальна: в 1931 году храм был закрыт, и в нем разместили продовольственный склад. В годы Великой Отечественной войны здание было разрушено. В память об этом храме в 2011 году на жилом доме по адресу: улица Пирогова, дом 27, где ранее, предположительно, и находился собор, установлена памятная доска с его изображением.

Именно здесь были крещены двое детей: Ольга (родилась 3 февраля 1876 года, крещена 25 февраля)[10] и Валентин – будущий архиепископ Лука, родившийся 14 апреля 1877 года[11] и крещеный 1 мая. Таинство в Троицком соборе совершил благочинный протоиерей Иоаким Васильевич Щербинин с дьяконом Феодором Феодоровичем Гладким. Крестными родителями стали статский советник Александр Павлович Розов (врач Таврической духовной семинарии и главный врач Симферопольского военного госпиталя, доктор медицины) и жена коллежского советника Агафия Стефановна Бутович. Восприемники были хорошими знакомыми семьи Ясенецких. Во крещении мальчик наречен Валентином, что значит «сильный», «крепкий», – в честь священномученика Валентина Интерамского. Согласно церковным преданиям он был епископом города Интерамны в Умбрии (Италия), обладал способностью врачевать болезни, призывая имя Господа Иисуса Христа. В правление императора Аврелиана (270–275) святой, отказавшись отречься от христианской веры, был усечен мечом.

В 1878 году Ясенецкие переехали в просторный угловой двухэтажный дом, который сохранился до настоящего времени и расположен по адресу: улица Дубинина, 28. В нем семья проживала до 1888 года. Дом этот располагался в приходе другого известного городского православного храма – Александро-Невской церкви, устроенной в 1860 году в бывшем здании музея древностей на горе Митридат на городские средства и на средства, пожертвованные почетным гражданином И. Митровым. Освятил церковь 12 июня 1861 года епископ Таврический и Симферопольский Алексий (Ржаницын). В 1883 году храм ввиду угрожающей опасности – появления трещин в стенах здания – был закрыт.

Здесь у Ясенецких-Войно родились две дочери: в 1878 году Евгения, которая умерла в 1879 году в девятимесячном возрасте; и Виктория (после 1882 года?).

В 1879 году Ф. С. Ясенецкий-Войно стал также комиссионером (торговым представителем) Екатеринославской техно-химической лаборатории, открыв продажу при аптеке чернил и красок для различного применения: от ручного копирования до типографской печати. Помимо работы в страховой компании «Надежда» Феликс Станиславович по-прежнему производил размен купонов, покупку и продажу всяких процентных бумаг, страхование билетов внутреннего займа.

Несмотря на аптекарский бизнес, в общем-то весьма недоходный, глава семейства был не чужд благотворительности. Документы свидетельствуют, по крайней мере, о трех фактах. Летом 1876 года Ф. С. Ясенецкий-Войно внес 3 рубля по сборам в поддержку восставших балканских славян. В декабре 1877 года, когда Общество керченских врачей открыло лечебницу для приходящих больных, где врачи за свои услуги денег не брали, Феликс Станиславович в своей аптеке по рецептам врачей отпускал бедным лекарства с 30-процентной скидкой. А в 1880 году Керченский попечительный о тюрьмах комитет изъявил провизору искреннюю благодарность за пожертвованные им для заключенных тюремного замка медикаменты на 18 рублей 52 копейки.

На рубеже 1880/81 года семейство по каким-то причинам планировало навсегда покинуть Керчь. Начали распродавать мебель и разные хозяйственные принадлежности. Ф. С. Ясенецкий-Войно оставил службу в страховой компании «Надежда». Поначалу семья перебралась в Херсон[12], где в июне 1881 года у них родился еще один ребенок – сын Павел (1881–1920?)[13]. Крещен он был в Успенском кафедральном соборе Херсона, а его крестным (восприемником) стал «потомственный дворянин Станислав Иосифов Ясенецкий-Войно», по всей видимости, отец Феликса Станиславовича, приехавший по такому случаю из Могилевской губернии [14].

Но в 1882 году Ясенецкие вернулись в Керчь и прожили там еще как минимум пять лет. В год возвращения Ф. С. Ясенецкий-Войно был принят на службу в аптеку военного ведомства. В 1887 году семья переехала в город Болгра́д – на тот момент сравнительно небольшой городок с населением в 10 тысяч человек, лишь недавно, после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, отошедший к Российской империи и чуть позже, в 1890 году, ставший безуездным городом Измаильского уезда Бессарабской губернии. Это был центр хлебной торговли; там работали салотопенные, мыловаренные и кирпичные заводы, действовали мужская гимназия, женская прогимназия, городское училище, приходское училище, а также православный собор.

Здесь Феликс Станиславович в последний раз после Керчи вернулся к фармацевтическому делу, открыв собственную аптеку. В 1888 году глава семьи перевелся в Кишиневский госпиталь военного ведомства, и все переехали в Кишинев – центр Бессарабской губернии, крупный промышленный, транспортный, торговый, финансовый и сельскохозяйственный центр Юга России.

В 1889 году Ясенецкие переехали в Киев и поселились в центре, на Крещатике. Феликс Станиславович вновь устроился в страховую кампании «Надежда», где в общей сложности проработал более двадцати лет, в том числе возглавляя киевское отделение.

Валентин завершил среднее образование во 2-й Киевской мужской гимназии (1896 год)[15]. Родители, заметив страсть сына к рисованию, отдали его одновременно учиться и в Киевскую художественную школу. Увлечение живописью было так сильно, что после окончания гимназии Валентин решил поступать в Петербургскую Академию художеств. Но уже во время вступительных экзаменов передумал, придя к убеждению, что до́лжно делать не то, что нравится лично, а то, что полезно для страдающих людей. Попытался поступить в Киевский университет на медицинский факультет, но все вакансии уже были заняты. Тогда юноша поступил на юридический факультет, где с интересом изучал историю и философию права, политическую экономию и римское право. Но через год Валентина опять непреодолимо повлекло к живописи, и он отправился в Мюнхен, где поступил в частную художественную школу профессора Генриха Книрра. Правда, проучился там лишь три недели и, мучимый тоской по родине, возвратился в Киев.

Здесь Валентин размышляет о богословских и философских вопросах, каждый день ходит в Киево-Печерскую лавру, посещает храмы, где делает массу зарисовок, набросков, эскизов молящихся людей, лаврских богомольцев, странников. В духовной настроенности юноши большую роль сыграла книга, подаренная по окончании гимназии, – Новый Завет, который он читал и перечитывал постоянно. Особенно произвели на него сильное впечатление слова Иисуса Христа, обращенные к своим ученикам: «Жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою» (Мф. 9: 37–38). Когда он читал этот текст, у него вырвались слова: «О, Господи! Неужели у Тебя мало делателей?!»

На мировоззрение Валентина большое влияние, как он сам признает, оказал старший брат – Владимир, студент-юрист. В среде тогдашнего студенчества широко обсуждались проблемы простого народа, крестьянства, идеалы народничества и этическое учение Льва Толстого. Валентина тянуло к толстовству; как он сам говорил о себе, он стал «завзятым толстовцем»: спал на полу, на ковре и ездил за город косить рожь вместе с крестьянами. Именно знакомство с творчеством Толстого предопределило выбор между живописью и медициной в пользу последней.

В семье его увлечение толстовством восприняли резко негативно, пытаясь всеми силами отвадить от него. Этому была и семейная причина. Старшая сестра Ольга психически заболела, эмоционально восприняв события на Ходынке в дни коронации Николая II. Речь идет о массовой давке, произошедшей ранним утром 18 мая 1896 года на Ходынском поле. По его периметру были построены временные «театры», эстрады, балаганы, лавки, в которых планировалась раздача бесплатных «царских гостинцев»: памятной коронационной эмалированной кружки, фунтовой сайки, полфунта колбасы, вяземского пряника, мешочка сластей.

С вечера 17 мая на поле стали прибывать со всей Москвы и окрестностей люди, привлеченные слухами о подарках. К утру следующего дня собралось не менее 500 тысяч человек. Когда по толпе прокатился слух, что буфетчики раздают подарки среди «своих» и потому на всех подарков не хватит, народ ринулся к временным деревянным строениям. Полицейские не смогли сдержать натиск толпы. Раздатчики, понимая, что народ может снести их лавки и ларьки, стали бросать кульки с едой прямо в толпу, что лишь усилило сутолоку. Давка была ужасной.

О случившемся доложили московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу и императору Николаю II. Приказано было очистить место катастрофы от следов разыгравшейся драмы и продолжить программу празднования. Прибывший на поле император Николай II был встречен громовым «ура» и пением народного гимна. Празднества по случаю коронации продолжились вечером в Кремлевском дворце, а затем балом на приеме у французского посла.

Тот факт, что коронационные торжества продолжились после столь страшной катастрофы, вызвал серьезное возмущение в обществе. По официальным данным, на Ходынском поле погибло 1389 человек, еще несколько сот получили увечья. По неофициальным данным, число погибших превысило четыре тысячи. В 1896 году на Ваганьковском кладбище на братской могиле был установлен памятник жертвам давки на Ходынском поле с выбитой на нем датой трагедии: «18-го мая 1896».

Ольга столь остро восприняла случившееся, что приняла решение покончить с собой и выбросилась из окна третьего этажа. В результате она получила множество травм и осталась калекой на всю свою короткую жизнь.

Мать боялась, что увлечение Евангелием и книгами Толстого может сказаться столь же неблагоприятно и на психическом здоровье Валентина. Тот, осознавая, что не сможет разубедить мать, 30 октября 1897 года написал Толстому письмо с просьбой повлиять на свою семью, а также просил разрешения приехать в Ясную Поляну и жить под его присмотром. Он писал: «Убедите же, ради Бога, мою мать, что если она ждет от меня многого, то должна радоваться, что я еду в деревню. Убедите ее в том, что я принесу много пользы своей душе и немного пользы голодным, если проживу эту зиму в деревне… Нищий человек может сделать еще больше доброго, чем богатый, и что для того, чтобы исполнить заветы Христа, не нужно никаких особых средств, подготовки, а только любовь к людям… Растолкуйте [ей], что нельзя человеку глушить в себе голос совести, если он два года настойчиво требует одного и того же, что если человек не последует этому голосу, голосу Бога, то он умрет духовно»[16].

Упоминание в письме Валентина о голоде имело под собой вполне конкретное основание. В 1897 году голод поразил многие губернии: Воронежскую, Калужскую, Курскую, Оренбургскую, Орловскую, Пензенскую, Псковскую, Рязанскую, Ставропольскую, Тамбовскую, Тульскую, Уфимскую, Харьковскую; области Войска Донского и Акмолинскую; частично затронул Подольскую и Киевскую губернии. Приходится отмечать, что к сожалению, голод был регулярным и массовым явлением в царской России. Причин тому было несколько: засуха, неблагоприятная зима, нашествие насекомых-вредителей… Голодные годы повторялись с той же периодичностью, через восемь-одиннадцать лет, с какой случались неурожайные годы. В среднем в Европейской России ежегодно голодало 10 процентов населения.

Как свидетельствует со слов Войно-Ясенецкого один из его знакомых по Красноярску, Н. П. Пузин, Валентин получил ответ от Толстого. Правда содержание его не раскрывается. Долгие годы письмо Толстого хранилось у Войно-Ясенецкого, пока не пропало во время одного из обысков. В частности, Пузин в своих воспоминаниях пишет: «В конце войны, уже работая в музее-усадьбе Ясная Поляна, я стал разыскивать письмо Толстого к Войно-Ясенецкому. Оно пока не найдено и не учтено в юбилейном издании, но я нашел в рукописном отделе Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве письмо В. Ф. Войно-Ясенецкого к Л. Н. Толстому от 30 октября 1897 г., из Киева. На конверте рукой Толстого сделаны две пометы: “БО” – красным карандашом, и “Отв”. [отвечать] – черными чернилами». Письмо В. Ф. Войно-Ясенецкого опубликовано. Однако, вопреки этому свидетельству, современные авторы из книги в книгу повторяют, что Толстой В. Ф. Войно-Ясенецкому не отвечал[17].

Жестоким ударом для Валентина стало знакомство с запрещенной в России, но ходившей в списках среди студенчества, брошюрой Толстого «В чем моя вера». В воспоминаниях он писал: «Я сразу понял, что Толстой – еретик, весьма далекий от подлинного христианства»[18]. Хотя и спустя годы, например, в письме А. М. Хирьякову[19] (1913), Войно-Ясенецкий свидетельствовал: «Лев Толстой был для меня в полном смысле духовным отцом. Его нравственную философию я воспринял как близкую мне истину, под его влиянием решил труднейший для меня выбор между живописью и медициной, определил свой жизненный путь, свое отношение ко всему окружающему. Величайшая художественная ценность произведений Толстого находится в теснейшей связи с их неисчерпаемой моральной глубиной»[20].

Стоит отметить, что книга «В чем моя вера», как это было заведено в Российской империи, предварительно была направлена в Цензурный комитет. Председатель Комитета архимандрит Амфилохий, ознакомившись с ней, писал, что в книге столько высоких истин, что нельзя не признать их, и что он со своей стороны не видит причины не пропустить ее[21]. Книга вышла и пользовалась популярностью в студенческой и разночинной среде. В последующем некоторые православные богословы, например священник Александр Мень, чтобы как-то объснить данный казус, выдвинули предположение, что цензор прочитал книгу невнимательно.

Интересно, что сказал бы В. Ф. Войно-Ясенецкий, если бы мог прочитать письма Л. Толстого от 1902 года, адресованные императору Николаю II и опубликованные только в 1917 году в журнале «Былое» (№ 1. С. 17–18):

«Ваши советники говорят Вам, что русскому народу как было свойственно когда-то православие и самодержавие, так оно свойственно ему и теперь, и будет свойственно до конца дней, и что поэтому для блага русского народа надо во что бы то ни стало поддерживать эти две связанные между собой формы: религиозного верования и политического устройства. Но ведь это двойная неправда.

Во-первых, никак нельзя сказать, чтобы православие, которое когда-то было свойственно русскому народу, было свойственно ему и теперь. Из отчетов обер-прокурора Синода Вы можете видеть, что наиболее духовно развитые люди народа, несмотря на все невзгоды и опасности, которым они подвергаются, отступая от православия, с каждым годом всё больше и больше переходят в так называемые секты.

Во-вторых, если справедливо то, что народу свойственно православие, то незачем так усиленно поддерживать эту форму верования и с такой жестокостью преследовать тех, которые отрицают ее.

…Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в Центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим всему миру просвещением. И потому поддерживать эту форму правления и связанное с ней православие можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел».

Желание максимально быть полезным людям не пропало, и в 1898 году Валентин поступает на медицинский факультет Киевского университета, бывший одним из лучших в Российской империи и вполне соответствовавший общеевропейскому и мировому уровню. Среди его профессуры были светила мирового масштаба. Если поначалу учение «не захватило» Валентина, то потом он увлекся анатомией и блестяще учился.

Отметим деталь, о которой писал еще М. А. Поповский в своей книге «Жизнь и житие святителя Луки (Войно-Ясенецкого), архиепископа и хирурга». Изучая документы и материалы по истории Киевского университета на рубеже XIX–XX веков, автору не удалось обнаружить сведений или свидетельств о каких-либо общественно-политических предпочтениях и поступках студента В. Ф. Войно-Ясенецкого. Не встретил он его фамилии и в списках неблагонадежных по политическим основаниям студентов.

Однако в ходе наших исторических поисков обнаружилось и некоторое противоречие этим утверждениям. В личном листке по учету кадров, собственноручно заполненном В. Ф. Войно-Ясенецким 30 марта 1946 года для органов здравоохранения Тамбовской области, он, отвечая на вопрос: «Участвовал ли в революционном движении и подвергался ли репрессиям за революционную деятельность до Октябрьской революции», указал: «3 недели в Киевской тюрьме за участие в студенческой демонстрации. Изгнан из Фатежского земства за “неблагонадежность”»[22].

Наверное, мы можем говорить о глубинных свойствах его характера: принятие де-факто существующего государственного и национально-конфессионального порядка, апатия к вопросам и поступкам политического свойства. Но его аполитичность никак нельзя принимать за космополитизм и отсутствие российского патриотизма. Не случайно же на вопросы товарищей по курсу о будущем студент Войно-Ясенецкий уверенно отвечал, что хочет служить людям, а потому намерен быть деревенским, мужицким врачом, чем приводил их в изумление. Они считали, что для него единственный путь – наука!

Осенью 1903 года Валентин Войно-Ясенецкий окончил университет, получив диплом лекаря с отличием. Но тотчас стать земским врачом не получилось. После выпускных экзаменов Валентин начал посещать в Киеве глазную клинику.

Слепота была бедствием в ряде российских губерний. Русская деревня с ее нищетой и грязью, отсутствием медицинских учреждений издавна была очагом трахомы – хронического вирусного заболевания глаз, которое при отсутствии лечения вело к образованию бельма и слепоте. Множество жертв болезни-ослепительницы бродили по дорогам России, прося подаяние и помощи. Немало их было и в Киеве, и с ними неоднократно сталкивался молодой врач. Амбулаторного приема и операций в клинике ему казалось недостаточно, и он стал приводить больных к себе в дом. Как вспоминала Виктория, младшая сестра Валентина: «Наша квартира превратилась на какое-то время в глазной лазарет. Больные лежали в комнатах, как в палатах. Валентин лечил их, а мама кормила»[23].

…В ночь на 27 января 1904 года японский флот внезапно совершил нападение на российскую эскадру на рейде Порт-Артура, что означало начало Русско-японской войны. Русские войска терпели поражение, неся серьезные потери убитыми и ранеными. На Дальнем Востоке оборудовались многочисленные военно-полевые госпитали, куда направлялись врачи и медицинские работники со всей страны.

В Киеве, на базе Мариинской общины сестер милосердия, Красный Крест формировал военно-медицинский отряд, и выпускнику медфака предложили вступить в него. Сказал за него доброе слово и университетский профессор оперативной хирургии и топографической анатомии П. И. Морозов, заведовавший хирургическими курсами при Общине. Тот самый, что на выпускном экзамене сказал Валентину Феликсовичу: «Вы теперь знаете больше, чем я».

30 марта 1904 года поезд с отрядом Красного Креста выехал на Дальний Восток. Так случилось, что популярный петербургский еженедельный журнал «Нива» опубликовал на обложке одного из номеров большую фотографию киевского медицинского отряда. Белые длинные юбки, ослепительные воротнички и заколки миловидных сестер милосердия чередуются со строгими сюртуками и мундирами добровольцев-мужчин. Во втором ряду слева мы видим и младшего врача В. Ф. Войно-Ясенецкого, возмужавшего, отпустившего усы и бородку.

В течение всего трехнедельного пути молодой врач читал и штудировал медицинские издания, взятые им для работы в госпитале. Из окна вагона он познавал новые для него просторы родной страны. В одном из писем семье делился впечатлением: «Почти целый день сегодня едем тайгой. Какая глушь, какая дикая картина! Тайга не грандиозна, не величественна, но она глуха и мрачна; она какое-то лесное кладбище: бурелом, бурелом без конца, пни обломанные, мертвые стволы без вершин. Земля вся мокрая, повсюду лужи, кочки. Когда карабкаешься по этим стволам, приходят на память те бродяги, что ходили по этой тайге тысячи верст, и не верится, чтобы человек мог столько перенести. Поезд быстро мчится по тайге, и нельзя оторваться от дикой картины и от ощущения быстрой езды. Целую вас крепко, крепко, крепко. Посылаю один из множества цветов, собранных сегодня в тайге. Целую всех. Валентин»[24].

Наконец, поздним апрельским утром поезд прибыл на конечный пункт – в Читу. Во вновь оборудованном эвакуационном госпитале было два хирургических отделения: одним заведовал опытный одесский хирург, а другое главный врач отряда поручил Войно-Ясенецкому, хотя в отряде были хирурги значительно старше и опытнее.

Работа поглотила молодого врача. Он оперировал много. Помощником ему была книга известного французского хирурга Лежара «Неотложная хирургия» – классическое руководство по военно-полевой хирургии, рассматривавшее к тому же различные способы местного обезболивания, которое тогда только-только начинали применять при операциях.

Как правило, раненых доставляли в госпиталь в течение трех-пяти дней, и многие раны покрывались гноем, а как бороться с этим явлением, на медицинском факультете не учили. Более того, самого понятия «гнойная хирургия» не существовало; соответственно, не существовало никаких методов и практики, в том числе обезболивания и анестезиологии. В сложных обстоятельствах приходилось ежедневно, днем и ночью, делать десятки операций, быстро определяя характер ранений и ставя диагноз. Молодому врачу приходилось оперировать большие суставы, ампутировать конечности, удалять внутренние органы, сшивать части человеческого тела, работать скальпелем, долотом, пилой, молотком. Уже через пару месяцев недавний выпускник медицинского университета превратился в универсального врача военно-полевого госпиталя. Он писал домой: «Стал сразу делать крупные операции на костях, суставах и черепе. Результаты работы были вполне хорошими, ошибок я не делал, несчастий не было»[25].

Здесь же, в Чите, Валентин ближе познакомился с сестрой милосердия Анной Васильевной Ланской, дочерью управляющего поместьем в Черкасской губернии на Украине. До этого она работала в Мариинской общине сестер милосердия в Киеве, где ее называли «святой сестрой» за доброту, кротость и глубокую веру в Бога. Она покорила Валентина не столько своей красотой, сколько исключительной добротой.

В госпитале ей было определено место на первом участке, где происходила сортировка поступавших раненых и больных. Привозимые в отряд на подводах сотни и сотни покалеченных, поломанных и истекающих кровью солдат умоляли скорее оказать им помощь, кричали, стонали, плакали. Хрупкая на вид девушка научилась необычайно стойко преодолевать себя и владеть ситуацией. Она не мчалась к тем, кто громче всех кричал, а шла к тем, кто безмолвствовал. Их молчание означало, что у них либо нет сил говорить, либо их жизнь уже на исходе. Этих тяжелых раненых она срочно отправляла на операционный стол, благодаря чему удавалось многих из них вовремя прооперировать и спасти.

Валентин сумел добиться расположения Анны, и 10 октября 1904 года они обвенчались в Читинской церкви Михаила Архангела. Церковь эта, построенная из толстых лиственничных бревен в 1776 году на пожертвования горожан, получила в народе наименование «церкви декабристов», поскольку она была непосредственным свидетелем жизни 85 декабристов, находившихся в Читинском остроге с 1827 по 1830 год. В ее стенах обвенчались Иван Анненков и француженка Полина Гебль, Дмитрий Завалишин и Аполлинария Смольянинова. В 1923 году церковь была закрыта, использовалась она под общежитие, соляной склад. В 1985 году, к 160-летнему юбилею восстания декабристов, в здании был открыт музей декабристов, действующий по сей день и повествующий о жизни ссыльнокаторжных и их жен в Чите.

В дальнейшем Анна Васильевна оказывала мужу важную помощь в амбулаторном приеме и ведении личных историй болезни пациентов.

В конце зимы 1905 года раненых стало поступать все меньше и меньше. Война приближалась к завершению. Госпиталь сворачивал свою деятельность. Молодой семье следовало думать о дальнейшей судьбе.

Интересно прочертить исторические взаимосвязи. Внук владыки Луки, Алексей Михайлович (род. 1935), окончил в 1958 году 1-й Ленинградский медицинский институт имени академика И. П. Павлова. Его супругой стала Елена Михайловна, выпускница того же медицинского вуза. Семья молодых врачей поехала работать в Читу, где в 1904 году начинал трудиться врачом-хирургом их знаменитый дед В. Ф. Войно-Ясенецкий. Алексей Михайлович работал хирургом урологического отделения в Читинской областной больнице, а Елена Михайловна – сначала врачом в городском роддоме, а потом преподавателем на кафедре патофизиологии в Читинском медицинском институте.

…Желание стать земским врачом и послужить наиболее нуждающейся части российского общества не отпускало Войно-Ясенецкого, и в этом его поддерживала жена. На тот момент в России действовали земские больницы не менее чем в 35 губерниях, где организовано было земское самоуправление. То есть можно было выбрать новое место приложения молодых сил.

Один из излеченных офицеров пригласил молодую семью к себе в Симбирск – пожить там, пока они не выберут новое место работы.

Глава 2

Земский доктор

1905–1917

У земского врача, каким я был тринадцать лет, воскресные и праздничные дни самые занятые и обремененные огромной работой. Поэтому я не имел возможности ни в Любаже, ни в Романовке, ни в Переславле-Залесском бывать на богослужениях в церкви и многие годы не говел.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Земская медицина в Российской империи

Годом рождения земской медицины принято считать 1864 год, когда было введено «Положение о земских учреждениях», обязавшее земства осуществлять «попечение в пределах, законом определенных и преимущественно в хозяйственном отношении, о народном здравии». Однако «попечение о народном здравии» было отнесено к числу необязательных повинностей земства. Закон обязывал земства только содержать переданные им учреждения бывших приказов общественного призрения (519 больниц, 33 «приюта для умалишенных», 113 «богаделен и домов для неизлечимых» и 23 «сиротских дома») и принимать меры к организации оспопрививания.

Организация земской медицины предусматривала разделение уезда на врачебные участки (по пять-шесть на уезд) с больницей в каждом. Лечебница участка должна была обеспечивать медицинской помощью все население в радиусе пятнадцати верст. На практике радиус обслуживания участковым врачом был намного больше. В среднем в центральной России одна лечебница приходилась на сто селений и двадцать тысяч жителей, а в Восточной России – на триста-четыреста селений и пятьдесят-шестьдесят тысяч жителей. Общее руководство земской медициной осуществляли совещательные «врачебные» или санитарные советы, куда входили все земские врачи, несколько гласных по выбору земского собрания и членов земских управ.

Из многочисленных инфекционных болезней, имевших распространение в России во второй половине XIX и начале XX века, одно из первых мест занимала холера. Холерные эпидемии многократно повторялись и уносили значительное количество жертв. В эпидемию 1892 года умер 300 821 человек, что составляло половину заболевших. Широко были распространены и другие заразные болезни. В 1894 году, по неполным официальным данным, от оспы, скарлатины, дифтерии, кори, тифов и дизентерии умерло 550 500 человек. Смерть от инфекционных болезней составляла в разные годы 30–40 процентов общей смертности.

В первые годы в земской медицине практиковалась так называемая разъездная система медицинского обслуживания: врач, живший в городе или в уезде при амбулатории, должен был время от времени (раз в месяц или реже) объезжать фельдшерские пункты уезда, во главе которых стояли фельдшера, имевшие краткосрочную медподготовку, для контроля за их деятельностью и оказания врачебной помощи населению. Земства оправдывали существование такой системы соображениями экономии и необходимостью «уравнительного обслуживания» всего крестьянского населения, поскольку оно уплачивало общий уравнительный земский сбор. Большинство земских врачей отрицательно относилось к разъездной системе, указывая, что «врач всегда в езде, а больные не знают, где найти врача».

Начальный период земской медицины характеризуется упорной борьбой земских врачей с хозяевами земств не только за признание необходимости врача в деревне, но и за введение стационарной системы вместо разъездной. При этом под «стационарной» системой в данном случае понималось не наличие коечных учреждений, а постоянное пребывание врача в определенном месте. Не случайно, что врачебные съезды в 70—80-е годы XIX века требовали отмены разъездной системы.

Кое-где прижилась и смешанная форма обслуживания больных, когда врачи жили и работали в постоянных врачебных пунктах, а выезжали из них только в экстренных случаях: при отравлениях, трудных родах, тяжелых травмах, эпидемиях и др.

В начале 1880-х годов разъездная система существовала в 134 уездах, в 206 была смешанная, и только в 19 уездах появилась стационарная. Через двадцать лет, к 1900 году, смешанная система была представлена в 219 уездах, разъездная сохранилась только в двух, а 138 уездов перешли на стационарную систему.

Появление в земствах двух и более врачей на уезд создало возможность разделения территории на участки в соответствии с количеством врачей и постоянного (стационарного) размещения их в определенных пунктах уезда, не обязательно с наличием больницы. Тем самым впервые зародилась система медицинского обслуживания, впоследствии переросшая в участково-территориальную.

Увеличение числа врачей и медицинских учреждений на селе поставили вопрос об их правильном размещении. Врачебный участок должен был включать участковую лечебницу, в которую входили:

1) стационар (как правило, на 5—10 коек) с родильным и сифилитическим отделениями;

2) заразный барак;

3) амбулатория для приема приходящих больных.

Предусматривались также помещение для аптеки, квартира для врача, дом для персонала. Однако во многих земствах существовали не все эти структурные подразделения. Земские медицинские деятели полагали, что врачебный участок на селе должен иметь радиус в пределах 10 верст, площадь 314 квадратных версты с населением на участке 6–6,6 тысячи человек.

Обращаемость сельского населения в участковые лечебницы находилась в прямой зависимости от расстояния: при расстоянии до участковой лечебницы в 5–6 верст обращаемость была близка к 100 процентам (от всех заболевших), при расстоянии в 7—12 верст падала до 50 процентов, а при большем расстоянии, учитывая плохое состояние дорог, едва достигала 20 процентов.

Наряду с земским врачебным участком в земской медицине сформировались земские уездные и губернские больницы, возникшие в результате реорганизации приказов общественного призрения в уездных и губернских центрах. Эти больницы были реконструированы, коечный фонд расширен. В губернских больницах создавались прозектура, операционные нового типа, расширялся штат врачей и другого медперсонала.

Таким образом, к началу XX века сложилась структура организации медицинского обслуживания сельского населения, включавшая три звена врачебной помощи: земский врачебный участок – уездная больница – губернская больница. Однако в дальнейшем в связи с недостатком лечебных стационарных учреждений, врачей и другого медперсонала эта структура не получила последовательной и повсеместной реализации.

Симбирская губерния. Город Ардатов. 1905

В конце февраля 1905 года Войно-Ясенецкий получил место земского врача больницы в уездном городе Ардатове Симбирской губернии[26]. По мерке тех лет больница относилась к разряду средних. Кроме амбулатории, у нее был стационар на тридцать пять коек. Персонал больницы состоял из двух человек: заведующего и фельдшера. Население города не превышало шести тысяч человек, тогда как в уезде насчитывалось около 20 тысяч человек, разбросанных по малым населенным пунктам, отстоявших порой от уездного города на 15 и более километров. Круг обязанностей земского врача мало отличался от работы военно-полевого хирурга: та же непрерывная череда больных в течение 14–16 часов рабочего дня, те же стоны и страдания измученных болезнью людей. Заведующий был в одном лице главным врачом и главным хирургом, акушером и педиатром, терапевтом и окулистом, отоларингологом, онкологом и проктологом. Вот когда полностью был востребован опыт работы в военно-полевом госпитале! Добавлялась и обязанность при необходимости посещать больных на дому.

Кроме чисто врачебной деятельности на Войно-Ясенецкого возложена была обязанность заниматься организацией здравоохранения в земстве, проводить профилактические прививки, открывать детские сады и дома для престарелых. Надежным помощником ему стала супруга Анна Васильевна, нередко помогавшая в амбулаторных приемах больных.

Несмотря на немыслимые нагрузки, Войно-Ясенецкий постоянно и аккуратно делал стенографические заметки обо всех своих операциях, понимая, что собираемый материал поможет при научном осмыслении наиболее часто встречаемых заболеваний. Через эти сохранившиеся записи мы узнаем, что пациентами его были в основном женщины и дети. Причины, которые приводили их к доктору, – всякого рода удары и ушибы, травмы и ранения, воспаления и гнойные заражения. Приведем один фрагмент из истории болезни двенадцатилетнего крестьянского мальчика, сбитого с ног коровой и в течение восьми дней остававшегося дома без оказания помощи:

«Уже на другой день у него внезапно начались сильные боли в нижнем конце бедра и лихорадка настолько интенсивная, что по ночам он бредил. При поступлении в больницу мальчик был бледен, имел очень измученный вид, со страхом оберегал больную ногу от всякого движения и прикосновения; температура у него 39,6, пульс 104 в минуту. На внутренней стороне нижнего конца бедра заметна небольшая припухлость, при прощупывании которой мальчик чувствует сильную боль. Я без всякого колебания распознал остеомиелит бедра и безотлагательно приступил к операции. Она была выполнена в 15 минут… Рана заживала без всяких осложнений, но температура долго оставалась высокой и пришла к норме только через месяц после операции. Мальчик пролежал в больнице полтора месяца и выписан здоровым»[27].

Для всех земских больниц типичной проблемой было отсутствие квалифицированных медсестер. При проведении сложных операций случалось, что непрофессионально выполненный наркоз приводил к смертельным исходам. Эта проблема уже тогда заставила задуматься молодого хирурга. Как в последствии он записал в своей автобиографии: «В Ардатовской больнице я сразу столкнулся с большими трудностями и опасностями применения общего наркоза при плохих помощниках, и уже там у меня возникла мысль о необходимости по возможности избегать наркоза и как можно шире заменять его местной анестезией»[28].

Курская губерния. Деревня Верхний Любаж, город Фатеж. 1905–1908

Невыносимые нагрузки и трудности работы в Ардатовской больнице, да к тому же весьма скудное жалованье и бытовая неустроенность, заставили Войно-Ясенецкого искать другое место работы. В том числе и для того, чтобы получить время для научной работы.

Как он узнал о вакансии заведующего маленькой участковой больницы на десять коек в деревне Верхний Любаж Курской губернии, остается загадкой. Но в журнале Фатежского санитарного совета от 11 октября 1905 года имеется запись: «Председатель управы [Ф. А. Полторацкий] сообщил о ходе переписки по приглашению врача Войно-Ясенецкого»[29].

В ноябре 1905 года семья Войно-Ясенецких переехала в Верхний Любаж. Населенной пункт вел свою историю с XIV–XV веков. Название носило местный диалектный оттенок; его можно перевести как «любимый, хороший, удобный». Не позднее середины XIX века деревня разделилась на Верхний, Средний и Нижний Любажи[30].

Верхнелюбажский врачебный участок был только образован и еще не обустроен. Кроме названной деревни, в него входили еще несколько деревень и сел. Время приезда молодого врача совпало с развитием эпидемий брюшного тифа, кори и оспы, и основные силы и время первоначально были брошены на борьбу с ними.

Кроме того, Войно-Ясенецкий опять участвовал в земской работе, занимался проведением профилактическо-организационных работ. Сохранились протоколы заседаний Фатежского уездного санитарного совета, на который земством возлагалась работа по всем вопросам оздоровления местного населения. Из них мы узнаем, что Войно-Ясенецкий постоянно отстаивал меры санитарного оздоровления, проведения прививок, установления противоэпидемических мероприятий, возвращения с воинской службы земских врачей, созыва съезда врачей, постройки заразных бараков в сельских больницах, посещения школ врачами. Для участия в этих заседаниях доктор готовил ежемесячные ведомости по своему участку, а дважды в год готовил отчеты.

Очень часто после заседаний, уже в позднее время, он возвращался в свою больницу и оперировал. Молодой врач пользовался авторитетом, к нему обращались крестьяне всей Курской и соседней Орловской губерний. Больных становилось все больше, а очередь в амбулаторию – все длиннее. Цифра ежедневных приемов перевалила далеко за сто человек. Принимать амбулаторных больных, оперировать в больнице с девяти утра до вечера, разъезжать по довольно большому участку, а по ночам исследовать под микроскопом вырезанное при операции, делать рисунки микроскопических препаратов для статей… И так каждый день! Скоро для всего этого не стало хватать даже и молодых сил Валентина Феликсовича. Он обратился в Совет с просьбой, можно ли упорядочить его напряженнейший рабочий день. В журнале заседания оставлена запись:

«Врач Ясенецкий-Войно просил указаний со стороны санитарного совета, как вести ему прием больных при большом их наплыве, когда прием занимает у него целый день и нет возможности выезжать к больным на дом. По мнению врача, необходимо приглашение третьего фельдшера и ограничение приема до 60 чел. в день. Санитарный совет согласился на такое ограничение, но постановил, что оно должно прежде всего распространяться на иногороднее население и что тяжелые больные не должны подвергаться ограничению. Кроме того, постановлено пригласить в 3-й участок третьего школьного фельдшера и нанять второго служителя (мальчика)»[31].

Хирургический опыт врача постоянно обогащался. В Любаже он сделал первую трахеотомию – хирургическую операцию, заключающуюся в рассечении передней стенки трахеи с целью ликвидации острой асфиксии (удушье), а также проведении диагностических и лечебных вмешательств с последующим зашиванием операционной раны. В своей автобиографии он пишет:

«Я приехал для осмотра земской школы в недалекую от Любажа деревню. Занятия уже кончились. Неожиданно прибежала в школу девочка, неся в руках совершенно задыхающегося ребенка. Он поперхнулся маленьким кусочком сахара, который попал ему в гортань. У меня был только перочинный ножик, немного ваты и немного раствора сулемы. Тем не менее, я решил сделать трахеотомию и попросил учительницу помочь мне. Но она, закрыв глаза, убежала. Немного храбрее оказалась старуха-уборщица, но и она оставила меня одного, когда я приступил к операции. Я положил спеленутого ребенка к себе на колени и быстро сделал ему трахеотомию, протекшую как нельзя лучше, вместо трахеотомической трубки я ввел в трахею гусиное перо, заранее приготовленное старухой. К сожалению, операция не помогла, так как кусочек сахара застрял ниже – по-видимому, в бронхе»[32].

О наиболее редких и интересных случаях из своей практики Войно-Ясенецкий готовил статьи для публикации в медицинских журналах. Первыми из них стали: «Невроматозный элефантиаз лица, плексиформная неврома»[33] и «Случай ретроградного ущемления кишечной петли в паховой грыже»[34].

Одновременно молодой врач постоянно знакомился с новой научной литературой, как русской, так и иностранной. Огромное впечатление на него произвела книга немецкого хирурга Генриха Брауна «Местная анестезия, ее научное обоснование и практические применения» (1905). Именно из нее он впервые узнал о регионарной анестезии, немногие методы которой только-только были описаны. Идея немецкого врача состояла в том, что не надо во время операции «отключать» весь организм больного, надо ввести анестезирующий раствор в нерв, подходящий к больному органу и тем самым «отключать» только область оперируемого больного органа.

В России способы обезболивания во время операций находились в стадии начальной разработки. Наука анестезиология еще только зарождалась, хотя эфирный наркоз был применен «отцом русской хирургии», великим русским хирургом и ученым анатомом, основоположником русской военно-полевой хирургии Николаем Ивановичем Пироговым (1810–1881) еще во время Крымской войны (1853–1856). Однако на медицинских факультетах этому искусству не обучали, и, как написал Войно-Ясенецкий во «Врачебной газете» (1908), выпускник медик «не выносил из университета умения наркотизировать и должен сам этому учиться… Этому навыку, от которого зависит жизнь больного, в университетском образовании отведено меньше места, чем минералогии»[35].

На свой страх и риск земские врачи пытались применять для обезболивания эфирный или хлороформный наркоз, действие которого сравнивали с сильным опьянением. Но такие наркозы нередко приводили к передозировке и гибели пациентов. Поэтому среди земских врачей, работавших в более чем скромных условиях, сложилось стойкое предубеждение к применению наркоза, и они старались вообще избегать его в своей практике либо прибегали к нему исключительно в экстренных случаях. Это отрицательно сказывалось на больных. Мало того, что им приходилось испытывать сильную боль при операции, но хирург, видя страдания больного, сокращал объем хирургического вмешательства, и нередко оно становилось малоэффективным.

Валентин Феликсович поставил себе задачу заняться разработкой методов регионарной анестезии.

Последнее упоминание фамилии Войно-Ясенецкого в журнале Фатежской уездной санитарно-исполнительной комиссии датировано 29 октября 1907 года. В этом заседании комиссии вновь обсуждались вопросы борьбы с эпидемиями холеры и оспы.

В октябре 1907 года Войно-Ясенецкий был переведен в порядке повышения в уездную больницу в город Фатеж со стационаром на 60 коек и назначен заведующим хирургическим отделением. Однако проработал там хирург недолго. Именно здесь у счастливых супругов родился первенец – мальчик, которого нарекли Михаилом.

Первоначально Валентин Феликсович проводил хирургические операции в здании богадельни, но поднимал вопрос о строительстве отдельного помещения. По его настоянию главное здание больницы было переоборудовано в хирургическое отделение. В нем открыли операционную комнату с верхним светом, предоперационную, перевязочную, операционную для гнойных больных. Отремонтировали и покрасили пол, окна и двери, исключили сообщения между палатами. В начале 1908 года стараниями Валентина Феликсовича были сложены печи для сжигания перевязочного материала, до этого разбрасываемого по территории больницы, осуществлен ремонт прачечной. Наблюдалось исправное получение жалованья медицинским персоналом, чего «давно уже не было», как свидетельствовали сотрудники земской управы.

Город был известен большим числом церквей. Через него проходил путь в Глинскую Рождествено-Богородицкую пустынь, куда ежегодно стекались тысячи паломников поклониться чудотворной иконе Рождества Пресвятой Богородицы. Посетил эту пустынь и Войно-Ясенецкий. При встрече настоятель монастыря, игумен Исайя, имел с ним долгую беседу, показал монастырскую больницу, аптеку с запасом медикаментов и хирургических инструментов.

Фатежский уезд, как вспоминал Войно-Ясенецкий, был «гнездом самых редких зубров-черносотенцев»[36]. Самым известным из них, по воспоминаниям Валентина Феликсовича, был председатель земской управы Л. П. Батезатул, задолго до Первой мировой войны прославившийся своим законопроектом о принудительной эмиграции в Россию китайских крестьян для передачи их в рабство помещикам.

Следует указать, что, по всей видимости, В. Ф. Войно-Ясенецкий не совсем точен: все-таки вспоминал он эти события спустя 50 лет. Анонимную брошюру, в которой содержались подобного рода мысли, издал в 1904 году Г. М. Батезатул – родственник Л. П. Батезатула. Процитируем некоторые пассажи из брошюры: «Волей-неволей нам предстоит борьба на жизнь и смерть с желтой расой, и если мы будем победителями, то неминуемо должны завладеть частью Китая, если же мы будем побеждены, то попадем сами в Монгольское рабство… Покорение нас желтолицыми начнет и даже начинает уже совершаться мирным путем, когда они в виде дешевой неприхотливой рабочей силы двинутся в Россию»[37]. Данная работа даже официальными властями была воспринята как крайне радикальная и была тут же конфискована.

Председатель управы Л. П. Батезатул с первых дней невзлюбил Войно-Ясенецкого. А когда стало известно, что тот отказался немедленно, оставив все дела, отправиться к заболевшему исправнику, то и вовсе зачислил его в «революционеры». Войно-Ясенецкий одинаково относился ко всем людям, не различая их по положению и достатку, и, естественно, не мог бросить пациента, которому он в тот момент оказывал помощь. Исправник принялся кляузничать и слать доклады «наверх». В итоге личным постановлением председателя управы Войно-Ясенецкий был уволен со службы. Но тем дело не кончилось. В базарный день один из вылеченных врачом слепых влез на бочку, произнес зажигательную речь по поводу его увольнения, и под его предводительством толпа народа пошла громить земскую управу, здание которой находилось на базарной площади.

Друзья Валентина Феликсовича попытались отстоять талантливого врача. На одном из заседаний земского собрания 23 сентября 1908 года гласный Ф. Ф. Янкович доложил, что неоднократно ставил вопрос о правомочности увольнения врача Войно-Ясенецкого. Батезатул заявил, что не позволит касаться этого вопроса, но остальные гласные поставили его на обсуждение, заявив, что правом увольнять земских чиновников председатель управы не обладает. Для решения данного вопроса необходимы голоса большинства членов земской управы.

Через три дня управа рассматривала заявление Валентина Феликсовича о выплате ему компенсации за последние три месяца, в течение которых он вынужденно находился без работы. О поддержке Войно-Ясенецкого заявил даже предводитель дворянства Н. Н. Богданов. Присоединил свой голос и настоятель городского Богоявленского храма отец Александр Молотков, который к тому же интересовался, почему «отличный хирург и прекрасный врач был уволен». Но Батезатул воспользовался правом председателя и дебаты прекратил. Вопрос о компенсации большинством голосов отклонили.

Семье Ясенецких пришлось покинуть Фатеж. В январе 1908 года они переехали на Украину, в город Золотоношу, к родным Анны Васильевны. Известно, что три летних месяца Валентин Феликсович проработал земским врачом в больнице небольшого старинного казацкого села Деньги́. Об этом, в частности, мы узнаем из Приложения к Отчету Золотоношской земской управы за 1908 год, в котором сообщалось: «В Деньговском участке врач фон Крузе уволен 21 июня 1908 г., а его место занял лекарь Ясенецкий Войно, который потом уволен по прошению 16 сентября этого же года». Отмечалось, что в Деньговской участковой больнице в 1908 году было сделано 114 операций. Можно с уверенностью предполагать, что бо́льшую их часть выполнил Войно-Ясенецкий.

Спустя столетие, в 2012 году, благодарные казаки села Деньги́ Золотоношского района Украины в честь 135-летия со дня рождения архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого) торжественно открыли мемориальную доску на здании, где когда-то располагалась сельская больница, в которой работал земский врач В. Ф. Войно-Ясенецкий. Памятная доска святителю Луке Крымскому также была открыта рядом с вновь построенным в селе Михайловским собором.

Пользуясь высвободившимся временем, Валентин Феликсович смог систематизировать накопленные материалы и рабочие записи, тщательно пересмотрел свои дела, делая на полях заметки, изучил новые медицинские книги и журналы, которые ему присылали отовсюду.

В Золотоноше в семье появилась дочь, причем обязанности акушерки при ее рождении исполнил сам отец. Несколько позже, уже находясь в Москве, в письмах супруге он предлагал назвать новорожденную Еленой или Натальей, поскольку дни памяти этих святых наиболее близки ко дню ее рождения. Как и желал отец, при крещении дочку нарекли Еленой.

Работа над диссертацией. Москва. 1908–1909

Понимая, что имеющихся знаний и опыта недостаточно, Войно-Ясенецкий решает поступать в экстернатуру хирургической клиники профессора П. И. Дьяконова (1855–1909), бывшего с 1901 года заведующим кафедрой госпитальной хирургии Московского университета.

В конце августа 1908 года он приехал в Москву. По правилам клиники все врачи-экстерны должны были писать докторскую диссертацию. Валентину Феликсовичу предложили тему «Туберкулез коленного сустава». Она не отвечала его научным интересам и практическому опыту, о чем он и сообщил профессору Дьяконову во время беседы. На вопрос профессора, что же предлагается взамен, экстерн назвал – «регионарная анестезия». Профессор дал свое согласие.

Так как утвержденная тема требовала анатомических исследований на трупах, пришлось перейти в Институт топографической анатомии и оперативной хирургии, директором которого был профессор Ф. А. Рейн (1866–1925). Он был известным практикующим хирургом, доктором медицины. Позднее, в послереволюционные годы, занимал должность главного врача московской Первой Градской больницы, состоял членом ученого совета Наркомздрава РСФСР. Кроме того, являлся одним из основоположников высшего женского медицинского образования в Российской империи, возглавлял медицинский факультет Московских высших женских курсов, Правление Общества российских хирургов.

В ходе анатомических исследований необходимо было найти те нервные волокна, которые соединяли оперируемый участок тела с головным мозгом. Именно эти нервные волокна передавали болевые импульсы от больного участка в мозг. Для обезболивания именно в них делался укол, что позволяло безболезненно проводить операцию. При внешней простоте регионарных методов анестезии их сложность заключалась в том, что нервные волокна переплетались, и надо было блестяще знать анатомию, чтобы найти нужный нерв и попасть в него иглой. Подобная анестезия оказалась самой щадящей по последствиям в сравнении с обычной анестезией, но самой сложной по исполнению.

Находясь в Москве, Валентин Феликсович постоянно поддерживал связь с женой и детьми. Вот что он пишет Анне 8 декабря 1908 года: «Из Москвы не хочу уезжать, прежде чем не возьму от нее того, что нужно мне: знаний и умения научно работать. Я, по обыкновению, не знаю меры в работе и уже сильно переутомился. А работа предстоит большая: для диссертации нужно изучить французский язык и прочитать около пятисот работ на французском и немецком языках. Кроме того, много работать придется над докторскими экзаменами. Во всяком случае, стать доктором медицины нельзя раньше, чем к январю 1910 г., если все это время быть свободным от всяких других занятий. Зато потом будет мне широкая дорога»[38].

В ответном письме Анна просила мужа забрать к себе семью. Но денег на съемную квартиру и проживание в Москве не было. Сам он оплачивал свое скромное существование за счет ночных дежурств в клинике. Семейные обстоятельства заставили сделать перерыв в научной работе, отложить на неопределенное время защиту диссертации и возвратиться в практическую хирургию.

Подстегнуло желание уехать и неожиданная смерть профессора Дьяконова. В его лице Войно-Ясенецкий потерял надежного наставника и своего рода опекуна. Мудрость и отзывчивость выдающегося хирурга оставила глубокий, незабываемый след в памяти Войно-Ясенецкого. В скором времени благодарный ученик посвятит московскому профессору первый отчет о самостоятельной хирургической практике: «в уважение к светлой памяти покойного Петра Ивановича, у которого… имел счастье столь многому научиться в последние месяцы его благородной жизни».

3 марта 1909 года на заседании Хирургического общества в Москве Войно-Ясенецкий сделал свой первый научный доклад, посвященный регионарной анестезии тройничного нерва и вызвавший неподдельный интерес и дискуссию[39]. Коллеги справедливо считали, что исследования, проведенные на трупах, не могут быть полностью доказательными для применения в клинике. Нужно было накопить практический материал, опровергающий сомневающихся.

Саратовская губерния. Село Романовка. 1909–1910

В начале 1909 года Войно-Ясенецкий обратил внимание на объявление в «Медицинском вестнике» о вакансиях в лечебных учреждениях Саратовской губернии. Требовались врачи, имеющие опыт практической хирургии. Его особенно привлекла больница на 25 коек в селе Романовка Балашовского уезда при станции Романовка Рязанско-Уральской железной дороги. Жалованье составляло 1500 рублей в год при предоставлении квартиры с отоплением и освещением; к тому же разъезды по службе оплачивались за земский счет. Более того, предусматривалась возможность научных командировок на три месяца с пособием в 200 рублей. Штат больницы составлял шесть человек.

В конце января Войно-Ясенецкий направил необходимые документы в Балашовскую уездную земскую управу и спустя пять-шесть дней решением Саратовского губернатора был утвержден в должности 1-го, то есть главного, врача Романовской больницы. Семья прибыла туда в начале апреля 1909 года.

Его врачебный участок по площади составлял около 580 квадратных верст, насчитывал двадцать сел и двенадцать хуторов, расположенных от центра, как правило, больше чем на 8 километров; здесь проживали около 31 тысячи человек. Участок в два раза превышал нормы того времени по площади и в три раза по населению.

Романовка – большое степное село на реке Хопёр с двумя храмами, четырьмя кабаками; население – шесть тысяч человек. Что ни праздник – на улицах пьянки, драки, поножовщина. Бытовавшие там болезни тоже имели огромный размах: пневмония, бытовой сифилис. Врачи, работая без передышки, едва-едва справлялись с наплывом больных. На прием в амбулаторию приходило до 150 человек в день. А после приемов надо было на телеге, а то и верхом ехать по деревням.

Приведем официальное свидетельство об условиях, в которых пришлось работать Войно-Ясенецкому в Романовке, из брошюры «Обзор состояния земской медицины в Балашовском уезде за 1907–1910 и частично 1911 гг.»: «Романовский участок. Принимая за час 25–30 больных, можно было уделить каждому не более двух минут. Тут и осмотр, и назначение. Приемы длятся по 5–7 часов в день… Только в 45 случаях из 100 можно поставить приблизительно точный диагноз, а 55 проходят мимо без диагноза. На долю одного врача нередко приходится принять до 200 человек… Помещение для амбулаторных приемов большей частью тесно и душно».

К этому можно добавить, что в одной комнате одновременно принимали два-три врача, совершались осмотры и самые различные медицинские манипуляции. А за стенкой, в коридоре, масса ожидающих, давка, шум, плач и крики детей, обмороки от недостатка воздуха. Понятно, что в таких условиях о каком-либо индивидуальном подходе к больному не могло быть и речи. А ведь нужно было еще делать операции, которых за год набиралось не менее трехсот! Причем они были самыми разными: на головном мозге, желудке, кишечнике, желчном пузыре, почках, позвоночнике.

В обязательном порядке врач Войно-Ясенецкий продолжал вести истории болезней, записывал результаты своих работ. Опираясь на них, составлял научные труды, которые публиковались в раздичных изданиях: «Труды Московского хирургического общества», «Труды Тамбовского физико-медицинского общества», «Хирургия», «Врачебная газета». И даже однажды смог выехать в Киев, где сделал большой доклад на заседании Хирургического общества.

Войно-Ясенецкий продолжал заниматься универсальной хирургической работой по всем разделам медицины, а также изучал гнойные опухоли. Когда ему отказали в покупке для больницы микроскопа для проведения исследований опухолей, он купил его на собственные деньги.

Главный врач занимался проблемами молодых врачей. В августе 1909 года в обращении в уездную земскую управу предлагал создать уездную медицинскую библиотеку, ежегодно публиковать отчеты о деятельности земской больницы и создать патологоанатомический музей для исключения врачебных ошибок. К сожалению, инициативы врача мало заботили тех, кто был далек от медицины, но распоряжался бюджетом. Из всех предложений «управленцами» одобрено было только формирование медицинской библиотеки, открывшейся спустя год, в августе 1910 года.

Стремление защитить докторскую диссертацию, достичь звания доктора медицины никогда не оставляло Валентина Феликсовича. Заочно обучаясь в экстернатуре, он продолжал собирать необходимый ему практический материал. Каждый свой отпуск проводил в московских библиотеках, анатомических театрах и на лекциях. Однако путь между Москвой и Романовкой был долог и неудобен, понапрасну терялись деньги и время.

Как только Войно-Ясенецкий узнал об отрывшейся вакансии главного врача в земской больнице в Переславле-Залесском Владимирской губернии, он сразу же написал письмо в земскую управу. Кандидатов на место заведующего было несколько, также имевших опыт, научные труды и известность. Но в пользу Войно-Ясенецкого высказался уходящий с поста заведующего больницы Ф. Г. Буткевич, и это стало решающим аргументом. Вскоре Валентин Феликсович получил положительный ответ.

…Спустя более чем столетие Романовка помнит своего земского врача. В романовском храме Рождества Христова находится икона с частицей мощей святого, переданная сюда в 2010 году из Донецкой епархии. На сохранившемся доме, где жили Войно-Ясенецкие, и на здании больницы, где работал будущий святитель, ныне установлены мемориальные доски. Бывшая Больничная улица переименована в улицу Войно-Ясенецкого. В библиотеке поселка открыт музей архиепископа Луки, где выставлены многие мемориальные предметы, переданные родственниками архиепископа. А еще планируется разбить мемориальный сквер и установить памятник Луке.

Владимирская губерния. Город Переславль-Залесский. 1910–1917

В ноябре 1910 года семья Войно-Ясенецких, в которой к этому времени родился уже третий ребенок – Алексей, переехала в Переславль-Залесский. Город этот был основан в 1152 году князем Юрием Долгоруким. В 1708 году приписан к Московской губернии, с 1778 года – уездный город Владимирского наместничества, а потом Владимирской губернии. В начале XX века в городе насчитывалось порядка 10 тысяч жителей.

В Переславле, древнем православном центре, было четыре монастыря и 28 храмов. Некоторые из них располагались относительно неподалеку от мест проживания Валентина Феликсовича и посещались как им, так и членами его семьи.

Переславская больница, устроенная еще в 1880 году, служила центром медицинской помощи для всего уезда, и поток госпитализированных был огромным. В ведении больницы находилось 442 населенных пункта с населением более 110 тысяч. В 1910–1912 годах Войно-Ясенецкий занимал должность главного врача, а в 1912–1914 годах дополнительно являлся руководителем земской больницы.

Больница была устроена не совсем благополучно. В штате кроме заведующего был еще только один врач-терапевт. Больница вечно переполнена. Недостаток во всем: хозяйственном оборудовании, медикаментах, инструментах. К тому же накануне приезда сгорели два барака, где располагались амбулатория и аптека[40].

Оперировать приходилось при отсутствии электричества, канализации и водопровода не только в стационаре, но и в амбулатории и фабричной больнице, за которую Валентин Феликсович тоже отвечал. Не было и рентгеновского аппарата. Несмотря на эти тяжелые условия, Войно-Ясенецкий проводил уникальные операции, спасая тяжелобольных. Ежегодно он делал не менее тысячи операций различной сложности – на позвоночнике, больших суставах, желудке и селезенке, челюстно-лицевые и глазные, гинекологические и проктологические… Немало из них были новаторскими, ибо предлагали новые пути в лечении болезней.

Но не огромный объем работы, легший на его плечи, огорчал Валентина Феликсовича, а то, что пациенты поступали обычно в запущенном состоянии, слишком поздно попадали в больницу – либо добирались на телегах, по бездорожью, либо надеялись на российское «авось», когда болезнь «сама пройдет». В распоряжении больницы не было даже лошади, чтобы доставить врача к больному в случае острой необходимости.

Молодой хирург продолжал составлять истории болезней. За его медицинскую практику их сохранилось несколько сотен. Все они свидетельствовали не только о болезнях и пациентах, но еще больше о враче, для которого не было «медицинских случаев», а были живые страдающие люди.

Вот история болезни крестьянки Елены Я. из Смоленской губернии. Ей было 36 лет, но она уже десять раз рожала. Из десяти детей похоронила семерых. У пациентки был установлен туберкулез. Необходимо было срочное и длительное лечение. Но неожиданно она выписалась из больницы. Казалось бы, врач вправе поставить точку в этой истории, поскольку процент «беглецов» был устойчиво высок и они более в больнице не показывались. Но Валентин Феликсович не успокаивается. Ведь Елена специально добиралась до Переславской больницы, прослышав о хорошем здешнем лечении. И вот она пропала?! Врач наводит справки и спустя несклько дней вносит в историю болезни строку, впрямую не имеющую отношения к его профессиональному долгу, но зато имеющую прямое отношение к его долгу человеческому: «Елена Я. должна была выписаться из больницы потому, что находившаяся у чужих людей ее маленькая дочка умерла». Мать похоронила восьмого умершего своего ребенка и покинула город. Очевидно, теперь ее собственные жизнь и судьба стали ей безразличны…

Валентин Феликсович продолжал заниматься научной работой для решения проблем анестезии. В письме жене от января 1912 года из Москвы, где он находился в очередной научной командировке, писал: «Работа у меня идет отлично, уже исследовал около 25 трупов и нашел важнейший и верный способ анестезирования седалищного нерва. Скажи по телефону Иванову, что я прошу его, если встретится какая-нибудь операция на ноге (на бедре, на голени, на стопе), не делать ее до моего приезда, т. к. хочу испытать новый способ анестезирования седалищного нерва»[41].

В 1912 году в годовом отчете главный хирург, хотя и скупо, но отмечает свой опыт регионарной анестезии: «Значительно чаще применялась регионарная анестезия, дававшая блестящие результаты». И приводит цифры, из которых следует, что он применял этот метод в стационаре – в 16 процентах случаев; в амбулатории – в 12 процентах.

Отметим, что Войно-Ясенецкий в Переславле-Залесском, вслед за сложившейся практикой в клинике Дьяконова, решил публиковать ежегодные годовые отчеты о работе в больнице отдельной книгой. Вместе с этими изданиями стали достоянием гласности несколько сотен составленных им историй болезни. Отчеты – несомненно, научный труд, дающий анализ жизни больницы за несколько лет. Не случайно впоследствии в приложении к своей диссертации «Регионарная анестезия» в списке трудов были указаны отчеты о деятельности Переславской больницы.

Но вместе с тем в отчетах как бы открывается для нас внутренняя жизнь страны, такие ее стороны, как самочувствие народа и его обывательская, ежедневная жизнь. Перед нами коллективный портрет в основном сельского жителя. Большинство записей обнажает быт российского мужика: «ушиб ногу упавшим бревном», «ударила в лицо копытом лошадь», «упал с воза», «свалился со стога»… И грыжи – бесчисленные пупочные и паховые грыжи, болезни тяжело работающих людей.

Вместе с тем выделяется и еще одна группа больных, чьи раны – следствие иных обстоятельств, к сожалению, тоже типичных для Российской империи. Читаем эти ужасные строки: «В праздник получил удар колом по голове», «тесть ткнул вилами в бок», «пьяный сам упал с крыльца», «на Петров день получил удар в грудь ножом», «ранен топором в голову»… Или так: «Егор О., 36 лет, из д. Большево Петровской волости. Сильно пьянствовал, но в последнее время бросил пить. Несколько дней был очень задумчив, тосковал, не спал по ночам… В шесть часов вечера перерезал себе горло кухонным ножом, затем бросился бежать по деревне и упал, истекая кровью».

За этими «колами и вилами», «ножами и топорами» проступает нечто страшное, омерзительное, пугающее в жизни народа…

В декабре 1912 года главный врач Переславской больницы докладывал о своих достижениях на IX съезде российских хирургов в Москве. Он представил научному сообществу свой метод блокады седалищного нерва, то есть указал точку, в которую нужно вводить анестезирующий раствор. Впоследствии ее стали называть точкой Войно-Ясенецкого.

Валентин Феликсович неустанно хлопотал о необходимых изменениях в состоянии больницы. В отчете о ее деятельности за 1912–1913 годы он указывал: «Электрическое освещение операционной… не является предметом роскоши, как может показаться на первый взгляд: освещение операционной керосиновыми и спиртовыми лампами подвергает большой опасности оперируемого больного, всех участников операции, т. к. от соединения паров хлороформа с газообразными продуктами горения керосина и спирта образуется очень ядовитый газ, хлорокись углерода, белые пары которого наполняют всю операционную, вызывают очень быстро у находящихся в ней тяжелую головную боль, кашель, обмороки, а иногда и смерть больного»[42].

Ему удавалось буквально выбивать от земства деньги на нужды больницы, на увеличение штата, улучшение условий работы персонала и содержания больных, ремонт. Земская управа, хотя и не без упрямства, соглашалась с предложениями своего главного врача. Удалось построить инфекционный корпус, прачечную и дезинфекционную камеру, провели капитальный ремонт хирургического отделения и открыли рентгеновский кабинет.

В 1913 году Войно-Ясенецкий предпринял решительные действия для завершения процесса защиты диссертации на звание доктора медицинских наук. Сначала, в январе – феврале, свой отпуск он в очередной раз провел в Москве, работая в Институте профессора Рейна и профессора Карузина, исследуя 300 черепов и найдя очень ценный способ инъекции при обезболивании тройничного нерва. Затем, в конце года, получив трехмесячную командировку, направился в Киевский университет, чтобы сдать докторские экзамены. Возвратившись в Переславль, продолжил работать над завершением диссертации.

С началом Первой мировой войны (1914 год) к возглавляемым им городской, фабричной и уездной больницам добавился военный госпиталь, где лечили раненых пленных. В военное время стало не до изменений больничной жизни. Многое из планировавшегося приходилось откладывать «на потом», но было и то, что, по мнению главврача, необходимо сделать несмотря ни на что:

«Многие из тех нужд больницы, на которые указывали я и мои предшественники… остаются до сих пор неудовлетворенными, но по условиям военного времени не обо всех их уместно говорить. Есть, однако, одна нужда, поистине вопиющая и удовлетворить ее необходимо…

Я говорю о нетерпимом состоянии больничной ассенизации… абсолютно необходимо приобрести для больницы насос и пневматическую бочку, завести лошадь, которая, кстати сказать, и без того крайне необходима для больницы, и держать собственного рабочего ассенизатора.

…В больнице буквально нельзя дышать от зловония во время чуть ли не ежедневной… примитивной чистки ям и необходимости постоянно держать закрытыми окна терапевтического и хирургического отделения, выходящие на восточную часть двора»[43].

К сожалению, и в этот раз положение не изменилось. К тому же военный ритм накрыл больницу. Несмотря на то, что ряд сотрудников был призван в армию, создан лазарет, через который прошло около ста раненых, в том числе и военнопленных.

…Летом 2022 года в период подготовки книги автор побывал в Переславле-Залесском, посетил места, связанные с пребыванием в нем В. Ф. Войно-Ясенецкого. К сожалению, бывшая земская больница, окружающие здания и территория оставляют впечатление заброшенности и неухоженности, запущенности и захламленности; чувствовалось, что здесь редко ступает нога человека. Почему-то в ближайшей округе нет никакого указателя, а расспросы встречных заканчивались одним и тем же: «не знаю». Хорошо хоть на стене здания в 2001 году установлена и сохранилась памятная доска, сообщавшая: «Здесь, в бывшей земской больнице, в 1910–1916 годах работал главным врачом и хирургом профессор медицины, святитель Лука, архиепископ Крымский (Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий). 27.04.1877 – 11.06. 1961». Да-да! Всё с той же неверной датой рождения! Кстати, и работал-то он в больнице как минимум до февраля 1917 года! И покинул город в марте 1917-го!

Упорство и устремленность Войно-Ясенецкого завершились изданием в 1915 году в Петрограде его монографии «Регионарная анестезия», с авторскими иллюстрациями. Она не только знакомила хирургов с личным опытом врача, какого не было в этом виде обезболивания ни у кого из хирургов России, но и служила в качестве диссертационного исследования, что было обозначено на титульном листе части тиража: «Диссертация на степень доктора медицины».

В предисловии автор писал: «…Я хотел надеяться, что книга станет известной моим… товарищам и поможет им успешно удовлетворять те огромные запросы на хирургическую помощь, которые так настойчиво предъявляет им жизнь… Внимание земских врачей было бы для меня лучшей наградой за положенный на нее труд и важнейшим оправданием в большой трате времени на нее».

Публичный диспут по поводу защиты диссертации состоялся 30 апреля 1916 года в одной из аудиторий Анатомического института медицинского факультета Моcковского университета. Официальными оппонентами выступили профессора Московского университета А. В. Мартынов (1868–1934) и П. И. Карузин (1864–1939).

В отзыве первого оппонента говорилось: «Мы привыкли к тому, что докторские диссертации пишутся обычно на заданную тему с целью получения высших назначений по службе; и научная ценность их невелика. Но когда я читал Вашу книгу, то получил впечатление пения птицы, которая не может не петь, и высоко оценил ее»[44].

О впечатлении второго оппонента сам В. Ф. Войно-Ясенецкий вспоминал впоследствии: «профессор П. И. Карузин очень взволнованный, подбежал ко мне и, потрясая мою руку, усердно просил прощения в том, что не интересовался моей работой на чердаке, где хранятся черепа, и не подозревал, что там создается такая блестящая работа»[45].

13 мая состоялось заседание Университетского совета, утвердившего решение медицинского факультета о присвоении земскому врачу Войно-Ясенецкому степени доктора медицины, а 10 июня Валентин Феликсович стал обладателем диплома, выданного Московским университетом. Он стал доктором медицинских наук, впервые в мире теоретически обосновавшим и успешно применившим в своей хирургической практике регионарную анестезию. Он же первым использовал местную анестезию в сложнейших нейрохирургических операциях на головном мозге.

И спустя полвека о диссертации В. Ф. Войно-Ясенецкого можно было прочитать в различных медицинских изданиях самые высокие отзывы. К примеру, доктор А. А. Зыков в обобщающей работе «Очерки развития местного обезболивания в СССР» (М., 1954) писал: «Во всех работах Войно-Ясенецкого подкупает математическая точность его исследований и наглядность доказательства, благодаря хорошим анатомическим иллюстрациям… Значение книги Войно-Ясенецкого для русской хирургии велико. Эта книга не только знакомила с существом регионарного обезболивания, но и давала правильную критическую оценку существовавших методов… Для практических врачей эта книга являлась руководством к действию».

Высоко оценил эту работу и Варшавский университет (с 1917 года Донской, поскольку в годы войны был эвакуирован в Ростов-на-Дону), который в 1916 году объявил конкурс на лучшее сочинение по популярной медицине. Монография по регионарной анестезии поступила в университет по обычной рассылке докторских диссертаций и была принята Советом университета для участия в конкурсе. Валентину Феликсовичу были присуждены золотая медаль и денежная премия имени Хойнацкого, которую обычно получали ученые, прокладывавшие новые пути в медицине. Правда, денег он не получил по совершенно нелепой причине: он не смог представить необходимое число книг (150 экземпляров), поскольку весь тираж составлял 750 экземпляров и все они были мгновенно раскуплены, а у автора осталось лишь несколько книг.

За время проживания в Переславле семья сменила несколько квартир. Наиболее известная – большой деревянный дом помещицы Лилеевой на улице Троицкой, недалеко от земской больницы.

Войно-Ясенецкий служил беззаветно своим больным, и времени на семейную жизнь у него оставалось очень и очень мало. Можно сказать, что «устав» семейной жизни был почти аскетическим. В восемь часов утра глава семейства завтракал в одиночестве. В половине девятого больничный кучер Александр подавал к дому главного врача экипаж. Расстояние до больницы небольшое – около версты, но и это время врач не упускал. Он брал с собой 15–20 карточек с немецкими и французскими словами и учил их по дороге.

На обед приезжал домой, чаще всего был молчалив или читал книгу. После обеда принимал больных на дому. После вечернего самовара уходил в свой кабинет, где работал: читал, пока весь керосин в лампе не выгорит. Бывало, Войно-Ясенецкого вызывали в больницу ночью. Он одевался и уходил.

Гости в доме бывали нечасто, да и сами Войно-Ясенецкие особенно не разъезжали. Пожалуй, чаще других приходили сослуживцы по больнице. Раз в месяц приезжала игуменья Феодоровского монастыря, как говорится, «чайку попить» и с благодарностью, поскольку Войно-Ясенецкий в 1911–1916 годах безвозмездно врачевал сестер, духовенство и членов их семей, проживавших в монастыре. Пройдут годы, десятилетия, но доброе дело не забудется. В настоящее время возле Феодоровского монастыря установлен бюст великого врача. А в Введенском храме обители размещена большая икона святителя Луки. Здесь благодарная душа может в молитве высказать свою любовь и почитание, зажечь памятную свечу.

Очень редко всей семьей, в которой в 1913 году случилось пополнение – родился сын, названный в честь папы – Валентином, удавалось выехать на природу, сходить в городской кинематограф. Эти счастливые дни, когда мама и папа были рядом, дети врача-епископа будут вспоминать со слезами на глазах всю жизнь.

Семья жила достаточно скромно. Вина, табака в доме не держали, особых сладостей тоже никогда не было. Единственное, на что денег не жалели, – книги, научные журналы, которых дома было много и с которыми главврач постоянно работал. Кстати, большинство книг в библиотеке врача были искусно переплетены руками Валентина Феликсовича.

В конце пребывания в Переславле Войно-Ясенецкому пришла мысль изложить в отдельной книге свой опыт изучения, диагностики и терапии гнойных заболеваний. Он придумал название: «Очерки гнойной хирургии», составил план книги и написал предисловие к ней. И тогда, к удивлению хирурга, появилась крайне странная, неотвязная мысль: «Когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа». Это было настолько несовместимо с той жизнью, которую он вел! Да и в мыслях в то время у Валентина Феликсовича не было становиться священнослужителем. Но все же отметим, что именно в последние годы пребывания в Переславле-Залесском врач Войно-Ясенецкий с большим трудом, но все же нашел возможность бывать в городском соборе, где у него появилось постоянное место. Многие годы историки и краеведы спорят о том, какой конкретно собор имел в виду Войно-Ясенецкий в своей автобиографии. К настоящему времени все большее документальное подтверждение находит версия, что речь шла о соборе Феодора Стратилата, находившемся в Феодоровском женском монастыре.

В годы работы в Переславле к Войно-Ясенецким постоянно приезжали родные и близкие: и в гости, и в связи с болезнями. Всем глава семьи стремился оказать необходимую помощь, некоторых даже сам оперировал. В начале 1917 года приехала старшая сестра Анны Васильевны, подавленная незадолго до этого случившейся смертью горячо любимой дочери. С собой она мало что привезла, пожалуй, лишь одеяло, под которым умирала ее дочь от скоротечной чахотки. Узнав об этом, Валентин Феликсович сказал супруге: «Анна, в этом одеяле она привезла нам смерть. Необходимо избавиться от него».

Трудно определить, совпадение это или нет, но вскоре после отъезда сестры Анна Васильевна начала недомогать: обнаружены были первые признаки туберкулеза легких. Создавалась опасность и для детей.

А тут еще и февраль 1917-го!

…Рубеж 1916/17 года – тягостное время для Российской империи: военные поражения, разрушение экономики, обнищание населения, нехватка продуктов питания, забастовки. Тягостным оно было и для Православной церкви. Вместе с ослаблением своего «исторического союзника» – монархии – угасала и она, ощущая на себе волны недовольства, озлобления и ожесточения верующих. По меткому выражению лидера кадетской партии П. Н. Милюкова, «атмосфера насыщена электричеством, все чувствуют приближение грозы, и никто не знает, куда упадет удар». И удар последовал и пал на лицо, которое многие считали одним из главных виновников маразма, разъедавшего царский двор.

В ночь на 17 декабря 1916 года был убит фаворит царской семьи старец Григорий Распутин. В обществе смерть «царского Друга» воспринималась как национальная победа, люди на улицах обнимались и поздравляли друг друга. В высших кругах, особенно в Государственной думе, в политических партиях, почти открыто говорили о зреющем дворцовом перевороте в пользу несовершеннолетнего наследника Алексея с регентством со стороны великого князя Михаила Александровича. И это воспринималось как второй возможный удар судьбы по дряхлеющему на глазах зданию абсолютистской монархии.

Почти физически ощущалось разложение власти, ее неспособность предотвратить надвигающуюся катастрофу, утрата ею остатков авторитета в российском обществе. В этой агонии власть лихорадочно искала «виновников» внутреннего разложения общества, тех, кто препятствовал, по ее мнению, укреплению патриотического духа в борьбе с внешним врагом – Германией и ее союзниками. По стране прокатилась волна погромов против еврейского и немецкого населения, «сектантов всякого рода», выходцев из стран, входящих в воюющий с Россией блок. Были арестованы или высланы из страны многие лидеры протестантских церквей и общин, закрыты молитвенные дома; вводился запрет на распространение неправославной религиозной литературы.

Однако история распорядилась по-своему: назревавший переворот произошел не сверху, а снизу, стихийно.

Уже 23 февраля 1917 года в Петрограде появились первые признаки народных волнений. 24 февраля мирные митинги уступили место первым вооруженным столкновениям с полицией. 25 февраля работа фабрик и заводов, занятия в учебных заведениях приостановились. Весь Петроград вышел на улицы. У здания городской думы, что на углу Думской улицы и Невского проспекта, произошло крупное столкновение народа с полицией, а на Знаменской площади при таком же столкновении казаки приняли сторону народа, бросились на военную полицию и обратили ее в бегство.

26 февраля, в воскресенье, правительство приготовилось к решительному бою. Центр столицы оцепили патрули, повсюду были установлены пулеметы. Это не устрашило толпу. В громадном количестве, со знаменами, люди ходили по улицам, собирались на митинги. Чтобы усилить полицию, часть солдат была переодета в полицейские шинели, что вызвало в полках Петроградского гарнизона волнения и чрезвычайное негодование и дало толчок к переходу на сторону восставшего народа.

В то время как в центре столицы волны протестующих заполняли всё новые улицы и площади, в здании Святейшего синода на Сенатской площади собрались его члены. Правда, не все смогли прибыть. Не было обер-прокурора Н. П. Раева (1855–1919), и заседание вел товарищ обер-прокурора, князь Н. Д. Жевахов (1874–1946). Обращаясь к первенствующему члену Синода митрополиту Киевскому Владимиру (Богоявленскому)[46], он призвал выпустить воззвание к населению с вразумляющим и грозным предупреждением ко всем отступающим от верности монархии и России о церковных карах в случае непослушания. Предполагалось, что воззвание будет зачитано с церковных амвонов каждого храма и во множестве расклеено по городу.

Но митрополит Владимир отмалчивался…

– Это всегда так, – наконец, произнес он, – когда мы не нужны, нас не замечают, а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью.

Князь сделал еще одну попытку призвать присутствующих не стоять в стороне от разыгрывающихся событий, а выступить в союзе с правительством, но иерархи заупрямились, и с воззванием ничего не получилось.

Никто из присутствовавших и не предполагал, на пороге каких событий стоят Россия, Церковь, Народ. По обыкновению последних лет участники заседания лишь «демонстрировали» свое недовольство сложившимися отношениями Синода с обер-прокурорской властью, но никак не вступали в оппозицию самодержавной власти. Волею обстоятельств это Синодальное заседание, оказавшись последним при старом режиме, одновременно стало рубежом во взаимоотношениях церкви и государства в новых политических обстоятельствах.

2 марта Николай II подписал акт отречения от престола и за себя, и за наследника в пользу младшего брата, великого князя Михаила Александровича, но тот не решился тотчас по отречению Николая II «восприять верховную власть», откладывая этот момент до времени установления Учредительным собранием «нового образа правления и новых Основных законов». Православная монархия рухнула, как падают столетние дубы, корни которых истлели и более не имели связи с землей и подпитки от окружающей их почвы.

Информация об этом тотчас же выплеснулась на страницы прессы, пошла по телетайпам, телеграфам и телефонам, передавалась из уст в уста.

В Переславль-Залесский весть о падении монархии пришла в полночь. Сразу же была арестована вся полиция, а в городской управе выбран временный исполнительный комитет и создана временная милиция из солдат и выздоравливающих раненых. На следующий день повсеместно: в учебных заведениях, на заводах и фабриках, на улицах и площадях возникают митинги – стихийные, многолюдные, с красными флагами, горячими речами и пением революционных песен: «Отречемся от старого мира», «Варшавянка». Все было ново, все будоражило, захватывало!

На фоне революционных изменений в стране наметились изменения в жизни Войно-Ясенецкого. Еще в конце 1916 года он подал документы на конкурс на место главного врача Ташкентской больницы. И вот пришло сообщение о его избрании вместе с приглашением приехать в Ташкент и занять новые должность и место работы. Семья лихорадочно готовилась к переезду. На тот момент, согласно врачебной практике, считалось, что туберкулез лучше всего излечивается в сухом и жарком климате. Возможность выехать в Ташкент теперь казалась идеальным совпадением с тем, что было так необходимо Анне Васильевне.

…Валентин Феликсович в необычное время вернулся домой. Семья, которая упаковывала вещи и укладывала в ящики многочисленные книги, с удивлением посмотрела на него. Глава семейства, остановившись на середине комнаты и даже не сняв пальто, растерянно теребя в руках шляпу, произнес глуховатым голосом:

– Николай отрекся от престола.

– Что же нам делать? Остаемся? – произнесла Анна Васильевна.

– Нет… теперь и вовсе можно не дождаться каких-любо приглашений. Здесь нас уже ничего не держит, а там, – он помолчал, – Бог даст, будет лучше тебе и детям.

Дети, прислушиваясь к разговору родителей, поняли главное: они едут в сказочный Ташкент. И тащили к баулам каждый по одной разрешенной любимой игрушке.

– Да, едем, – теперь уверенно произнес Войно-Ясенецкий. – Я доеду до телеграфа и дам телеграмму в Ташкент, что подтверждаю свое решение занять должность хирурга и главного врача городской больницы и в ближайшее время выезжаю с семьей.

Через пару дней семья Войно-Ясенецких покинула Переславль-Залесский. Как выяснили переславские краеведы, на новое место работы Войно-Ясенецкий с семьей выехал с места своего последнего проживания в Переславле – из дома М. Г. Смирновой, по улице Троицкой. К сожалению, дом не сохранился.

Не доехав до Москвы, на неделю остановились в гостинице Сергиевой лавры – Анну лихорадило при высокой температуре. Дальнейший путь был и долог, и труден, и мучителен.

Глава 3

Туркестан

1917–1923

Хирургом нужно родиться.

Хирург должен иметь три качества: глаз орла, сердце льва и руки женщины.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Медицинское служение людям. Ташкент

Из Москвы до Ташкента поезд шел целую неделю, с бесконечным числом остановок. Не хватало то угля, то воды, то машинистов, то пути были перекрыты: уже начинался развал железнодорожного транспорта. Классный вагон, лишь напоминавший самого себя «старого», был набит до отказа военными, гражданскими и командированными чинами, обывателями и отпускниками, устремившимися на юг, где тепло и сытно. Все купе и коридор забиты не только людьми, но и баулами, чемоданами, коробками, мешками, сумками… Чтобы пройти в донельзя загаженный умывальник, приходилось переступать через тела вповалку лежащих на полу людей. Валентин Феликсович изнывал от вынужденного безделья и общей неустроенности. Анна Васильевна извелась от капризов малышей.

На седьмой день пути, в опускающихся сумерках прилипшие к окнам уставшие пассажиры рассмотрели приближающийся к ним город. То был Ташкент, земля обетованная. Когда семья Войно-Ясенецких наконец-то выбралась из вокзальной сутолоки, отдышалась и огляделась, то узрела перед собой чудо: над городом замерла теплая, благоуханная ночь; луна и минареты казались вышедшими из арабской сказки, слышны были волшебные ночные звуки…

На привокзальной площади новоприбывших ожидали две запряженные сытыми лошадьми линейки. Погрузились и через небольшое время прибыли к своему новому дому – дому главного врача городской больницы. Дом, расположенный в самом центре, встретил свежевымытыми полами и постланными постелями. Дети с восторгом бегали по квартире (пять комнат) и щелкали выключателями: они впервые видели электричество. Неподалеку, буквально в том же дворе, видны были корпуса больницы. Если Валентин Феликсович уже на следующее утро поспешил на свое новое рабочее место, то супруга с детьми отправилась знакомиться с городом, заглянув на базар, полный неведомых продуктов, особенно фруктов и овощей.

…Покидая Центральную Россию, семья Войно-Ясенецких, как, наверное, и многие другие, надеялась, что в относительно короткое время политическая ситуация в стране исправится, а война с ее насилием, страхами и ужасами, уйдет, и наступившая жизнь будет радостна и безмятежна.

Валентин Феликсович ехал на новое место работы, которое, как он ожидал, принесет ему новые научные открытия, обогатит его хирургическую практику, расширит круг последователей и, конечно, сделает более благополучной и комфортной его семейную жизнь, в центре которой пребывали его любимая жена и дети. Но он не мог даже предположить, как скоро разрушатся его мечты и надежды; сколь много горя и страданий встретится на его земном пути. Не знал он, что поездка из Москвы в Туркестан станет для него не просто географическим маршрутом, а путем в иное, чем ранее, духовное измерение: с отречением от греховного земного бытия, служением Богу, православию и Русской православной церкви…

На временной, вновь обретенной родине религиозная жизнь текла по своим прежним законам и порядкам, привычкам и традициям. Пока что здесь мирно уживались православные и мусульмане, иудеи и католики, бахаисты и караимы. Каждая религия знала свои границы, не впуская внутрь себя какие-либо деструктивные силы, но и не выходя за известные границы своего бытия. Только в одном Ташкенте действовали около двадцати православных соборов, церквей, молитвенных домов и часовен.

Тогда как там, на оставленной российской земле, происходили невиданные вещи. Многомиллионная православная паства будто очнулась ото сна, всколыхнулась, заговорила вслух требовательно и настойчиво. Лозунг «демократизации», который активно утверждался в гражданско-политической жизни людей, обрел многочисленных сторонников и в церковной жизни, выдвигаясь чуть ли не повсеместно. Многочисленные съезды духовенства и мирян «бунтовали», свергая нелюбимых епископов с кафедр из-за их «пристрастия» к прежнему режиму, и требовали от Синода утвердить эти решения.

В поддержку таких требований зачастую выступали и новые местные власти. Из Рязани, к примеру, телеграфировали 13 марта 1917 года обер-прокурору В. Н. Львову:

«Учитывая всю предшествующую деятельность епископа рязанского Димитрия (Сперовского)[47], стоящего во главе Союза русского народа, и принимая во внимание его широкую, все время возбуждавшую население агитационную черносотенную пропаганду во время богослужения, Рязанский исполнительный комитет просит принять меры к срочному удалению рязанского епископа Димитрия».

Чуть позже в Синод пришел доклад викария Рязанской епархии епископа Михайловского Павла (Вильковского), в котором тот сообщал об обстоятельствах «удаления» епископа Димитрия. С особенной горечью описывалась безучастность верующих масс, по церковной терминологии, «тела церковного и семьи духовной», составлявших епархию. «Оказалось, – писал епископ, – ни “семьи”, ни “тела” как не бывало. “Тело” показало себя совершенным подобием бесчувственного трупа, семья – состоящей из одних почти младенцев, которые умеют кое-как лепетать свои молитвы в Божьих храмах, да крепко спорить о том, сколько пятаков и гривенников скостить по случаю “свободы” со своих попов на каждой требе, да с отца благочинного, когда он поедет за сборами на нужды епархии»[48].

Похожие ситуации складывались во многих других губерниях: Владимирской, Воронежской, Екатеринбургской, Екатеринославской, Житомирской, Иркутской, Калужской, Костромской, Московской, Нижегородской, Орловской, Тверской, Харьковской. Синоду приходилось выкручиваться из щекотливых положений. Оскандалившихся пастырей вывозили в Петроград, а затем, бывало и насильно, отправляли на покой, определяя им новое место жительства.

Обер-прокурор В. Н. Львов, с марта занявший этот пост и провозгласивший в качестве своих первоочередных задач борьбу с «распутинщиной», «демократизацию Русской церкви» и подготовку к проведению Поместного собора, настаивал, чтобы замещение удаляемых епископов проходило в выборном порядке на епархиальных съездах с широким участием духовенства и мирян. В публичных выступлениях приходского духовенства и рядовых верующих все чаще звучали обличительные слова в адрес епископата. Накопившиеся за многие годы «обиды» на власть духовную выливались на страницы светской и даже церковной прессы. Широкий резонанс получило открытое письмо доктора исторических наук и церковного права, профессора Варшавского университета П. В. Верховского (1879–1943) с критикой исторической Православной церкви, опубликованное во «Всероссийском церковно-общественном вестнике». В нем он отмечал:

«С самого принятия Русью христианства русские епископы стали великими владыками с господствующей властью над огромными епархиями. Будучи нередко аристократами по происхождению и, безусловно всегда… монахами, русские епископы вознеслись высоко над простым клиром и мирянами и, упоенные своим величием и властью, почти забыли о морально пастырском характере своего “служения”. Великая гордыня духа при внешнем “смирении” стала отличительной чертой русского епископата, и он более всего был озабочен сохранением своего величия и пышности, требуя, особенно от рядового духовенства, безусловно “благопокорности”, рабского послушания и безгласности… В результате всего этого получилась глубокая рознь между православными епископами и духовенством в России и полный упадок веры и жизни церковной»[49].

И в последующем на страницах этого издания (как и многих других) появилось немало аналогичных признаний со стороны иерархов и видных церковно-общественны деятелей. Со своими программами к духовенству и верующим обращались самые различные церковные группы и движения, призывавшие активно включиться в дело построения новой свободной церкви и новой России.

Осознавая важность и ожидаемость вероисповедных реформ со стороны абсолютного большинства религиозных организаций и граждан России, практически все российские партии включали в свои программы положения по этому вопросу[50]. Среди них самые популярные: свобода совести; равенство граждан независимо от их религиозных убеждений; отделение церкви от государства; конфискация (или выкуп) монастырских (церковных) земель и отделение школы от церкви. Лишь единичные партии выставляли в качестве лозунга: сохранение за Русской православной церковью «первенствующего положения».

Вообще, сопоставление программных требований политических партий в 1917 и 1905–1907 годах показывает, с одной стороны, почти полную их идентичность, а с другой – некоторое расширение положений, касающихся «религиозного вопроса». Как представляется, это свидетельство устойчивости ценностных установок политических партий в вопросе строительства светского государства и секулярного общества. Это был их выбор, а значит, и выбор огромного числа граждан России, поддерживавших этот курс.

Если в 1905–1907 годах в вопросах вероисповедных реформ главным было противостояние между конфессиональным (православно-христианским) государством с его союзником, государственной церковью, с одной стороны, и российским обществом в целом (в том числе и партиями), ощущающим потребность иных мировоззренческих свобод, – с другой, то теперь, после Февраля 1917-го, когда партии получили историческую возможность реализовать на практике свои программы по вопросам свободы совести, нерв противостояния переместился в борьбу партий и их концептуально-идеологических воззрений.

На полосах газетных светских и церковных изданий начинают мелькать имена, доселе неизвестные церковному народу. Среди тех, кто выступал за обновление церкви, заметно выделялся петроградский протоиерей А. И. Введенский. В своих газетных статьях, проповедях, выступлениях на собраниях и митингах он призывал «обратить самое серьезное внимание всех христиан на колоссальное значение экономического вопроса». Введенский упрекал и историческую, и современную церковь в том, что она сознательно «закрывала глаза» на «вопиющую нужду и смертную бедность миллионов братьев-христиан». В программной статье «Христианство и социальный вопрос» он призывал: «Теперь нам, духовенству, надо говорить правду, абсолютную правду, т. е. делать то, что мы привыкли делать менее всего. Однако это наш долг, и мы, теперь хотя бы волею судеб, не можем от него отвернуться. Будем же говорить правду»[51].

О какой же правде говорил Введенский? В чем смысл ее? По мнению священника, – в том, что «социализм не враг христианства, а друг, идейный брат». Социализм и христианство имеют совпадающую конечную цель: «установить на земле такое высшее общечеловеческое состояние, когда будут вытерты все слезы, когда не будет более ни горя, ни печали, ни боли, ни наказания». Иными словами, перенести на российскую почву идеи «христианского социализма», более полувека распространявшиеся в Западной Европе, – вот цель и задача Введенского и тех, кто поддерживал его. Конечно, «совмещая» христианство и социализм, обновленцы имели в виду лишь этический аспект, а не политическую основу «правды» социалистического учения. «Ленинство, – писал Введенский, – не состоятельно ни с какой точки». А потому отвергалось насилие, в том числе и революционное, как средство переустройства существовавшего порядка вещей.

Пока еще идеи и призывы людей типа Введенского не находили широкого отклика в православной пастве. Тогда как идея «церковной демократии», проталкиваемая обер-прокурором Львовым, обрела первый серьезный опыт в выборах митрополита на Петроградскую кафедру. На Петроградском епархиальном соборе, проходившем 23–24 мая с участием 1600 делегатов, в острой борьбе из трех кандидатов: архиепископа Финляндского Сергия (Страгородского), епископа Уфимского Андрея (Ухтомского), епископа Гдовского Вениамина (Казанского) – избран был епископ Вениамин.

Спустя месяц прошли выборы на митрополичью кафедру во второй российской столице – Москве. Епархиальный съезд духовенства и мирян из двух кандидатов: архиепископа Литовского Тихона (Беллавина) и А. Д. Самарина – предпочтение отдал архиепископу Тихону.

Жизнь показала, что церковный народ принял эту форму избрания правящих владык. Закрепляя его, Синод 5 июля 1917 года выпустил официальное определение о выборности епископата. После этого выборы по вновь утвержденным правилам состоялись в ряде епархий: Владимирской, Екатеринбургской, Курской, Орловской, Рязанской, Саратовской, Тульской, Харьковской…

В Туркестанской епархии все эти новшества пока еще воспринимали как что-то чуждое традиционной религиозной жизни, невозможное для епархии. Единственно, что с удовлетворением было воспринято, так это открытие в августе 1917 года Поместного собора Русской православной церкви и избрание в ноябре 1917 года на патриарший престол митрополита Тихона (Беллавина), занимавшего до этого московскую кафедру. Во всех общинах Туркестана отныне за богослужениями провозглашалось имя патриарха Московского и всея России Тихона.

Пожалуй, первые полгода жизни в Ташкенте для семьи Войно-Ясенецких были относительно благополучным временем. Но осень принесла первые пугающие приметы: дорожали продукты, базары опустели, на улицах бродили нищие, стали возникать очереди за продуктами, в которых надо было стоять с раннего утра и до середины дня, появились банды грабителей.

1 ноября 1917 года в Ташкенте была установлена советская власть. 30 апреля 1918 года на Пятом краевом съезде Советов была провозглашена Туркестанская советская республика (ТСР), которая стала автономной республикой в составе РСФСР. В состав Туркестанской республики вошла территория бывшего Туркестанского края, включавшего Закаспийскую, Самаркандскую, Семиреченскую, Сырдарьинскую и Ферганскую области. Съезд избрал Центральный исполнительный комитет и Совнарком.

В последующие месяцы и годы военно-политическая ситуация в городе становилась все более напряженной. Профессор Л. В. Ошанин (1884–1962), работавший в больнице под началом Войно-Ясенецкого, в рукописи «Очерки по истории медицинской общественности в Ташкенте» следующим образом описал события тех лет:

«Время было тревожное. Нести суточные дежурства приходилось через двое-трое суток. В 1917–1920 годах в городе было темно. На улицах по ночам постоянно стреляли. Кто и зачем стрелял, мы не знали. Но раненых привозили в больницу. Я не хирург и, за исключением легких случаев, всегда вызывал Войно-Ясенецкого для решения вопроса, оставить ли больного под повязкой до утра или оперировать немедленно. В любой час ночи он немедленно одевался и шел по моему вызову. Иногда раненые поступали один за другим. Часто сразу же оперировались, так что ночь проходила без сна. Случалось, что Войно-Ясенецкого ночью вызывали на дом к больному, или в другую больницу на консультацию, или для неотложной операции. Он тотчас отправлялся в такие ночные, далеко не безопасные (так как грабежи были нередки) путешествия. Так же немедленно и безотказно шел Войно-Ясенецкий, когда его вызовешь в терапевтическое отделение на консультацию. Никогда не было на его лице выражения досады, недовольства, что его беспокоят по пустякам (с точки зрения опытного хирурга). Наоборот, чувствовалась полная готовность помочь. Я ни разу не видел его гневным, вспылившим или просто раздраженным. Он всегда говорил спокойно, негромко, неторопливо, глуховатым голосом, никогда его не повышая. Это не значит, что он был равнодушен, – многое его возмущало, но он никогда не выходил из себя, а свое негодование выражал тем же спокойным голосом»[52].

Правительство РСФСР, даже и в условиях гражданской войны, оказывало ТСР возможную помощь: в июне 1918 года были посланы в Ташкент 70 млн руб., а из Царицына доставлено 115 вагонов хлеба. Летом 1918 года ТСР превратилась в подобие острова, оказавшись отрезанной от центральной части России кольцом фронтов. Из России прекратился подвоз хлеба, керосина и других необходимых товаров. Около продовольственных лавок круглые сутки в очередях-хвостах толпился народ. Хлеб, крупа и другие продукты отпускались аптечными дозами. За отсутствием керосина во всех учреждениях, больницах, школах и квартирах жгли хлопковое масло в жестяных и стеклянных коптилках. Начался разгул преступности. Зрели политические заговоры, ставящие целью свержение советского режима, в том числе и при поддержке иностранных государств. По границам и внутри страны формировались и действовали диверсионные группы.

В таких условиях правительство ТСР уделяло основное внимание вопросам обороны. Созданная Красная армия насчитывала к лету 1918 года 8 тысяч человек; кроме того, существовали красногвардейские отряды и партийные дружины. Внешние тяжелые обстоятельства окружения республики способствовали росту недовольства среди населения Ташкента, в том числе и среди рабочих, являвшихся основной опорой советской власти. К концу 1918 года стали складываться напряженные отношения между фракциями коалиционного правительства в Ташкенте – левыми эсерами с одной стороны и большевиками, с другой.

…Надежды Валентина Феликсовича на выздоровление Анны Васильевны в здоровом климате Ташкента не оправдывались. Она слабела, больше лежала, лишь иногда вставала с постели и кое-как ходила по дому, но ни готовить, ни убирать уже не могла. Из больничной кухни приносили обед – квашеная тухлая капуста плавала в мутной воде. Лечил Анну Васильевну доктор М. И. Слоним (1875–1945), лучший терапевт города, имевший богатую частную практику, особенно в высших сферах. Человек добрый, он пытался поддержать больную не только лекарствами, но и усиленным питанием: от своего стола посылал довольно богатые по тем временам обеды. Помогали продуктами и некоторые другие сослуживцы главврача. Но все это не приносило большой пользы, так как Анна Васильевна раздавала пищу детям, а сама сидела на той же капустной похлебке, что и муж.

Особенно критично развивались события в Ташкенте зимой 1919 года, с ее неожиданными необычайно суровыми морозами. Для спасения от холода повсеместно вырубались фруктовые и декоративные деревья; на улицах и площадях собиралось все, что только можно было бросить в домашнюю печурку…

«Кошмарные дни» – так назвали современники 18–21 января 1919 года, и такими эти дни вошли в историю города и страны. Речь идет о мятеже, организованном военным комиссаром Туркестанской республики К. Осиповым, объявившим себя военным диктатором. Под его командованием мятежники 18–19 января захватили бо́льшую часть города, в том числе помещения милиции и ЧК, несмотря на оказанное его сотрудниками отчаянное сопротивление. По приказу Осипова за казармами мятежного 2-го полка безжалостно расстреливались арестованные комиссары, попавшие в плен солдаты и рабочие, выступившие в поддержку прежней власти. В городе повсеместно расклеивались воззвания с сообщением о падении советской власти.

Обстановка в городе становилась угрожающей: звучали ружейные и пулеметные выстрелы, нередко над больничным двором свистели пули, время от времени бухали орудия. Стены больничных корпусов, как оспой, покрылись пулевыми шрамами. Во время одной из таких перестрелок ранило в бедро операционную сестру С. С. Велецкую. В другой раз пуля просвистела у самого уха главврача.

Однако, несмотря на первоначальный успех, мятежникам не удалось захватить арсенал в железнодорожных мастерских и Военную крепость, где хранилось значительное количество оружия и боеприпасов. Сюда стали стягиваться отряды рабочих, железнодорожников, красногвардейцы. Начат был обстрел шестидюймовыми гаубичными снарядами штаба восстания в казармах 2-го стрелкового полка, продолжавшийся без перерыва двенадцать часов.

20 января мятеж был подавлен. Город постепенно очищался от восставших. Ближе к вечеру они были оттеснены к окраинам, некоторым удалось бежать из города по Чимкентскому тракту.

За время господства мятежников в городе были расстреляны и убиты в бою 35 человек из числа сторонников советского правительства, в том числе 14 комиссаров. Их трупы, изуродованные до неузнаваемости, собирали по всему городу: в ямах, сорных ящиках и арыках. 26 января в парке Федерации при многотысячном митинге состоялись похороны павших. В братскую могилу под звуки похоронного марша и орудийного салюта 35 гробов опустили в братскую могилу[53].

Сам архиепископ Лука в своих воспоминаниях характеризовал эти события как междоусобную борьбу: «В 1919 г. в городе происходила междоусобная война между гарнизоном ташкентской крепости и полком туркменских солдат под предводительством изменившего революции военного комиссара. Через весь город над самой больницей летели с обеих сторон во множестве пушечные снаряды, и под ними мне приходилось ходить в больницу. Восстание Туркменского полка было подавлено, началась расправа с участниками контрреволюции»[54].

Конечно, для ташкентских обывателей, не вовлеченных в военно-политические перипетии, вооруженное противостояние воспринималось как непонятный, кошмарный, тягостный факт. Беспорядочная и безостановочная стрельба… Трупы на улицах города… Кровь, страдания, стоны раненых… Беззащитность, голод, неопределенность судьбы каждого… Все это с еще большей силой проявилось в дни суда победителей над восставшими. Участников сопротивления советской власти и им сочувствующих сводили в огромное помещение железнодорожных мастерских. Здесь над ними вершился скорый суд. На разбор каждого дела отводилось не более трех минут, приговор обычно был один – расстрел. По некоторым данным осуждено было 350 человек.

В эту человеческую мясорубку оказался втянут и Войно-Ясенецкий. По доносу недоброжелателя он был арестован вместе с одним из своих молодых коллег и препровожден в железнодорожные мастерские. Как отмечают в своих работах некоторые исследователи, донос содержал информацию о том, что Войно-Ясенецкий укрывал у себя на квартире тяжело раненного белого офицера. По тогдашним законам военного времени такой факт, безусловно, рассматривался как преступление, контрреволюционное деяние с соответствующей мерой наказания[55].

Они просидели в ожидании «суда» сутки. Валентин Феликсович и в этой трагической ситуации оставался совершенно невозмутимым. На тревожные вопросы коллеги: «Почему нас не вызывают? Что это может означать?» – отвечал: «Вызовут, когда придет время, сидите спокойно». Поздно вечером в этом «зале смерти» появился местный видный партиец. Он узнал хирурга, удивился и расспросил, что случилось. А спустя пару минут вручил врачам пропуска на выход. Вернувшись в отделение больницы, главный врач распорядился подготовить больного к очередной операции, которая чуть было не сорвалась из-за его неожиданного ареста. Встал к операционному столу, как будто ничего не случилось.

Арест мужа, волнение и пережитые муки неизвестности, страхи за судьбу семьи тяжким грузом душевного потрясения легли на ослабленную болезнью Анну Васильевну. Нервы ее были напряжены, болезнь прогрессировала. Более она не вставала с постели.

Прошедшие весна – лето 1919 года не принесли изменений. Анна угасала. К началу ноября стало очевидно, что дни ее сочтены. Она горела в лихорадке, совсем потеряла сон. Двенадцать ночей Валентин Феликсович сидел у ее кровати, а днем работал в больнице.

Настала последняя страшная ночь. Чтобы облегчить страдания умиравшей, супруг впрыснул ей шприц морфия, и она заметно успокоилась. Минут через двадцать Анна тихо прошептала: «Впрысни еще».

Через полчаса это повторилось опять, и потом еще и еще… Но хоть какого-либо видимого успокоения уже не наступало. Вдруг Анна поднялась и села на кровати. Громко сказала: «Позови детей».

Пришли дети, всех их она перекрестила, но не целовала, вероятно, боясь заразить. Простившись с детьми, спокойно лежала с закрытыми глазами. Дыхание ее становилось все реже и реже…

– Да будет Господь милостив к нам, – вдруг прошептали ее губы последние земные слова.

…Настал последний вздох.

…Часы показывали десять часов вечера.

Анна умерла тридцати восьми лет от роду, 27 ноября 1919 года. Валентин Феликсович остался один с четырьмя детьми, из которых старшему было двенадцать, а младшему – шесть лет. Он разбудил детей и сказал им:

– Я написал молитву… молитесь за маму.

Оставшись один, он всю ночь просидел у тела жены. Читал Евангелие, плакал… Утром пришли операционные сестры из клиники, обмыли и одели мертвое тело, уложили в гроб. Две ночи после кончины возлюбленной супруги Войно-Ясенецкий читал Псалтирь, стоя у ног покойной в полном одиночестве. Часа в три второй ночи он читал 112-й псалом. Последние слова псалма поразили и потрясли его, как слова Самого Господа, обращенные именно к нему: «Неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях» (Пс. 112: 9). Почему-то он сразу понял, на кого указывает Господь, – на операционную сестру Софию Сергеевну Велецкую… О которой он и знал только то, что муж ее, царский офицер, погиб на фронте, детей у нее не было. Слова псалма Валентин Феликсович воспринял как указание Самого Господа Бога о том, кто должен позаботиться о его детях и каков будет его дальнейший путь.

Едва дождавшись семи часов утра, он пошел к Софии Сергеевне, жившей в хирургическом отделении больницы. Постучал в дверь. Открыв дверь, сестра с изумлением отступила назад, увидев в столь ранний час своего сурового начальника. С глубоким волнением слушала его рассказ о том, что случилось ночью.

– Верите ли Вы в Бога? – спросил Валентин Феликсович.

– Да, – твердо произнесла София Сергеевна.

– Готовы ли Вы исполнить Божие повеление?

– Да.

– Можете ли Вы заменить моим детям их умершую мать?

– Да.

Софии Сергеевне отведена была отдельная комната в квартире главврача. Отныне все заботы о детях легли на ее плечи[56].

Хоронили Анну Васильевну на городском Боткинском кладбище. Когда на могильный холмик установили крест, Валентин Феликсович написал на нем: «Чистая сердцем, алчущая и жаждущая правды».

После смерти жены внутри Валентина Феликсовича будто что-то надломилось. Он, и без того достаточно замкнутый человек, стал еще менее разговорчив и до крайности хмуро сосредоточен. Взгляд доктора был постоянно устремлен как бы в себя. Внутри у него шел бесконечный мыслительный процесс. Неоднократно видевший страдания, боль и смерть рядом с собой, он вдруг отчетливо осознал, что и его жизнь может оборваться в любой момент…

На все воля Божия! Не указание ли это Божие, что жизнь должна быть другой? Но какой? Разве не служил он людям, не делал все возможное для облегчения их участи и здоровья? А жизнь его не была ли наполнена добрыми делами?

…Если этого недостаточно, то как жить?

…Мало служить людям?

…Если не им, то кому?

Вдруг пришло осознание, что надо служить не только людям, а Богу!

Он ему мало служил?!..

Но как служить Богу?!..

Ведь нельзя же бросить людей, сталкивающихся со страданиями и болезнями, тем более, когда ты можешь помочь?!.

Валентин Феликсович не мог дать ответы на возникающие в его душе вопросы… Не мог. Очевидно, должно было пройти какое-то время и ответ должен был вызреть в его душе.

А пока он по-прежнему ходил в больницу, принимал пациентов, делал операции, консультировал. Он ушел целиком в работу, благо ее становилось все больше и больше. Добавилась и еще одна стезя, по которой пошел доктор Войно-Ясенецкий, – педагогическая деятельность.

В начале сентября 1920 года был подписан декрет Совнаркома об учреждении Туркестанского государственного университета. Первый университет не только в Советской Средней Азии, но и вообще на всем Среднем Востоке. Из России прибыли пять эшелонов с необходимым оборудованием, пробивавшиеся в Ташкент почти два месяца по голодному, разоренному войной, пылающему в пожарищах гражданской войны краю! Один из составов почти целиком состоял из теплушек, в которых приехали 80 московских и питерских профессоров и преподавателей, библиотека из 20 тысяч книг, учебные пособия, медицинские инструменты, оборудование для лабораторий, химические реактивы. Среди приехавших были известные, даже знаменитые, врачи, крупнейшие русские ученые: химики и математики, зоологи и терапевты, гематологи и невропатологи, хирурги и анатомы…

В составе университета планировался медицинский факультет. Среди его инициаторов был и В. Ф. Войно-Ясенецкий, и другие известные врачи: М. И. Слоним, И. А. Кассирский. Факультет получил огромное здание бывшего кадетского корпуса. Здесь разместились клиники и учебные аудитории. Войно-Ясенецкий читал студентам курс анатомии и практической хирургии.

Лишь в короткие воскресные дни, возвратившись с работы или со службы в храме, пообщавшись с детьми и уйдя в свой маленький кабинет с огромной настольной лампой, доктор оставался один на один с самим собой. Он погружался в свои совсем невеселые мысли о рано и безвозвратно потерянной любимой жене…

«Как теперь живешь ты без меня?» – преследовал Валентина Феликсовича звучавший откуда-то издалека голос Анны…

На пути духовного служения: священник, епископ

Наверное, мы можем говорить, что 1920 год – это время вхождения Валентина Феликсовича в церковную жизнь. Видный ташкентский протоиерей Михаил Андреев, настоятель привокзальной Благовещенской церкви, в воскресные дни по вечерам устраивал в храме собрания, на которых он сам или желающие из числа присутствовавших выступали с беседами на темы Священного Писания, а потом все пели духовные песни. Валентин Феликсович часто бывал на этих собраниях и нередко выступал на них.

В начале 1920 года произошло еще одно событие, показавшее, что Владимиру Феликсовичу свойственна не только «внутренняя религиозность», но и способность открыто, публично, отстаивать свои взгляды. Как-то очередная ревизионная комиссия, явившаяся в больницу, обнаружила в операционной икону Божией Матери и приказала снять ее. Икона висела на стене уже много лет. Обернувшись на нее, хирург имел обыкновение перед операцией осенять себя крестным знамением. Заведено это было столь давно и исполнялось столь часто, что даже неверующие врачи перестали обращать на нее внимание, а верующие считали делом самым обычным.

В ответ Войно-Ясенецкий заявил, что не выйдет на работу, пока икону не повесят на место. Ему «разъясняли», что больница – государственное учреждение, что необходимо соблюдать принятый Совнаркомом в ночь с 20 на 21 января 1918 года декрет об отделении церкви от государства, по которому размещение «предметов культа» в государственных помещениях недопустимо. И это требование распространялось и на Туркестанскую республику, входившую в состав РСФСР на правах автономной. Доктор не отступал. К нему засылались «разведчики», которые сообщали, что он целыми днями сидит за письменным столом и что-то пишет. Уговаривать его было бесполезно.

Спасать главврача бросился его друг М. И. Слоним. Он пробился к «хозяину» Туркестана, председателю Совнаркома Туркестанской Советской республики Я. Э. Рудзутаку (1887–1938), и почтительно разъяснил, что арест выдающегося хирурга, ученого и педагога Войно-Ясенецкого навредит прежде всего рабоче-крестьянской республике, ее медицине и науке. Рудзутак недовольно высказался в том смысле, что нельзя превращать операционную «не то в православную часовню, не то в молельный дом старообрядцев», но милостиво обещал пока профессора не арестовывать и «порекомендовал» врачам самим найти выход из «хирургического кризиса».

Однако, как это нередко бывает, в планы и намерения вмешалось непредвиденное обстоятельство. Один из крупных партийцев привез в больницу свою больную жену, которая наотрез отказалась от услуг всех хирургов, кроме Войно-Ясенецкого. Вызвали хирурга в приемную, он подтвердил, что по своим религиозным убеждениям не войдет в операционную, пока не вернут на место икону. Партиец дал честное слово, что завтра икону вернут, врач посчитал это достаточным и прооперировал женщину, которая в дальнейшем полностью выздоровела. На следующий день икона висела на месте.

Осенью 1920 года в Ташкенте состоялся съезд духовенства и мирян, на котором обсуждалось положение в Ташкентской епархии, возглавлявшейся на тот момент епископом Ташкентским Иннокентием (Пустынским). Войно-Ясенецкий активно выступал, и выступление его произвело на слушателей сильное впечатление. По окончании собрания к нему подошел владыка Иннокентий. Он взял под руку Валентина Феликсовича, они отошли от участников и, прохаживаясь вокруг храма, повели разговор:

– Вы очень хорошо говорили… Видна искренняя ваша озабоченность нынешними событиями.

– Мне невозможно принять ту политику, что власть ведет по отношению к православию.

– Да… нам надо сплачиваться. – Помолчав, Иннокентий неожиданно добавил: – Доктор, вам надо быть священником!

Эти слова несказанно удивили Войно-Ясенецкого, который никогда не имел и мысли о священстве. И вместе с тем он воспринял слова, прозвучавшие из уст архиерея, как Божий призыв, и, ни минуты не размышляя, ответил:

– Хорошо, владыка! Буду священником, если это угодно Богу!

Чуть позже Валентин Феликсович счел необходимым сообщить владыке о том, что в его доме живет операционная сестра Велецкая, которую он, по явному чудесному повелению Божию, ввел в дом «матерью, радующеюся о детях», а священник не может жить в одном доме с чужой женщиной. Но владыка посчитал, что этот факт не может помешать рукоположению, добавив, что он не сомневается в верности будущего священника седьмой заповеди («не прелюбодействуй»).

Вопрос о рукоположении был решен очень быстро. В ближайшее февральское воскресенье, при чтении часов, доктор Ясенецкий в сопровождении двух диаконов, вышел в чужом подряснике к стоявшему на кафедре архиерею и был посвящен им в чтеца, певца и иподиакона, а во время литургии – в сан диакона. Через неделю, в праздник Сретения Господня, он был рукоположен во иерея и назначен младшим священником Успенского кафедрального собора. В воскресные дни он служил с архиепископом Иннокентием, а после вечерни проводил долгие беседы на различные богословские темы.

Спустя несколько дней отец Валентин появился в больничном коридоре, в рясе священника, с большим крестом на груди. Высокий, худощавый, очень прямой, «как военный», вспоминали очевидцы тех лет. Он прошагал в кабинет, снял рясу и в халате прошел в предоперационную мыть руки. Был профессор рыжевато-рус, с небольшой бородкой, светло-серые глава смотрели строго и отрешенно. Никто в отделении не посмел задать ему вопросы, не имеющие отношения к больничным делам. И сам он не спешил объясняться. Только ассистенту, который обратился к нему по имени-отчеству, ответил глуховатым, спокойным голосом: «Валентина Феликсовича больше нет, а есть священник, отец Валентин».

Принятие профессором священного сана произвело сенсацию в городе и было принято в штыки почти всеми сотрудниками медицинского факультета. Некоторые из них демонстративно продолжали называть его по имени-отчеству. Студентки дерзали «обличать» хирурга-священника, а он только снисходительно улыбался в ответ.

Теперь отец Валентин совмещал священническое служение с чтением лекций на медицинском факультете Ташкентского университета, где он возглавлял кафедру топографической анатомии и оперативной хирургии. Слушать их приходили во множестве и студенты других курсов. Лекции он читал в рясе с крестом на груди: в то время это еще было возможно. Одновременно он оставался главным врачом городской больницы, ежедневно проводя операции. При этом продолжал исследования на трупах в больничном морге. Туда ежедневно привозили повозки, горою нагруженные трупами беженцев из Поволжья, где свирепствовали тяжелый голод и эпидемии заразных болезней. Работу на этом «материале» врач начинал с собственноручной очистки его от вшей и нечистот. Многие из проведенных тогда исследований легли в основу его будущей книги «Очерки гнойной хирургии». Вместе с тем был и другой «результат» его работы в морге – заражение возвратным тифом в очень тяжелой форме.

Преосвященный Иннокентий, редко проповедовавший, назначил отца Валентина четвертым священником собора и поручил ему все дело проповеди. При этом он повторил слова апостола Павла: «Ваше дело не крестити, а благовестити» (1 Кор. 1:17).

Кроме проповеди при богослужениях, совершаемых преосвященным Иннокентием, отец Валентин проводил каждый воскресный день после вечерни в соборе долгие беседы на важные и трудные богословские темы, привлекавшие много слушателей. Целый цикл этих бесед был посвящен критике материализма. К проповедям следовало готовиться, и это требовало времени. Не имея духовного образования, молодой священник спешно изучал богословие. Один из слушателей его бесед – верующий букинист, стал приносить ему богословские книг. Скоро у него образовалась порядочная библиотека.

Святейший патриарх Тихон, узнав о том, что профессор Войно-Ясенецкий стал священником, благословил его продолжать заниматься хирургией, и он по-прежнему оперировал каждый день и даже по ночам в больнице.

Летом 1921 года в Ташкент из Бухары привезли партию раненых красноармейцев. В пути караван провел несколько суток. За это время при азиатской жаре под повязками у многих пострадавших появились личинки мух. Раненых доставили поздним вечером в клинику врача-хирурга П. П. Ситковского (1882–1933). Рабочий день кончился, врачи разошлись. Поэтому дежурный врач сделал перевязки тяжело раненным, состояние которых вызывало опасение. Остальных раненых только перебинтовали, дали им первоочередные лекарства. На утро были спланированы необходимые мероприятия для радикальной обработки. Но уже к вечеру по городу кто-то пустил слух о вредителях-врачах, которые гноят красноармейцев, у которых раны кишат червями. Чрезвычайная следственная комиссия ЧК приступила к расследованию и к полудню следующего дня арестовала профессора Ситковского, а вместе с ним двух-трех человек из республиканского наркомздрава. Всех их поместили в тюрьму.

Был назначен показательный «революционный» суд над врачами, которые, как посчитала власть, не обеспечивали должные порядок в лечебном учреждении и лечение раненых красноармейцев. В назначенный день суда Ситковского и его подельников провели по центру улицы. Они шли с заложенными за спину руками, по бокам цокала копытами конная охрана с саблями наголо. Суд происходил в том самом громадном танцевальном зале кафе-шантана «Буфф», где за три года до этого Войно-Ясенецкий с другими виднейшими врачами города зимними холодными вечерами, только что не при свете плошек, учил будущих фельдшеров и медицинских сестер. Теперь зал был снова полон.

Первым выступил общественный обвинитель, он же член Туркестанского бюро ЦК РКП(б), полномочный представитель ВЧК в Туркестане и начальник Ташкентской ЧК Я. Х. Петерс (1886–1938). Он долго и крикливо, что называется с громом и молнией, произносил свою речь. Были в ней и «белые охвостья», и «контрреволюция», и «прислужники мирового капитала», и «явные предательство и вредительство», и «пролетарское возмездие»! Над обвиняемыми нависла угроза расстрела.

Председательствующий пригласил в зал специалиста-эксперта. К удивлению большинства присутствовавших на трибуну взошел доктор Войно-Ясенецкий, он же отец Валентин. Сразу же со стороны обвинителя прозвучали вопросы:

– Поп и профессор Войно-Ясенецкий, считаете ли вы, что профессор Ситковский виновен в безобразиях, которые обнаружены в его клинике? Почему стали возможны в больнице пьянки, драки, курение, блудницы? А медперсонал всему потакает!

Наверное, надо пояснить. В клиниках города основными пациентами в то время были красноармейцы. Нередко дисциплина в них, мягко говоря, хромала. Факты дебоширства, пьянок, повального курения в палатах, неповиновения медперсоналу были широко распространены. Известно, что свершалось рукоприкладство с криками «бей попа!» даже в отношении Войно-Ясенецкого!

– Гражданин общественный обвинитель, – последовал ответ, – я попрошу и меня арестовать по таким же основаниям. В моей клинике есть такие же «безобразия».

– А вы не спешите, придет время и вас арестуем, – желчно выкрикнул Петерс. – Скажите-ка нам, почему красноармейцы все в червях и гное?

– Нет никаких червей под повязками раненых. Это личинки мух, которые медики применяют для ускорения заживления ран.

– Какие там личинки! Что вы нам втюхиваете! Откуда вы всё это берете?

– Да будет известно гражданину обвинителю, что я окончил не какую-то фельдшерскую школу, а медицинский факультет Киевского университета и являюсь доктором медицины!

Смех прокатился по залу, раздались хлопки.

– Скажите, поп Ясенецкий-Войно, – продолжил обвинитель, – как это вы ночью молитесь, а днем людей режете?

– Я режу людей для их спасения.

– Как это вы верите в бога? Разве вы его видели, своего бога?

– Бога я, действительно, не видел, но я много оперировал на мозге и, открывая черепную коробку, никогда не видел там также и ума… и совести там тоже не находил.

Звук колокольчика в руках председателя потонул в долго не смолкающем хохоте всего зала.

Суд вынести требуемый приговор – расстрел – не смог. Но чтобы спасти престиж организаторов показательного процесса, приговорил профессора Ситковского и его сотрудников к шестнадцати годам тюремного заключения. Эта явная несправедливость вызвала ропот в городе. Тогда чекисты втихую отменили решение суда и стали отпускать заключенных из камеры в клинику на работу, а через пару месяцев и вовсе всех выпустили из тюрьмы.

По общему мнению освобожденных, от расстрела их спасло только выступление знаменитого хирурга. Можем предполагать, что организаторы неудачного судебного процесса затаили обиду на врача Войно-Ясенецкого и возжелали отмщения. Вскоре повод представился.

Наступил 1922 год – во многом трагичный для Российской (Русской) православной церкви: изъятие церковных ценностей во исполнение декрета ВЦИК, протесты верующих, кое-где перерастающие в столкновения вокруг церквей; арест патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина) по обвинению в противодействии изъятию церковных ценностей. Изоляция патриарха от церковной жизни под арестом в Донском монастыре порождала множество проблем во внутрицерковной жизни епархий и приходов, во взаимоотношении высшей церковной власти с епископатом и духовенством. Российская православная церковь фактически была дезорганизована, и этим моментом решило воспользоваться нарождающееся обновленческое духовенство, которое, с одной стороны, заявляло о своей лояльности советской власти и поддержке его действий по изъятию церковных ценностей, а с другой – призывало к реформам (обновлению) внутри церкви.

Группа наиболее инициативных обновленцев – протоиереи Александр Введенский (1889–1946), Владимир Красницкий (1881–1936), Евгений Белков (1882–1930), Сергий Калиновский(1884—1930-е) и псаломщик С. Я. Стаднюк 12 мая 1922 года, ближе к полночи, пришли в Троицкое подворье, где под домашним арестом находился патриарх Тихон. У дверей их встретил заранее предупрежденный начальник караула, охранявшего дом патриарха. Какой-то непонятный страх охватил вдруг Сергия Калиновского: «Нет, я не пойду… идите вы», – заявил он и остался внизу.

Четверо незваных гостей в сопровождении двух сотрудников ГПУ прошли в кабинет, где их встретил поднятый с постели патриарх. Быстро овладев собой, он благословил поклонившихся ему в пояс и поцеловавших руку священников и пригласил всех сесть. Молча окинув взглядом гостей, патриарх вежливо поинтересовался:

– Что угодно?

В бой бросился Красницкий. Он упрекал патриарха в издании послания от 28 февраля 1922 года, будто бы вызвавшего массу кровавых церковных эксцессов. Напомнил об анафематствовании большевиков в 1918 году, о благословении просфоры для отрекшегося от власти императора Николая II. Говорил об анархии, установившейся в церкви и о необходимости ее преодоления путем созыва Поместного собора. Все сказанное заключил:

– Вы, Ваше Святейшество, должны ради мира церковного отойти от управления церковью.

Затем слово взял Введенский, который говорил убежденно, напористо, горячо. Однако патриарх не реагировал, и отец Александр, растратив свой пыл, сконфуженно замолчал. Молчал и патриарх…

– Так что же вы от меня хотите? – наконец спросил он.

– Надо передать кому-то власть, дела канцелярии стоят без движения, – услышал в ответ.

– Я всегда смотрел на патриаршество как на крест… С радостью приму, если грядущий Собор снимет с меня вообще патриаршество… Я готов передать власть одному из старейших иерархов и отойду от управления церковью.

Собеседники тут же указали как на возможных преемников на проживавшего на то время в Москве заштатного епископа Антонина (Грановского) и епископа Леонида (Скобеева).

– Нет, нет… Это невозможно… Я сам определю… – Прервав беседу, патриарх встал и вышел в соседнюю комнату.

Гости, переглядываясь между собой, напряженно ждали. Минут через пять-семь патриарх вернулся, держа в руках бумагу.

– Вот мое письмо Калинину. Здесь всё… Ввиду крайней затруднительности… почитаю полезным… поставить временно… во главе церковного управления… либо митрополита Ярославского Агафангела, либо митрополита Петроградского Вениамина[57].

14 мая 1922 года в газетах появилось воззвание «Верующим сынам Православной церкви России» – первый документ, подписанный совместно московскими, петроградскими и саратовскими обновленцами и раскрывавший их позицию в отношении изъятия церковных ценностей. В частности, осуждалось послание патриарха от 28 февраля, которое, по их мнению, превратилось в организованное выступление против государственной власти, приведшее к крови, жертвам, насилиям. Предлагалось в ближайшее время для суда над виновниками церковной разрухи и для решения вопроса об управлении церковью и установления нормальных отношений между нею и советской властью созвать Поместный собор[58].

В эти же дни выяснилось, что ни митрополит Вениамин, ни митрополит Агафангел выехать в Москву не могут. В Петрограде разворачивалась драма, аналогичная московскому процессу над духовенством; к суду привлекался и митрополит Вениамин. Выезду же митрополита Агафангела всячески противодействовали местные органы ВЧК. Таким образом, высшая церковная власть оказалась «бесхозной»: глава церкви под арестом; члены Священного синода и Высшего церковного управления – кто в тюрьме, кто в ссылке, кто за пределами Москвы, кто за рубежом; намеченные патриархом кандидаты на временное исполнение патриарших обязанностей отсутствуют.

15 мая группа Введенского побывала на приеме у председателя ВЦИК М. И. Калинина, проинформировав его о ситуации в Православной церкви и подав просьбу патриарха Тихона. Калинин в ответ заявил, что принимает информацию к сведению, но взять на себя передачу церковной власти от патриарха к его заместителю не может, ибо Конституция предусматривает отделение церкви от государства. Тогда, опираясь на письмо патриарха, инициативная группа создала по собственному почину Высшее церковное управление (ВЦУ), которое приняло на себя ведение церковных дел в России, хотя публично об этом пока и не заявляя. На следующий день, 16 мая, Введенский со товарищи вновь пришли к патриарху. Поставили его в известность о реакции Калинина, просили написать письмо в Ярославль митрополиту Агафангелу с просьбой встать «во главе церковного управления до созыва Собора» и «прибыть в Москву без промедления». Патриарх исполнил эту просьбу, и с этим письмом Владимир Красницкий отправился в Ярославль.

Митрополит Агафангел лишь 18 июня опубликовал послание к пастве, объявляя о вступлении, согласно воле патриарха, во временное управление церковью. Но время было упущено, и церковную власть взяли другие

Оставшиеся в Москве лидеры обновленцев передали в адрес Калинина письмо, в котором сообщалось, что «в виду устранения патриархом Тихоном себя от власти создается Высшее церковное управление, которое с 15 мая приняло на себя ведение церковных дел в России». Но этого распоряжения было явно мало, чтобы и самому ВЦУ чувствовать себя уверенно и уж тем более, чтобы добиться послушания от епископата и церковных масс. Нужна была какая-то более существенная опора для последующих действий.

Именно поэтому 18 мая 1922 года в третий раз А. Введенский, Е. Белков и С. Калиновский явились в Троицкое подворье. Они пришли с подписанным ими обращением на имя патриарха Тихона, в котором говорилось:

«Ввиду устранения Вашего Святейшества от управления Церковью впредь, до созыва Собора, с передачей власти одному из старейших иерархов, фактически сейчас Церковь осталась без всякого управления. Это чрезвычайно губительно отражается на течении наличной церковной жизни, московской в частности, порождая этим чрезмерное смущение умов.

Мы, нижеподписавшиеся, испросили разрешение государственной власти на открытие и функционирование канцелярии Вашего Святейшества. Настоящим мы сыновне испрашиваем благословения Вашего Святейшества на это, дабы не продолжалась пагубная остановка дел по управлению Церковью. По приезде Вашего заместителя он тотчас вступит во исполнение своих обязанностей. К работе в канцелярии мы привлечем временно впредь до окончательного сформирования Управления под главенством Вашего заместителя находящихся на свободе в Москве святителей»[59].

До сих пор остаются не вполне проясненными мотивы, которыми руководствовался патриарх, когда налагал на этом обращении свою резолюцию следующего содержания:

«Поручается поименованным ниже лицам[60] принять и передать Высокопреосвященному митрополиту Агафангелу, по приезде его в Москву, синодские дела при участии секретаря Нумерова, а по Московской епархии – Преосвященному Иннокентию, епископу Клинскому, а до его прибытия Преосвященному Леониду, епископу Вернинскому, при участии столоначальника Невского»[61].

Вот эту-то резолюцию патриарха обновленцы и выставили в качестве официального акта передачи им всей полноты власти в церкви. Опираясь на нее, они публично объявили об образовании Высшего церковного управления (ВЦУ) и призвали готовиться к Поместному собору для окончательного разрешения вопроса о власти в церкви. 19 мая, после отъезда патриарха Тихона в Донской монастырь, в Троицкое подворье въехало Высшее церковное управление под председательством епископа Антонина (Грановского) и в составе епископа Леонида (Скобеева), священников А. Введенского, В. Красницкого, Е. Белкова, С. Калиновского.

Гражданская власть сняла все печати в канцелярии патриарха и таким образом вручила механизм управления церковью в их руки. По епархиям ВЦУ рассылало своих уполномоченных с задачей захвата церковной власти, устранения «тихоновского» епископата и духовенства. Раскол в Православной церкви стал свершившимся фактом. Обновленцы заявили о своей политической лояльности власти и поддержке социального курса государства.

Существующие в литературе точки зрения на зарождение обновленческого движения: одна, сводящая все исключительно к действиям советского государства и конкретно его репрессивных органов, а другая – отрицающая какое-либо его участие, – не могут, как нам кажется, по отдельности дать ответ на все вопросы, касающиеся истории обновленчества в русском православии. Это две стороны одного явления. Идеи «обновления церкви», под которым понимались ее высвобождение из-под жесткой опеки государства, бо́льшая открытость миру и обществу, активность мирян и бо́льшая их вовлеченность в жизнь прихода и церкви в целом, отдельные реформы во внутрицерковной жизни, – зримо проявили себя в начале XX века. Они имели сторонников среди иерархов, приходского духовенства и мирян; захватили значительные круги в российской интеллигенции, оживленно обсуждались в заседаниях Петербургских религиозно-философских собраний (1901–1903), Предсоборного присутствия (1906) и Предсоборного совещания (1912). В последующие десятилетия эти идеи никуда не уходили; они сохранялись в толще российского общества, периодически выходя из тени вместе с политическими коллизиями российской истории: революции 1905–1907 годов, Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций, Поместного собора 1917–1918 годов. Священнослужители и наиболее активные миряне не могли не думать, что должна делать церковь, чтобы соответствовать чаяниям своих верующих, и как доносить до них вечные идеи спасения в сложных и постоянно меняющихся обстоятельствах первой четверти XX века. Обновленцы 1920-х годов продолжили эстафету борьбы за «обновление» церкви, но с бо́льшим обращением к внутрицерковным (административным, каноническим, обрядовым и т. д.) реформам. Иными словами, они духовные и идейные наследники и продолжатели движения за «обновление» церкви, зародившегося в начале века.

Да, формально-организационно они не связаны между собой, поскольку суждено им было проявить себя в диаметрально противоположных социально-политических обстоятельствах: в имперской и Советской России; при разных типах государства: клерикальном и светском. Для самодержавия и для государственной Российской православной церкви идеи «обновления» церкви были чужды и неприемлемы. В Советской же России государство в условиях противостояния с бывшей государственной церковью искало «союзников» в церковной среде и именно поэтому поддерживало обновленческое движение, которое заявляло о своей политической лояльности, признании нового религиозного законодательства и призывало к тому же верующие массы.

Собственно, расслоение по принципу отношения к новой власти началось еще в годы гражданской войны. Любопытное тому признание можно обнаружить в письмах Петроградского митрополита Вениамина (Казанского). В частности, еще летом 1919 года он сообщал митрополиту Арсению (Стадницкому) о деятельности в Петроградской епархии «демократического духовенства»: «Стараются образовать какую-то инициативную группу. Рассуждают об изменении церковного управления, делают всякие обещания духовенству, если оно вступит в число сочувствующих. Есть опасение, что может возникнуть церковный раскол. Состоящие на службе гражданской ставят вопрос ребром: духовенство должно сказать определенно и ясно: оно в числе сочувствующих или нет; проще – за власть или против»[62].

Думается, что цепь политических потрясений в стране, начавшись в феврале 1917 года и продолжаясь вплоть до изъятия церковных ценностей в 1922 году, не оставляла никаких надежд православному духовенству остаться «вне политики», занять «нейтральную позицию». Не оставляла, поскольку подавляющая часть паствы точно знала, что не хочет возвращения старых порядков и прежней жизни, но в своем большинстве не знала и не осознавала, как жить «по-новому». И, оказав в годы гражданской войны политическую поддержку большевикам, пока еще оставалась рядом с ними и поддерживала их политику, в том числе и по изъятию ценностей. В большинстве регионов России, признавая действия властей законными, православные епископы, приходское духовенство и рядовые верующие шли на союз с властью, добровольно передавали ценности, призывали верующих и все население страны всемерно помогать в борьбе с голодом. Если в 1917–1918 годах большинство православного духовенства, а тем более епископат, занимали однозначно отрицательную позицию в отношении новой власти, то к 1922 году ситуация изменилась: сформировался значительный слой православных священников, которые осознавали необходимость найти какую-то взаимоприемлемую форму отношений с новой властью, тем более что к этому их подталкивала просоветская позиция подавляющей части их паствы, для которых Советская Россия стала их «земным отечеством».

Весна – лето 1922 года – период бурного роста обновленческого движения внутри Российской православной церкви. Обновленческий вал прокатился по России. Совещания благочинных в Москве и Петрограде поддержали обновленцев. Признали ВЦУ в качестве высшей церковной власти Вологодское, Казанское, Тульское, Тамбовское, Уфимское епархиальные управления. К июлю 1922 года из 73 епархиальных архиереев 37 поддержали ВЦУ. Политические декларации обновленцев обеспечили им поддержку рядовых верующих: до 70 процентов приходов пошли за ним. Казалось, дни бывшей государственной Православной церкви сочтены!

В августе 1922 года в Москве, в 3-м Доме Советов – бывшей Московской духовной семинарии, прошел Всероссийский съезд представителей белого духовенства, сторонников «Живой церкви». Присутствовало около двухсот делегатов из 24 епархий. На съезде был избран новый состав ВЦУ во главе с протоиереем В. Красницким и окончательно сформулирована и утверждена программа «Живой церкви». Выделим в ней два основных положения: лояльность к власти и упразднение патриаршества. Кроме того, съезд постановил вынести на рассмотрение собора Российской православной церкви, планируемого на 1923 год, вопросы о снятии церковного отлучения с Л. Н. Толстого; о предании суду и отлучению от церкви участников Поместного собора 1917/18 года; о лишении патриарха Тихона священного сана за контрреволюционную деятельность против советской власти и за организацию «церковной смуты». 16 августа по специальному разрешению властей живоцерковники провели молебен в Успенском соборе Кремля, а 17 августа, по окончании съезда, делегацию во главе с В. Д. Красницким принял М. И. Калинин.

В воззвании съезда к духовенству и верующим говорилось: «Октябрьская революция освободила церковь от тяжкого ига помещичьего самодержавия, отделив ее от государства и, таким образом, предоставив ей свободу духовного развития и совершенствования. Но наши иерархи, эти князья церкви, тесно связанные своим привольным, безмятежным житьем с царской властью, конечно, не желали этого освобождения, так как оно было не в их расчетах, а только лишь в интересах белого, рядового духовенства и трудящейся паствы. Отсюда вполне понятно, почему они единодушно стали против разрыва церкви с государством и это необходимое и благодетельное решение гражданской власти белому духовенству, всем верующим России, как гонение на церковь и веру Христову»[63].

Решения августовского съезда белого духовенства активно проводились в жизнь группами «Живая церковь», во множестве образовывавшимися в областях и губерниях Советской России и постепенно подминавшими под себя приходы, сохранявшие верность Патриаршей церкви.

29 апреля 1923 года торжественной службой в храме Христа Спасителя с участием 12 епископов, 80 священников и 18 дьяконов открылся Второй Поместный собор Российской православной церкви. Давая церковному собранию наименование «Второй», обновленцы намеренно подчеркивали свое исключительное «право на преемственность» с исторической Православной церковью и тем самым «продолжали» историю церкви уже в новых, советских условиях. Для «тихоновцев» же этот собор вошел в историю как «разбойничий».

Рабочие заседания собора начались вечером 2 мая в III Доме Советов (бывшей Православной семинарии на Божедомке). Присутствовали 476 человек (в том числе более 60 архиереев), представлявшие 72 из 74 епархий церкви и различные церковно-партийные группы: «Живая церковь», Собор общин церковных… Древлеапостольской церкви, «Возрождение», а также и «беспартийные» группировки. Председателем собора избрали митрополита Сибирского Петра (Блинова). Повестка дня собора состояла из десяти вопросов. К собравшимся со специальным словом обратился почетный председатель собора митрополит Антонин (Грановский). Он осудил прошлое Православной церкви, решения Поместного собора 1917/18 года и призвал к деятельному участию церкви в «переустройстве жизни на новых началах»[64].

К главным вопросам: об отношении к революции, к советской власти и патриарху Тихону – соборяне приступили 3 мая, в три часа дня. Задолго до этого часа зал стал заполняться публикой, в ложах – иностранные корреспонденты, на хорах расставлены юпитеры для киносъемки. В точно назначенный час к залу обращается митрополит Сибирский Петр (Блинов): «Слово для доклада… предоставляется заместителю председателя Высшего церковного управления, протоиерею Александру Ивановичу Введенскому»[65].

Взгляды присутствующих устремлены к трибуне, на которой стоит высокий худощавый брюнет с восточным смуглым лицом. Два часа он держал в напряжении весь зал, представляя картину жизни церкви в последние годы, полные борьбы, ненависти, взаимных обвинений, надежд и несбывшихся мечтаний; призывая каждого ответить на вопросы: где, на чьей стороне правда – на тихоновской или обновленческой; благословить или анафематствовать освободительное движение в церкви? Введенский высказался за лишение патриарха Тихона сана и одновременно за упразднение самого института патриаршества[66].

Судя по занесенным в стенограмму выкрикам: «Правильно! Верно!», именно эти предложения вызвали среди слушателей наибольшие одобрение и поддержку. «Я знаю, – завершил свое выступление Введенский, – иногда церковным людям (в особенности находящимся за пределами этой залы) этот акт представляется нехристианским, актом сведения личных счетов, актом мести. Неправда… Я не сомневаюсь в том, что Собор, извергая Тихона из сана, сделает это со спокойной совестью, что это не акт мести, а Суд Божий, действующий через наше недостоинство… Церковь приветствует власть рабочих и крестьян. Она хочет полноты правды, она говорит: все отныне идем за Христом, и со Христом, осуществим его социальную правду, которая сейчас рождается в мире. Мы не губим церкви, мы любим ее, и мы снимаем анафему»[67].

Прений по докладу не открывали – и так всё всем было ясно! Все всё поддерживали! А пока предоставили слово секретарю собора А. И. Новикову, который зачитал постановление собора обновленческих епископов по делу патриарха Тихона, состоявшее накануне: «По бывшем суждении о патриархе Тихоне, собор епископов пришел к единогласному решению, что патриарх Тихон перед совестью верующих подлежит самой строгой ответственности: каре, лишению сана и звания патриарха за то, что он направлял всю силу своего морального и церковного авторитета на ниспровержение существующего гражданского и общественного строя нашей жизни, чем подвел под угрозу самое бытие Церкви».

– Огласите подписавшихся, – раздалось из зала.

– Довожу до сведения, – последовал ответ. – Под документом стоят подписи пятидесяти четырех архиереев, то есть всех присутствовавших на Соборе владык. Из них шестнадцать архиереев дореволюционного поставления.

Осуждение патриарха Тихона и его деятельности как «контрреволюционной» закреплено было и в соборной резолюции, гласившей: «Собор на основании канонов церкви сим объявляет патриарха Тихона лишенным сана и монашества и возвращенным в первобытное мирское положение. Отныне патриарх Тихон – мирянин Василий Беллавин».

Собор признал сам факт восстановления патриаршества на Поместном соборе 1917/18 года «определенно политическим, контрреволюционным» и потому отменил принятое на нем соборное постановление о восстановлении патриаршества. Перечислим и некоторые другие важные решения «разбойничего собора»: о введении женатого епископата, разрешении второбрачия духовенства, переходе на григорианский календарь в церковном богослужении, отказе от почитания святых мощей.

Отметим, что «Туркестанская правда» довольно регулярно информировала своих читателей о ходе подготовки судебного процесса против патриарха Тихона, о зарождении обновленческого движения и решениях обновленческого съезда, призывая «тихоновское духовное стадо» перестать молиться за «отступника от Христа» и «предателя Церкви»[68].

Начиная с весны – лета 1922 года церковный раскол стал реальностью и для Туркестанской епархии. В городе стали проводиться публичные диспуты между «староцерковниками» и сторонниками «Живой церкви». Чаще всего они собирались в зале «Колизей», являвшемся с 1913 года самым крупным театральным зданием во всем Туркестанском крае. Ранее здесь устраивались сеансы кинематографа, а в перерывах между ними выступали фокусники, акробаты, музыканты, танцовщицы, певцы, жонглеры, факиры, звукоподражатели; проводились чемпионаты по французской борьбе, в которых наряду с известными европейскими борцами участвовали узбекские богатыри – палваны.

В 1918 году здание «Колизея» было национализировано; концертный зал стал носить имя председателя ВЦИК Якова Свердлова. Именно в этом зале в апреле 1918 года на V съезде Cоветов Туркестанского края была провозглашена Туркестанская Автономная Советская Социалистическая Республика.

Теперь здесь чуть ли не еженедельно дискутировали сторонники и противники патриарха Тихона. Информация об этом публиковалась в газетах, а по городу развешивались красочные афиши. От епархии, как правило, выступал отец Валентин (Войно-Ясенецкий); со стороны «отступников» – отрекшийся от Бога протоиерей Ломакин, бывший миссионер Курской епархии, возглавивший антирелигиозную пропаганду в Средней Азии. Зачастую эти диспуты кончались посрамлением отступника веры, и верующие не давали ему прохода, спрашивая: «Скажи нам, когда ты врал: тогда ли, когда был попом, или теперь врешь?» Несчастный хулитель Бога стал избегать отца Валентина и упрашивал устроителей диспутов избавить его от «этого философа».

Обращаясь к местным обновленцам и конкретно к их лидеру протоиерею Григорию Брицкому (1871–1950), отец Валентин не только обличал деяния их московского центра, но и предупреждал о личной ответственности за свои действия перед Богом и людьми: «Вы, признав ВЦУ, несете на себе ответственность за все чудовищные постановления собора ваших единомышленников в Москве. С людьми, перед всем миром пожирающими правду Божию и разрушающими Церковь Христову, христианское общение, конечно, невозможно. Все-таки, в последний раз, с мукой сердечной взываю к Вам, опомнитесь, отец Григорий, сойдите с пути погибели и покайтесь перед Господом и людьми! Думаю, что теперь последний час, в который Господь Бог и люди могут еще простить Вас!»[69]

Со смелой проповедью против обновленцев выступил архиепископ Иннокентий (Пустынский), призывая сохранять верность патриарху Тихону и не входить ни в какие сношения с «живоцерковным» епископом, приезда которого ожидали.

Чтобы выстоять перед натиском обновленчества Иннокентий объявил 3 октября 1922 года о создании Туркестанской автокефалии, независимой от обновленческого ВЦУ и вместе с тем «состоящей в духовном общении со всеми другими православными епархиями и прекращающей свою самостоятельность, как только будет организован канонический законный центр». В тот же день отказались поддержать епископа Иннокентия и признали ВЦУ ряд протоиереев ташкентских церквей. Чуть позже о переходе в обновленчество заявили священники из ряда областей Туркестана. Все вместе «новые» обновленцы обратились в ВЦУ с просьбой признать сформированное ими епархиальное управление. С этого времени началась травля епископа Иннокентия и его сторонников в печати, хлынул поток писем во властные инстанции с требованием изолировать «контрреволюционера»-епископа.

Иннокентий собрал съезд духовенства Ташкентской и Туркестанской епархии, чтобы избрать двух кандидатов на возведение в архиерейский сан и тем не допустить захвата кафедры обновленцами. Выбор пал на архимандрита Виссариона (Зорина), который с 1917 года на разных постах служил в Туркестанской епархии, и отца Валентина Войно-Ясенецкого.

На чрезвычайном заседании епархиального совета архимандрит Виссарион был избран епископом Верненским и Семиреченским, викарием Туркестанской епархии. В январе 1923 года Иннокентий в сослужении с епископом Сергием (Лавровым)[70], находившимся с лета 1922 года в ссылке в городе Теджен, совершил в Ташкенте его наречение во епископа Верненского и Семиреченского. Однако должная быть после этого хиротония не состоялась, так как на следующий день нареченный епископ был арестован и выслан из Ташкента.

Опасаясь ареста, 29 января 1923 года архиепископ Иннокентий, отправленный обновленцами за штат, покинул паству и выехал в Москву, сохраняя за собой управление епархией. Несмотря на коллективные обращения верующих с просьбой вернуться в Ташкент для управления епархией на канонических основаниях, он остался в Москве. Только 7 февраля Иннокентий сложил с себя обязанности управляющего Туркестанской епархией.

В этих сложных обстоятельствах отец Валентин с протоиереем Михаилом Андреевым взяли на себя управление епархиальными делами и созвали в Ташкенте епархиальное собрание священников и членов церковных советов, отвергнувших «Живую церковь». Они призвали разъяснить верующим суть противостояния обновленцев и тихоновцев, постарались собрать воедино верующих и противостоять обновленцам.

Одновременно 13 февраля от имени президиума депутатов приходских советов Ташкента и окрестностей они направили архиепископу Иннокентию (Пустынскому) телеграмму, которую в копии направили также в адрес органов ГПУ Туркестана, В. И. Ленину, М. И. Калинину, председателю ВЦУ митрополиту Антонину (Грановскому), следующего содержания: «На основании требований православного населения Ташкента и его окрестностей просим Вас немедленно возвратиться в Ташкент для управления епархией на канонических основаниях, на что получено письменное сношение уполномоченного представителя Туркреспублики ГПУ 14/II-23 г. № 1254, что органы ГПУ Туркреспублики к вашему отъезду из Ташкента не причастны и против приезда в Ташкент Вашего не возражает. Глубокочтимых товарищей Ленина и Калинина покорнейше просим оказать содействие к выезду в Ташкент нашего епископа»[71].

В феврале 1923 года протоиерей Михаил Андреев и священник Валентин Войно-Ясенецкий обнародовали воззвание к православным Туркестанской епархии «Почему мы не признаем ВЦУ», в котором дали негативную оценку обновленческому расколу. 27 февраля в Благовещенской привокзальной церкви Ташкента по инициативе православных лидеров прошло собрание представителей приходских советов, на котором был учрежден «Союз приходов Туркестанской епархии» и переизбран состав Ташкентского епархиального управления.

Обновленцы продолжали наступать. 2–3 мая 1923 года они провели свой епархиальный съезд c участием двадцати делегатов от различных приходов. Съезд сформировал делегацию на Поместный собор, который готовилось проводить ВЦУ, а также единогласно постановил возбудить ходатайство перед ВЦУ о назначении Сергия (Лаврова), епископа Новороссийского и Черноморского, управляющим Туркестанской епархией.

Можно считать, что это была подлинная сенсация! Оказывается, по возвращении из Ташкента епископ Сергий, только недавно поддерживавший архиепископа Иннокентия, совершил новый виток в своей неординарной биографии: он резко отказался от автокефальных позиций и перешел на позиции обновленчества. В частности, в своем воззвании он призывал благословение на только что состоявшийся в Москве первый живоцерковный собор, а сам раскольничий собор именовался «пасхой после пасхи». Нисколько не смущаясь, Сергий Лавров предложил себя в качестве епископа обновленческой Туркестанской епархии. Правда, ВЦУ в Москве решило по-другому и на Ташкентскую обновленческую епархию был назначен «женатый епископ» Николай Коблов, занимавший до этого пост уполномоченного ВЦУ в Петрограде. После такой неудачи, не получив желаемого, епископ Сергий вновь сменил ориентацию и вскоре отошел от обновленцев. При выходе из раскола публичного покаяния он не приносил. Ему удалось обосноваться в Ташкенте, и, как покажут последующие события, надежд на Ташкентскую кафедру он не терял.

В мае 1923 года в Ташкент в ссылку приехал епископ Томский Андрей (Ухтомский). Узнав о положении дел в епархии, он назначил отца Валентина настоятелем собора и возвел в сан протоиерея. Как заявил Андрей (Ухтомский), патриарх Тихон дал ему право избирать кандидатов для возведения в сан епископа и тайным образом рукополагать их. Основываясь на этом, епископ предложил отцу Валентину восприять епископский сан. Поскольку по церковным правилам рукополагать епископа должны два или три епископа, а в Ташкенте был только один епископ, Андрей Ухтомский направил отца Валентина в Пенджикент, что недалеко от Самарканда, где находились несколько ссыльных епископов. А перед этим он тайно постриг его в монашество, выбрав и имя будущего епископа – Лука, в честь апостола-евангелиста, врача и иконописца.

Отъезд из Ташкента был тайным, поскольку за отцом Валентином уже велось скрытое наружное наблюдение сотрудниками республиканского НКВД. На поезде вместе с отцом Валентином выехали иеромонах, диакон и его сын Михаил. Утром 30 мая 1923 года они приехали в Самарканд, но найти извозчика для дальнейшего пути в Пенджикент оказалось почти невозможным: ни один не соглашался ехать, потому что все боялись нападения басмачей. Наконец, нашелся один смельчак. Ехали долго, но добрались благополучно. Епископ Волховский, викарий Орловской епархии, Даниил (Троицкий) и епископ Суздальский Василий (Зуммер), прочитав письмо епископа Андрея с просьбой совершить хиротонию отца Валентина во епископа Луку с назначением на викарную Барнаульскую кафедру, согласились. Правда, их смущало то обстоятельство, что отец Валентин не был архимандритом, а только иеромонахом, и не было наречения его в сан епископа. Однако они недолго колебались, вспомнили ряд примеров посвящения во епископа иеромонахов и успокоились.

На следующее утро, 31 мая, все отправились в маленькую церковь святителя Николая Мирликийского[72]. Заперли за собой дверь и не звонили в колокола, а сразу начали службу и в начале литургии совершили хиротонию. На ней присутствовал и протоиерей В. П. Свенцицкий (1881–1931), известный московский церковный писатель, находившийся в Пенджикенте в ссылке. Из церкви преосвященные Даниил и Василий и протоиерей Свенцицкий вернулись домой несколько раньше и встретили хиротонисанного епископа Луку архиерейским приветствием: «Тон деспотин ке архиереа имон ирие филатте ис полла ти деспота!»[73]. О состоявшейся хиротонии было сообщено патриарху Тихону, который признал ее законной и утвердил. Осталось тому свидетельство – удостоверение патриарха от 23 ноября 1923 года с коротким текстом: «Его преосвященство, как епископ православный, состоит со мной в каноническом общении»[74]. Этот факт отметает все дальнейшие спекуляции обновленцев и местных властей в Ташкенте о «незаконности» хиротонии епископа Валентина (Войно-Ясенецкого).

Так случилось, что в тот же день 31 мая, в который была совершена хиротония епископа Луки, наркомат внутренних дел распорядился изъять все документы Совета Союза приходов, организованного отцом Валентином, и принять меры местного руководства для его закрытия.

По возвращении в Ташкент епископ Андрей, ввиду невозможности скорого переезда новохиротонисанного епископа Луки на кафедру в Барнаул, попросил его возглавить Туркестанскую епархию. Таким образом, Ташкент стал одновременно кафедральным городом «тихоновской» и обновленческой епархий.

Первая архиерейская служба епископа Луки назначена была на 3 июня, воскресенье, день памяти равноапостольных Константина и Елены. Однако к тому времени все священники кафедрального собора разбежались, и служить епископу пришлось лишь с одним протоиереем Михаилом Андреевым. В алтаре присутствовал преосвященный Андрей (Уфимский).

В своей первой епископской проповеди Лука, обращаясь к своей собравшейся немногочисленной пастве, говорил: «Мне, иерею, голыми руками защищавшему стадло Христово от целой стаи волков и ослабленному в неравной борьбе, в момент наибльшей опасности и изнеможения Господь дал жезл железный, жезл архиерейский и великой благодатью святительской мощно укрепил на дальнейшую борьбу за целостность и сохранние Туркестанской епархии».

На следующий день студенты-комсомольцы Ташкентского университета устроили митинг. В принятом постановлении они потребовали от руководства университета увольнения профессора медицины, принявшего сан епископа.

Профессура, врачи и вообще интеллигенция Ташкента смотрели на религиозность В. Ф. Войно-Ясенецкого как на «своеобразное чудачество» и не придавали этому особого значения. А вот руководство университета оказалось в неловкой и сложной ситуации. В своих воспоминаниях И. А. Кассирский свидетельствует: «Когда профессор Войно-Ясенецкий стал церковным деятелем – архиепископом Лукой, – перед администрацией больницы и особенно университета, медицинского факультета и перед партийными органами возникли довольно сложные задачи. Как быть с новоявленным “протопопом Аввакумом” и одновременно профессором недавно открывшегося, первого в Средней Азии вуза, воспитателем советской молодeжи и крупнейшим специалистом, блестящим хирургом? В церкви он произносил проповеди, в предоперационной повесил икону, перед операцией спрашивал у ассистентов о больном: православный, христианин? Если да, то крестил пациента, затем крестился перед иконой и лишь после этого торжественно произносил: “Скальпель!”».

Войно-Ясенецкий самостоятельно развязал завязавшийся сложный узел: уволился по собственному заявлению. Следует подчеркнуть, что епископ Лука жестко противостоял обновленчеству, но не был политическим противником новой государственной власти. Даже более того, он считал ее «народной», «законной». Не случайно в своем последнем до ареста обращении (завещании) Лука наказывал пастве держаться избранного пути (то есть быть сторонниками Патриаршей церкви) и ни в коем случае не иметь какого-либо общения с «живоцерковниками», не подчиняться «лжемитрополиту», то есть обновленческому епископу Николаю (Коблову), которого он назвал «лютым вепрем, возлегшим на горнем месте»[75]. Но в отношении власти наставлял: «Против власти, поставленной нам Богом по грехам нашим, никак нимало не восставать и во всем ей смиренно повиноваться». «Контрреволюционера» и «антисоветчика» из него впоследствии будут «лепить» органы ОГПУ-НКВД, намеренно превращая антиобновленческую позицию епископа в политическое противостояние власти.

10 июня епископ Лука отслужил свою вторую воскресную всенощную. В 11 часов вечера раздался стук в наружную дверь его дома. Затем последовали обыск и арест. Епископ простился с детьми и Софией Сергеевной и в первый раз вошел в «черный воронок». Так положено было начало одиннадцати годам тюрем и ссылок.

12 июня в «Туркестанской правде» был напечатан фельетон Горина «Воровской архиепископ Лука», в котором доказывалась «незаконность» с канонической точки зрения хиротонии Луки. А потому, утверждал автор, архиерейскую кафедру он захватил, незаконно, «воровским образом», за что должен быть «извержен». Приведем фрагмент, ярко характеризующий стиль изложения:

«…Жарко облобызав десницу бывшего Андрея Ухтомского, Валентин Ясенецкий в награду заполучил от него назначение викарием Томской епархии под именем епископа Барнаульского. Рукоположения же поехал он искать в богоспасенный город Пенджикент, где в ссылке томятся два других воровских архиерея Василий и Даниил. Эти-то воровские архиереи чисто воровским образом в Пенджикентской часовне без народа, без свидетелей и рукоположили честолюбивого “Валентинушку” в воровского епископа Луку… Как назначение, так и рукоположение “Валентинушки” есть действие абсолютно незаконное, как произведенное ссыльными неправомочными архиереями и вне пределов собственных их епархий»[76].

Так насильственными административными мерами власть изъяла епископа Луку из церковной среды. Но и в его отсутствие все лето 1923 года в Ташкенте продолжалась борьба «Живой церкви» против священников и верующих, оставшихся преданными «тихоновской церкви». В начале июля 1923 года в Ташкент прибыл новый управляющий обновленческой епархии – епископ Николай (Коблов). Деятельность его была направлена в основном на силовое подчинение православных приходов своей власти. При этом староцерковное духовенство, сопротивлявшееся «обновлению епархиальной жизни», смещалось с настоятельских мест, некоторые священники подверглись арестам и ссылкам. В ведение обновленческого Ташкентского епархиального управления перешли крупные ташкентские храмы: Спасо-Преображенский кафедральный собор, Иосифо-Георгиевский собор, Благовещенский вокзальный собор, Сергиевская церковь. Многочисленные ташкентские верующие, сохранявшие верность патриарху Тихону («тихоновцы», или «староцерковники», как их называли), остались без храмов. Верующие сообщали патриарху Тихону о бедственном положении православных Ташкента. Один из них в сохранившемся до наших дней письме сообщал патриарху: «Православные церкви ныне запечатаны все до единой и переданы группе верующих “живой церкви”, молящиеся разогнаны. Православная церковь в Туркестане ныне не существует. Прошу Вас, Святейший Патриарх, принять посильное, в Ваших условиях, участие в судьбах нашей православной церкви и спасти положение всех православных, ныне не имеющих места, где помолиться Господу Богу нашему»[77].

Власти подыгрывали обновленцам. Основная газета Туркестана «Туркестанская правда» на своих страницах постоянно печатала разоблачительные статьи под заголовками: «Поп-мошенник», «Завещание лже-епископа Ясенецкого», «Гибель богов», «Попы дерутся». Печаталась информация об антирелигиозных лекциях, которые заканчивались непременным принятием резолюций с пожеланиями скорейшего закрытия церквей и превращения их из «очагов суеверия» в школы и кульпросветучреждения.

1 августа газета поместила большое интервью с обновленческим епископом Николаем (Кобловым)[78]. Имя епископа Луки повторялось в интервью несколько раз, и всякий раз в сопровождении политических проклятий. Его деятельность оценивалась как «контрреволюционная демагогическая работа», ибо, как считал автор, была направлена не только против «обновления», но и против советской власти. Процитируем некоторые высказывания епископа: «Туркестанская епархия потрясена смутой, внесенной ташкентскими автокефалистами. Клеветой и демагогией таких лиц как Ясенецкий и Андреев опорочено ВЦУ, обновленческое движение, обманута масса, терроризована та часть духовенства и мирян, которые понимают, где истина и кому на руку контрреволюционная демагогическая работа»[79].

К середине августа все было кончено: все храмы в городе перешли к «живоцерковникам».

Епископ Николай (Коблов), хоть и говорил о себе как об «обновленце», но правил по-старинке: одних священнослужителей, противящихся его власти, свергал; других, его поддерживавших, всячески «ублажал» наградами и «хлебными» местами. Все это вызывало ропот и недовольство; делегации «обиженных» потянулись в Москву, в ВЦУ, с жалобами. В итоге в феврале 1924 года Коблов вынужден был покинуть Ташкент. На обновленческую Туркестанскую кафедру был назначен митрополит Николай (Федотов), бывший до этого обновленческим митрополитом Киевским. Он управлял епархией в 1924–1927 годах.

Глава 4

Годы арестов, тюрем, ссылок

1923–1942

Я полюбил страдание, так удивительно очищающее душу. Ибо должен засвидетельствовать вам, что когда шел я по весьма тяжкому пути, когда нес тяжкое бремя Христово, оно нисколько не было тяжело, и путь этот был радостным путем, потому что я чувствовал совершенно реально, совершенно ощутимо, что рядом со мною идет Сам Господь Иисус Христос и поддерживает бремя мое и крест мой.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Первый арест и ссылка. Туруханский край. 1923–1926

10 июня 1923 года вместе с епископом Лукой были арестованы епископ Андрей (Ухтомский) и протоиерей Михаил Андреев. Им было предъявлено обвинение в нарушении ряда статей Уголовного кодекса в части ведения антисоветской пропаганды, невыполнения распоряжений местной власти, распространения дискредитирующих советскую власть слухов, поддержки международной буржуазии, призывов к неподчинению власти, поддержания связи с ссыльными епископами. Священнослужители были помещены во внутреннюю тюрьму ОГПУ в одиночные камеры.

Первый допрос епископа Луки был совершенно нелепым: спрашивали о знакомстве с людьми, фамилии которых он слышал первый раз, о сообществе оренбургских казаков, о которых епископ тоже ничего не знал. Впоследствии выяснилось, что епископу дополнительно инкриминировали связи с оренбургскими контрреволюционными казаками и шпионаж в пользу англичан через турецкую границу.

Однажды ночью вызвали на допрос, продолжавшийся часа два. Расспрашивали о политических взглядах, об отношении к монархии и к советской власти.

– Вообще-то я всегда был демократом, – ответил Лука.

– Так кто же вы – друг наш или враг наш? – поставил вопрос ребром удивленный чекист.

– И друг ваш, и враг ваш. Если бы я не был христианином, то, вероятно, стал бы коммунистом. Но вы воздвигли гонение на христианство, и потому, конечно, я не друг ваш[80].

Из личных показаний епископа Луки (Войно-Ясенецкого)

18 июня 1923 г.

…Я тоже полагаю, что очень многое в программе коммунистов вполне соответствует требованиям высшей справедливости и духу Евангелия.

Я тоже полагаю, что власть рабочих есть самая справедливая и лучшая форма власти.

Но я был бы подлым лжецом перед правдой Христовой, если бы своим епископским авторитетом одобрил бы не только цели революции, но и революционный метод. Мой священный долг учить людей тому, что свобода, равенство и братство священны, но достигнуть их человечество может только по пути Христову – пути любви, кротости, отвержения от себялюбия и нравственного совершенствования. Учение Иисуса Христа и учение Карла Маркса – это два полюса, они совершенно несовместимы, и потому Христову правду пожирает тот, кто, прислушиваясь к советской власти, авторитетом Церкви Христовой освящает и покрывает все ее деяния.

Для меня совершенно непонятно, зачем советское правительство покровительствует этим лжецам[81]: разве они имеют хоть тень авторитета в глазах народа? Разве народ не будет считать черным все то, что они назовут белым? Зачем советское правительство топит нас, активных борцов за социальную правду? Разве наш огромный церковный авторитет не надо использовать для борьбы с губящим Россию нравственным растлением?

Цит. по: Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 125–126.

На время епископа оставили в покое и даже из подвала перевели в другое, более свободное помещение.

Находясь в тюрьме, Лука не оставлял своей мечты завершить рукопись книги «Очерки гнойной хирургии». Ему оставалось написать одну, последнюю главу. Без всяких надежд он обратился к начальнику тюрьмы с просьбой дать возможность дописать книгу. Тот был столь «любезен», что предоставил свой кабинет, и епископ работал за его столом, когда начальник уходил со службы. По окончании работы на заглавном листе написал: «Епископ Лука. Профессор Войно-Ясенецкий. Очерки гнойной хирургии». Так удивительным образом сбылось предчувствие, пришедшее к земскому врачу Войно-Ясенецкому в городе Переславле-Залесском. Именно из тюрьмы рукопись книги была отправлена в государственное издательство. Одновременно Лука направил письмо наркому просвещения А. В. Луначарскому, который ведал и делами издательскими, с просьбой утвердить титульный лист монографии в его редакции. Луначарский ответил решительным отказом, сообщая, что «советское государственное издательство не может выпускать книг епископа Луки»[82].

Пребывание епископа Луки и его подельников в заключении пришлось на события в далекой Москве, складывавшиеся вокруг судебного процесса над патриархом Тихоном. 16 июня патриарх направляет в Верховный суд РСФСР собственноручно написанное заявление. В нем он фактически обобщил свои высказывания, ранее сделанные на допросах (даже в тех же словах и выражениях, что и в протоколах), и признал свою былую «враждебность к советской власти», выразившуюся в воззвании по поводу заключения Брестского мира, в анафематствовании советской власти, в воззвании против декрета об изъятии церковных ценностей, а также признал справедливость выдвинутого в отношении него обвинительного заключения. Завершил патриарх заявление словами: «Я отныне советской власти – не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции»[83].

Заявление было напечатано 27 июня 1923 года в газете «Известия», а 1 июля там же для сомневающихся была напечатана ксерокопия заявления с подписью патриарха Тихона. Нам представляется, что со стороны патриарха это не способ или некая уловка уйти от ответственности, а слова, свидетельствующие об искреннем переосмыслении им столь сложных и тяжких обстоятельств жизни России, Православной церкви и своей личной судьбы в прошедшие годы. Он не мог не понимать, что если в церковной среде было немало тех, кто ему сочувствовал и поддерживал, то за пределами церкви такой поддержки у него не было, все же общество стало иным, чем в те дни, когда он был избран на патриарший престол.

Заявление патриарха в Верховный суд в спешном порядке рассматривалось по инстанциям, в том числе 26 июня на заседании Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б), которая постановила: патриарха Тихона из-под стражи освободить 27 июня. В тот же день патриарх служил в Большом соборе Донского монастыря. Не только храм, паперть, но и площадь перед ним были запружены народом. С амвона патриарх заявил, что вновь, после временного перерыва, приступает к исполнению своих пастырских обязанностей. В принятых им Обращении от 28 июня 1923 года[84] и Послании от 1 июля 1923 года[85] он разъяснял пастве свою позицию в отношении раскольников, которых он осудил, объявил все их распоряжения недействительными и ничтожными, а совершенные ими церковные таинства – безблагодатными. Осудил он и отверг как канонически неверные решения обновленческого собора, прошедшего в мае 1923 года. Обращаясь к теме отношений с государством, патриарх повторил и развил идеи, высказанные им в заявлении в Верховный суд. Главная мысль: «церковь аполитична и не желает отныне быть ни белой, ни красной, она должна быть и будет единою, соборною, апостольской церковью, и всякие попытки, с чьей бы стороны они ни исходили, ввергнуть церковь в политическую борьбу должны быть отвергнуты и осуждены»[86].

Получив информацию об освобождении патриарха Тихона, о его новом отношении к власти и обновленцам, епископ Лука пишет заявление в Туркестанское ОГПУ. В нем он указывает, что лояльность патриарха в отношении советской власти и последующее его освобождение снимают с арестованных вину в принадлежности к «контрреволюционной патриаршей церкви». Но во внимание это обращение Луки не было принято, и следствие шло своим чередом.

2 июля ОГПУ подготовило заключение в отношении епископов Андрея (Ухтомского), Луки (Войно-Ясенецкого) и протоиерея М. Андреева. В нем перечислены были их «уголовные преступления»: невыполнение распоряжений местной власти; агитация «в помощь международной буржуазии»; «использование религиозных предрассудков масс» с целью возбуждения сопротивления законным решениям власти; «сношение» с ссыльными епископами, находящимися в Туркестане. Для местных сотрудников ОГПУ «преступления церковников» против советской власти были абсолютно доказанными, но они не желали «из политических соображений», чтобы дело слушалось гласным порядком. То есть они прекрасно понимали, что публичный суд вызовет озлобление и протесты в верующей массе, сочувствующей и Луке, и сторонникам патриарха Тихона. А потому ответственность перекладывали на комиссию НКВД по административным высылкам, которая и должна была определить сроки и место ссылки.

5 июля заключение ОГПУ было рассмотрено на заседании Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б). Решение оказалось довольно неожиданным: все трое были освобождены из-под ареста, но, учитывая внесение ими своими проповедями «возбуждения среди населения», предложено было выслать их из Туркестана в административном порядке.

Сотрудники ОГПУ посчитали, что решение парторгана принято «в силу неполной информации и осведомленности по делу». Но пришлось подчиняться. 9 июля было составлено новое постановление, в соответствии с которым протоиерей М. Андреев и епископ Лука освобождались из заключения под подписку о самостоятельном выезде в Москву с последующей явкой в секретный отдел ОГПУ (Лубянка, 2) для окончательного решения по делу.

На сборы в Москву епископу Луке дан был один день. Всю ночь бывшая квартира главного врача больницы была наполнена прихожанами собора, пришедшими проститься со своим пастырем.

Рано утром Лука пришел на Боткинское кладбище. В одиночестве посидел возле могилы жены. Бог знает, когда он вернется в Ташкент, к любимой жене, к служению науке… Неизвестность не пугала. Болело сердце за детей. Вернувшись домой, он простился с ними, каждого обняв и поцеловав, произнес какие-то ободряющие слова.

Епископ отправился на вокзал и занял место не в арестантском, а в пассажирском вагоне. После первого, второго и третьего звонков и свистков паровоза состав минут двадцать не двигался с места. Как потом узнал епископ Лука, люди легли на рельсы, желая удержать епископа в Ташкенте. Но, конечно, это было невозможно.

Спустя неделю, 17 июля, Лука прибыл в Москву и сразу явился в ОГПУ. После короткого, ничего не значащего допроса, ему объявили, что он может свободно жить в Москве в течение недели, а потом должен снова явиться в ОГПУ. Скорее всего, это было связано с ожиданием документов из Ташкента. Воспользовавшись неожиданной свободой, Лука дважды посетил патриарха Тихона и даже служил совместно с ним в церкви Воскресения Христова в Кадашах.

При вторичной явке в ОГПУ 24 июля епископа Луку арестовали и отправили в Бутырскую тюрьму. После недельного пребывания в карантине его поместили в уголовную камеру, в которой, однако, бандиты и жулики отнеслись к нему довольно прилично. В тюремной больнице он впервые встретился и познакомился с новгородским митрополитом Арсением (Стадницким), находившимся в тюрьме в связи с делом патриарха Тихона по обвинению его в воспрепятствовании изъятию церковных ценностей. А в тюремной библиотеке владыке удалось достать Евангелие на немецком языке, и он усердно читал его. Однажды, к большому удивлению, его вызвали на свидание с сыном Михаилом, испытавшим массу злоключений после ареста отца. От сына он узнал о притеснениях в отношении своей семьи в Ташкенте. Семью выселили из квартиры, и они проживали в каком-то полуподвале.

В последних числах августа VI отдел СО ГПУ в своем заключении по делу епископа Луки и протоиерея Михаила Андреева «полагал» подвергнуть обоих «административной высылке в Нарымский край на два года каждого». Комиссия по высылкам при НКВД согласилась с этим предложением.

Информация о местонахождении и положении епископа Луки иногда появлялась на страницах «Туркестанской правды». Чуть позже та же газета устами бывшего протоиерея Ломакина сообщила, что епископа Луку гражданская власть «засадила в Бутырки», и, по слухам, по окончании заключения он будет отправлен в Сибирь[87].

Последние похождения Ясенецкого

Туркестанским епархиальным управлением получено уведомление от высшего церковного управления, что высланный из Ташкента лжеепископ Лука Ясенецкий запрещен в священнослужении, даже как священник, и высылается из Москвы в распоряжение Сибирского областного церковного управления на предмет назначения его псаломщиком.

Из духовного князя, о чем мечтал юродствующий профессор, да в простые дьячки.

Вместо епископского почета – раздувай кадило, собирай поминальные лепешки, да пой аллилуйя.

О, горькая превратность судьбы!

А ташкентские кликуши и головотяпы тешили себя надеждой, что их батюшка-Лука вернется к ним в Ташкент чуть ли не митрополитом.

И вновь будет их учить мракобесию и благочестивой контрреволюции.

О, мечты, мечты —

Где ваша пленительная сладость?

Туркестанская правда. 1923, 21 августа.

В начале ноября большую партию арестантов Бутырской тюрьмы погнали пешком через всю Москву в Таганскую тюрьму – центральный пересыльный пункт, где формировались «команды» для отправки кого в дальнюю тюрьму, кого к местам ссылок. Здесь Лука заболел тяжелым гриппом и около недели пролежал в тюремной больнице с температурой под 40 градусов. В начале декабря Лука и протоиерей Андреев этапом, в тюремных вагонах, по железной дороге с остановками в узловых городах в пересыльных тюрьмах, отправлены в Сибирь.

…Поезд пришел в Тюмень. Ссыльных разместили в тюрьме, где они прожили около двух недель. Все это время епископ Лука болел, лежа без врачебной помощи. Далее ссыльных везли в «столыпинском» арестантском вагоне, состоявшем из отдельных камер с решетчатыми дверями и узкого коридора с маленькими, высоко расположенными оконцами. В каждой из камер сидело до четырех человек. По пути делали остановки: Омск… Новониколаевск (Новосибирск)… Красноярск… Енисейск.

Енисейск был местом ссылки на протяжении всей российской истории. Кого он только не видел: опальных бояр и воевод, царственных самозванцев и лиц, покушавшихся на царские особы, участников крестьянских войн и польских восстаний, декабристов и первых русских социалистов, народовольцев и первомартовцев, социал-демократов и большевиков… Среди ссыльных было немало представителей религиозных организаций: раскольников, первым из которых был протопоп Аввакум, а также сектантов различных направлений.

Теперь Енисейск стал конечным пунктом для ссыльных, прибывших 18 января 1924 года. Епископа Луку и священников поселили в просторной квартире с гостиной, в двухэтажном доме Забоевых, что на Ручейной улице[88]. Здесь они прожили около двух месяцев. Хотя начало пребывания в Енисейске совпало со смертью и похоронами В. И. Ленина в Москве и наверняка эти события каким-то образом партийными и советскими органами отмечались и в Енисейске, в воспоминаниях Луки об этом нет ни строчки.

Епископ Лука, нигде и никогда не забывавший своего врачебного долга, сразу отправился в местную больницу. С разрешения заведующего, В. А. Башурова, он начал проводить хирургические и гинекологические операции. После первых же удачных сложнейших операций народ из соседних сел и деревень хлынул в Енисейск на прием к чудо-доктору. Список больных был составлен на три месяца вперед. Но бескорыстный врач столкнулся с неожиданным противодействием со стороны местных фельдшеров, катастрофически терявших заработок. Они стали жаловаться властям на «попа», который бесконтрольно проводит «безответственные» операции. Доносы упали на подготовленную почву: местная администрация и органы ОГПУ решили проучить строптивого ссыльного. Его вызвали в отдел ОГПУ. Едва Лука, как всегда, в рясе и с крестом, переступил порог, чекист заорал:

– Кто это вам позволил заниматься практикой?

– Зачем же вы начинаете так разговор? – с достоинством ответил профессор. – Либо вы встаньте, либо я сяду, тогда и беседовать нам будет удобнее.

Чекист не ожидал такого ответа, растерялся, предложил «попу» сесть.

Разговор пошел ровнее. Войно-Ясенецкий сказал:

– Я не занимаюсь практикой в том смысле, какой вы вкладываете в это слово. Я не беру денег у больных. А отказать больным, уж извините, не имею права. Давал в университете Гиппократову клятву – помогать каждому, кто ко мне обратится.

После этого власти стали смотреть на медицинскую практику ссыльного профессора несколько более снисходительно. Как и в Ташкенте, в операционной у епископа стояла икона с теплившейся перед ней лампадой. Рассказывали, что перед операцией он всегда ставил йодом крест на теле больного. Но все равно чекисты регулярно подсылали «разведчиков», чтобы удостовериться, что он действительно лечит безвозмездно. Своим многочисленным благодарным пациентам врач Войно-Ясенецкий обычно говорил: «Это Бог вас исцелил моими руками. Молитесь Ему».

В городе было много церквей, но их священники уклонились в «живоцерковный» раскол, и посещать их Луке и его спутникам было невозможно. Потому богослужения по воскресным и праздничным дням они проводили в своей квартире. Сюда приходили верующие, оставшиеся верными Патриаршей церкви.

Лука объявил себя законным представителем патриарха Тихона, епископом Красноярским и Енисейским. Каждый раз за богослужением епископ проповедовал. Закрыт был и находившийся в городе известный Иверский женский монастырь. Двух его бывших послушниц Лука постриг в монашество, дав им имена своих небесных покровителей: старшую назвал Лукией (Верхотурова), а младшую – Валентиной (Черкашина). Как ангелы-хранители они оставались рялом со святителем в тяжкие месяцы ссылки, а по ее окончании уехали вместе с ним в Ташкент, и там помогая ему во всем.

С появлением Луки церковная жизнь в городе изменилась: стал заметен отток верующих от обновленцев, что рушило планы и безбожников, и чекистов. И как результат – 3 марта ОГПУ арестовало епископа Луку и определило ему новое место проживания, за 450 верст от Енисейска – в деревне Хая, что на реке Чуне, притоке Ангары, среди бескрайней лесной пустыни.

До райцентра – села Богучаны, известного с начала XVII века и насчитывавшего порядка 500 жителей – Лука вместе со спутниками, протоиереями Илларионом Голубятниковым и Михаилом Андреевым, добирался на лошадях по замерзшему Енисею и Ангаре. Тут их разлучили: протоиереев направили в ближайшие деревни, а Луке предстояло проехать еще 120 верст. В деревню Хая он и прибыл 16 марта. Здесь еще была глубокая зима. Дома занесены снегом до крыш. Морозно. Поселился он в доме одного крестьянина, где ему отвели две комнаты, в одной из которых вместе с монахинями он совершал богослужение.

Несмотря на трудности, Лука писал родным: «Обо мне не беспокойтесь. Господь отлично устроил меня в Хае. Я радостен, глубоко спокоен, никаких нужд не испытываю – монахини с большой любовью заботятся обо мне»[89].

Лука не знал, что верная ему паства ходатайствовала перед высшими властями о возвращении своего пастыря из ссылки. Так, 30 мая 1924 года православные верующие Ташкента направили коллективное заявление в Президиум ВЦИК с просьбой о возвращении епископа Луки. В устном ответе им сообщили, что просьба может быть удовлетворена. Об этом сообщили патриарху Тихону, о чем имеется резолюция патриарха от 7 июня 1924 года: «Слава Богу!» Но, к сожалению, фактическое решение не состоялось и положение Луки осталось без изменения.

Довелось Луке и успешно оперировать в Хае старика по удалению катаракты. Вместе с сопровождавшими его монахинями совершить погребение умершего крестьянина.

Неожиданно 5 июня в Хае появился представитель ОГПУ с приказом о возвращении епископа Луки в Енисейск. Без сожаления Лука вместе с монахинями покидал место ссылки. Им предстояло возвращаться в сопровождении двух провожатых верхом, на лошадях, а также на лодках, преодолевая опасные пороги. По прибытии в Енисейск Луку вновь заключили в тюрьму, в одиночную камеру. Но через несколько дней выпустили.

Вторичное пребывание в Енисейске продолжалось с 10 июня по 23 августа 1924 года. Лука, с одной стороны, продолжил свою врачебную практику в больнице, а с другой – совершал богослужения на дому и в Преображенском храме, проповедовал, рукополагал священников. Его церковная активность по-прежнему вызывала раздражение у ОГПУ, которое требовало запретить ему служить и проповедовать и незамедлительно выслать в Туруханск, отстоящий почти на полторы тысячи километров к северу от Красноярска.

Когда из Красноярска пришел караван, состоявший из небольшого парохода, буксировавшего несколько барж, Луку поместили на одной из них вместе с отправляемыми в Туруханский край социал-революционерами. Монахини Лукия и Валентина хотели провожать епископа, но этого им не позволили. Владыка имел при себе хирургический инструмент и на каждой остановке принимал больных, делал операции. Добрая молва летела быстрее его продвижения по Северному краю.

30 августа караван достиг Туруханска, небольшого северного поселения. Когда Лука сходил с баржи на берег, толпа народа, ожидавшая его, вдруг опустилась на колени, прося благословения. Так народ признавал своих святых!

Городом это поселение можно было назвать лишь условно и только потому, что на всю тысячекилометровую тайгу и тундру, обрывающуюся береговой линией Северного Ледовитого океана и к югу теряющуюся в приангарских лесах, Туруханск был самым крупным после Енисейска и являлся официальным центром огромного Туруханского края. Сообщение с Большой землей и со всем миром могло осуществляться летом только по Енисею и его притокам. В так называемый «северный завоз» сюда доставляли продукты, топливо, одежду, лекарства и все прочее, что необходимо для жизнедеятельности человека. Суровой зимой городок оказывался как бы в блокаде, и в крайнем случае можно было только на собачьих упряжках с нартами выехать в ближайшие деревни. Проживали здесь в основном охотники и рыбаки. Для них, казалось, имелось все необходимое: школа и тюрьма, больница и почта, мастерская и склад пушнины (фактория «Сибпушнины»), магазин, ну и, конечно, крайисполком. Обходились здесь без достижений цивилизации: водопровода, канализации, электричества и даже хлебопекарни. Дороги и тротуары создавались без участия человеческих рук – они просто-напросто протаптывались жителями, и чем нужнее жителям был пункт посещения, тем они были шире и тверже. Все вместе они спускались с высокого косогора, на котором располагался Туруханск, к широкой береговой полосе, к устью реки Нижняя Тунгуска, которая впадает в этом месте в Енисей.

Луку разместили в квартире врача местной больницы и предложили вести врачебную работу. Вместе с двумя помощниками – фельдшером и медсестрой – врач Войно-Ясенецкий делал сложные операции, спасал людей. В операционной, как это было и в Ташкенте, владыка Лука поместил иконку, перед которой теплилась лампадка. Перед каждой операцией всегда творил молитву, как и прежде, ставил на теле больного йодом крест и только потом приступал к работе.

А по воскресным и праздничным дням епископ Лука совершал богослужения и проповедовал в церкви, священник которой и прихожане после бесед с Лукой принесли покаяние за уход в обновленческий раскол и вернулись в патриаршую церковь. Паства, желая выразить уважение епископу, привозила его с почетом на покрытых коврами санях от больницы, находившейся почти в километре от церкви. Число верующих, отходивших от обновленцев, посещавших храм в будни и праздники и совершавщих религиозные обряды и требы, с каждым днем возрастало.

Некоторое время спустя епископа неожиданно пригласили в Туруханский краевой совет. Встретил его председатель совета В. Я. Бабкин. С революционной прямотой он обратился к епископу:

– Вы, профессор, бросьте эту священническую дурь и занимайтесь медициной, а мы будем хлопотать за Вас, чтобы вам досрочно закончили ссылку.

– Это невозможно, я не могу пойти на какие-либо сделки с совестью, – отвечал епископ.

Очередная неудача «обезвредить» епископа Луку не остановила власти, которые следили за каждым его шагом и только ждали случая, чтобы наказать его. Случай представился.

На прием к врачу пришла молодая женщина с больным ребенком. Как обычно, перед приемом, врач заполнял историю болезни.

– Как зовут ребенка? – спросил врач.

– Атом, – был ответ.

– Что же это за имя и кто его выдумал?

– Имя современное. Выдумали сами.

– Почему не назвали поленом или окном?

На беду, женщина оказалась женой Бабкина. Понятно, что она поведала мужу о разговоре в больнице. Бабкин воспринял поведение врача как контрреволюционное выступление против партийно-советского курса, против антирелигиозной пропаганды и материалистической науки. Тут же написал заявление-донос в крайком РКП(б) с требованием «сделать выводы по поводу действий Ясенецкого-Войно». На лист легла короткая резолюция секретаря крайкома в адрес уполномоченного ОГПУ по Туруханскому краю: «для сведения и принятия мер».

Меры немедленно приняли. 5 ноября епископа вызвал уполномоченный Енисейского губотдела ОГПУ по Туруханскому краю Отто Семенович Стильве. Без обиняков начал разговор с требований и запрещений:

– Вам запрещается благословлять больных в больнице, проповедовать в монастыре.

– Предъявите запрещение, – вежливо попросил Лука.

– Необязательно, – был ответ.

– По архиерейскому долгу не могу отказывать людям в благословении. Если запрещаете, повесьте на больничных дверях объявление о запрещении больным просить у меня благословение.

– Вот еще что, – как будто припоминая, проговорил чекист, – ездить в монастырь на покрытых коврами санях не надо.

– Как же я скажу об этом людям, которые с чистым сердцем делают это?

– Как… да после проповеди и скажите.

– Нет… Опять же… если запрещаете, так и скажите сами об этом крестьянам.

– Поясняю, гражданин врач Войно-Ясенецкий, что за отказ от прекращения контрреволюционных действий может последовать арест, а то и продление срока высылки или высылка в еще более отдаленные места. А теперь, – он положил перед Лукой листок с запретами, – ознакомьтесь и дайте письменную подписку об этом.

Ознакомившись с документом, предъявленным чекистом, епископ Лука написал: «5/XI. 24 г. Дано сие уполномоченному Ен[исейскому] ГО ОГПУ по Туруханскому краю в том, что я поставлен в известность о том, что мне запрещено отправление богослужения в местной церкви, также чтение проповедей и т. д. и вообще выступление на религиозную тему, в чем и подписываюсь.

Епископ Лука (Ясенецкий-Войно).

Подписку отобрал Уполн[омоченный] (О. Стильве)»[90].

Столь беспардонное вмешательство в церковную жизнь вынудило епископа Луку на крайний шаг: он подал заявление об увольнении из Туруханской больницы с указанием причин. Теперь уже скандал разгорелся между краевым отделом здравоохранения и отделом ОГПУ. Пока партийно-советские и судебно-репрессивные органы решали вопрос о судьбе епископа Луки, переписываясь между собой, туруханский чекист О. Стильве взял инициативу на себя.

7 декабря он допросил епископа Луку по фактам его «контрреволюционной деятельности» и сразу же принял решение о начале следствия. Луке вменялось: распространение в контрреволюционных целях ложных слухов, размещение в госучреждении религиозных изображений, возбуждение суеверий в массах путем совершения обманных действий. Тут же, чтобы епископ «не мог уклониться от суда и следствия», было определено новое место высылки из Туруханска – в деревню Плахино. После чего епископ был препровожден в ГПУ, благо здание больницы располагалось рядом. Уполномоченный ОГПУ О. Стильве встретил его с большой злобой и объявил:

– В соответствии с законом, я должен ознакомить вас с постановлением о предъявлении вам обвинения в нарушении ряда статей Уголовного кодекса.

– Вы это сделаете устно или предъявите текст?

– Не торопитесь, предъявлю… прочитаете и распишитесь об ознакомлении. А сейчас сообщу о принятом по вашему делу решении. За постоянно свершаемые контрреволюционные деяния вы должны немедленно уехать дальше из Туруханска.

– Как так… прямо сейчас?

– Почему «прямо сейчас»? Даю вам на сборы полчаса.

– Куда же именно высылают меня?

– На Ледовитый океан, – прозвучал раздраженный ответ.

Лука спокойно вышел из здания. Во дворе стояли сани, запряженные парой лошадей, рядом с ними милиционер. Жестом он показал, что надо садиться. Пока Лука усаживался, шепнул ему на ухо:

– Пожалуйста, пожалуйста, профессор, собирайтесь, как можно быстрее: нам нужно только выехать отсюда и поскорее доехать до ближайшей деревни, а дальше поедем спокойно.

Путь по замерзшему Енисею в сильные морозы был очень тяжел. За короткий зимний день проходили 70–80 километров. Ночевали в прибрежных маленьких деревушках – станках. Бывало так, что после длительной и безостановочной езды Лука столь ослабевал и замерзал, что не мог самостоятельно выйти из повозки. Тогда его просто брали на руки и вносили в избу, где долго отогревали. Так доехали до Северного полярного круга, за которым стояла деревушка Курейка – самое северное поселение Туруханского края. Оно появилось в XIX веке как крохотный перевалочный пункт на почтовом пути по енисейскому водному тракту. В 1914–1916 годах здесь отбывал ссылку И. В. Сталин. Жуткие места – бесконечная свирепая зима, короткое сырое лето и беспрерывные холодные пронизывающие ветра.

Но надо было двигаться далее, преодолеть еще 230 километров. Все время рядом был милиционер, который как-то признался, что чувствует себя в положении Малюты Скуратова, везущего митрополита Филиппа в Отрочь монастырь. Наконец достигли конечного пункта – деревни Плахино. Это был совсем небольшой станок, состоявший из трех изб и еще двух больших, как показалось поначалу епископу, груд то ли навоза, то ли соломы. При приближении они оказались жилищами двух небольших семей. Епископ с милиционером вошли в главную избу, и вскоре сюда же вереницей прошли немногочисленные жители Плахино. Все низко поклонились и попросили благословения. Председатель станка сказал: «Ваше Преосвященство! Не извольте ни о чем беспокоиться, мы всё для вас устроим». Он представил одного за другим мужиков и женщин, говоря при этом: «Не извольте ни о чем беспокоиться. Мы уже всё обсудили. Каждый мужик обязуется поставлять вам полсажени дров в месяц. Вот эта женщина будет вам готовить, а эта будет стирать. Не извольте ни о чем беспокоиться».

Затем отвели и показали приготовленное для епископа помещение в другой избе, разделенной на две половины. В одной половине жил молодой крестьянин со своей женой. В другой должен был поселиться Лука. Он осмотрелся: довольно просторное помещение с двумя окнами, в которых вместо вторых рам были снаружи приморожены плоские льдины. Щели в окнах не были ничем заклеены, а в наружном углу местами был виден сквозь большую щель дневной свет. На полу в углу лежала куча снега. Вторая такая же куча, никогда не таявшая, лежала внутри избы у порога входной двери. У стены для ночлега и дневного отдыха были сооружены широкие нары, покрытые оленьими шкурами. Вблизи нар стояла железная печурка. Было понятно, что она должна была гореть днем и ночью, чтобы хоть немного согреть помещение, в котором все равно нельзя было находиться без теплой одежды.

В первый же день епископ принялся заклеивать чем придется щели в окне и в стене. Постоянно топил печь, благо дрова, действительно, приносили мужики. Но это только создавало видимость человеческого жилища. Когда Лука сидел одетым за столом, то выше пояса было тепло, а ниже холодно. Однажды ему пришлось помыться в таком холоде. Принесли таз и два ведра воды: одно – с холодной, с кусками льда, а другое – с горячей. Непонятно, как он умудрился не заболеть в таких условиях! Иногда по ночам епископа будил точно сильнейший удар грома, это трескался лед поперек всего широкого Енисея.

В Плахино часто бывали очень сильные морозы. Там не живут вороны и воробьи, потому что при таком холоде они могли замерзнуть на лету и камнем упасть на землю. Иногда, в особо морозные дни, несколько дней подряд беспрестанно дул северный ветер, называемый тамошними жителями «сивер». Это тихий, но не перестающий ни ночью, ни днем леденящий ветер, который едва переносят лошади и коровы. Бедные животные день и ночь неподвижно стоят, повернувшись задом к северу. На чердаке избы были развешены рыболовные сети с большими деревянными поплавками. Когда дул «сивер», поплавки непрестанно стучали, и этот стук напоминал музыку Грига «Пляска мертвецов». Выходить в такие дни из избы было крайне трудно и почти смертельно.

Как оказалось, лишь пару раз ссыльному готовила пищу назначенная старостой баба, но потом она отказалась, и Луке пришлось первый раз в жизни попробовать самостоятельно приготовить себе пищу. Результат был плачевный. Выручила соседская женщина, согласившаяся стряпать для епископа.

Лука никогда не расставался и в ссылках с Новым Заветом. Он читал его сам, а потом предложил крестьянам приходить к нему, чтобы слушать Слово Божие. Поначалу все как будто с радостью согласились, но потом с каждым новым чтением слушателей становилось все меньше и меньше. Луке ничего не оставалось, как прекратить чтения и проповедь.

В Плахино пришлось епископу впервые в своей практике крестить двух малых детей. У него ничего не было: ни облачения, ни Требника, и за неимением последнего он сам сочинил молитвы, а из полотенца сделал подобие епитрахили. Убогое человеческое жилье, та самая изба, которую он ранее принял за кучу навоза, была так низка, что можно было стоять только согнувшись. Купелью служила деревянная кадка, а все время совершения таинства возле купели вертелся теленок.

В начале марта 1925 года в Плахино приехал нарочный из Туруханска и привез епископу письмо, в котором уполномоченный ОГПУ вежливо предлагал вернуться в Туруханск. Как впоследствии выяснилось, причиной тому стали события в туруханской больнице, где умер крестьянин, нуждавшийся в неотложной операции, которую без врача Войно-Ясенецкого не могли сделать. Вспыхнуло стихийное восстание крестьян, которые вооружились вилами, косами и топорами и решили устроить погром ОГПУ и сельсовета. Туруханские власти были так напуганы, что немедленно послали гонца в Плахино за доктором.

Лука без сожаления покинул место своей ссылки. Некоторое время спустя и люди, жившие здесь в нечеловеческих условиях, уехали из этого неприветливого места, переселившись ближе к реке. Казалось, что никто и никогда и не вспомнит о нем. Но в сентябре 2007 года миссионерская экспедиция духовенства Красноярской епархии поставила перед собой задачу отыскать место самой дальней ссылки епископа Луки. И им это удалось! На возвышенном берегу Енисея был установлен поклонный крест. Он имеет высоту более трех с половиной метров и хорошо просматривается с реки, напоминая проплывающим о духовном подвиге епископа Луки (Войно-Ясенецкого). Прикрепленная к нему памятная табличка гласит: «По Благословению Высокопреосвященнейшего Антония, Архиепископа Красноярского и Енисейского, водружен Крест сей духовенством Таймырского благочиния, в лето от Рождества по плоти Бога Слова 2007.IX.13 на месте ссылки святителя Луки, Архиепископа Красноярского и Крымского, имевшей место быть в год 1924, в станке Плахино Туруханского района».

Обратный путь в Туруханск был не слишком трудным. Продвигались на лошадях и собаках. Первым, кто встретил епископа Луку в Туруханске с распростертыми объятиями и неподдельной радостью, был тот самый милиционер-комсомолец, который вез его из Туруханска в Плахино.

Врач Войно-Ясенецкий опять начал работу в больнице. Он был единственным врачом на огромной территории Туруханского края.

На Енисее в то время свирепствовала трахома. Из-за этой болезни многие местные жители – кеты, селькупы, эвенки – теряли зрение. Епископ Лука часто и удачно оперировал больных с последствиями трахомы. Рассказы о его врачебной деятельности вошли в фольклор местных народов: «Большой поп-шаман с белой бородой пришел на нашу реку. Скажет поп-шаман слово, махнет рукой – у слепого сразу глаза откроются! Потом уехал поп-шаман, опять глаза у всех болят».

Уполномоченный ОГПУ А. Стильве встретил епископа Луку изысканно вежливо, осведомлялся о здоровье и житье в Плахино. Он теперь как будто не замечал ни благословений, которые Лука преподавал своим пациентам, ни саней, застеленных коврами, на которых его возили в церковь, где он совершал службы и говорил проповеди. То есть всего того, за что ранее он отправил его на верную смерть за полярный круг!

Второе пребывание в Туруханске длилось восемь месяцев: от Благовещения Пресвятой Богородицы до ноября. Дети епископа, узнав из телеграммы своего отца, что он из Туруханска переведен в новое место, обратились за разъяснением к туруханским властям, но не получили ответа. Тогда в марте 1925 года они направили ходатайство М. И. Калинину, прося его «войти в положение нашего отца и наше, обратить внимание также и на болезненное состояние его, удостоверенное прилагаемыми докторскими свидетельствами, и на наше необеспеченное положение». Завершали они свое письмо словами: «На Вас, т. Калинин, мы возлагаем нашу последнюю надежду. Не сможете помочь Вы – никто нам не поможет». В отделе частной амнистии ВЦИК отложилось небольшое дело по данному факту[91]. ВЦИК направил в ОГПУ запрос о возможности помилования и возвращения епископа из ссылки. На запросе чья-то равнодушная рука (может, даже и Генриха Ягоды) начертала: «Отказать» и отрицательный ответ поступил во ВЦИК.

Письмо центрального регистрационного отдела ОГПУ во ВЦИК

№ 192247

6 мая 1925 г.

Секретно

В Секретариат ПрезВЦИК

С возвращением переписки по делу Ясенецкого-Войно Луки сообщается, что таковой является ярым черносотенцем, организовал к-р. группировку, распространял к-рев. воззвания, вел антисоветскую агитацию.

Постановлением Комиссии НКВД по админвысылкам от 26/X-23 г. Ясенецкий-Войно выслан в Сибирь сроком на 2 года. Будучи в высылке, Ясенецкий-Войно не прекращал своей антисоветской деятельности, почему и был переведен в отдаленную местность в Сибири (Туруханский край).

Учитывая изложенное, удовлетворение ходатайства о помиловании нежелательно.

Секретарь Коллегии и начальник ОЦР Шанин

ГА РФ. Ф. Р-3917. Оп. 13. Д. 193. Л. 187.

Ближе к концу лета с низовьев Енисея приходили один за другим пароходы, привозившие многочисленные партии ссыльных, у которых истекали сроки высылки. Эти пароходы должны были отвезти их, а вместе с ними, как надеялся епископ Лука, и его, ибо у него срок тоже истекал, в Красноярск. Но пароходы по одному и группами уходили вверх по Енисею, увозя ссыльный народ. А владыку не вызывали для получения документов. Он волновался и надеялся, что не сегодня, так завтра обязательно уедет и он.

Утром 20 августа, по обыкновению, владыка читал утреню, а последний пароход под берегом разводил пары. Первый протяжный гудок парохода… Он читает четвертую кафизму Псалтири… Последние слова тридцать первого псалма поражают, как гром, как голос Божий, обращенный к нему: «Вразумлю тя и наставлю тя на путь сей, воньже пойдеши, утвержу на тя очи Мои. Не будите, яко конь и меск (мул, помесь осла с лошадью. – М. О.), имже несть разума: браздами и уздою челюсти их востягнеши, не приближающихся к тебе» (Пс. 31: 8–9). Иными словами: «не рвись на пароход». Внезапно наступает глубокий покой в смятенной душе Луки… Пароход дает третий гудок и медленно отчаливает. Он следит за ним с тихой и радостной улыбкой, пока тот не скрывается от взора. «Иди, иди, ты мне не нужен… Господь уготовал мне другой путь, не путь в грязной барже, которую ты ведешь, а светлый архиерейский путь!».

Луку так и не вызвали… Но теперь он и не волновался. Не мог он знать, что сверху поступило предписание задержать его еще на год. Местные власти «забыли» сказать ему об этом.

Прошла осень… Енисей встал. Через три месяца, а не через год, Господь повелел отпустить ссыльного епископа, послав маленькую варикозную язву голени с ярким воспалением кожи вокруг нее. Тянуть было нельзя, и Лука обратился к властям с просьбой отпустить его в Красноярск для операции. 4 декабря 1925 года настал долгожданный день отъезда. Провожали епископа многие верующие, собравшиеся у церкви, стоявшей на выезде из Туруханска, в которой он много проповедовал и иногда даже служил. Ссыльный епископ покидал Туруханск и не подозревая, что спустя десятилетия, в 2003 году, его ежедневный путь от дома и больницы до церкви, где он молился вместе с паствой, станет улицей «Святителя Луки Войно-Ясенецкого», а в местном музее найдется место для личных вещей владыки, которые он дарил людям и которые вернули для общенародной памяти уже их внуки!

Тяжкий путь по Енисею (полтора месяца) стал поистине архиерейским путем. За день проезжали расстояние от станка до станка – в среднем 40 верст. На всех остановках, где были приписные церкви, и даже действующие, епископа Луку встречали колокольным звоном, и он служил молебны и проповедовал. Приходили и его бывшие пациенты, радостно сообщавшие о своем добром здравии. Верст за 400 до Енисейска остановились: дальше ехать было опасно, так как по реке прошла широкая трещина во льду, у берегов вода широко вышла поверх льда, образовав так называемые «забереги», а объездной дороги в прибрежной тайге не было. Увидели, что в ней тонет лошадь с санями, которую тщетно старается вытащить бедная женщина. Помогли ей и вытащили лошадь с санями, а сами призадумались, что делать. Ямщик, лихой кудрявый парень, не колебался. Он только сказал: «Держись покрепче!», встал во весь рост, дико заорал на лошадей и нахлестал их; лошади рванулись изо всей мочи – и перескочили через полынью, а за ними перелетели по воздуху и сани.

Проехав еще 330 верст, Лука с попутчиками к вечеру 31 декабря 1925 года прибыл в Красноярск. Остановились в частном доме по улице Благовещенская, 3. Сразу направились к епископу Красноярскому и Енисейскому Амфилохию (Скворцову), активному борцу с обновленчеством. Его келейник, монах Мелетий (Рукосуев), был слеп на один глаз вследствие центрального бельма роговицы, и надо было сделать ему операцию. Лука послал к главному врачу больницы письмо с просьбой разрешить сделать эту операцию в глазном отделении. На другой день, приехав с Мелетием в больницу, епископ неожиданно увидел в глазном отделении толпу врачей, пришедших посмотреть, как он будет оперировать. По окончании операции Лука выразил сожаление, что не мог показать врачам операцию по удалению слезного мешка, гораздо более интересную для них. Тотчас же привели больного, ожидающего именно этой операции. Буквально пошагово епископ рассказал и показал врачам, как необходимо действовать в данном случае.

2 января 1926 года Лука, как положено, явился в ОГПУ. Допрос касался его «конфликта» с местными представителями ОГПУ и властями в Туруханске. Неожиданно в комнату вошел помощник начальника ОГПУ. Через плечо допрашивавшего чекиста прочел его записи. Забрал их и бросил в ящик стола. Показывая в окно на видевшийся обновленческий собор, вдруг сказал:

– Вот этих мы презираем, а таких как Вы – очень уважаем. Куда вы намерены ехать?

– Как, разве я могу ехать, куда хочу?

– Да, конечно.

– И даже в Ташкент?

– Конечно, и в Ташкент. Только, прошу Вас, уезжайте как можно скорее.

– Но ведь завтра великий праздник Рождества Христова, и я непременно должен быть в церкви.

– Дайте мне слово, что уедете сразу после службы, – после некоторого молчания проговорил начальник.

– Даю… но поезд, билеты…

– Не беспокойтесь… Вы получите билет на поезд, и Вас отвезут на вокзал.

Он очень вежливо проводил искренне удивленного епископа. Во дворе начальник с изысканной вежливостью усадил Луку в автомобиль, а подбежавшему чекисту велел отвезти до квартиры. Ссыльный епископ, по опыту знавший, как опасно верить словам чекистов, с тревогой ждал, куда же повернет автомобиль на развилке дорог: влево – к тюрьме или вправо – к православному собору, к свободе… Машина повернула направо. После рождественской службы к собору подъехала машина из ОГПУ, которая и увезла Луку на вокзал.

Ссылка закончилась…

Возвращение в Ташкент. 1926–1930

В Ташкент бывший ссыльный возвращался поездом, через всю страну. Однако не прямым путем. Сначала поехал с востока на запад – в город Черкассы Киевской области. Сюда в 1920-е годы переехали из Киева его престарелые родители, с которыми он не виделся большее десяти лет. Они поселились в доме старшего сына Владимира, располагавшемся по улице Суворовской, 53. Неподалеку, в доме 12, была расположена Коллегия адвокатов, в которой Владимир Войно-Ясенецкий трудился судебным защитником.

Вместе с родителями Лука посетил могилу сестры Ольги, где отслужил панихиду. Пробыл у родных всего неделю, поскольку торопился к детям. Конечно, он и предположить не мог, что это будет последняя встреча с отцом, матерью и братом. К сожалению, в черкасских архивах документы за 1929–1932 годы сохранились лишь частично, и поэтому достоверно говорить о том, когда и где скончались родители и брат святителя и где они похоронены, не приходится. Предполагается, что, скорее всего, родные для владыки могилы располагались на территории нынешнего Соборного парка в Черкассах, который, в свою очередь, стоит на месте дореволюционного кладбища, где в 1950-е годы устроен был парк «культуры и отдыха имени 1-го мая». В наше время в парке построен кафедральный Михайловский собор города Черкассы. Здесь же, в 2016 году, установлен памятник святителю Луке, а также планируется установить памятник его родителям.

Из Черкасс поезд вновь повез Луку чуть ли не через всю страну, но теперь уже с запада на восток. В феврале 1926 года он наконец-то прибыл в Ташкент. На первое время остановился в квартире, где жила С. С. Велецкая с детьми, которых она кормила и воспитывала во время ссылки владыки.

Профессор-епископ пытался продолжить прерванную ссылкой прежнюю жизнь. Нашел небольшой домик на Учительской улице, состоявший из двух комнат с прихожей, где и поселился. Поскольку из Ташкентского университета он был уволен как «неблагонадежный», то стал вести прием больных у себя на дому. Вместе с ним жил и сын Алексей, на которого легла обязанность вести запись больных, число которых с каждым днем возрастало, следить за порядком в очереди. В назначенный день сын вставал в пять утра, поскольку с ночи под окнами дома уже собиралась большая толпа. Через полтора-два часа месячная норма – 400 человек уже достигалась. Принять доктор в день мог только 15–20 человек, так как с каждым разбирался досконально. По-прежнему доктор и слышать ничего не хотел о вознаграждении. Но больные хитрили, и Алексей по окончании приемов находил то здесь, то там трехрублевки, пятерки, а некоторые больные заносили в кухню в корзинках еду. Про «подарки» Войно-Ясенецкий ничего не знал, зато Софья Сергеевна получала возможность лучше кормить детей, изголодавшихся за время отсутствия отца.

Было еще одно место в Ташкенте, где Луку ждали, принимали, внимательно выслушивали его сообщения. Это были заседания Хирургического общества. Во второй половине 1920-х годов здесь часто обсуждалась модная тогда тема переливания крови. В 1926 году в Москве врач и философ А. А. Богданов, рьяный поборник нового метода, основал первый в стране Институт переливания крови. В дискуссиях Общества участвовал Войно-Ясенецкий. Он даже однажды продемонстрировал операцию непосредственного переливания крови от донора к реципиенту: из сосуда в сосуд. Сам Войно-Ясенецкий не был страстным поборником этого метода и обосновывал возможность его применения в экстренных случаях. Но и в Москве, и в Ташкенте были свои нетерпеливые исследователи…

По воскресеньям и праздникам епископ служил в расположенной неподалеку Сергиевской церкви. Жители Ташкента, в том числе узбеки, очень почитали святителя и часто обращались к нему за разрешением семейных и бытовых конфликтов. После литургии его обычно провожала большая толпа. В день именин владыки, 31 октября, верующие не умещались даже в церковном дворе, а дорога от его дома к храму была сплошь усыпана цветами.

Вернувшийся из ссылки епископ Лука нашел глубокое нестроение в своей епархии. Что же произошло в Туркестанской епархии за время его отсутствия?

С одной стороны, «тихоновцы» продолжали подвергаться атакам со стороны «живоцерковников», которые имели большее число храмов и духовенства, покровительство со стороны власти, а также материально-финансовые возможности для своей деятельности. К тому же обновленческое ВЦУ уделяло самое пристальное внимание Среднеазиатскому региону, считая его одним из центров противоборства «обновленчества» и «староцерковничества».

Из выступления А. И. Введенского на объединенном пастырско-мирянском собрании в Москве

18 сентября 1927 г.

Обновленчество там [в Ташкенте] чрезвычайно сильно, но есть староцерковничество. Здесь я остановлюсь на характеристике среднеазиатского староцерковничества. Как известно, в Ташкенте долгое время пребывали староцерковнические епископы. Там побывали: Андрей Ухтомский, Арсений, бывший Новгородский, Никандр Феноменов и др. Я нарочно обращаю ваше внимание на это, потому что это делало наше положение не особенно легким. Тамошнее староцерковничество идейно возглавляется епископом Лукой Войно-Ясенецким. Епископ Лука – известный хирург, бывший профессор хирургии Ташкентского университета. Правда, сейчас он не занимает кафедры, но его слава европейского хирурга, обаяние его личности (он бесплатно принимает больных), незаурядное красноречие, очень помпезная наружность… всем этим, а главное, своей энергией он производит очень сильное впечатление на тихоновцев того края.

Вестник Священного синода Православной Российской церкви. 1927. № 9—10 (22–23). С. 12.

С другой стороны, среди сторонников Патриаршей церкви оформились различные враждовавшие между собой группы верующих. «По приезде в Ташкент, – писал Лука местоблюстителю патриаршего престола митрополиту Сергию (Страгородскому), – я нашел тяжелое разделение в православной пастве, дошедшее до непримиримости и даже вражды». Неблагополучие в «тихоновской» среде давало обновленцам многочисленные поводы для дискредитации староцерковного духовенства.

Лишь во второй половине 1924 года «тихоновцам» удалось зарегистрировать две общины, а затем получить разрешение на пользование вокзальной Благовещенской церковью и городской Сергиевской церковью. Как отмечали обеспокоенные обновленцы, грядет появление «тихоновского» епископа. И действительно, указом патриарха Тихона от 25 января 1925 года им был назначен с титулом «Семиреченский и Верненский, временно управляющий Туркестанской епархией»… преосвященный епископ Черноморский Сергий (Лавров)!

Это было второе появление епископа Сергия в Туркестанской епархии, вызвавшее в религиозной среде двоякое отношение. В отсутствие епископа Луки он должен был, замещая его, править Туркестанской епархией.

Староцерковники, помня незавидные факты его биографии, в том числе и обновленческий уклон, волновались и возмущались. Многие уважаемые и авторитетные священнослужители не признали епископа Сергия своим временным управляющим, за что были запрещены им в служении. Но паства их не оставила, продолжала признавать своими духовными руководителями. Как констатировал епископ Лука, Сергий скомпрометировал себя в глазах всей ташкентской паствы временным признанием ВЦУ, а затем намерением снять сан и жениться.

В обновленческих кругах немало священников-обновленцев, особенно после посланий и воззваний Сергия о необходимости возвращения в «старую церковь», стали подавать заявления, в которых приносили покаяние. Сергий принимал их, не требуя от них публичного покаяния. О своих успехах в борьбе с обновленчеством и общем состоянии епархиальных дел Сергий докладывал вернувшемуся в Туркестанскую епархию епископу Луке.

Епископ Лука оказался в тисках несовместимых отзывов о своeм временном заместителе. В доме преосвященного Луки за епископа Сергия горой стояла занимавшаяся хозяйством и детьми С. С. Велецкая. Она утверждала, что вопрос «о православии епископа Сергия не может даже и подниматься, потому что он (Лавров) выше всяких разговоров и суждений, и что в их доме этот разговор не терпим»[92].

Митрополит Киевский Михаил (Ермаков), отбывавший ссылку в Ташкенте, также говорил о нeм как о достойном пастыре, которого многие из паствы полюбили за кротость, смирение и незлобие. Другие же утверждали, что видели Сергия посещающим публичные заведения, с папиросой в зубах, откровенно нарушающим посты, а то и с «девицами»[93].

Лука наметил восстановление церковного единства через примирение враждующих сторон. С этой целью он, по согласованию с местоблюстителем патриаршего престола Сергием (Страгородским), предложил епископу Сергию (Лаврову) снять наложенные им запрещения со священников, которые его не признали. Луке даже удалось добиться свидания с Сергием (Лавровым), который с декабря 1925 года находился под арестом. Но при встрече тот категорически отказался это сделать. Тогда по ходатайству Луки Сергий (Страгородский) своей резолюцией от 3 апреля 1926 года отменил запрещение в отношении туркестанских клириков и запретил в служении самого епископа Сергия (Лаврова), впредь до публичного покаяния.

Однако эти действия не вывели епархию из кризиса. Более того, наметилось новое напряжение. Ташкентский протоиерей Михаил Андреев, тот самый, что вместе с епископом Лукой в 1923 году отбывал ссылку по одному делу за борьбу с обновленцами, потребовал от правящего архиерея срочного размежевания с епископом Сергием (Лавровым) как с запятнавшим себя связями с обновленчеством и настаивал на этом основании на переосвящении храма, в котором тот служил. Епископ Лука сделать это отказывался – по неясной для нас причине.

Тогда протоиерей Михаил перестал посещать храм и для своих сторонников совершал службы на террасе собственного дома, не поминая епископа Луку. Продолжая «искать правду», он ездил в Москву к митрополиту Сергию (Страгородскому), добиваясь смещения Луки с кафедры. У епископа Луки было законное архиерейское право и почитание прихожан – за ним пошло духовенство Сергиевского храма и большинство ташкентской и пригородной паствы. За протоиереем Михаилом – формальная правота, несколько священников, наказанных епископом Сергием Лавровым, и небольшая часть мирян.

Так в епархии произошло еще одно разделение. Ссора была публичной, она приводила стороны к открытым взаимным обвинениям в ереси и обновленчестве, к другим скандальным поступкам прихожан. Как бы ни интерпретировать эту ссору, нельзя не признать, что сам факт затянувшегося на несколько лет противостояния доказывает, что правящему архиерею не удавалось восстановить порядок и взаимопонимание в епархии. Кризис углублялся, епархиальное управление не действовало, многие архиерейские вопросы решались самовольно группами активных прихожан посредством неподобающих действий, что давало обновленцам многочисленные поводы для дискредитации староцерковного духовенства.

Митрополит Сергий (Страгородский), находясь в переписке с епископом Лукой, протоиереем Михаилом Андреевым и получая жалобы от представителей всех враждующих групп, был хорошо осведомлен о причинах, развитии и тяжелых последствиях этого конфликта. Осенью 1926 года он попытался исправить ситуацию, восстановив в служении протоиерея Михаила и переместив епископа Луку из Ташкента в Рыльск на место викария Курского епископа.

Взамен епископа Луки митрополит Сергий (Страгородский) в ноябре 1926 года направил в Ташкент в качестве временного управляющего епархией архиепископа Дионисия (Прозоровского). Однако его даже не впустили в Сергиевский храм «активисты» из числа священников и мирян, поддерживавших епископа Луку. Об этих событиях мы узнаем из доклада протоиерея Михаила Андреева, писавшего: «21 ноября 1926 г. архиепископ Дионисий приехал в Ташкент, явился с визитом к Е[пископу] Луке и был здесь тяжко оскорблен. В присутствии Е[пископа] Луки председатель приходского совета грубо сказал В[ладыке] Дионисию, “если только Вы придете в наш храм, то мы закидаем Вас гнилыми яблоками и тухлыми яйцами”, а священник, ближайший сотрудник Е[пископа] Луки, добавил,… что он [архиепископ Дионисий] войдет в храм только с нарядом милиции».

Пробыв в Ташкенте с полгода, архиепископ Дионисий вынужден был вернуться восвояси ни с чем. Епископ Лука оставался в Ташкенте, не приняв назначения в Рыльск и по-прежнему считая себя правящим епископом. Хотя однозначно сказать, управлял ли он епархией и когда ушел на покой, трудно, поскольку сохранившиеся за этот период сведения достаточно противоречивы.

Конфликт с «андреевцами» обострился после того, как освобождeнный из тюрьмы епископ Сергий (Лавров) в ответ на «гонение» со стороны «тихоновцев» объявил о повторном уходе в стан раскольников. Об этом он незамедлительно сообщил через газету. «Настоящим обращением, – писал он в «Правде Востока», – я аннулирую значение своих канонических посланий». По его словам, они вызывают в нeм чувство досады и раскаяние. Он уверял, что идеям нового движения давно сочувствовал и даже выступал публично с целью их пропаганды[94]. О своем «обновленческом выборе» он заявил 20 февраля 1927 года во время службы в Сергиевском храме, добавив, что епископ имеет неотъемлемое право на устроение личной жизни. Для нового назначения Сергий выехал в Москву. Вскоре в обновленческом журнале оперативно публикуется его проповедь на тему: «Суббота для человека, а не человек для субботы» с его «новыми мыслями», произнесeнная в первую неделю Великого поста в церкви Троицкого подворья на Самотеке[95].

И все же Луку смущала жeсткость, с которой обошлись с Сергием Лавровым ташкентские собратья и митрополит Сергий (Страгородский). Так ли уж необходима обязательная публичность покаяния бывших обновленцев, возвращающихся в Православную церковь? С этой дилеммой он поделился с паствой. Сохранилось одно из его обращений на эту тему:

«Вчера случилось ужасное душепотрясающее событие! Мой собрат, епископ Сергий, перешeл в раскол «обновленчества». Вчера и сегодня он служил у ужасного для всей туркестанской епархии протоиерея Брицкого. Сегодня мне было очень тяжело, и я не мог молиться ни за вас, ни за себя. Я и раньше знал шаткость и уклон епископа Сергия к обновлению, но думал – раз его избрал св. патриарх Тихон, то, не приняв епископа Сергия, мы пошли бы против него. Я со слезами на глазах просил его покаяться, заклинал именем Христа, но он не хотел каяться. Я думал, что он исправился, когда получал от него письма, в которых он писал, как истинный борец против обновления. Но оказалось, что я жестоко ошибался. Многие из вас мне говорили, чтобы я, как перешeл сюда, освятил церковь, но я сказал, что пока я – епископ Ташкентский и Туркестанский, эта церковь не будет освящаться… и вот теперь, когда я сегодня освящал эту церковь, со мной случилось то, чего я не желал бы каждому из вас. Когда я после этого служил литургию, то я чувствовал, что мне Бог подсказывает, что я не так делал, как должно быть… Я осуждал епископа Сергия, а меня осудил Бог. Я не знаю, что было в душе епископа Сергия, когда он переходил к обновленцам. Нам нужно молиться за него, а не осуждать его… Также я не позволю, чтобы захотевших перейти к нам обновленцев заставлять каяться публично. Пусть придут ко мне, и я буду накладывать на них епитимью; но каяться публично они не будут. Итак, не будем осуждать епископа Сергия, а будем молиться за него»[96].

Прошлогодняя неудача с назначением архиепископа Дионисия (Прозоровского) в качестве временного управляющего Туркестанской епархией показала, что, проводя смену архиерея более настойчиво, можно было только усугубить кризис в управлении епархией. Не будем забывать, что совсем недавно, в июле 1927 года, Сергий (Страгородский) и поддерживающие его епископы выступили с известной Декларацией об отношении к советскому государству[97]. Она вызвала раскол в церкви, отпадение ряда епископов от митрополита Сергия (Страгородского). В этих условиях он стремился удержать вокруг себя епископат, не допустить отпадения от Патриаршей церкви нескольких десятков староцерковных общин, раскиданных на огромной территории бывшего Туркестанского края. Может, он и хотел бы оставить на Ташкентской кафедре епископа Луку. Но и сам Лука в тот момент не мог определиться, с кем он и как ему быть.

Тогда в июле – октябре 1927 года Сергий (Страгородский) делает вторую попытку «уврачевать» конфликт в Туркестанской епархии. Последовали назначения епископа Луки в город Елец, викарием Орловского епископа, потом – в Ижевск, епархиальным епископом. Но и в этот раз ни одно из этих назначений епископ Лука не принял. Как он впоследствие вспоминал, митрополит Новгородский Арсений (Стадницкий), живший тогда в Ташкенте на положении ссыльного, настойчиво советовал Луке никуда не ехать, а подать прошение об увольнении на покой. Может быть, в отношении Ижевска так и было; касательно же Ельца вряд ли, поскольку Арсений (Стадницкий) в тот момент находился вне Ташкента. Луке казалось, что он должен последовать совету маститого иерарха, бывшего одним их трех кандидатов на патриарший престол на Соборе 1917/18 года. Он действительно подал прошение и был уволен на покой. С этого времени, лишенный церковной и университетской кафедр, профессор-хирург проживал в Ташкенте как частное лицо. Многотрудным и неоднозначным событиям церковной жизни в Ташкенте в 1926–1930 годах по возвращении из ссылки в Туруханский край в автобиографии Луки уделено лишь несколько абзацев. Но все, что случилось с ним после увольнения на покой, он считал «началом греховного пути и Божиих наказаний за него»[98].

Теперь многое зависело от того, кто придет на смену епископу Луке. Завоевать доверие ташкентской паствы, у которой отнимали любимого архиерея, было крайне сложно. Кандидатами на Ташкентскую кафедру в то время могли быть только те архиереи, которым власти разрешили бы отправиться к месту назначения, либо те, кто уже проживал на территории епархии. В 1927 году в ссылке в Средней Азии и Казахстане находилось более 25 архиереев, среди которых митрополит Новгородский Арсений был самым почтенным и авторитетным. Но он отвел свою кандидатуру, считая, что занятие им данной должности лишь навредит епархии. А может, втайне еще надеясь на возвращение после ссылки в Новгородскую епархию. При этом он не отказывался от деятельного соучастия в жизни епархии. Он переписывался с митрополитом Сергием (Страгородским), обсуждая с ним церковную политику, в том числе и ташкентские проблемы, был близок к туркестанским архиереям и оказывал на них влияние.

В конце концов митрополит Сергий в назначении правящего архиерея на Туркестанскую епархию остановил свой выбор на митрополите Никандре (Феноменове). Тот проживал в Ашхабаде после своей второй среднеазиатской ссылки и не имел возможности последовать ранее данному назначению на Одесскую кафедру.

Вступив в управление Туркестанской епархией, митрополит Никандр вынужден был служить в единственном тогда в Ташкенте Сергиевском храме, который кроме него «своим» продолжали считать различные церковные группировки – в том числе и так называемые «лукинисты», то есть прихожане, считавшие епископа Луку правящим архиереем и направлявшие многочисленные прошения об оставлении его в Ташкенте. Там же проводили свои службы и сторонники епископа Сергия (Лаврова).

Первое время приличного жилья у митрополита Никандра не было – он, как и все ссыльные архиереи, искал приют у благодетелей или снимал комнату. Как правило, это был старый район за городским Боткинским кладбищем. Ссыльные архиереи и священники проживали, иногда по несколько человек в комнате, в убогих саманных домиках. Нередко они не могли снять даже самую дешевую квартиру из-за страха домовладельцев быть привлеченными по «церковному делу».

Ближайшим и деятельным помощником митрополита Никандра стал протоиерей Михаил Андреев. Они оба подвергались со стороны враждующих церковных лагерей оскорблениям и угрозам. Чуть ли ни при каждом появлении Никандра в храме к нему подступали с одним и тем же вопросом: «Как Вы смеете служить с еретиком?» и требовали запретить протоиерея Михаила в служении. Протоиерея Михаила Андреева называли «безблагодатным», «еретиком» и другими более бранными словами.

Летом 1928 года в письме митрополиту Сергию протоиерей Михаил сообщал, что «положение митр[ополита] Никандра тяжелое, он одинок, и действия Е[пископа] Л[уки] он переживает очень болезненно. Еще ужасно, что только один храм у нас – будь другой – Вл[адыка] Никандр не остался бы в Сергиев[ском] храме ни минуты».

Бывало и так, что как только митрополит Никандр выходил на амвон с проповедью, «лукинистки» демонстративно покидали храм со словами «не дает говорить нашему владыченьке Луке» или массово шли под благословение к находящемуся на покое епископу Луке в то самое время, когда правящий архиерей в непосредственной близости произносил проповедь, служил молебен или стоял с крестом на солее. Не отставала и «обижаемая» сторона. Приверженцы протоиерея Михаила в лицо называли епископа Луку «живоцерковником».

Зримым свидетельством истинного примирения епископа Луки и протоиерея Михаила могло бы стать их совместное богослужение. На то, чтобы оно состоялось, у митрополитов Сергия (Страгородского), Никандра (Феноменова) и помогавшего им Арсения (Стадницкого) ушло полтора года. Протоиерей Михаил, хоть и просил большего (а именно публичной сатисфакции), но всегда был готов к сослужению. А вот епископ Лука – нет. Признав в конце концов полномочия митрополита Никандра, соглашаясь с необходимостью искреннего публичного примирения всех сторон, он с трудом преодолевал разлад, а служить в немирном состоянии, очевидно, не мог.

Документы свидетельствуют о неоднократных попытках в 1928 году митрополита Никандра пригласить к общему богослужению епископа Луку. Но всякий раз тот отказывался. Тогда ему предлагалось служить в храме одному… но и тут отказ. На праздник Вознесения в архиерейском облачении епископ Лука все-таки пришел, стоял службу, но в алтарь не входил и просил у правящего архиерея разрешения причаститься. Это был не единственный случай, когда епископ Лука отказывался сослужить митрополиту Никандру и создавал для него непростые этические проблемы.

Наконец, 9 июня 1929 года в Успенском пригородном храме «на Куйлюке» состоялось богослужение, ознаменовавшее примирение «партий» староцерковной общины Ташкента. В дальнейшем епископ Лука просил разрешения на служение у правящего архиерея. Таким образом, взаимоотношения между архиереями были введены в каноническое русло. Противостояние если и оставалось, то в значительной мере ушло под спуд, и скандальных историй с публичным оскорблением духовенства после лета 1929 года, как кажется, не случалось.

Весной 1930 года стало известно, что Сергиевская церковь предназначена к разрушению. Лука принял твердое решение в день закрытия ее отслужить последнюю литургию и после нее, когда должны будут явиться «враги Божии», запереть церковные двери, снять и сложить грудой на средине церкви все большие деревянные иконы, облить их бензином, в архиерейской мантии взойти на них, поджечь бензин спичкой и сгореть на костре. Он не мог стерпеть разрушения храма… Оставаться жить и переносить ужасы осквернения и разрушения храмов Божиих было для него совершенно нестерпимо. Лука надеялся, что акт самосожжения устрашит и вразумит «врагов религии» – и остановит разрушение данного храма и других храмов в России.

Однако этому не суждено было сбыться. Закрытие Сергиевской церкви было отложено.

Второй арест и архангельская ссылка. 1930–1933

6 мая 1930 года Лука был на литургии в Сергиевском храме и при чтении Евангелия вдруг с полной уверенностью утвердился в мысли, что в этот же день вечером будет арестован. Так и случилось.

Внешним поводом к аресту послужила записка, данная им в вгусте 1929 года жене покончившего жизнь самоубийством ташкентского профессора И. П. Михайловского, чтобы она могла свершить церковное погребение мужа. В ней он писал: «Удостоверяю, что лично мне известный профессор Михайловский покончил жизнь самоубийством в состоянии несомненной душевной болезни, от которой страдал он более двух лет».

Очевидно, следует привести некоторые сведения о профессоре Михайловском (1877–1929). В Ташкент он переехал вместе с женой и тремя детьми в 1920 году, спасаясь от голода на Украине. Устроился на кафедре физиологии медицинского факультета Ташкентского университета. В 1924 году у него от скарлатины умер сын. Не в состоянии перенести эту тяжелую утрату, он, религиозный человек с детских лет, вдруг с проклятием набросился с топором на иконы, повергая их в прах, изрыгая богохульства и ругательства. Буйство вскоре прошло, но тихое помешательство осталось, что не могли не замечать сослуживцы и окружающие люди. Необычен был и внешний вид его: потрепанный серый френч, видавшие виды «цивильные» брюки, форменная казачья фуражка без кокарды и золотая серьга в одном ухе. Бывший до этого спокойным и добрым, он стал резок, груб, раздражителен; избивал детей и жену. Отказался хоронить сына, заявляя, что воскресит его посредством переливания крови. Пропитав тело сына формалином, доктор поместил его у себя на кафедре в шкафу, завернув в тростниковую циновку. Душевнобольной человек в течение пяти лет покупал мертвому сыну одежду, обувь, конфеты, печенье. Прежний брак И. П. Михайловского распался. Он женился вторично на двадцатитрехлетней студентке, но успокоения это не принесло. В ходе одного из драматических конфликтов в семье он застрелился.

Начавшееся следствие предприняло попытку извлечь из уголовного дела политические дивиденды, а заодно избавиться от надоевшего властям бывшего епископа Ташкентского Луки. Его обвинили в выдаче заведомо ложной справки о состоянии здоровья профессора с целью скрыть истинных виновников убийства, а не самоубийства. Следователю, ведшему его дело, хватило двух месяцев, чтобы превратить епископа Луку из «свидетеля» в «обвиняемого». В постановлении от 6 июля 1930 года о предъявлении обвинения по двум статьям Уголовного кодекса он писал: «…Войно-Ясенецкий изобличается в том, что 5 августа 1929 г., т. е. в день смерти Михайловского, желая скрыть следы преступления фактического убийства Михайловского, – его жене Екатерине выдал заведомо ложную справку о душевно-ненормальном состоянии здоровья убитого, с целью притупить внимание судебно-медицинской экспертизы, что соответственно устанавливается свидетельскими показаниями самого обвиняемого и документами, имеющимися в деле»[99].

Одновременно в печати стали писать о Михайловском как о выдающемся ученом, который занимался опытами по переливанию крови в целях обеспечить бессмертие человека и человечества. Именно за эти научные действия, противоречащие церковным догмам, якобы он и был убит. К примеру, репортер-фельетонист на бытовые («мещанские») темы местной газеты Уреклян[100] утверждал, что «Иван Петрович Михайловский своими недавними опытами потряс незыблемые дотоле основы медицины, бросил вызов смерти, ежедневно уносящей тысячи человеческих жизней, гибнущих от целой кучи заболеваний… Удивительный опыт ташкентского профессора произвел сенсацию в научных кругах Европы и Америки»[101].

На допросах епископ отказывался признавать предположения следователей и в знак протеста объявил частичную голодовку, принимая лишь хлеб и воду. Обычно на заявления о голодовке не обращают внимания и оставляют заключенных голодать в камере, пока состояние их не станет опасным, и только тогда переводят в тюремную больницу. Луку же послали в больницу сразу после подачи заявления о голодовке. Находясь в тюремной больнице, Лука написал письмо представителю ОГПУ по Средней Азии:

«Из первой ссылки, в которую я отправился здоровым человеком, я вернулся чуть живым инвалидом. Предстоящая мне вторая ссылка, при очень плохом состоянии моего сердца, равносильна для меня смертельному приговору.

Поэтому обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой о замене ссылки в Сибирь высылкой за границу. По своему характеру я совершенно чужд всякой политической активности и хотел бы только на склоне дней своих лечить больных. Чтобы вы этому поверили, я прошу вас отправить меня в Китайский Туркестан, откуда я ни в коем случае не могу никуда уехать…

Конечно, если бы вы имели доверие к моему честному слову архиерея и профессора, я просил бы лучше разрешения уехать в Персию, где я мог бы широко работать по хирургии. Я готов дать какие угодно ручательства моей полной политической лояльности, и думаю, что в обмен на меня вы могли бы получить осужденных в Персии советских граждан»[102].

Владыка писал в различные инстанции: от следователя ОГПУ до председателя СНК СССР – ответом на них было молчание. Тогда он вновь прибегает к своему последнему средству – в ноябре 1930-го – январе 1931 года объявляет одну голодовку… вторую… третью… Быстро нарастала слабость сердца. Появилась рвота кровью. На восьмой день голодовки, около полудня, он задремал и сквозь сон почувствовал, что около его постели стоят люди. Открыв глаза, увидел группу чекистов, и врачей, которые засвидетельствовали критическое состояние подследственного. Епископа прямо на кровати перенесли в кабинет тюремного врача. Здесь его ждал следователь, обратившийся к нему:

– Позвольте представиться. Вы меня не знаете – я заместитель начальника Средне-Азиатского ОГПУ. Мы очень считаемся с Вашей большой двойной популярностью – крупного хирурга и епископа. Никак не можем допустить продолжения Вашей голодовки. Даю Вам честное слово политического деятеля, что Вы будете освобождены, если прекратите голодовку.

Епископ Лука молчал.

– Что же Вы молчите? Вы не верите мне?

– Вы знаете, что я христианин, а закон Христов велит нам ни о ком не думать дурно. Хорошо, я поверю Вам, – ответил Лука.

Епископа отнесли в пустую большую больничную камеру. Дня два-три он получал продуктовые передачи от своих детей. Однако положение его не менялось. Поняв, что его обманули, он возобновил голодовку. Она продолжалась две недели, и он дошел до такого состояния, что едва мог ходить по больничному коридору, держась за стены. Пробовал читать газету, но ничего не понимал, ибо точно тяжелая пелена обволакивала мозги.

2 марта 1931 года владыка попросил пригласить к нему митрополита Арсения (Стадницкого) и юриста для составления завещания на случай смерти, которая ему казалась близкой. Ответа не последовало. Тогда он сам непослушной рукой написал завещание, распределяя свое имущество между родными и близкими. Как врач он считал, что со дня на день должен умереть от сердечной недостаточности.

Опять приехало «высокое начальство» – помощник начальника секретного отдела:

– Мы сообщили о вашей голодовке в Москву, и оттуда пришло решение вашего дела, но мы не можем объявить его вам, пока вы не прекратите голодовку.

Лука согласился прекратить голодовку. Тогда ему объявили, что, согласно постановлению Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 15 мая 1931 года, он высылается в Северный край сроком на три года. Через неделю железнодорожный состав, имевший среди вагонов и арестантский, в котором находился владыка Лука, был отправлен по маршруту Самара – Москва – Котлас.

О безосновательности вынесенного решения о ссылке Луки в Архангельскую область свидетельствует тот факт, что все остальные лица, привлекавшиеся по «делу профессора Михайловского», включая и его жену, обвинявшуюся в убийстве, были освобождены. Позднее, в 1932 году, «дело Михайловского» пересматривалось в Коллегии ОГПУ. Было признано, что И. П. Михайловский покончил жизнь самоубийством.

Укажем, что власти стремились извлечь максимально возможные антирелигиозные выгоды из «дела Михаловского». Материалы дела были представлены различным «литераторам», которые «по его мотивам» написали ряд художественных произведений, в центре которых – конфликт между ученым-материалистом и «религиозным фанатиком». Среди них роман М. В. Борисоглебского «Грань», пьеса К. А. Тренева «Опыт», драма Б. А. Лавренева «Мы будем жить!». Правда, все они особого успеха не имели и давно забыты.

По приезде в Котлас ссыльных поместили в лагерь, получивший название «Макариха», – за три версты от города, на песчаном берегу Северной Двины. Лагерь состоял из двухсот бараков, в которых целыми семьями жили «раскулаченные» крестьяне из многих русских губерний. Двускатные дощатые крыши бараков начинались прямо от песчаной земли. В них было два ряда нар и срединный проход. Во время дождей через гнилые крыши лились в бараки потоки воды.

Вскоре Луку перевели из «Макарихи» в Котлас и предложили вести прием больных в амбулатории, а несколько позже перевели как хирурга в котласскую больницу. Но ему недолго здесь пришлось оперировать. Скоро объявили о новом месте назначения – в город Архангельск, куда он добрался на пароходе. По прибытии, 25 августа 1931 года, прямо с пристани Луку доставили в горздравотдел, где ему вручили направление в 1-ю Советскую амбулаторию «для ведения ежедневного амбулаторного приема по хирургическим болезням».

Помещение, в котором ему суждено было работать, было маленьким, полутемным. Печи топили, но они дымили и тепла не давали. Не хватало ваты, бинтов, антисептиков, даже бумаги: рецепты писали на клочках, а истории болезни – на газете, фиолетовыми чернилами поперек печатного текста. В больничном коридоре всегда теснилась очередь. К хирургу записывалось по сорок-пятьдесят человек ежедневно.

В первый год жизни в Архангельске епископ был почти бездомным. Не только врачи больницы, но, как это ни удивительно, даже епископ Архангельский Аполлос (Ржаницын), встретили его довольно недружелюбно. Позже он поселился у народной целительницы В. М. Вальневой, проживавшей по адресу: Петроградская улица, 126. Она врачевала людей мазями (катаплазмами) при лечении разного рода гнойных заболеваний. Кстати, Лука всерьез заинтересовался ее опытом и привлекал к совместной научно-медицинской деятельности.

Живя в Архангельске, Войно-Ясенецкий обнаружил у себя твердую бугристую опухоль, возбуждавшую подозрение о раке. В начале марта 1932 года он обратился к постоянному представителю ОГПУ в Северном крае и попросил разрешения выехать в Москву или Ленинград для хирургического лечения. Одновременно он пишет на листочке из школьной тетради красными чернилами четким и разборчивым почерком письмо жене Максима Горького Е. П. Пешковой (1876–1965), возглавлявшей правозащитную организацию «Помощь политическим заключенным» (в 1918–1922 годах – Политический Красный Крест).

Письмо В. Ф. Войно-Ясенецкого в Политический Красный Крест

Архангельск

Петроградская ул., д. № 126

В Политический Красный Крест

Е. П. Пешковой

Я один из крупнейших русских хирургов, бывший профессор Туркестанского Университета, а с 1923 г. епископ Ташкентский и Туркестанский до конца 1927 г., когда, по прошению, уволен Синодом при Митрополите Сергии на покой. В 1923–1925 гг. отбыл ссылку в Туруханский край. 6.V.1930 г. арестован и в июне 1931 г. сослан на 3 года в Северный край. С конца августа 1931 г. живу в Архангельске и служу амбулаторным хирургом. Имею больное сердце (миодегенерация с часто повторяющейся недостаточностью сердца); кроме того, здоровье мое ослаблено тремя голодовками во время заключения. Мне 54 года. Недавно я нашел у себя в левой грудной железе твердую опухоль, которую считаю крайне подозрительной в отношении рака. Совершенно необходима скорейшая операция; с этим, и с моим диагнозом, соглашается единственный в Архангельске компетентный хирург-специалист, д-р Алферов[103], но вчера (1.III) он уехал в Москву на 3 недели, и доверить операцию остающимся здесь третьеразрядным хирургам я ни в коем случае не могу. Вместе с тем, при подозрении о раковом характере опухоли, никак нельзя ожидать возвращения д-ра Алферова. Ввиду изложенного я послал сегодня, через ПП ОГПУ по Северному Краю, заявление в Московскую Коллегию ОГПУ, в котором прошу о разрешении мне приехать для операции в Москву или Ленинград. Прошу Вас поддержать это ходатайство и ускорить ответ на него. Срок моей ссылки истекает 6. V 1933 г.

Епископ Лука

(доктор медицины Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий).

ГА РФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 819. Л. 16–16 об. Автограф.

Приблизительно 16–17 марта 1932 года было дано разрешение выехать в Ленинград. По приезде туда Войно-Ясенецкий отправился в Научно-практический онкологический институт, директором которого был профессор-хирург Н. Н. Петров (1876–1964) – один из основоположников отечественной онкологии. Операция была сделана. К счастью, вырезанная опухоль оказалась доброкачественной.

В апреле епископ Лука возвратился в Архангельск, а в сентябре 1932 года его вызвали в Москву в Коллегию ОГПУ под предлогом пересмотра следственного дела. Особоуполномоченный в течение трех недель ежедневно подолгу беседовал с епископом. В его словах было много лести, он всячески превозносил Войно-Ясенецкого и как доктора, и как епископа. Он обещал хирургическую кафедру в Москве, намекая на необходимость только одного ответного шага – отказа от сана. Как вспоминал впоследствии архиепископ Лука, эти медовые речи «отравили ядом его сердце», и с ним случилось «тягчайшее несчастье и великий грех», он написал такое заявление: «Я не у дел как архиерей и состою на покое. При нынешних условиях не считаю возможным продолжать служение, и потому, если мой священный сан этому не препятствует, я хотел бы получить возможность работать по хирургии. Однако сана епископа я никогда не сниму»[104].

Заявление приняли. Копию Лука направил митрополиту Сергию (Страгородскому). В последней декаде октября Луку вернули в Архангельск, прибавив к ссылке еще полгода. Он продолжил работать «врачом хирургического кабинета».

В первой декаде декабря 1932 года Лука вновь обратился в Политический красный крест с просьбой оказать содействие «о досрочном освобождении и разрешении выехать в Кисловодск для лечения сердца». Но ответ пришел неутешительный: отказано и в пересмотре, и в выезде в Кисловодск[105]. Еще в одном обращении епископ Лука просил содействовать его выезду в Персию, где он сможет продолжить свою медицинскую деятельность. Но и в этот раз положительного результата не было[106].

Не зная, что предпринять и когда закончится ссылка, епископ написал митрополиту Арсению (Стадницкому) письмо с вопросом о возможности своего приезда в Ташкент. Из ответа он понял нежелательность возвращения. Написал Лука письмо и схиархиепископу Антонию (Абашидзе), который в 1906–1910 годах возглавлял Туркестанскую епархию и внес серьезный вклад в ее развитие. В то время схиархиепископ Антоний жил в Киеве в затворе. Лука поведал о своих сомнениях в правильности решения заняться исключительно хирургией. Схиархиепископ ответил, что не видит в этом поступке ничего неправильного.

В ноябре 1933 года Лука был освобожден и уехал из Архангельска в Москву. Первым делом он явился в канцелярию заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского). Его секретарь спросил:

– Не хотите ли занять одну из свободных архиерейских кафедр?

– Нет, – прозвучал ответ.

Впоследствии, неоднократно возвращаясь в своих думах к этому «нет», владыка Лука определил этот ответ, как начало «тяжкого греховного» пути. Может быть, истосковавшийся по настоящему «хирургическому делу», профессор Войно-Ясенецкий хотел успеть передать следующим поколениям хирургов свой бесценный опыт или сосредоточить усилия на проблеме «гнойной хирурги», которая казалась ему актуальной в грозовые 1930-е годы? Вряд ли мы сможем ответить сегодня однозначно на эти вопросы!

Из канцелярии Сергия (Страгородского) митрополит Лука отправился в Министерство здравоохранения, чтобы лично узнать о судьбе ранее им направленного предложения о создании специального исследовательского института гнойной хирургии. Его принял замнаркома, сочувственно отнесшийся к этой идее и обещавший поговорить о ней с директором института экспериментальной медицины Л. Н. Федоровым (1891). Очевидно, разговор не получился, поскольку тот отказался предоставить епископу заведование научно-исследовательским институтом.

На обеде у митрополита Сергия (Страгородского) один из архиереев посоветовал Луке поехать в Крым. Без всякой разумной цели он последовал этому совету и отправился в Феодосию. Там почувствовал себя сбившимся с пути и оставленным Богом, питался в грязной харчевне, ночевал в Доме крестьянина. Постоянно задавал себе вопросы: зачем я тут?.. Что делаю?.. Куда идти?.. Ответов не было. И вновь новое бестолковое решение – вернуться в Архангельск. Там месяца два снова принимал больных в амбулатории. В городе открывался медицинский институт, бывшему ссыльному предложили кафедру хирургии. Казалось бы, вот сбывающаяся мечта – хирургия! Но почему-то отказался… Немного опомнившись и придя в себя, весной 1934 года уехал в Ташкент. Короткое свидание с семьей. Однако ни работы, ни службы найти ему не удалось.

В замешательстве и смятении, в духовной тоске и муке Лука не нашел другого исхода и – это было новое падение – надел гражданскую одежду. В Министерстве здравоохранения получил должность консультанта при андижанской больнице. Казалось бы, вновь практическая работа… Но он чувствовал, что благодать Божия оставила его. Операции бывали неудачными. Зачем-то стал выступать в неподходящей для епископа роли лектора о злокачественных образованиях.

Чувствуя неудовлетворенность во всем: в делах, мыслях, душе, – вновь возвратился в Ташкент. На этот раз удалось получить заведование маленьким отделением по гнойной хирургии на двадцать пять коек при городской клинической больнице. И все равно мучился мыслью, что, отказавшись от архиерейского служения, он прогневал Бога. Как Божье наказание воспринял заболевание тропической лихорадкой Папатачи, которая к тому же осложнилась отслойкой сетчатки левого глаза. Надо было спасать зрение. Он узнал об операции швейцарского окулиста Гопена, благодаря которой излечивались от 60 до 80 процентов больных. В Москве ее делал профессор Одинцов, и Лука поехал в Москву, в его глазную клинику. После операции он лежал с завязанными глазами, когда в один из поздних вечеров вновь пришло непреодолимое желание продолжать работу по гнойной хирургии. Хотелось все бросить и устремиться в свою клинику, к своим тетрадям и опытам.

Но неожиданно, как это и бывает, пришла новая беда. В начале октября произошла катастрофа поезда, в котором ехал его сын Михаил. Лука, не окончив лечение глаза, поспешил в Ленинград, на помощь к сыну, который получил несколько ранений и тяжелейший перелом ноги. Последствия отягчали жизнь Михаила до самой смерти. Позже, в ноябре, Лука вернулся в Ташкент и еще два года продолжал работу в гнойно-хирургическом отделении в Институте неотложной помощи – работу, которая нередко была связана с необходимостью производить исследования на трупах; читал лекции в Институте усовершенствования врачей. Не раз ему приходила мысль о недопустимости такой работы для епископа. Но он не мог оторваться от нее, потому что она давала ему одно за другим важные научные открытия, и собранные в гнойном отделении наблюдения составили впоследствии важнейшую основу для написания книги «Очерки гнойной хирургии».

В своих покаянных молитвах Лука усердно просил у Бога прощения за продолжение работы по хирургии, которая временами казалась ему отступлением от пути и долга Божьего. Однажды, как он потом свидетельствовал, его молитва была остановлена голосом из неземного мира: «В этом не кайся!» И вдруг Лука с надеждой понял, что «Очерки гнойной хирургии» были угодны Богу, ибо в огромной степени увеличили силу и значение его личного исповедания имени Христова в разгар антирелигиозной пропаганды.

Осенью 1934 года, после десятилетних трудов, вышла книга «Очерки гнойной хирургии». Это было счастье ХИРУРГА! Современники посчитали труд наиболее полным и совершенно новым в этой области, положивший начало новому направлению в медицине. В авторском предисловии Войно-Ясенецкий писал: «Чрезвычайно тяжелый путь сельского хирурга-самоучки, который мне пришлось пройти, научил меня весьма многому, чем хотелось бы теперь, на склоне моей хирургической деятельности, поделиться с молодыми товарищами, чтобы облегчить их трудные задачи».

Успех был ожидаемым. Отклики и статьи ученых – похвальные. Даже спустя почти четверть века В. А. Поляков, хирург Центрального института травматологии и ортопедии, так писал об «Очерках…»: «Пожалуй, нет другой такой книги, которая была бы написана с таким литературным мастерством, с таким знанием хирургического дела, с такой любовью к страдающему человеку»[107].

Немаловажно, что издание помогло автору, хотя бы на время, избавиться от материальных трудностей. На гонорар он купил небольшой дом, где поселилась его семья. Это был первый собственный дом для него и его семьи.

На основании различных документальных свидетельств мы можем восстановить рабочий день Войно-Ясенецкого этого периода. Рано утром к его домику подъезжала легковая машина. Он ехал в церковь, и водитель ждал его у церковной ограды до окончания службы. Затем владыка ехал в Институт неотложной помощи, третьим корпусом которого он руководил. Там начинался день, наполненный операциями, консультациями, конференциями, встречами. После этого – чтение лекций в Институте усовершенствования врачей. В субботу, воскресенье и в праздничные дни за владыкой присылали из храма запряженную лошадью линейку. И так каждый день!

А в июне 1935 года произошел случай, который в глазах среднеазиатской партийно-советской элиты вознес профессора-архиерея в полном смысле слова до небес. По просьбе правительства Таджикистана хирург вылетел на санитарном самолете (впервые в своей жизни) в Сталинабад (Душанбе), где в тяжелом состоянии (гангрена) находился бывший личный секретарь В. И. Ленина, управляющий делами Совнаркома, а ныне – начальник Таджико-Памирской экспедиции при СНК СССР Н. П. Горбунов (1892–1938). Никто из местных врачей не знал, как и чем помочь. Хирург Войно-Ясенецкий нашел и предпринял то единственное вмешательство, которое способно было остановить трагический ход событий: рассек больного почти пополам, от пупка до позвоночника, впустил воздух в брюшную полость. Инфекционный процесс разом захлебнулся: возбудитель гангрены не переносит кислорода. Больного удалось спасти. Местные партийно-советские чиновники решили переманить ташкентского профессора, предложив ему возглавить медицинский институт в Сталинабаде. Он выдвинул условие – открыть храм в городе. На это власти не смогли пойти, и «договор» не случился.

Правда, «благодарность» от власти, хоть и позднее, но пришла. 13 февраля 1936 года Высшая аттестационная комиссия при Наркомздраве УзССР постановила: «Принимая во внимание факт защиты в 1916 г. докторской диссертации, в дальнейшем премированной Варшавским университетом и ныне не утратившей своего значения, а также непрерывную научную деятельность в течение 27 лет, результатом которой явился ряд ценных работ, во главе которых должен быть поставлен солидный и важный для хирургии труд «Очерки гнойной хирургии», на основании заключения профессора Г. А. Ильина, присудить зав. гнойно хирургическим отделением института неотложной помощи Войно-Ясенецкому ученую степень доктора мед. наук без защиты диссертации»[108].

10 февраля 1936 года неожиданная беда подстерегла Луку – скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг митрополит Арсений (Стадницкий). Их связывали дружеские отношения. Арсений неоднократно бывал в семье Войно-Ясенецких, общался с его детьми. Митрополит высоко ценил проповеди Луки. В память о совместной жизни в Ташкенте он подарил Луке две свои фотокарточки, на одной из которых написал: «Жертве за жертву» (Флп. 2: 17), а на другой: «Тобою, брат, успокоены сердца святых» (Флп. 1: 7). Часто при встречах и обсуждениии судеб ссыльных православных епископов он произносил свою любимую фразу, объяснявшую его позицию: «Я исполнил все, предназначенное мне Богом, и потому жду смерти». Расставание было трудным: больно рвались те немногие струны души, что связывали с прошлым! Арсений был похоронен на Боткинском кладбище Ташкента, около могилы митрополита Никандра (Феноменова). Память об Арсении Лука пронесет всю оставшуюся жизнь.

Пожалуй, 1934–1936 годы были временем наиболее тихим и мирным в многотрудной жизни епископа-хирурга в советскую эпоху. У него была любимая работа. Рядом дети. Старший, Михаил, – ученый, врач, работал в Сталинабаде. Валентин заканчивал медицинский институт в Ташкенте. Здесь же жила дочь Елена со своей семьей. Далеко был только Алексей – учился и работал в Ленинграде. При владыке находился небольшой «монастырь» – монахини Лукия (Верхотурова) и Валентина (Черкашина), бывшие рядом с Лукой в ссылке; и монах Мелетий (Рукосуев), бывший келейник красноярского епископа Амфилохия (Скворцова), работавший дворником и живший возле владыки. Все они духовно окормлялись им.

Все это относительно спокойное, но оказавшееся таким коротким время епископ Лука ни на минуту не забывал о тех, кто находился в «ссылках и узах» и нуждался во всем. Он чуть ли не ежемесячно высылал денежную помощь ссыльным православным иерархам, священникам, с которыми познакомился в ссылках, и просто верующим, нуждающимся людям, с которыми его свела судьба.

Третий арест и ссылка в Красноярский край. 1937–1942

В июле 1937 года Ташкентское НКВД УзССР открыло новое дело по обвинению «церковников» в создании и участии в контрреволюционной церковно-монархической организации и шпионской деятельности. Среди подозреваемых: архиепископ Ташкентский Борис (Шипулин), протоиерей Михаил Андреев, протодиакон Иван Середа и еще несколько священников. Методы жестких допросов сломали обвиняемых и вскоре они стали оговаривать себя и других.

Постановление об аресте В. Ф. Войно-Ясенецкого и обыске в его доме

г. Ташкент 1937 г., июля 20 дня.

Я, оперуполномоченный 4 отд. УГБ НКВД УзССР Кириллов, рассмотрев материал на гр. Войно-Ясенецкого Валентина Феликсовича, профессора-хирурга, он же – епископ Лука староцерковной ориентации, 1877 г. рождения, уроженец г. Керчи, бывшей Таврической губернии, бывший потомственный дворянин, гражданин СССР с высшим образованием, б/п, проживает в г. Ташкенте, 1-й пр. Воровского, д. 23, в 1923 г. за контрреволюционную деятельность был постановлением особого совещания при бывшем ОГПУ выслан на 2 года в Туруханский край; в 1931 г. постановлением того же особого совещания был выслан на 3 года в г. Архангельск за пособничество в убийстве профессора Михайловского, является активным участником всесоюзного нелегального церковного центра, во главе которого стоят бывший Казанский митрополит Кирилл (Смирнов) и бывший Ленинградский митрополит Иосиф (Петровых), отбывающие ссылку в Казахстане, ведет работу по объединению всех церковных течений и группировке в г. Ташкенте контрреволюционного элемента из активистов-верующих, бывших людей и контрреволюционеров нелегального монашеского элемента для активной борьбы с советской властью.

Будучи непримиримым врагом советской власти, ведет среди церковников контрреволюционную агитацию, высказывал недовольство советской властью и проводимой политикой, высказывал контрреволюционные взгляды о внутреннем и международном положении СССР, высказывал контрреволюционные клеветнические взгляды о Компартии и вожде народов, высказывал контрреволюционные пораженческие взгляды в отношении СССР в предстоящий войне с Германией, указывал на скорое падение СССР, т. е. совершил преступления, предусмотренные с. 66 ч. 1, 64 и 60 УК УзССР.

Постановил:

г. Войно-Ясенецкого Валентина Феликсовича, епископа Луку, арестовать, на квартире у него произвести обыск и мерой пресечения избрать содержание под стражей во внутренней тюрьме УГБ НКВД УзССР.

Оперуполномоченный 4 отд. УГБ НКВД УзССР Кириллов

«Согласен»

Нач. 4 отд. НКВД УзССР Агабеков

Зам. прокурора Шейдлин.

Цит. по: Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 227–228.

Ночью 24 июля 1937 года чекисты и несколько человек в гражданском явились в маленький домик в 1-м проезде Воровского. Стали производить обыск: сняли иконы, выбросили на середину комнаты вещи из шкафов, а вслед за ними книги, фотографии, альбомы, рукописи; рылись в письменном столе, распотрошили шкатулку с письмами Анны Васильевны. Лука неподвижно и безмолвно сидел в углу кабинета. По окончании обыска доктора Войно-Ясенецкого арестовали и доставили в дом предварительного заключения.

На следующий день состоялся первый допрос. Задали один вопрос:

– Что вы можете сказать о ваших связях среди церковников города Ташкента?

Вопрос не показался каверзным, тем более он известный человек и всякий из церковной среды мог сказать, что знает Войно-Ясенецкого. Он ответил, перечисляя своих знакомых из среды духовенства и верующих.

На втором допросе, состоявшемся 7 августа, опять единственный вопрос:

– Кто у вас есть из близких знакомых в Ташкенте из нецерковников?

Войно-Ясенецкий перечислил имена профессоров, научных сотрудников, с которыми он работал или был знаком.

Следователь записал, а потом стал называть имена, о которых допрашиваемый и не знал ничего, и спрашивать о связях с ними. Войно-Ясенецкий мог ответить только, что не знает этих людей. Среди них казачьи офицеры, казаки-кубанцы.

Следователь настаивал:

– По материалам дела установлено, что вы знаете и имеете связи с ними. Следствие настаивает на даче правдивых показаний о знакомстве и связях с ними.

– Не знаю лиц, о которых вы говорите и не связан с ними, – отвечал Валентин Феликсович.

Следователь продолжал «давить», не обращая внимания на отрицательные ответы допрашиваемого:

– Материалами следствия установлено, что вы состоите членом контрреволюционной организации. Предлагаем Вам дать правдивые показания.

– Я членом контрреволюционных организаций не являлся и не являюсь.

– Хорошо, конкретизирую. Какой характер носили ваши связи с бывшим митрополитом Кириллом (Смирновым)?

– Лично не знаком. Знаю о нем по рассказам бывшего митрополита Арсения (Стадницкого), что он отбывал ссылку, претендовал на должность местоблюстителя патриаршего престола.

10 августа 1937 года Войно-Ясенецкому предъявили обвинения. Все тот же набор «контрреволюционных» деяний: активное участие во всесоюзном нелегальном церковном центре; руководство в городе Ташкенте контрреволюционными элементами из активистов верующих, бывших людей и монашествующих для активной борьбы против советской власти; ведение среди церковников контрреволюционной агитации, высказывание контрреволюционных взглядов о внутреннем и международном положении СССР в предстоящей войне с Германией; контрреволюционные клеветнические высказывания о коммунистической партии и вожде народов, то есть о Сталине.

На этом основании и предлагалось привлечь Войно-Ясенецкого к ответственности, а в качестве меры пресечения избрать содержание под стражей во внутренней тюрьме УГБ НКВД УзССР. В постановлении данное решение оправдывалось тем, что Лука был «достаточно изобличен в участии в контрреволюционной церковно-монархической организации и шпионской работе в пользу иностранного государства, не отвечает на вопросы следователя, ведет себя грубо, вызывающе, делает оскорбительные выпады допрашивающему, наносит контрреволюционную клевету органам НКВД»[109].

В течение многих месяцев допросы, в том числе и способом «конвейера», пытки, издевательства, унижения, побои, карцер….

Войно-Ясенецкий протестовал, объявлял голодовки, подавал заявления в высшие инстанции о необоснованности ареста и заключения…

О своем состоянии архиепископ Лука вспоминал спустя годы: «У меня начались ярко выраженные зрительные и тактильные галлюцинации, сменявшие одна другую. То мне казалось, что по комнате бегают желтые цыплята, и я ловил их. То я видел себя стоящим на краю огромной впадины, в которой был расположен город, ярко освещенный электрическими фонарями. Я ясно чувствовал, что под рубахой на моей спине шевелится змея»[110].

Лука не знал, что «настойчивость» сотрудников НКВД в стремлении получить нужное им признание основывалась на показаниях, которые им удалось выбить из других подследственных. В частности, архиепископ Борис (Шипулин) 29 октября 1937 года подписал протокол, в котором были и такие сведения:

«В Институте неотложной медицинской помощи Войно-Ясенецкий окружил себя антисоветским элементом, при прямом содействии которого удавалось вредить делу оказания медпомощи трудящимся.

В начале 1937 г. в Институт неотложной помощи был доставлен на излечение один из передовых мастеров хлопководства – орденоносец…

Лечение этого орденоносца было организовано вредительски, в результате чего последовала смерть. О его смерти ни родные, ни организации, пославшие его на лечение, уведомлены не были, а труп его был зарыт вместе со случайными лицами, умершими в Институте.

…Войно-Ясенецкий, который был основным виновником этого вредительского акта, остался неразоблаченным»[111].

В свою защиту Лука писал в НКВД УзССР:

«Следователями по моему делу мне предъявлены тягчайшие и крайне позорные обвинения (контрреволюционная деятельность в союзе с казаками, шпионаж, убийство больных путем операций), лишающие меня доброго имени и чести. Следствие ведется односторонне пристрастно в сторону обвинения. Оставляются без внимания и не вносятся в протокол мои заявления, оправдывающие меня. Меня лишили законного права послать заявления высшим представителям власти.

…Я лишен всех прав и всякой цели жизни, так как для меня невозможно ни священнослужение, ни работа по хирургии, ни очень важная научная работа, я лишен семьи, свободы и чести. Без допроса меня обвиняют в гнуснейшем из преступлений – тайном убийстве больных путем операций»[112].

В ходе непрекращавшихся допросов от Луки неуклонно требовали признания в шпионаже. В ответ он только просил указать, в пользу какого государства шпионил. На это ответить, конечно, не могли. Тогда его еще раз подвергли допросу «конвейером», который длился тринадцать суток. Не видя конца этим мучениям, епископ задумался о самоубийстве. Он потребовал вызвать начальника Секретного отдела и, когда тот пришел, заявил, что подпишет все, что они хотят, кроме покушения на убийство Сталина; что прекращает голодовку и просил прислать обед.

Лука задумал перерезать себе височную артерию, приставив к виску нож и крепко ударив по спинке его. Он все рассчитал: для остановки кровотечения нужно было бы перевязать височную артерию, что невыполнимо в условиях ГПУ, и его пришлось бы отвезти в больницу или хирургическую клинику, что вызвало бы большой скандал в Ташкенте. Когда принесли обед, он незаметно ощупал лезвие столового ножа и убедился, что височной артерии перерезать им не удастся. Тогда он вскочил и, быстро отбежав на середину комнаты, начал пилить себе горло ножом. Чекист, сидевший на другом конце стола, как кошка, бросился на «самоубийцу», вырвал нож и ударил его кулаком в грудь. Луку оттащили в камеру, где он от всех переживаний и потрясений… неожиданно для себя уснул. Когда проснулся, рядом стоял чекист, державший в руке лист бумаги с текстом признания в шпионаже в пользу иностранного государства. Лука со смехом отказался подписать сочиненную чекистами бумагу и вновь был брошен в подвал, где упал в обморок.

Из следственного корпуса Луку перевели сначала в областную больницу, а затем в ташкентскую тюрьму. Большая камера была до отказа наполнена заключенными, которые лежали на трехэтажных нарах и на каменном полу. К параше, стоявшей у входной двери, нужно было пробираться по ночам через всю камеру между лежавшими на полу людьми, спотыкаясь и падая на них. Кормили крайне плохо, а передачи с воли были запрещены. В этих тяжелых условиях пробыл он около восьми месяцев.

К середине февраля 1939 года следствие по делу «церковников» было закончено. Подписавших лжесвидетельства против себя и своих собратьев расстреляли.

Из всех привлеченных остался только Лука…

Несломленный… Протестовавший… Живой!

Но следственный отдел НКВД надеялся «дожать» подследственного и 20 февраля 1939 года в пятый раз выписал постановление о продлении срока ведения следствия по его делу. Допросы были возобновлены:

– Из показаний Бориса Шипулина и других усматривается, что вы состояли членом руководящего центра церковно-контрреволюционной…

– Не состоял, – не дожидаясь окончания вопроса, отвечал Лука.

– Дайте об этом показания, – словно и не слыша ничего, продолжал следователь.

– Повторяю, я членом руководящего центра церковно-контрреволюционной организации не состоял, следовательно, и никакого участия в работе контрреволюционной организации не принимал.

– Вы даете ложные показания. Вас изобличают показания ваших сообщников.

– Я ни в чем контрреволюционном не участвовал.

– Но вот обвиняемый Шипулин свидетельствует, что на собраниях вы в антисоветском духе обсуждали вопросы внутреннего положения в стране, в частности, новой конституции. К тому же негативно высказывались по международным проблемам.

– Не признаю. Этого совершенно не было.

– По показаниям подследственного Андреева вы превратили ташкентский собор в место сборища контрреволюционеров. Подтверждаете?

– Категорически отрицаю.

– Еще в деле есть показание о том, что вы были инициатором создания контрреволюционной организации “Автономия Туркестанской церкви”, выступали в поддержку патриарха Тихона, арестованного советскими органами, и его антисоветской политики. Почему вы это скрываете?

– Я не скрываю, я – отрицаю, так как это сплошная ложь.

– С какой целью вы оказывали помощь деньгами ряду административно-ссыльных священников и епископов?

– С благотворительной, как нуждающимся.

– Какую вредительскую работу вы проводили в Институте неотложной помощи? Дайте показания.

– Никакой такой работы я не проводил.

– Вы все время на следствии ведете себя неискренне, скрываете от следствия свои истинные контрреволюционные взгляды и действия. Тогда как вас изобличают многочисленные свидетельские показания. Почему скрываете?

– Я ничего не скрываю, а с людьми, которых вы называли в качестве свидетельствующих против меня, я никогда близких отношений не имел. Ну, может, разве что с Андреевым, но и то до 1926 года.

Два с половиной года длилось следствие, но сменявшие друг друга следователи так и не смогли заставить Войно-Ясенецкого признать что-либо «контрреволюционное». Дело дважды направлялось в Москву и дважды возвращалось на доследование. Сроки следствия продлевались, допросы возобновлялись, но результатов они не давали – подследственный ни в чем «контрреволюционном» не признавался и все «обвинения» отрицал. Но несмотря на это, 5 апреля 1939 года нарком внутренних дел Узбекской ССР утвердил обвинительное заключение по делу епископа Луки. Он обвинялся в активном участии и в руководстве деятельностью «контрреволюционной церковно-монархической организации» на территории Средней Азии, в связях с «всесоюзным нелегальным контрреволюционным церковным центром», а также в шпионаже в пользу английской разведки.

Из личного «добавления» В. Ф. Войно-Ясенецкого к делу № 4335

29 марта 1939 г.

…Я всегда был прогрессистом, очень далеким не только от черносотенства и монархизма, но и от консерватизма; к фашизму отношусь совершенно отрицательно. Чистые идеи коммунизма и социализма, близкие евангельскому учению, мне были всегда родственными и дорогими, но методов революционного действия я, как христианин, никогда не разделял, а революция ужаснула меня жестокостью этих методов. Однако я давно примирился с нею, и мне весьма дороги ее колоссальные достижения. Особенно это относится к огромному подъему науки и здравоохранения, к мирной внешней политике советской власти и к мощи Красной Армии, охранительницы мира.

Из всех систем государственного устройства советский строй я считаю, без всякого сомнения, совершеннейшим и справедливейшим. Формы государственного строя стран США, Франции, Англии, Швейцарии я считаю наиболее удовлетворительными из буржуазных систем.

Признать себя контрреволюционером я могу лишь в той мере, в какой это вытекает из факта заповеди Евангелия. Активным же контрреволюционером и участником дурацкой поповской контрреволюции я никогда не был, и до крайности оскорбительна мне роль блохи на теле колосса – советской власти, приписываемая мне следствием и ложными показаниями моих оговорщиков. Все 20 лет советской власти я был всецело поглощен научной работой по хирургии и чистым служением Церкви, очень далеким от всякой антисоветской агитации. Совершенно неприемлемо для меня только отношение советской власти к религии и Церкви, но и здесь я далек от активной враждебности.

Цит. по: Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 300.

Поскольку «дело» было целиком построено на ложных показаниях некоторых подельников, которые к весне 1939 года уже были осуждены и расстреляны, оно не могло рассматриваться в открытом суде. По той же причине не могло оно быть рассмотренным и в Военном трибунале. В итоге 15 мая 1939 года пришли к решению о направлении следственного дела В. Ф. Войно-Ясенецкого на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР.

Из-за огромного числа дел, скопившихся в Особом совещании, дело епископа Луки было рассмотрено лишь 13 февраля 1940 года. Было постановлено: «за участие в антисоветской организации сослать в Красноярский край сроком на пять лет, считая срок со дня ареста».

Этап со ссыльными в Восточную Сибирь был сформирован в начале марта 1940-го. В Ташкенте весна в разгаре: солнечно и тепло, все цветет и благоухает. А в Красноярском крае в это время сумрачно, ветрá, метели, морозы до −40 градусов.

…Железнодорожный состав шел через Алма-Ату, Новосибирск и прибыл на конечный пункт в Красноярск, где ссыльных разместили в пересылочной тюрьме на окраине города. Уже оттуда группы ссыльных развозили в намеченные для них населенные пункты. Епископа Луку повезли на вольное поселение в село Большая Мурта, что отстояло на 100 километров от Красноярска.

История села, основанного казаками, насчитывала немногим более двухсот лет. Его первоначальное название – деревня Муртинская. По одной из версий, это название происходит от тюркского «мурт», «мурты» – «человек», «люди» или «шемурта» – «черемуха»; по другой – название деревне дал живший здесь купец Муртай (Муртазин). В XVIII веке через село прошел Енисейский тракт, заметно оживив его жизнь: открываются купеческие лавки, появляется ямщицкая станция, строится каменная Михаило-Архангельская церковь, открылись начальная церковно-приходская школа и библиотека, построена участковая больница. В начале XX века стал особенно активным приток жителей-переселенцев. Вместе с ними появляются признаки города: почтово-телеграфное отделение, сберегательная касса, медицинский пункт, участок становых приставов и полицейских урядников, зерносклады. Стала популярной Большемуртинская ярмарка, ежегодно проходившая в ноябре. В 1918–1919 годах Енисейская губерния была захвачена бело-чехами и колчаковцами; в январе 1920-го восстановлена советская власть. В 1924 году был образован Большемуртинский район и село Большая Мурта стало райцентром, здесь проживало более трех с половиной тысяч человек.

Практика вольного поселения была такова: поселенцы должны были самостоятельно искать себе место работы и пристанище. Кто не находил, тот должен был покинуть райцентр, место, наиболее обжитое во всех смыслах, и отправиться в другие населенные пункты. В этапе, прибывшем в этот раз, было более двухсот человек, среди них инженеры, преподаватели иностранных языков, фармацевты, библиотекари. Но остаться в райцентре разрешили очень немногим, и среди них В. Ф. Войно-Ясенецкому.

Первые дни Лука бедствовал без постоянной квартиры. Изредка удавалось переночевать в Доме колхозника. Голодал. Храма в поселке не имелось, идти было некуда. Одиноко, холодно… От слабости он еле передвигался и воспринимался окружающими как дряхлый старик. В поисках пристанища и работы пошел в районную больницу… Постучался во врачебный кабинет, вошел и сразу представился:

– Я профессор Войно-Ясенецкий.

– Здравствуйте, я главный врач больницы, Александр Васильевич Барский[113]. Мне известна ваша фамилия. Знаком с некоторыми вашими трудами, с «Очерками гнойной хирургии». Проходите, садитесь. У нас тепло.

– Спасибо… Я прибыл из Красноярска с большой группой на поселение. Как хирург я решил сначала обратиться к вам. На определенных условиях я мог бы помогать в хирургической работе.

– Господи, рад просто вас видеть, а ваша помощь была бы крайне полезной.

– Знаете… я несколько лет вынужденно отстранен от хирургической практики… Что нового в литературе, какие достижения и открытия у советских медиков?

Завязался неспешный диалог двух хирургов: один только начинал свою практическую деятельность, другой занимался ею всю жизнь. Разговор сопровождался специфическими «хирургическими» терминами и словцами, наверное, понятными только таким же специалистам-профессионалам. Пили горячий чай с сухарями, принесенный сторожем. Узнав об операции, к которой готовился главврач на завтра, чертили рисунки органов, которые должны были быть подвержены хирургическому вмешательству. Незаметно разговор затянулся до четырех часов утра. Оба были чрезвычайно рады и довольны встрече и разговору.

Дав предварительное согласие на работу в больнице ссыльному профессору, главврач обрек себя на утомительное и неприятное хождение по кабинетам. Заведующая райздравотделом, энергичная женщина, но без всякого медицинского образования и почти совершенно безграмотная, умевшая лишь подписывать свою фамилию, только замахала руками и зловещим шепотом произнесла, что нельзя даже допустить, чтобы в районной больнице работал политический ссыльный! То же самое произошло в райисполкоме. Но смелости Барскому – наверное, по молодости и наивности – было не занимать. Он отправился на прием к секретарю райкома партии. Тот сам не решился принять решение. Пригласил начальника районного отдела НКВД. Общими усилиями муртинские партийно-государственные мужи пришли к мысли, что под наблюдением «товарища Барского» ссыльный профессор работать в районной больнице все-таки может.

Войно-Ясенецкого не стали зачислять в штат, но назначили ему ставку санитарки, предоставив для проживания маленькую комнатку в больничном здании рядом с кухней. Пошли будни: операции, консультации, беседы. Своей религиозности Войно-Ясенецкий не скрывал, но никому и не навязывал. Единственный в селе Михаило-Архангельский храм был взорван в 1936 году. В летнее время Лука рано утром уходил в ближайшую рощу, ставил на пенек небольшую складную иконку и долго молился. Бывало и так, что тамошние мальчишки по неведению и невежеству своему, а может, науськанные кем-то, разоряли место молитвы. Но… вновь и вновь Лука приходил, приводил все в порядок и – молился!

Через пару месяцев Войно-Ясенецкий более или менее окреп. Появились силы не только врачевать в больнице, но и продолжить научную работу – нужно было завершить новую, дополненную и исправленную, редакцию книги «Очерки гнойной хирургии». Он понимал, что труд будет неоценимым подспорьем врачам в военных госпиталях. Лука дал знать о себе и о своих заботах коллегам и родным в Ташкенте. Оттуда прислали так не хватавшие ему книги, журналы и даже множество историй болезней из гнойного отделения городской больницы.

Неожиданно в один из вызовов в муртинское ГПУ Луке объявили, что ему разрешено временно выехать в город Томск для работы в библиотеке медицинского факультета. Наверное, это был результат посланной епископом телеграммы маршалу Клименту Ворошилову с просьбой дать возможность закончить работу по гнойной хирургии, столь необходимую для военно-полевой хирургии. В Томске за два месяца Лука успел перечитать всю новейшую литературу по гнойной хирургии на немецком, французском и английском языках и сделал большие выписки из книг. По возвращении в Большую Мурту он вполне завершил новую редакцию книги «Очерки гнойной хирургии».

…С началом Великой Отечественной войны деревня потихоньку пустела, редко можно было встретить на улице мужчин призывного возраста. Призван был на войну и главврач Барский. В больнице не стало самых насущных лекарств, сестры были вынуждены стирать использованные бинты.

Не мог оставаться в стороне от происходящих грозных событий профессор Войно-Ясенецкий. Как быть, что делать? Эти вопросы встали перед хирургом-епископом. Он осознавал, что его опыт и знания могут быть использованы куда с большей пользой, чем в районной больнице, вдалеке от военных госпиталей. На память ему приходили дни работы в читинском госпитале, когда он был нужен и стране, и людям.

Первое, что он сделал, пришел на прием к первому секретарю Большемуртинского райкома партии П. Мусальникову. Тот потом вспоминал: «Он был у меня на приеме, когда началась война в 1941 г. Он пришел и заявил следующее: “Правительство правительством, но я русский человек, квалифицированный врач-хирург, могу предложить свои услуги и помощь в лечении раненых солдат и офицеров нашей армии”». Конечно, секретарь райкома, пусть и первый, такого рода вопросы решить единолично не мог.

Волнительное состояние, надежды и тревоги первых дней и месяцев войны хорошо передают письма Луки сыну Михаилу. В одном из писем он сообщал: «Я очень порывался послать заявление о предоставлении мне работы по лечению раненых, но потом решил подождать с этим до окончания моей книги, которую буду просить издать экстренно, ввиду большой важности ее для военно-полевой хирургии. В Мурте нашелся специалист-график… Он сделал мне прекрасные эскизы рисунков…»

В другом письме есть такие слова: «По окончании книги пошлю заявление в Наркомздрав и Бурденко, как главному хирургу армии, о предоставлении мне консультантской работы по лечению раненых…»[114]

Однако обратился Войно-Ясенецкий совсем в другую инстанцию. Он направил телеграмму председателю Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинину (1875–1946), который своим решением мог приостановить (или даже прекратить) его ссылку и разрешить выехать в любой из указанных ему пунктов, на фронте или в тылу. Текст гласил:

«Председателю Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинину.

Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку в поселке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку.

Епископ Лука»[115]

Когда телеграмма пришла на Красноярский телеграф, о ней доложили в крайком ВКП(б): как быть? Власти долго судили-рядили: посылать – не посылать ее в Москву. Все же пришли к решению – послать. Ответ пришел незамедлительно: профессора приказано было перевести в Красноярск, где сразу несколько ведомств заинтересовались хорошим хирургом – больница водников, штаб Военного округа.

Красноярск должен был стать крайним на востоке страны пунктом эвакуации раненых. Там было организовано огромное учреждение – местный эвакопункт (МЭП-49), состоящий из десятков госпиталей и рассчитанный на десяток тысяч коек. МЭП нуждался во всем: зданиях, белье, продуктах, медикаментах, врачах, а главное – в квалифицированном научном руководстве. А с фронта уже шли в Сибирь первые санитарные эшелоны с тяжелоранеными солдатами и офицерами. Как подсчитали спустя годы сотрудники музея истории Красноярской железной дороги, на железнодорожную станцию «Красноярск» к маю 1945 года поступило более 130 тысяч раненых.

Поскольку Красноярск был за многие тысячи километров от фронта, а железные дороги были забиты военными и эвакуационными составами, то неизбежно время в пути было длительным: от одного до трех месяцев. И несмотря на то, что санитарные эшелоны имели необходимый медицинский персонал, раны больных часто превращались в нагноения, а костные ранения – в тяжелые формы остеомиелита[116]. Думается, что не только в Красноярском крае, но и во всем СССР не было более необходимого и квалифицированного специалиста для такого рода больных, чем профессор Войно-Ясенецкий.

30 сентября 1941 года в Большую Мурту на самолете из Красноярска прилетел П. Е. Зайцев – главный хирург госпиталей Красноярского края. Начальнику районного МВД была вручена бумага, по которой ссыльный профессор Войно-Ясенецкий переводился в Красноярск для работы в военном эвакуационном госпитале. Уезжая из Большой Мурты, Войно-Ясенецкий предполагал, что тем самым заканчивается и срок его ссылки: может, придется даже и форму военно-медицинскую надеть? Но надежды не оправдались, и еще два года он оставался на положении ссыльного: дважды в неделю был обязан отмечаться в милиции, а выезжая на научные конференции или консультации в другой город, должен был получать (пусть и формально) разрешения чекистов, а по возвращении писать отчеты.

Епископ Лука покинул Большую Мурту, но память о его пребывании там не исчезла. Спустя десятилетия, как только стало возможным вслух произносить имя исповедника, местные жители начали собирать уцелевшую вещественную память о нем. В краеведческом музее хранятся его вещи, хирургические инструменты. Здесь же выставлены картины местного художника Р. Назмутдинова: «Войно-Ясенецкий в Мурте» и «Войно-Ясенецкий в третьей ссылке». Территорию в роще, где молился Лука, облагородили. Построили храм в честь святителя Луки. На месте здания, где он жил, воздвигли часовню в его честь. В трех километрах от поселка сохранился источник, из которого архиепископ Лука брал воду для приготовления лекарства для тех, кто «животом маялся». Облагорожена площадка у родника, установлена беседка. На здании хирургического отделения районной больницы установлена мемориальная доска.

В Красноярске Войно-Ясенецкий снял небольшую комнатушку на улице Сурикова, а переночевав, отправился искать назначенный ему госпиталь. Было уже холодно, а потому он был одет в телогрейку, ватные стеганые брюки и мохнатую серую шапку. На одной из улиц он обратился к встретившемуся человеку с вопросом: как пройти к зданию школы № 10, где размещается эвакогоспиталь № 1515? Так распорядилась судьба, что встретившимся человеком оказался Н. П. Пузин, бывший сотрудник Харьковской государственной картинной галереи, призванный в Красную армию и направленный в эвакогоспиталь № 3355 в Красноярске. Потом Пузин бывал неоднократно в гостях у Войно-Ясенецкого в доме на улице Сурикова; они беседовали о литературе, искусстве и религии.

Данные Центрального архива министерства обороны РФ свидетельствуют, что Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий приступил к работе в Красноярске 30 сентября 1941 года[117]. Первое время он занимал должность старшего ординатора 1-го отделения корпуса № 2 (улица Ленина, 108, школа № 10). Поскольку в госпиталь начали поступать раненые, весь персонал перевели на казарменное положение. Войно-Ясенецкий стал жить в госпитале на первом этаже. Кабинет хирурга был на втором этаже здания. В должности старшего ординатора он трудился до второй половины октября 1941 года, а затем был назначен на должность начальника медицинского отделения корпуса № 2 госпиталя c достаточно высоким окладом – 975 рублей[118].

Кроме непосредственной работы хирурга В. Ф. Войно-Ясенецкий в установленные дни читал лекции на курсах по повышению квалификации для военных врачей Красноярска, проводимых в госпитале № 1515. Приходилось ему в качестве хирурга-консультанта госпиталей Красноярского края регулярно посещать другие госпитали города, консультировать хирургов, осматривать раненых и самых тяжелых переводить в свой госпиталь. Бывало, что на месте проводил операции раненым, находившимся в тяжелых ситуациях.

Сохранились свидетельства, что по его указаниям врачи госпиталя приходили на железнодорожный вокзал, где разгружали санитарные поезда. Там, на месте, они отыскивали раненых с гнойными ранами, осложненными поражениями тазобедренных суставов, то есть тех, кого большинство хирургов считали заведомо обреченными. Судя по отчетам госпиталя № 1515 многие из таких пациентов выздоравливали, а кое-кто даже возвращался в строй. Главный хирург каждого раненого помнил в лицо, знал его фамилию, держал в памяти все подробности операции и послеоперационного периода. Ежедневный график работы главного хирурга – 10 часов, пять-шесть больших операций. Если не было другой возможности спасти больного, он шел на рискованные операции, несмотря на то, что это налагало на него громадную ответственность. В каких-то непредвиденных ситуациях приходилось ему оперировать и гражданских лиц, включая детей и подростков.

Конечно, как и во всяком большом деле, требовались некоторая притирка медицинского персонала госпиталя, выявление сильных и слабых сторон каждого врача, санитара, отладка дисциплины и порядка. Не будем забывать, что хирург Войно-Ясенецкий никогда в своей практике не сталкивался с таким количеством больных, с такой сверхнапряженной административной работой, тяжкими внешними обстоятельствами военного времени… Все это не могло не вызывать каких-то конфликтов и недопонимания в коллективе, негативно сказываться на качестве лечебной работы. Но постепенно проблемы снимались, и коллектив госпиталя работал все лучше и лучше. Более того, инспекторские проверки показывали, что именно здесь лучше всего лечили инфицированные ранения суставов. Позднее хирургическая деятельность хирурга Войно-Ясенецкого отмечена была грамотой и благодарностью Военного совета Сибирского военного округа. Красноярский краевой здравотдел в своих документах, направленных в вышестоящие партийно-государственные и медицинские организации, постоянно отмечал профессора Войно-Ясенецкого среди «лучших»[119]. В мае 1943 года работники эвакогоспиталей Красноярского края в письме верховному главнокомандующему И. В. Сталину среди первых «врачей-новаторов и рационализаторов в вопросах военно-полевой хирургии» выделяли «профессора Войно-Ясенецкого»[120].

Отметим и тот факт, что в первое время быт профессора был явно недостаточно устроен. Жил он в сырой холодной комнате и постоянно недоедал: на госпитальной кухне профессора кормить не полагалось, а отоваривать карточки ему было некогда. Спасибо сердобольным санитаркам, которые тайком от начальства оставляли для него кашу. Чрезмерное напряжение и бытовая неустроенность не могли не привести к проблемам со здоровьем, как-никак ему шел шестьдесят пятый год! Во время операции хирургу все чаще приходилось опускаться на стул: не держали ноги. Трудно было ему подниматься по госпитальным лестницам: давала себя знать эмфизема (хроническое заболевание легких).

С переутомлением он пролежал месяц в краевой больнице. По выздоровлении его обязали работать не более четырех часов в день и не делать более двух операций в день. Одновременно решили вопрос о его постоянном питании и проживании. В письме сыну он сообщал о своем житье-бытье:

«В первое время моей работы в Красноярске отношение ко мне было подозрительное… Но уже к весне 1942 г. изменилось к лучшему… На совещании главных хирургов устроили мне настоящий триумф… Мнение обо мне самое лучшее, и доверие полное. Слава Богу!

…Когда вхожу в большие собрания служащих или командиров, все встают… Командиры из больных вызвали директора обувной фабрики, заказали ему ботинки для меня по мерке, велели во чтобы то ни стало достать резиновые сапоги для операций… Заказаны белье, полотенца. И кормят меня так, что я половину отдаю окружающим или знакомым. Завтра переберусь в новую квартиру. Там будут самые лучшие условия для размышлений на религиозные темы, которыми и теперь занят: полная изоляция, тишина, покой, одиночество»[121].

Действительно, с 1 июля 1942 года Лука проживал в одноэтажном деревянном доме врача-стоматолога С. С. Потылициной (улица Вейнбаума, 21), где для него были созданы вполне комфортные условия и для отдыха, и для научной деятельности.

Приведем выдержки из других писем за 1942 год, которые дополнительно раскрывают обстоятельства жизни и работы епископа Луки, его маленькие радости, настроения и ожидания.

29 августа 1942 года: «В Иркутске мне устроили настоящий триумф с аплодисментами, не принятыми на съездах. В заключительной речи председатель чрезвычайно превознес мой доклад, книгу и операции… По возвращении из Иркутска меня ждал еще сюрприз: без меня приезжал глава Тувинского правительства со свитой. Было большое заседание в нашем госпитале, который тувинцы взяли под свое шефство, и были все красноярские власти… Превозносили мою работу, и тувинцы подарили мне часы… Мнение о мне в правящих кругах самое лучшее и доверие полное. Слава Богу!»

18 октября 1942 года: «Прогрессирует моя творческая работа. Совсем по-новому я стал теперь делать резекции коленного сустава, и моя новая техника будет немалым вкладом в хирургию. Моя операция распила пятки при остеомиелите и фронтальный распил огромной костной мозоли нижнего конца бедра приводит в восторг хирургов, испытавших эти операции. Мои лекции врачами чрезвычайно высоко ценятся. Их усердно слушают доценты и профессора… Почет мне большой: когда вхожу в большие собрания служащих или командиров, все встают».

8 ноября 1942 года: «Праздник 25-летия советской власти прошел для меня необыкновенно: четыре дня подряд меня приглашали на торжественные заседания и ужины на трех этажах госпиталя. Их устраивали шефы. Ярко выразилась любовь ко мне больных. Шефы из крайкома подарили мне пять хороших книг, только что изданных, а жена первого секретаря крайкома принесла мне на квартиру прекрасный торт. Заказали для меня валенки, достали записных книжек. На объединенном заседании МЭП, командования и отличников нашего госпиталя мне опять пришлось заседать в президиуме с коммунистами. Словом, нельзя и ожидать лучшего ко мне отношения».

Но были в хирургической жизни Войно-Ясенецкого минуты, которые тяжелым грузом ложились на его сердце и душу. Как свидетельствуют его сотрудники по госпиталю, хирург-епископ тяжело переживал смерть своих пациентов. Когда, войдя в палату, он замечал, что нет больного, которого он оперировал два дня назад, он ни о чем не спрашивал, поднимался на второй этаж и запирался в своей комнате. Его не видели потом в отделении часами. Все знали, что каждая смерть, в которой он считал себя повинным, доставляла ему глубокие страдания. В такие минуты он искал одиночества. Единственный, кому он поверял свое внутреннее состояние, был его старший сын Михаил. «Тяжело переживаю смерть больных после операции. Было три смерти в операционной, – пишет он в одном из писем, – и они меня положительно подкосили. Тебе, как теоретику, неведомы эти мучения, а я переношу их все тяжелее и тяжелее. Молился об умерших дома, храма в Красноярске нет»[122].

Невозможность служить и посещать церковные службы добавляла страдания. Последняя церковь в городе была закрыта перед самой войной. На все просьбы владыки открыть ее власти отвечали отказом.

Глава 5

Возвращаясь к церковному служению

1942–1944

Везде и повсюду, несмотря на успех пропаганды атеизма, сохранилось малое стадо Христово, сохраняется оно и поныне. Вы, вы, все вы, слушающие меня, – это малое стадо. И знайте, и верьте, что малое стадо Христово непобедимо, с ним ничего нельзя поделать, оно ничего не боится, потому что знает и всегда хранит великие слова Христовы: «Созижду Церковь Мою и врата адова не одолеют ее».

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Красноярская епархия

Летом 1942 года формальный срок ссылки епископа Луки закончился. Но он продолжал работать в госпиталях. Неожиданно из Московской патриархии пришло письмо управляющего делами протоиерея Николая Колчицкого. В нем сообщалось о возможности назначения владыки на кафедру и спрашивалось его мнение. В ответ Лука писал: «Конечно, неожиданно было для меня ваше письмо, ибо я никак не мог предполагать, чтобы моя персона могла вызвать такой интерес». И откликаясь на вопрос об архиерействе, писал: «Скажите, считаете ли вы реальной возможность осуществления мечты о моем будущем, о которой вы пишите? Это ведь самое горячее желание моего сердца».

Думается, что, во-первых, протоиерей Колчицкий даже не столько спрашивал, сколько сообщал о решении митрополита Сергия (Страгородского), а, во-вторых, Лука нисколько не раздумывал и сразу же дал согласие на восхождение на церковную кафедру. На это наводит книга протодиакона Василия Марущака, где на странице 67 размещена ксерокопия странички из письма Луки с текстом: «Блаженнейшему Сергию. Местоблюстителю патриаршему от любящего и преданного архиепископа Луки (выделено мной. – М. О.). 30.VI.1942 г.».

Тогда же между митрополитом Сергием и архиепископом Лукой завязалась переписка по насущным церковным вопросам. Спустя годы архиепископ вспоминал: «В 1942 г. имел я с ним (митрополитом Сергием. – М. О.) большую переписку по основным вопросам современной жизни, и его письма часто удивляли меня глубиной и верностью понимания сущности христианства, знанием Священного Писания и истории Церкви. Некоторые из них даже можно назвать небольшими богословскими трактатами. Не во всем он соглашался со мной, и часто я должен был признать его бо́льшую правоту».

Из переписки архиепископа Луки и Н. П. Пузина мы узнаем и некоторые важные подробности об открытии церкви в Красноярске. В октябре – ноябре 1942 года у Луки, пока он находился в больнице, жил обновленческий митрополит Иоанн Миртов. Власти вызвали его из Большой Мурты, обещали открыть в Красноярске Покровскую церковь, а патриархия намеревалась, после его покаяния, назначить его управляющим Красноярской епархией. Однако 3 декабря 1942 года Иоанн скоропостижно скончался от «злокачественной чахотки». Как теперь понятно, это событие и предопределило назначение Луки на Красноярскую епархию.

27 декабря 1942 года патриарший местоблюститель, митрополит Московский Сергий (Страгородский) вносит предложение: «ввиду пребывания Преосвященного б[ывшего] Ташкентского архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого) в Красноярске было бы целесообразно поручить Преосвященному архиепископу вдовствующую Красноярскую епархию». По его обсуждении было определено: «Преосвященному архиепископу Луке (Войно-Ясенецкому), не отрывая его от работы в военных госпиталях по его специальности, поручить управление Красноярской епархией с титулом архиепископа Красноярского. О чем и послать Преосвященному архиепископу Луке к исполнению указ». Так состоялось возвращение Луки к церковному служению.

Как представляется, более или менее регулярные контакты с Московской патриархией у Луки устанавливаются с переездом его в Красноярск. На тот момент в печати еще ничего толком не сообщалось об изменениях в государственно-церковных отношениях, о патриотических деяниях Русской православной церкви. А Лука знал, где и как живет митрополит Сергий (Страгородский) в эвакуации в Ульяновске, о посланиях митрополита Сергия к пастве, о пасхальных службах в осажденной Москве, о планах издания книги «Правда о религии в России». Более того, его привлекают к обсуждению общецерковных документов, под которыми стоит его подпись. Например, под «Определением патриаршего местоблюстителя, митрополита Московского Сергия (Страгородского) с Собором русских архиереев по судебному делу епископа Поликарпа (Сикорского)» от 28 марта 1942 года в числе десяти архиереев, привлеченных к обсуждению и подписанию этого документа, стоит подпись: «Смиренный Лука, архиепископ б. Ташкентский»[123]. Это может говорить только об одном – о постоянных и налаженных контактах между митрополитом Сергием (Страгородским), находившимся в Ульяновске, и бывшим архиепископом Лукой, находившимся в Красноярске. К сожалению, других подробностей мы не знаем. Надеемся, что пока не знаем.

В один из весенних дней 1943 года профессора Войно-Ясенецкого (теперь еще и архиепископа Красноярского Луку) пригласили в Красноярский краевой комитет партии. Разговаривал с ним первый секретарь крайкома И. Г. Голубев. Известно, что просьба Войно-Ясенецкого о помощи в пересылке из Ташкента в Красноярск его научной библиотеки была воспринята положительно. Можно предположить, что Лука сообщил, что к нему из многих населенных пунктов поступают ходатайства об открытии церквей; эти просьбы он переправлял в местные органы власти, откуда так и не получил ни одного ответа. Но главное, в ходе беседы приглашенному было дано понять, что в скором времени в отношениях между советской властью и Православной церковью предстоят большие положительные перемены.

Первым проявлением этих изменений на местном уровне стало открытие в феврале 1943 года рядом с Красноярском, в селе Николаевка, крошечной кладбищенской церкви. Об этом факте как о событии огромного значения Лука сообщал сыну:

«Господь послал мне несказанную радость. После шестнадцати лет мучительной тоски по церкви и молчания отверз Господь снова уста мои. Открылась маленькая церковь в Николаевке, предместье Красноярска, а я назначен архиепископом Красноярским… Конечно, я буду продолжать работу в госпитале, к этому нет никаких препятствий.

Я думаю, что резко изменилось отношение правительства к Церкви, всюду открываются и ремонтируются за счет горсоветов храмы, назначаются епископы, митрополит Николай Киевский назначен членом комиссии по немецким зверствам, издана тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров, и при том роскошно, книга “Правда о религии [в России]”».

Местность, где располагалась церковь, называлась тогда «слобода III Интернационала» и представляла собой рабочий район вблизи красноярской железной дороги. Из доклада первого уполномоченного Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР по Красноярскому краю М. С. Лаксенко от 1 июля 1944 года следовало, что фактически церковь начала работать в январе 1943 года. От церкви до 2-го корпуса (школа № 10) красноярского госпиталя № 1515, где работал и жил Лука, было 5–7 километров. Необходимо заметить, что транспортного сообщения в то время практически не было, и идти к церкви надо было в любую погоду и в любое время года пешком.

На дверях квартиры архиепископа появляется табличка, извещающая о том, что по церковным делам он принимает во вторник и пятницу с шести до восьми вечера.

Ни дочь, ни сыновья (мягко говоря, нерелигиозные по своим убеждениям люди) не порадовались новому церковному назначению отца. То, что Лука считал своим торжеством, их пугало. Это можно понять: дети практически не знали своего отца, но осознавали, что долгая разлука с ним и вся неустроенность их жизни были связаны с его архиерейским служением. Отец успокаивал своего испуганного старшего сына: «Твои страхи обо мне почти полностью неосновательны. Мое архиерейское служение не считают несовместимым с работой в госпитале и вполне с ним мирятся. В госпитале ничуть не пахнет от меня архиерейским духом, а в церкви я только архиерей и лечить верующих не имею никакой возможности. Проповеди мои строго обдуманные и вполне безупречны, нередко даже имеют просоветский характер… Последние мои тюремные страдания глубоко изменили меня. Стал я удивительно терпимым, кротким, тихим, совсем сгладилась моя былая резкость… Я писал тебе, что дан властный приказ не преследовать меня за религиозные убеждения. Не могу писать более подробно, но важность факта ты оценишь и без комментариев».

28 февраля была совершена первая литургия в Николаевском храме. Отслужен был молебен о даровании победы над врагом. Архиепископ Лука произнес проповедь: поздравил с Великим праздником: с открытием богослужения, и закончил поучением о Страшном суде, ибо была неделя мясопустная.

Потом было прочитано послание митрополита Московского Сергия от 30 декабря 1942 года, призывающее паству жертвовать средства на строительство особой танковой колонны – имени Димитрия Донского. «Пусть наша церковная колонна имени Димитрия Донского, – писал в нем митрополит, – понесет на себе благословение Православной нашей церкви и ее неумолчную молитву об успехе русского оружия. Нам же всем даст утешительное сознание, что и мы не останемся стоять в стороне, что и мы по нашей силе и способности участвуем в святом деле спасения родины».

Как сообщал в своих отчетах М. С. Лаксенко, за полтора года функционирования Никольской церкви (с января 1943 года по июль 1944 года) было собрано 225 000 рублей; из них: в Фонд обороны страны – 60 000; на подарки бойцам – 10 000; на формирование танковой колонны имени Димитрия Донского – 150 000; на другие патриотические цели – 5000 рублей. Церковный совет за свои патриотические деяния удостоился двух благодарностей от И. В. Сталина. Отметим, что свои средства вносили в общий фонд владыка Лука и клирики храма. Эти факты опровергают необоснованные (если не сказать – странные) заявления некоторых авторов о какой-то нерасположенности и чуть ли не о запретах архиепископа Луки проводить в храмах денежные сборы на патриотические цели.

17 марта 1943 года архиепископ Лука поделился своей радостью об открытии церкви в Красноярске с Н. П. Пузиным: «…у нас открылась церковь в Николаевке, а я назначен архиепископом Красноярским. Требуют, чтобы я не ходил в церковь, если не буду работать в больнице. И работаю через силу. До крошечной кладбищенской церкви в Николаевке 1 1/2 часа ходьбы с большим подъемом на гору, и я устаю до полного изнеможения, церковь так мала, что в ней нормально помещается 40–50 чел., а приходят 200–300, и в алтарь так же трудно пройти, как на Пасху. Служить мне в ней можно было бы только священническим чином, но и это пока невозможно, т. к. нет облачений. По-видимому, получим их из театра. Нет диакона, певчих, даже псаломщика. Служит 73-х-летний протоиерей, а я проповедаю. Это для меня и для народа огромная радость. Есть большая надежда, что весной откроют Покровскую церковь (на углу улиц Сталина и Сурикова). Работу в госпитале, конечно, буду продолжать, и к этому нет препятствий».

Отныне в Никольской церкви во все воскресные и праздничные дни проходили службы. Хотя и далековато до нее было, но Лука при первой возможности ходил туда, молился и проповедовал, призывал верующих к пожертвованиям в пользу пострадавших от немецкой оккупации. Не было необходимых облачений, церковных предметов, диакона, певчих, даже псаломщика, но люди, от пятидесяти до трехсот человек, приходили и молились. Лишь к Пасхе 1943 года удалось более или менее благоустроить храм и найти необходимое облачение для архиепископа Луки, и под его возглавлением состоялось первое архиерейское праздничное богослужение.

В памяти красноярских верующих сохранилось много случаев из архиерейства Луки.

Однажды, во время проповеди в храме к церковным дверям с грохотом подлетел мотоцикл, и солдат-вестовой полез через толпу с пакетом к Луке. Женщины на него, конечно, зашикали, заругались. Пакет же с печатями пошел по рукам и дошел до проповедника. Епископ прервал свое слово, открыл пакет, прочитал, что там было написано, и сказал: «Православные христиане! По законам нашей церкви пастырь не должен покидать во время службы и проповеди свое место. Но вот получил я письмо, где сказано, что солдат раб Божий такой-то умирает в госпитале и нуждается в моей епископской и врачебной помощи. Да простит меня Бог, и вы простите, христиане православные, но должен я поторопиться к этому раненому».

Сошел Лука с амвона, сел в мотоциклетную коляску и умчался. А прихожане решили его ждать. Ждали всю ночь. А под утро он приехал уже на машине, взошел на амвон и возгласил: «Благодарение Богу, раненый на поле брани солдат раб Божий такой-то спасен».

Что тут началось! Люди падали на колени, кто «многие лета» кричит, кто громко молится, кто плачет со вздохами и причитаниями….

А спаситель Лука благодарственный молебен отслужил.

Кто эти верующие военной поры в большинстве своем?

Матери… Жены… Дочери… Сестры…

На месте прооперированного архиепископом-хирургом Лукой раненого солдатика мог оказаться их сын, муж, отец, брат!

Разве могли их сердца и души остаться хладными?!

Слух об этом случае по всему городу скоро разнесся, и на фронт из Красноярска пошло много посылок с подарками и теплыми вещами для наших бойцов.

…Между тем издание труда архиепископа «Очерки гнойной хирургии» все откладывалось и откладывалось: то обещали издать в Красноярске, то в Новосибирске, то не было «последнего» разрешения, то бумаги… Полной ясности нет, но относительно недавно местным краеведам удалось выявить сведения из производственного плана Красноярского краевого книжного издательства «Крайиздат» на 1943 год. Действительно, в разделе справочной литературы значится к печати «Доклад о гнойной хирургии» профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого, и даже с выплатой авторского гонорара в 2 тысячи рублей! Но в производственном плане издательства на апрель – сентябрь 1943 года название доклада Войно-Ясенецкого, стоящего под номером 49, чьей-то рукой зачеркнуто, и чернилами вписано: «Снято с плана». Будто чувствуя, что делу издания его книги противостоят на местном уровне, Лука 2 мая 1943 года отправил письмо И. В. Сталину, в котором изложил чрезвычайную актуальность именно в это тяжелое военное время передачи его хирургического опыта военным хирургам через скорое опубликование работы. К письму были приложены отзывы о книге ведущих хирургов страны. Через полтора месяца пришло письмо из издательства «Медгиз» с просьбой «глубокоуважаемому профессору» поскорее прислать рукопись «Очерков» и монографию «Поздние резекции инфицированных огнестрельных ранений суставов». В декабре 1943 года сам нарком здравоохранения А. Ф. Третьяков сообщил епископу Луке телеграммой, что «Медгиз» включил издание «Очерков» в план первого квартала 1944 года и что обе книги будут направлены в Комитет по Сталинским премиям. Второе сообщение было уж совсем неожиданным, но… приятным!

А в это время в далекой Москве происходили кардинальные подвижки во взаимоотношениях госдуарства и Православной церкви. Они самым существенным образом отразились на судьбе архиепископа Луки.

…31 августа 1943 года поезд из Ульяновска, на котором возвращался митрополит Сергий Страгородский, прибыл на Казанский вокзал Москвы. Православные верующие с почетом встретили истосковавшегося вдали от своей паствы первосвятителя. Сергий и сопровождавшие его лица прибыли в домик в Бауманском переулке, 6, где до войны располагалась Московская патриархия. Здесь его, уже находившиеся в Москве, встретили митрополиты Алексий (Симанский) и Николай (Ярушевич), сообщившие о предложении «компетентных органов» организовать встречу с председателем СНК СССР И. В. Сталиным. В состоявшемся обсуждении митрополиты были единодушны в том, что надо соглашаться и воспользоваться встречей для постановки наиболее животрепещущих вопросов церковной жизни: созыв Архиерейского собора, открытие церквей, монастырей, семинарий…

Вечером 3 сентября, когда три иерарха после церковной службы находились в маленьком деревянном домике Московской патриархии, раздался телефонный звонок. Митрополит Николай подошел к аппарату, поднял рубку.

Громкий, по-военному сухой, четкий и незнакомый голос проговорил:

– По нашим сведениям здесь, кроме вас, проживают митрополиты Сергий и Алексий. Так?

– Да.

– Где они?

– Мы… все вместе… здесь… разговариваем… А кто говорит и что, собственно, случилось?

Но в ответ он только услышал: «Не отлучайтесь, к вам придут».

Действительно, спустя полчаса в дверь позвонили. Иподиакон Сергия Страгородского открыл дверь. На пороге стояли три человека.

– Где митрополиты? – прямо с порога поинтересовался один из них.

– В доме.

Спрашивавший по-хозяйски вошел внутрь дома, двое других остались у дверей снаружи дома.

– Вот здесь можно повесить плащ.

– Спасибо – прозвучал вежливый ответ. Мимоходом взглянул в зеркало и, поправив галстук, вошел в комнату.

Взволнованные митрополиты стояли вокруг стола.

– Владыка, к Вам, – едва успел промолвить иподиакон.

– Прошу прощения за поздний визит. Разрешите представиться: Карпов Георгий Григорьевич, исполняю поручение правительства. Буду краток. В правительстве есть намерение предоставить патриархии более комфортное здание, а мне поручено узнать о нынешних нуждах и потребностях Православной церкви. О, вы чаевничаете? Простите. – Карпов отошел в прихожую к своему плащу. Вернувшись, поставил на стол пакет, из которого посыпались печенье, конфеты, шоколад, лимон… – простите, маленькое угощение.

Митрополиты постепенно приходили в себя от столь неожиданного визита, вежливость и обходительность гостя заметно их успокоили. И хотя гость повторял, что пришел ненадолго, не хочет никого утомлять, разговор затянулся на час. Зато казалось, что обо всем вспомнили и основные «нужды» обозначили. Уже уходя, гость попросил: «Будьте завтра, часиков в шесть-семь вечера на месте, как и сегодня. Все трое».

…4 сентября, Елохово. Субботний день подходил к вечеру. Все три митрополита были заняты обычными делами. Разговор вроде бы шел обо всем, но каждый прислушивался: не зазвонит ли телефон, как обещал вчерашний вечерний посетитель…

Наконец телефон зазвонил!

Сергий Страгородский поднял трубку. Вежливый и показавшийся знакомым голос проговорил:

– С вами говорит представитель Совнаркома Союза ССР. Правительство имеет желание принять вас, а также митрополитов Алексия и Николая, выслушать ваши нужды и разрешить имеющиеся у вас вопросы. Правительство может принять вас сегодня же, через час-полтора. Если это вас не устраивает, то прием может быть организован завтра, в воскресенье, или в любой день следующей недели.

– Спасибо, что правительство сочло возможным о нас побеспокоиться. Мы принимаем предложение и готовы прибыть на встречу сегодня же.

Спустя несколько часов, когда город растворился в осенней темноте и светомаскировке, а на улицах практически уже не было никого, правительственный лимузин подкатил к зданию патриархии. Здесь уже ждали, тотчас из дверей вышли митрополиты Сергий, Алексий и Николай, сели в машину, и уже через 15 минут она въезжала в Троицкие ворота Кремля. Водитель, ориентируясь на едва видные белые полосы на асфальте, подкатил вплотную к зданию, где размещались Совнарком и прочие правительственные учреждения, проживали партийные и советские руководители.

Поднявшись в сопровождении красноармейца по лестнице на второй этаж, митрополиты остановились пред столиком, за которым сидел дежурный, тотчас же поднявшийся при приближении необычных посетителей. Откуда-то из-за угла вдруг появился А. Н. Поскребышев, личный секретарь Сталина, жестом пригласил подойти к одной из дверей, которую он открыл, и впустил митрополитов в кабинет. К открывающимся дверям уже шел хозяин кабинета – И. В. Сталин.

…Ближе к двум часам ночи митрополиты возвратились в Елохово. Поздний час и усталость давали о себе знать, но все были взволнованы, радостны и полны радужных надежд.

После непродолжительного отдыха, ранним утром 5 сентября митрополит Сергий прибыл в Богоявленский собор. Несмотря на ранний час, храм был переполнен. Неясные слухи и предположения о ночной поездке владыки в Кремль уже витали в воздухе. Все ожидали разъяснений. В завершении службы митрополит Сергий кратко сообщил о состоявшейся беседе со Сталиным и о соборе епископов, который намечено созвать в самые ближайшие дни, а также о переезде учреждений патриархии в новое здание по адресу: Чистый переулок, 5.

В утреннем выпуске газеты «Правда», а вслед за ней и во всех остальных партийно-советских газетах в центре и на местах было опубликовано сообщение ТАСС о «Приеме т. И. В. Сталиным митрополита Сергия, митрополита Алексия и митрополита Николая». В нем говорилось:

«4 сентября у председателя Совета народных комиссаров СССР т. И. В. Сталина состоялся прием, во время которого имела место беседа с патриаршим местоблюстителем митрополитом Сергием, Ленинградским митрополитом Алексием и экзархом Украины Киевским и Галицким митрополитом Николаем.

Во время беседы митрополит Сергий довел до сведения председателя Совнаркома, что в руководящих кругах Православной церкви имеется намерение в ближайшее время созвать Собор епископов для избрания патриарха Московского и всея Руси и образования при патриархе Священного синода.

Глава правительства т. И. В. Сталин сочувственно отнесся к этим предположениям и заявил, что со стороны правительства не будет к этому препятствий. При беседе присутствовал заместитель председателя Совнаркома т. В. М. Молотов»[124].

Из этого сообщения читатели не только в СССР, но и за рубежом поняли, что в Советском Союзе начинаются новые времена для церкви.

В тот же день к вечеру архиепископ Лука получил телеграмму из патриархии с приглашением на Архиерейский собор. Сборы были недолги. Власть предоставила билет на самолет и пропуск в Москву.

8 сентября, к 10 часам утра, архиепископ Лука уже поспешал в новое здание патриархии. Здесь собрались архиереи, священники, работники патриархии. В залах можно было насчитать 19 иерархов: трех митрополитов, одиннадцать архиепископов и пять епископов. На их лицах читались удивление и волнение, многие из них не видели друг друга много лет и даже десятилетий, будучи насильно отторгнутыми от церковной деятельности, да к тому же буквально только что сошли с трапа самолетов или с поездов, доставивших их в Москву.

В 11 утра пением тропаря Казанской иконе Божией Матери «Днесь светло красуется славнейший град Москва» открылись заседания Собора. Его повестка включала семь вопросов, касавшихся устроения церковной жизни, но все понимали, что главным будет вопрос об избрании патриарха Московского и всея Руси. Открыл Собор патриарший местоблюститель митрополит Сергий (Страгородский). Он прочитал доклад о патриотической деятельности церкви в военное время, напомнил о выпущенных им 23 посланиях и ряде посланий правящих архиереев; о сборе средств и других пожертвований на оборону страны. Отдельно прозвучала информация о встрече со Сталиным и достигнутых в ходе нее договоренностей. Ключевой, объяснявшей патриотическую позицию церкви, стала следующая фраза из выступления митрополита перед собравшимися: «О том, какую позицию должна занять наша Церковь во время войны, нам не приходилось задумываться, потому что прежде, чем мы успели определить как-нибудь свое положение, оно уже определилось – фашисты напали на нашу страну, ее опустошали, уводили в плен наших соотечественников, всячески их там мучили, грабили… Так что даже простое приличие не позволило бы нам занять какую-нибудь другую позицию, кроме той, какую мы заняли, то есть безусловно отрицательную ко всему, что несет на себе печать фашизма, печать враждебности к нашей стране».

Затем перед иерархами с докладом «Долг христианина пред Церковью и Родиной в эпоху Отечественной войны» выступил митрополит Алексий (Симанский). Все содержание доклада было посвящено ответу на вопрос, который митрополит сам же перед собой и поставил: «Где же и как выковывается победа?» Его ответ заключался в том, что для победы нужны не только «усовершенствованные орудия борьбы: воздушные истребители и бомбардировщики, бронепоезда и танки, пулеметы и артиллерия», но и «нравственные условия победы», дающие воодушевление воинству и народу, помогающие переносить лишения и жертвы и зовущие к Победе. А это – твердая вера в Бога, религиозный подъем духа, сознание правды ведо́мой войны, сознание долга пред Богом и Родиной.

По окончании доклада митрополит Алексий обратился к главной теме, ради которой, собственно, и собрались иерархи, – к избранию патриарха. Алексий говорил:

– В настоящее время мы здесь собрались Собором епископов, чтобы избрать Святейшего патриарха. Я думаю, что этот вопрос бесконечно облегчается для нас тем, что у нас имеется уже носитель патриарших полномочий… Я считаю, что никто из нас, епископов, не мыслит себе другого кандидата, кроме того, который положил столько трудов для Церкви в звании патриаршего местоблюстителя.

Обращение митрополита было встречено с восторгом, раздались возгласы: «Просим, просим!», «Аксиос!» (Достоин!).

– Может быть, есть другое мнение? – спросил митрополит Сергий, привстав из-за стола.

В ответ раздалось: «У нас полное единение, епископат единодушен в своем мнении». В подтверждение все встали и трижды пропели: «Аксиос!».

Услышав единогласное мнение Собора, митрополит Сергий ответил кратким прочувствованным словом: «Это избрание меня патриархом будет продолжением того служения, которое выпало мне много лет назад. Но теперь оно делается только более ответственным, потому что сопровождается такой необычной почетностью, которая требует и необычайного исполнения этого служения. Я благодарю за то, что вы остановились на мне и вручаете мне продолжение служения в новом звании. Прошу у всех молитв и всяческого содействия».

Митрополит Алексий объявил формулу поминовения Святейшего патриарха, которая звучала отныне так: «Святейшего Отца нашего Сергия, патриарха Московского и всея Руси». В общем воодушевлении члены Собора встали и пропели тропарь Святой Троице «Благословен еси, Христе Боже наш». Протодиакон произнес первое официальное публичное многолетие: «Блаженнейшему Сергию, митрополиту Московскому и Коломенскому, избранному патриарху Московскому и всея Руси». Так свершилось главное дело Собора. Церковь обрела своего возглавителя.

Сергий довел до сведения собравшихся информацию об организации при патриархе Священного синода, который будет состоять из шести членов Синода: трех постоянных и трех временных. Он пояснил и порядок формирования Синода: «Составлен список архиереев по старшинству хиротоний и разделен на три группы: северо-восточная группа, центральная и южная. Из каждой группы будут вызываться Преосвященные в порядке старшинства. Постоянными членами Синода будут два митрополита и третий – Преосвященный архиепископ Горьковский. Синодальный год разделяется на два полугодия или сессии: летняя сессия и зимняя сессия. Временные члены Синода вызываются для присутствия на полгода. Оставаться вне епархии всем архиереям, конечно, очень неудобно для епархий. Поэтому Синод собирается, смотря по делам, ежемесячно на неделю или на две, после чего члены разъезжаются по епархиям, оставляя, может быть, кого-нибудь для текущих дел. По окончании полугодия уезжают одни временные члены и на место их вызываются другие, следующие по старшинству».

В тот же день состоялись выборы первого состава Священного синода. К трем постоянным членам: митрополиты Алексий (Симанский) и Николай (Ярушевич), архиепископ Горьковский Сергий (Гришин), добавились три временных: архиепископы Красноярский Лука (Войно-Ясенецкий), Куйбышевский Алексий (Палицын) и Ярославский Иоанн (Соколов).

Собор принял и несколько общественно значимых документов. Среди них Декларация (Обращение) с осуждением изменников вере и Отечеству. В ней отмечалось, что «среди духовенства и мирян находятся такие, которые, позабыв страх Божий, дерзают на общей беде строить свое благополучие: встречают немцев как желанных гостей, устраиваются к ним на службу и иногда доходят до прямого предательства, выдавая врагу своих собратий, например, партизан и других, жертвующих собою за Родину». Все таковые «изменники христианскому делу и предатели Церкви» не только осуждались, но и «как противники Креста Господня» отлучались от церкви и лишались сана.

В Обращении «Ко всем христианам мира», участники Собора призвали «дружно, братски, крепко и мощно объединиться во имя Христа для окончательной победы над общим врагом».

В Обращении к советскому правительству высказана была благодарность за предоставление возможности провести Собор и высказана уверенность, что церковь и далее продолжит свое участие в «общенародном подвиге за спасение Родины».

Под этими документами стояли подписи всех участников Архиерейского собора, в том числе и подпись архиепископа Красноярского Луки (Войно-Ясенецкого). Он в полной мере разделял все их положения. Можно уверенно утверждать, что представления Луки о жизни Русской православной церкви в Советском Союзе и за его пределами, о зверствах и издевательствах фашистов в отношении православной веры, о сложном процессе строительства новых отношений с советским государством, о патриотическом служении православной паствы в тяжкие годы войны самым существенным образом расширились, ибо что-то малое он знал, о чем-то мог догадываться, но об огромном массиве информации он не мог и предполагать!

Завершающим деянием Собора в эти сентябрьские дни 1943 года стала интронизация (возведение на престол) новоизбранного патриарха Русской церкви в Богоявленском кафедральном соборе. Провидчески она пришлась на день памяти святого князя Александра Невского, покровителя Земли Русской.

Встреченный всем Собором епископов (был среди них и архиепископ Лука) и представителями московского духовенства и паствы патриарх Сергий, приложившись к кресту, поднесенному кафедральным протоиереем, взошел на кафедру посередине храма. Протоиерей Колчицкий огласил Деяние Собора об избрании митрополита Сергия и присвоении ему звания Святейшего патриарха Московского и всея Руси. Весь сонм духовенства, а за ним и вся полная народу церковь провозгласили троекратное «Аксиос!». Митрополит Киевский Николай поднес патриарху куколь, тот возложил его на себя. Вслед за этим митрополит Ленинградский Алексий поднес святейшему патриарший жезл.

Затем последовали выступления маститых иерархов. Из их речей зримо предстал жизненный путь патриарха – выдающегося богослова и церковного деятеля. Особенно выделялась его деятельность во времена «раздора и разброда в церкви» в 1920—1930-е годы, заслуги его как «церковного кормчего» в период местоблюстительства.

В день интронизации Сергий обратился к пастве со своим первым патриаршим посланием. Извещая верующих о «восприятии патриаршего сана», Сергий призвал их «трудиться над очищением церковной ограды от всяких нестроений», устроять церковную жизнь по церковным правилам, охранять православную веру, всемерно участвовать в общецерковном подвиге противостояния захватчикам.

Сохранились, пусть и немногие, документальные свидетельства об участии архиепископа Луки в мероприятиях периода Архиерейского собора.

На первом заседании Священного синода было рассмотрено заявление архиепископа Луки о необходимости принятия мер к устранению вкравшихся в богослужебный и бытовой строй жизни и деятельности духовенства уклонений от нормы по местам (сокращение чина богослужения, недостаточное учительство, случаи побора и др.), а также о желательности снабжения духовенства апологетической литературой. Действительно, это было очень важно, и эти проблемы затронул патриарх Сергий в первом своем послании к духовенству.

В одном из своих писем Лука писал детям: «Две мои статьи переданы Всеславянским комитетом по радио в “Нью-Йорк Таймс”. Во время заседания Собора для выбора Патриарха и вчера во время торжественного богослужения нас без конца фотографировали, были члены дипломатического корпуса. Я состою членом Синода, и сегодня было первое заседание… В Чрезвычайной государственной комиссии зашел разговор обо мне, и акад[емик] Тарле сказал, что московские хирурги считают меня крупнейшим хирургом СССР. На Соборе я тоже был на первом месте после двух митрополитов».

По возвращении из Москвы в Красноярск Лука окунулся в свою прежнюю жизнь с ее заботами и в госпитале, и в церковном сообществе. К тому же он стремился завершить новую книгу о поздних операциях ранений коленных и бедренных суставов, крайне, как он считал, необходимую для хирургов военных госпиталей, а также второе издание «Очерков гнойной хирургии», переработанное и значительно дополненное.

В первое же после возвращения из Москвы посещение храма Лука подробно рассказал собравшимся о работе Архиерейского собора, принятых им документах и об избрании патриарха Сергия (Страгородского), имя которого отныне возглашалось за каждым богослужением.

Теперь, когда между Красноярской епархией и Московской патриархией установилась устойчивая связь, архиепископ Лука получал полную информацию о событиях общецерковного значения и доводил ее до своей паствы. В частности, речь шла о постановлениях СНК СССР об открытии православного богословского института и богословско-пастырских курсов (28 ноября 1943 года), о порядке открытия церквей (28 ноября 1943 года), о награждениях православного духовенства государственными наградами за патриотические деяния. Это давало возможность надеяться, что и в Красноярской епархии могут произойти серьезные изменения в церковной жизни.

Намеревался ли Лука свою дальнейшую архиерейскую судьбу продолжить в Красноярской епархии? Хотел ли он по-прежнему оставаться в этом северном крае, с которым связаны были столь тяжелые для него годы отшельничества, невзгод, потерь и, прямо скажем, научной бесперспективности? Наверное, нет. Ему желалось не только благоустроенного, пусть и относительно, епархиального дела, но близости к научным центрам и общения с коллегами. Это и объясняет его дальнейшие ходатайства перед патриархом о перемещении на новую кафедру.

15 октября 1943 года Лука направил в Синод заявление с просьбой перенести его участие в заседаниях Синода. Обосновывал он свою просьбу следующим: «При большой дальности пути от Красноярска до Москвы ежемесячный приезд для участия в заседаниях Синода должен занимать у меня почти 3 недели. Ввиду большой трудности проезда и невозможности оставлять на столь продолжительное время лечение раненых, прошу перенести мое участие в Синоде на возможно дальнюю и притом летнюю очередь». Патриарх счел возможным согласиться, и 28 октября Синод в своем заседании определил: «Согласно предложению Святейшего Патриарха, освободить Преосвященного архиепископа Красноярского Луку от присутствия в Священном Синоде».

Одновременно Лука просил патриарха назначить его на другую, более близкую к Москве кафедру. Предположительно, назывались Пенза и Владимир, на что во время встречи патриарха Сергия с председателем Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР Г. Г. Карповым согласие было получено. 15 декабря 1943 года патриарх в заседании Синода внес предложение учредить новую Владимирскую кафедру и «ввиду непосильных для старца внешних условий служения в Красноярске, перевести его с Красноярской на Владимирскую кафедру». Синод определил: «Преосвященному архиепископу Красноярскому Луке (Войно-Ясенецкому) быть архиепископом Владимирским». О таковом решении Карпов проинформировал заместителя председателя Совнаркома Союза ССР В. М. Молотова.

Однако в силу это решение не вступило, поскольку должностные лица Красноярска, и гражданские, и военные, не захотели отпускать Луку. Начались согласовывания между патриархией и наркомздравом. Последний был заинтересован в том, чтобы место церковного служения Луки – выдающегося хирурга, было как можно ближе к сосредоточению военных госпиталей, постепенно перебазирующихся на Запад, где для него было бы широкое поле врачебной деятельности. Наконец, нарком здравоохранения А. Ф. Третьяков телеграфировал архиепископу Луке: «Намерены перевести Вас в Тамбов, широкое поле деятельности в госпиталях и крупной больнице». Сообщил нарком и в Тамбовский областной здравотдел: «К вам приедет из Красноярска хирург, профессор, примите, создайте условия. Одновременно он будет служить в церкви архиереем».

28 января 1944 года В. Ф. Войно-Ясенецкий уволился из эвакогоспиталя города Красноярска и стал готовиться к переезду в Тамбов. 7 февраля 1944 года он получает решение Синода о назначении на Тамбовскую кафедру. По всей видимости, он сразу же выехал в Москву, чтобы после встречи в Синоде, направиться на новую кафедру.

Совет по делам Русской православной церкви при СНК СССР: формирование и основные направления деятельности

Параллельно с церковными событиями, ставшими возможными после встречи митрополитов Русской церкви с главой правительства СССР И. В. Сталиным, проходили организация и становление нового государственного органа – Совета по делам Русской православной церкви при Совнаркоме СССР, о создании которого Сталин заявил на встрече с иерархами.

14 сентября 1943 года Совнарком СССР принимает постановление «Об организации Совета по делам Русской православной церкви» и 7 октября 1943 года – «Об утверждении Положения о Совете по делам Русской православной церкви».

Совет становился частью системы центральных государственных учреждений и был отнесен к непосредственному ведению правительства СССР. Все центральные учреждения и ведомства обязывались предварительно согласовывать с Советом проводимые ими мероприятия, связанные с вопросами, относящимися к его ведению, и предоставлять запрашиваемые материалы и сведения.

Возглавил Совет Г. Г. Карпов. Со стороны правительства курирование деятельности Совета было возложено на В. М. Молотова – заместителя председателя СНК СССР и одновременно наркома иностранных дел. Он рассматривал представляемые Карповым доклады, записки, отчеты, письма. Как правило, решения принимались при личных встречах Молотова и Карпова, носивших достаточно регулярный характер.

В состав членов Совета по делам Русской православной церкви, кроме его председателя Г. Г. Карпова, входили четыре человека: заместитель председателя, два члена и ответственный секретарь. Кандидатуры на эти посты утверждались непосредственно Совнаркомом по представлению Карпова. Отметим, что посты председателя и заместителя председателя Совета относились к номенклатурным должностям, и их утверждение проходило на заседании Секретариата ЦК ВКП(б).

По мнению Карпова, в Белоруссии и на Украине, где действовало значительное число церквей и была чрезвычайно сложной религиозная ситуация, следовало непосредственно при Совнаркомах образовать Советы по делам Русской православной церкви, а в остальных регионах учреждать должности уполномоченных союзного Совета при обл(край)исполкомах. Предложение о союзных Советах принято не было, и повсюду вводились должности уполномоченных Совета при исполнительных органах власти. В первоочередном порядке уполномоченные назначались в области, освобождаемые от временной немецко-фашистской оккупации, и приоритет при выборе кандидатур отдавался сотрудникам чекистских органов.

Согласно положению о Совете, его уполномоченные наблюдали за правильным и своевременным проведением в жизнь постановлений правительства и других указаний, касающихся деятельности церкви; представляли заключения в СНК СССР по вопросам компетенции Совета; вели общий учет молитвенных зданий. На них возлагалось установление связей с епархиальными архиереями и благочинными; регистрация духовенства, церковнослужителей и другого обслуживающего персонала; рассмотрение заявлений верующих об открытии (закрытии) культовых зданий и регистрации религиозных обществ и подготовка необходимой документации в центральный аппарат Совета; учет и регистрация всех действующих и недействующих православных церквей и молитвенных домов; информирование Совета о деятельности религиозных объединений и местных органов власти по соблюдению законодательства о религиозных культах; реализация и контроль за исполнением принимаемых Советом решений.

Необходимо добавить, что уполномоченные Совета испытывали жесткую зависимость от партийных органов и сотрудников наркомата госбезопасности на местах. К примеру, уполномоченный по Красноярскому краю в одном из своих докладов в Совет по делам Русской православной церкви приоткрывает завесу взаимоотношений с органами НКГБ, сообщая, что «работники местных органов госбезопасности занимали противоположную линию в церковной политике, в частности, ими на местах осуществлялась практика на разложение групп верующих, ходатайствующих об открытии церквей, применялись известные меры и принуждения, и воздействия на верующих». Уполномоченных уверяли, что они «только половиной ноги находятся в исполкоме краевого Совета», а полностью подотчетны и обязаны соблюдать все указания крайкома партии и ГБ.

После краткой характеристики возможностей Совета по делам Русской православной церкви при СНК (СМ) СССР и его уполномоченных во взаимоотношениях с церковным миром становится понятным, насколько важным было найти и установить приемлемый диалог между правящим архиереем и местным уполномоченным. Архиепископ Лука, в силу скорого отъезда из Красноярска, практически не столкнулся с назначенным в крае уполномоченным. Зато в последующем – в Тамбове и Симферополе – эта сторона архиерейского управления была одной из болевых точек, доставлявших ему огорчения.

Следует отметить, что вновь образовавшийся Совет по делам Русской православной церкви наследовал не только сотрудников органов НКВД-НКГБ, но и архив этих ведомств, где на протяжении десятилетий копились всякого рода документы и материалы о различных церковных деятелях. В архиве Совета по делам Русской православной церкви сохранилась одна такая справка на Луку, составленная, очевидно, во второй половине 1943 года. По всей видимости, она представляет собой извлечение из более обширной справки о наиболее известных на тот момент архиереях Русской православной церкви. В ней содержатся как объективно верные сведения, так и ошибочные, а некоторые сведения и вовсе были утаены составителями или были неизвестны им (?), что характеризует степень осведомленности спецорганов. В справке говорилось:

«Архиепископ Красноярский Лука, г. Красноярск.

Войно-Ясенецкий Валентин Феликсович, 1876 г. р., окончил духовную академию, в 1923 г. посвящен в сан епископа.

В 1924 г., будучи епископом в Ташкенте, был сослан на 5 лет в Красноярский край.

Крупный церковный деятель и в то же время известный профессор-хирург.

Как церковный идеолог выдвигает мысль о демократизации церкви и всемерном ее укреплении и расширении, используя обстановку военного времени. Внешне одобряя отделение церкви от государства, под видом того, что остается «малое истинно верующее стадо», он проповедует массовое создание небольших церковных общин и открытие молитвенных домов, без оформления и регистрации их в советских инстанциях.

Создание небольших подпольных церквей, по мысли Войно-Ясенецкого, явились бы базой для проведения в последующем антисоветской работы.

В период Отечественной войны он больше известен своей плодотворной работой как профессор-хирург, чем церковный деятель. Принимает участие в патриотической деятельности. Пользуется расположением митрополита Сергия».

Глава 6

На Тамбовской кафедре

1944–1946

Не печальтесь, хочу утешить вас.

Груз, который беру я отсюда, очень тяжелый.

Но всего тяжелее – это ваши сердца.

Я беру их с собой и буду молиться о вас.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Возрождение епархиальной жизни

В конце 1943 – начале 1944 года Тамбовская епархия существовала номинально и находилась под временным управлением архиепископа Саратовского и Сталинградского Григория (Чукова). Религиозное «поле» области было полностью «зачищено» от официально зарегистрированных православных общин еще в 1930-е годы. То там, то здесь числились обновленческие общины, хотя и их было немного. На 1 января 1943 года из более чем 400 действовавших ранее храмов, 40 были разрушены до основания, 230 были закрыты для богослужений и использовались в качестве зернохранилищ, сельских клубов и промышленных предприятий. Незакрытыми числились 147 храмов, но в них не проводились богослужения. В самом Тамбове к 1943 году остались неразрушенными четыре храма: Спасо-Преображенский собор, Покровский храм, Скорбященская церковь и Казанский собор. Все они были закрыты для богослужений и использовались под хозяйственные нужды.

Конечно, это не означало, что не существовали какие-либо «катакомбные» формы проявления религиозной жизни, будь то моления на кладбищах, в святых местах и частных домах, проведение индивидуальных или коллективных треб, которые возглавляли и проводили либо бывшие священники и церковнослужители, либо просто самозванцы.

В сентябре – октябре 1943 года по мере возрождения Московской патриархии и распространения ее влияния в различных областях СССР серьезные изменения пришли и в Тамбовскую область. Первой возрожденной общиной стала община в городе Мичуринске при кладбищенской церкви во имя иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Горисполком вернул верующим церковное здание, в котором после возможного на тот момент ремонта начались богослужения. Общину возглавил протоиерей Александр Лебедев[125], и в декабре, после обращения в Синод, она вошла в юрисдикцию Московской патриархии.

Несколько сложнее была ситуация в областном центре – Тамбове, где власти отдали верующим Покровскую церковь. Осенью 1943 года община, возрождавшаяся силами бывшего обновленческого духовенства, не входила в состав Патриаршей церкви. Общее настроение основной массы верующих, при малом числе среди них сторонников обновленчества, подталкивало руководителя общины – священника Иоанна Леоферова к поискам путей возвращения в Московскую патриархию. Не сразу, но все же в декабре 1943 года он был приглашен на заседание Синода, где подал заявление о принятии общины в Патриаршую церковь. Синод определил: «Принимая во внимание желание общины и настоятеля быть под духовным руководством Святейшего Патриарха и находиться в каноническом общении с Православною церковью, поручить Преосвященному Григорию, архиепископу Саратовскому и Сталинградскому выехать в г. Тамбов, присоединить общину и священника Леоферова к Православной церкви и взять православные приходы Тамбовской области под свое архипастырское окормление. Священника Леоферова принять в должности настоятеля чрез покаяние и отречение от обновленчества»[126].

22 декабря 1943 года священник Иоанн Леоферов с выпиской из журнала № 17 заседания Священного синода от 8 декабря 1943 года прибыл в Саратов к владыке Григорию (Чукову). Именно ему Синод поручил исполнение этого определения. Архиепископ Григорий предложил священнику изложить письменно отречение от обновленчества. На следующий день, 23 декабря, священник Леоферов в Саратовском соборе был исповедан и после разрешительной молитвы приобщен Святых Таин.

25 декабря архиепископ Григорий прибыл в Тамбов. В Покровской церкви перед всенощным бдением при входе его в храм и встрече духовенством по чину священник Леоферов в приветственной речи в присутствии общины верующих повторил свое отречение от обновленчества и от имени всей общины и причта (три священника и два диакона) публично просил принять в каноническое общение с Московской патриархией. Владыка Григорий от имени патриарха Сергия приветствовал верующих, передал им благословение патриарха и выразил радость о возвращении их в каноническое подчинение и молитвенное общение с Православной церковью. Так совершилось принятие Покровской бывшей обновленческой общины в каноническое общение с Московской патриархией.

Архиепископ Григорий (Чуков) своим распоряжением назначил иерея Иоанна Леоферова благочинным православных приходов Тамбовской области для ведения в последующем переговоров с уполномоченным Совета по делам Русской православной церкви, местными властями по вопросам открытия храмов в области, их практических нужд, подыскания кандидатов в клир.

В декабре 1943 года при Тамбовском облисполкоме была учреждена новая должность – уполномоченный Совета по делам Русской православной церкви. На эту должность был назначен член ВКП(б), майор госбезопасности Николай Дмитриевич Медведев, имевший к тому времени почти 25-летний стаж службы в органах. Правда, встретил он это назначение без особого энтузиазма. В январе 1944 года уполномоченный был информирован о назначении в ближайшее время правящим архиереем на Тамбовскую кафедру архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). Это известие не обрадовало руководителей партийно-советской власти Тамбовской области. Обнадеживало их лишь то, что В. Ф. Войно-Ясенецкий, являясь выдающимся хирургом, был очень нужен для более чем двух десятков госпиталей, размещавшихся в то время в Тамбове и его окрестностях и испытывавших огромную потребность в профессионалах. Именно в эту область деятельности они предполагали направить активность приезжающего хирурга-архиепископа, ограничив, по возможности, его архипастырское служение. С этой целью даже квартиру ему готовили при госпитале, как это было в Красноярске.

…В середине февраля Лука прибыл в Москву. С вокзала он направился в гостиницу «Москва», где был для него зарезервирован отдельный номер. В холле пятого этажа в числе других его ждал и ташкентский знакомец – врач И. А. Кассирский. Они сердечно поприветствовали друг друга и двинулись в сторону номера. Процессия, растянувшаяся на несколько метров, была весьма необычной: впереди высилась внушительная фигура архиепископа, за ним священники и монахи, несшие какие-то узлы, чемоданы, церковную утварь… Вдруг из соседней двери вышел пожилой генерал, герой Советского Союза, вся грудь в орденах. Необычное зрелище на него произвело какое-то особое впечатление. Он тут же предложил архиепископу поменяться номерами, отдавая свой гораздо бо́льший номер. Архиепископ отказывался, но генерал убеждал, указывая на гору вещей, которая прямо на глазах все увеличивалась у номера: «Где вы всё это разместите в маленьком номере? Мне же на несколько дней его будет вполне достаточно».

Лука согласился. Быстро занесли и расставили вещи. Сопровождающие, договорившись о встрече завтра утром, чтобы сообща ехать в патриархию, разошлись. Архиепископ Лука и Кассирский остались вдвоем. Они давно не виделись, разговор пошел о работе, детях, семьях, здоровье… Конечно, вспомнились ташкентские времена…

– Помню, как я послал в 1923 году статью из Ташкента в крупный немецкий хирургический журнал, подписав ее «Bichof Lucka». А немцы посчитали, что произошла ошибка, сделали перестановку «Lucka Bichof». Не поверили, что «Bichof» («епископ») – это мой церковный сан, решили, что это моя фамилия.

– А помните, – говорил Кассирский, – как вы, повстречавшись в Ташкенте со мной и моей семьей, остановились, поздоровались с каждым, а потом сказали: «Ну, здравствуйте, здравствуйте. Целое безбожное семейство по улице идет, и как только земля терпит?»

– Ну да, ну да, было. – Помолчав, перешел к серьезным вещам. – Завидую я вам. Знаю, взбираетесь на крутые вершины науки и академической деятельности и можете только этому отдавать свои силы. А мне ведь очень тяжело: три четверти моих сил отнимает мое служение вере, дела духовные… Днями со мною говорили об избрании в Академию медицинских наук, но поставили условием прекратить церковную деятельность.

– Что же вы?

– Не могу это сделать. Так уж во мне срослось «церковное» и «научное», что стало единым и неразрывным. Правда, во всем и всегда на первом месте воля Божья. Духовное все же выше материального.

– Человек смертен, – заметил Кассирский, – и его тело умирает… Бессмертие человека лишь в сотворенных им делах, в его духовном наследстве. Оно рождает материальные ценности, но дух, душа где-то в загробном мире не может переходить в тело и оживлять его. В бессмертие я не верю.

– Верующие никогда не отрицают материальных фактов, но считают, что ими руководит высшее начало – Всемогущий Бог, и само материальное переходит в дух, а дух – в материальное. Вот почему тело бессмертно… Но отложим спор. Может быть, я буду иметь возможность дать всем моим друзьям почитать свое сочинение «О духе, душе и теле». Внимательное изучение его многое разъяснит.

…19 февраля 1944 года в Тамбов прибыл новый управляющий Тамбовской епархией архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Он сразу же отказался от предложенной властями квартиры при одном из госпиталей. Для проживания и размещения епархиального управления снял частную квартиру на втором этаже в доме электромеханика Зайцева, на улице Комсомольская, 9, что недалеко от Покровского храма. По воспоминаниям, комнатка, в которой он проживал, по своей простоте более была похожа на комнату бедного студента: стол у окна, койка и множество полок с книгами. Как отмечали многие, владыка с книгой начинал день, с книгой да с молитвой заканчивал.

Слух о приезде нового иерарха быстро распространился по городу. К началу его первой службы пришло множество людей. В своей проповеди в Покровском храме архиепископ, обращаясь к пастве, сказал:

«…Пятнадцать лет были закрыты и связаны мои уста, но теперь они вновь раскрылись, чтобы благовествовать вам Слова Божии. Открывайте свои сердца для восприятия моих слов.

О чем я буду говорить? Господь мне словами пророка Иеремии повелевает: “Пастыри, утешайте, утешайте мой народ!” – Вот вы и примите мои утешения, мои бедные, голодные люди. Вы голодны отсутствием проповеди Слова Божия. Храмы наши разрушены, они в пепле, угле и развалинах. Вы счастливы, что имеете хотя небольшой, бедный, но все же храм. Он грязен, загажен, темен. Но сияет над нашими головами свет, который должен бы сиять, но зато в сердцах наших горит свет Христов.

Взгляните вы, что делается в мире? Идет кровопролитная война. Враг разрушает города, селения, храмы, но его изгоняют наши войска из пределов нашей родины. В освобожденных местностях наш народ восстанавливает города, селения, строит заводы, – так и вы, подобно этим строителям, восстанавливайте разрушенные храмы, подымайте их из пепла и мусора. Свои храмы очищайте от грязи скорее. Несите сюда всё, что у вас есть: несите полотна, шейте ризы священникам, – пусть они ходят не в золотых, как преподобный Сергий Радонежский. Давайте сюда живописцев, художников. Пусть они пишут иконы. Нам нужен ваш труд для восстановления уничтоженного, ибо храмы Божии должны вновь восстановиться и вера засиять новым пламенем»[127].

Через пару дней, 29 февраля, Лука впервые посетил уполномоченного Н. Д. Медведева. По правилам тех лет архиепископ заполнил на себя, как «служителя Покровской церкви г. Тамбова», анкету установленной формы, отвечая на стандартные вопросы, интересовавшие Совет по делам Русской православной церкви и его местных уполномоченных:

1. Фамилия – Войно-Ясенецкий, имя – Валентин, отчество – Феликсович.

2. Год рождения – 1877 г.

3. Звание (сан) служителя культа – Архиепископ.

4. Место службы и род занятий с 1914 г. по настоящее время – Врач-хирург, д[окто]р медицинских наук, профессор Ташкентского университета.

5. Был ли осужден или нет – Был в административных ссылках.

6. Был ли в оккупации – Нет.

7. Район деятельности – г. Тамбов и Тамбовская область.

8. Подробный адрес – г. Тамбов, Комсомольская, 9.

Подпись Архиепископ Лука».

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 7. Д. 72. Л. 13. Автограф.

Оригинал анкеты был отправлен в Москву, в Совет по делам Русской православной церкви, а копия оставлена в делах уполномоченного.

Одновременно Лука подал уполномоченному заявление, в котором указаны были три первостепенные проблемы обустройства епархии: проведение собрания духовенства, возвращение из краеведческого музея изъятого в свое время церковного имущества (иконы, книги, антиминсы, кресты и т. д.), предоставление верующим здания бывшего кафедрального Спасо-Преображенского собора. Уполномоченный не вправе был решать такого рода вопросы единолично, а потому обещал после согласования с областными властями и Советом по делам Русской православной церкви дать ответ. Действительно, вторая встреча состоялась 22 марта, но она не принесла архиепископу удовлетворения. Все свелось лишь к обещанию выделить в неопределенном будущем некоторые культовые предметы из областного краеведческого музея, откуда ранее, при возвращении верующим Покровского храма, были переданы: 20 икон, 48 книг, 1 плащаница, 1 диаконская свеча. По всей видимости, власти не хотели каких-либо новых возвращений и просто тянули время.

О своем впечатлении от нового места службы и первых контактах архиепископ писал сыну: «Город недурной, почти полностью сохранивший вид старого губернского города… Встретили меня здесь очень хорошо… Только теперь в Тамбове я чувствую себя в полной мере архиереем, и все мое поведение изменяется соответственно этому».

Ощущая себя в новом качестве, Лука в управлении епархией столкнулся со множеством трудностей и проблем.

Покровский храм, долгие годы содержавший под своей кровлей рабочие общежития, доведен был до последней степени запустения. Обитатели его раскололи иконы, сломали и выбросили иконостас, исписали стены ругательствами. Владыка Лука без жалоб принял истерзанное наследие и с помощью прихожан начал обживать эту церковь: ремонтировать, добывать предметы богослужения, собирать разбросанных и забытых церковнослужителей.

Не оставлял он и забот о возвращении кафедрального Спасо-Преображенского собора, полностью отстроенного к началу XIX столетия и служившего усыпальницей архиереев, в том числе и святителя Питирима. В начале XX века его посещали император Николай II, великая княгиня Елизавета Федоровна, протоиерей Иоанн Кронштадтский. В 1920-х годах собор был закрыт, а в 1929 году в нем разместился Тамбовский областной краеведческий музей. Власти то обещали и обнадеживали, то оттягивали решение, приводя уйму причин. Это хорошо видно по письмам владыки сыну Михаилу: «Почти наверное, – пишет он в феврале, – отдадут нам большой двухэтажный собор». Но уже в мае: «Отказали в Москве открыть у нас собор, и это большое огорчение для меня». А в августе опять надежда: «Собор будет открыт только по ходатайству верующих, но нет до сих пор инициаторов, все боятся».

В декабре 1944 года архиепископ Лука написал письмо в Тамбовский облисполком в поддержку ходатайства верующих:

«Открытие кафедрального собора считаю весьма необходимым. 19 декабря на всенощной давка в Покровской церкви была так велика, что с молящимися были обмороки, а одного мальчика, за невозможностью выпустить через дверь, передавали с рук на руки над головами молящихся. Громкие крики пострадавших, стоны мешали богослужению. От крайней духоты погасли почти все свечи, а электричества не было. Большое скопление народа при почти полной темноте может вызвать тяжелую катастрофу. И я сам при моем больном сердце настолько страдаю от невыносимой духоты, что 18 декабря не смог окончить всенощную. Верующие из северной части города очень страдают от дальней и небезопасной ходьбы в вечерней темноте. В крайнем случае, если облисполком откажет в открытии собора, я просил бы открыть хотя бы храм Казанского монастыря или церковь бывшего женского Вознесенского монастыря»[128]. Заметим, что лишь в 1991–1993 годах местные власти возвратили здание кафедрального собора верующим; восстановлены были кресты на куполах, освящены престолы, в храме начались богослужения.

В январе 1945 года в Тамбов приезжал Г. Г. Карпов. Архиепископ Лука ознакомил его с положением дел в епархии и имел с ним несколько продолжительных бесед.

Надо сказать, что в отличие от многих иерархов архиепископ Лука не тушевался перед Г. Г. Карповым во время их встреч и в переписке. Он сообщал о фактах нарушения советских законов, регулирующих – как он это понимал, – свободу совести. В частности, в письме от 16 января 1945 года можно прочитать: «Довожу до сведения Совета о нарушении Конституции директором 5 тамбовской школы Надеждой Ивановной Линюк. Она созывала преподавателей и учеников и запрещала им бывать в церкви под угрозой изгнания из школы». Об отношении в Совете к таким обращениям Луки свидетельствует резолюция заместителя Г. Г. Карпова Зайцева, наложенная на письме: «А что же она должна делать? Заставлять посещать церковь?»[129].

Карпов, находясь в Тамбове, побывал в Покровской церкви во время богослужения и убедился в справедливости требований правящего архиерея об открытии второй церкви в Тамбове. И вновь обсуждается вопрос о возвращении собора, и, как кажется, председатель и не против. Но… власти уперлись, и даже Карпову сдвинуть их с места не удалось. Так вплоть до 1988 года в Тамбове действовал только один храм – Покровский. Заметим, что Карпов ревизуя деятельность Медведева, отмечал его безынициативность и медлительность в деле рассмотрения заявлений верующих, залежи которых он обнаружил в кабинете своего подопечного. Волевым решением он рассмотрел 74 таких дела и дал указание об открытии 12 церквей.

Острая нужда в храмах по всей Тамбовской области была налицо. Действующие храмы не вмещали в себя прихожан, особенно в церковные праздники. Как указывал Медведев в своей докладной записке о пасхальных богослужениях в апреле 1944 года: в Покровский храм Тамбова пришло от четырех до четырех с половиной тысячи человек при максимальной вместимости храма в 650 человек; в Скорбященскую церковь Мичуринска – от трех до трех с половиной тысячи, в церковь Моршанска – от двух с половиной до трех тысяч человек.

Нежелание властей удовлетворять массовые обращения граждан о регистрации православных общин фактически способствовало широкому распространению в селах и деревнях области деятельности незарегистрированного духовенства и религиозных групп. Объявлялись священники-«перекати-поле» или просто какие-то «церковные шарлатаны», не принадлежавшие ни к одной из известных церковных юрисдикций. Одно время Лука, получая информацию об этом и желая как-то ввести этот процесс в организационные рамки, направлял в некоторые населенные пункты по просьбе верующих священников, выдавая им справки следующего содержания: «Священник NN находится со мною в каноническом общении. В священнослужении не запрещен и пользуется всеми правами священнослужения»[130].

Однако Медведев резко возражал против этого. Лишь вступивший вместо него в должность уполномоченного в ноябре 1944 года П. К. Павлов согласился с регистрацией так называемых сверхштатных священников. Формально они были приписаны к определенным храмам, но никаких богослужений в них не совершали, так как жили на расстоянии более 20 километров. В их обязанность входило совершение треб в домах верующих близлежащих сел по их приглашению.

Отметим, что к нуждам своих клириков владыка относился очень внимательно. На съезде благочинных он поднимал вопрос о достойной оплате труда диаконов, псаломщиков и регентов; регулярно рассылал по приходам анкеты, в которых просил указать, какое жилье имеют члены клира, сколько за него платят и нужно ли ставить вопрос об улучшении жилищных условий. Он также интересовался, не претерпел ли кто из священнослужителей ущемления со стороны финансовых органов при обложении подоходным налогом. Обобщая полученные сведения, Лука при встречах с уполномоченным обращал его внимание на эти проблемы.

Заботясь о молодых священниках, Лука наставлял их смотреть на служение Богу не как на средство пропитания или ремесло требоисправления, а как на тяжелый подвиг служения народу через неустанное возвещение слова Божиего. «Если священник – говорил он, – главным делом жизни своей поставил насыщение ума и сердца своего учением Христовым, то от избытка сердца заговорят уста».

В этом сам архиепископ Лука был непревзойденным примером. Во время служения в Тамбове некоторые из его почитателей специально записывали проповеди владыки, чтобы затем, перепечатав их, раздавать в храме всем желающим. Таким образом было записано и сохранено для последующих поколений верующих около восьмидесяти его проповедей.

Владыка всегда внимательно следил за отношением верующих к своим проповедям. Как-то в конце 1944 года в одной из проповедей Лука сказал, что немецкие зверства не случайны, что жестокость присуща немецкому народу в целом; эта национальная черта уже не раз выявлялась у немцев в прошлые столетия и отражает, так сказать, дух германского народа.

Одна из его слушательниц, учительница Софья Ивановна Борисова[131], немка по национальности, преодолев смущение, подошла после проповеди к архиепископу и сказала ему, что немцы, как и русские, бывают всякие, и никакого жестокого немецкого духа она не знает. Владыка молча выслушал ее и молча же покинул храм. А через несколько дней, при большом стечении народа, сказал прихожанам, что обнаружил в прошлой своей проповеди недопустимую ошибку. Неправильно говорить о жестоком характере всех немцев вообще. Он просит тех, кого это замечание обидело, если можно, простить его. Впредь он будет обдумывать свои проповеди более серьезно.

…Столь нужное тогда для Патриаршей церкви пополнение епископата и епархиального клира возможно было, по обстоятельствам времени, только за счет возвращения после покаяния бывших обновленцев. Возможный его порядок обсуждался в течение октября – декабря 1943 года на специальном заседании Синода. Патриарх Сергий считал, что наступил момент, когда церковь «выходит навстречу блудному сыну и содействует его обращению». Вместе с тем обновленческий епископат не мог рассчитывать на «автоматическое» прощение своих прегрешений перед церковью. Каждый из возвращающихся должен был покаяться перед духовником, указанным церковной властью, и отказаться от всех наград, полученных в расколе. Предусматривалось, что те клирики, которые «усмотрены будут содействующими для воссоединения других и поставлены каноническими архиереями, могут быть приняты в сущем сане» и покаяние они должны будут принести до Пасхи 1944 года. Для некоторых из обновленческих деятелей предусматривались «индивидуальные исключения».

5 ноября 1943 года в зале заседаний Священного синода в Москве был совершен чин приема в Патриаршую церковь первого обновленческого архиерея – архиепископа Михаила (Постникова). Он публично принес покаяние за уклонение в обновленческий раскол. После чего был принят в сане епископа как рукоположенный еще в 1922 году, до возникновения обновленческого раскола.

Через месяц путем покаяния последовали другие обновленческие архиереи: митрополит Корнилий (Попов), архиепископ Андрей (Румянцев), епископ Сергий (Ларин) – всего около сорока обновленческих архиереев.

Покаяние рядового духовенства совершалось келейно – в алтаре храма. Епархии, особо «пораженные обновленчеством», принимались в состав Патриаршей церкви специально назначаемыми патриархией епископами, которые выносили окончательное решение после их тщательной «ревизии». Спустя некоторое время по стране прокатилась волна ликвидации обновленческих общин, возвращения духовенства и верующих в Патриаршую церковь.

Лука весьма критически, и даже нетерпимо, относился к обновленческому духовенству. По его мнению, чин приема обновленцев, принятый патриархами Сергием (Страгородским), а затем и Алексием (Симанским), был недостаточно строг. Правда, совершенно необоснованно он считал, что на «смягчение» повлиял Г. Г. Карпов. Но тот только высказал мнение о желательности не предъявлять к обновленцам жестких требований. Тогда как патриарх Сергий заявил, что будет принимать всех беспрепятственно, тем более что он хочет и должен считаться с мнением верующих масс. Но выдвинуто было и непременное условие – безусловное соблюдение канонические требований.

В Тамбовской епархии в отношении бывших обновленцев действовал чин приема, составленный самим Лукой. Воспринят он был в церковной среде как чрезмерно жесткий, и даже протоиерей Иоанн Леоферов выражал правящему архиерею неудовольствие по этому поводу.

Первое покаяние обновленческого священника из города Кирсанова состоялось 5 марта 1944 года в Покровском храме Тамбова. За ним пошли и другие обновленцы. Правда, это не означало немедленного их поставления в храмы; каждый из них должен был пройти определенные ступени покаяния и преодоления своих прежних «грехов». Не случайно уполномоченный Н. Д. Медведев в докладах Г. Г. Карпову сообщал: «Штат священнослужителей архиепископ Лука старается подбирать из реакционного духовенства: при приеме первый вопрос ставится, обновленец или нет, а вторым – был ли под арестом. Когда же он получает ответ, что священнослужитель из староцерковных и был под арестом, то от таких охотно принимает анкету».

Вообще-то тамбовский уполномоченный, настроенный годами своей предшествующей профессиональной деятельности и соответствующим «безбожным воспитанием» на «борьбу с религией», видел в Луке исключительно «врага» и стремился всячески «окоротить» архиерея. Ему не дано было понять, что Лука представлял интересы миллионов советских граждан, которые «виновны» были только в том, что и в советское время оставались верующими! Раз за разом он слал Карпову доклады-доносы на Луку, в которых нередко бывали непроверенные факты и сведения, а то и просто «базарные» слухи. Например, к числу «реакционных высказываний» Медведев отнес слова Луки, который, будучи у него на приеме, столкнулся с просителем, ратовавшим за закрытие клуба в селе Ламки и возвращение церковного здания верующим. Лука вслух, как бы обращаясь и к уполномоченному, и к просителю, произнес: «Клуб нужно закрыть, а здание отдать под церковь, так как церковь важнее клуба. Все равно в ваш клуб, – повернулся он к посетителю, – никто не ходит, а посмотрите, сколько молодежи бывает на службе в церкви! Правда, не ходят?» Тому только и оставалось кивнуть головой в знак согласия[132].

Все шло в ход в надежде, что это поможет снять с тамбовской кафедры неуживчивого архиерея, на смену которому придет кто-то менее знаменитый и более покладистый. Архиепископ, безусловно, ощущал вечные флюиды недовольства уполномоченного и его противодействие во всем и всегда. Он не раз обращался к патриарху Сергию с просьбой о переводе на другую епархию, ближе к Москве. А значит, ближе к научным медицинским центрам – хирургу Войно-Ясенецкому хотелось оказаться рядом с себе равными специалистами, успеть полностью реализоваться как крупнейшему хирургу.

Сохранились тому и документальные свидетельства. В частности, 5 мая 1944 года во время встречи с Карповым патриарх Сергий просил разрешить перемещение архиепископа Тамбовского Луки (Войно-Ясенецкого) на Тульскую кафедру. В ответ он услышал:

– Что же до Луки, то надо бы всем подождать. – Карпов вытащил из стола документ и положил перед собой. – Я зачитаю фрагмент поступившего к нам документа: «Архиепископ Лука в хирургическом госпитале в своем кабинете повесил икону, перед исполнением операций совершает молитвы. На совещании врачей эвакогоспиталей за столом президиума находился в архиерейском облачении. В дни Пасхи 1944 г. делал попытки совершать богослужения в нефункционирующих церквах, делал клеветнические заявления по отношению к обновленческому духовенству…» – Карпов отложил документ, продолжил: – Далее в таком же духе. Налицо нарушения существующего законодательства о культах. Отмахиваться от этого не могу. А потому стоит, может, хлопотать не о переводе его в иную епархию, а об увольнении на покой?

– Да так ли уж тяжки грехи владыки Луки? – вступился патриарх. – Если он что-то нарушает, мы обратим его внимание на это. Но Лука хочет и может еще многие годы служить Церкви. Мы этому рады. А перевести его на новое место служения нас побуждает то, что в Туле ему Наркомздрав обещает место хирурга в больнице.

Однако разговор ничего не дал: каждый из беседующих остался при своем, а архиепископ Лука продолжал пребывать на тамбовской кафедре.

Хотя и редко, но случались у Луки контакты с областной властью, минуя уполномоченного. Как-то его пригласил к себе председатель тамбовского облисполкома И. Т. Козырьков. Он относился к владыке неплохо, считая его медиком, случайно попавшим в «церковный омут». В разговоре, желая выразить ему свое расположение, спросил:

– Чем Вас премировать за Вашу замечательную работу в госпитале?

– Откройте городской собор.

– Ну нет, собора вам никогда не видать.

– А другого мне от вас ничего не нужно, – ответил архиепископ и покинул облисполком.

С новым председателем облисполкома И. П. Кузнецовым, вступившим на этот пост в 1945 году, произошел у архиепископа Луки следующий случай. 20 декабря 1945 года тамбовский облисполком своим решением постановил: «Вручить медаль “За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.” Войно-Ясенецкому Валентину Феликсовичу – профессору, консультанту-хирургу облздравотдела за большую работу, проведенную в госпиталях г. Тамбова, способствовавшую возвращению в строй раненых офицеров и бойцов Красной Армии и за большую работу по повышению квалификации врачей». Добавим к тому же, что за неполные два года под руководством архиепископа Луки на нужды фронта православными общинами было перечислено около миллиона рублей.

Владыку и его секретаря пригласили в облисполком. После вручения медалей председатель сказал, что, хотя труд Войно-Ясенецкого как консультанта эвакогоспиталя завершен (госпитали эти осенью 1944 года покинули Тамбов и двинулись дальше на запад), но он надеется, что профессор и впредь будет делиться своим большим опытом с медиками города.

Архиепископ Лука ответил: «Я учил и готов учить врачей тому, что знаю; я вернул жизнь и здоровье сотням, а может быть, и тысячам раненых и наверняка помог бы еще многим, если бы вы (он подчеркнул это «вы», давая понять слушателям, что придает слову широкий смысл. – М. О.) не схватили меня ни за что, ни про что и не таскали бы одиннадцать лет по острогам и ссылкам. Вот сколько времени потеряно и сколько людей не спасено отнюдь не по моей воле».

У областного начальства эти слова вызвали шок. Какое-то время в президиуме и в зале царила тягостная тишина. Кое-как придя в себя, председатель смог только сказать, что прошлое пора-де забыть, а жить надо настоящим и будущим. И тут снова раздался басовитый голос владыки Луки: «Ну, нет уж, извините, не забуду никогда!»[133]

На путях милосердного служения

Тамбовская область во время войны представляла собой территорию огромной тыловой госпитальной базы, где было развернуто около 250 госпиталей. На попечении врача Войно-Ясенецкого находилось 150 госпиталей, от пятисот до тысячи коек в каждом. Консультировал он также хирургическое отделение большой городской больницы.

Хирург Войно-Ясенецкий по-прежнему был готов работать сутками, несмотря на то, что скоро ему должно было исполниться семьдесят лет. «Работа в госпитале идет отлично, – писал он сыну и его семье. – Читаю лекции врачам о гнойных артритах… Свободных дней почти нет. По субботам два часа принимаю в поликлинике. Дома не принимаю, ибо это уже совсем непосильно для меня. Но больные, особенно деревенские, приезжающие издалека, этого не понимают и называют меня безжалостным архиереем. Это очень тяжело для меня. Придется в исключительных случаях и на дому принимать»[134].

Поначалу медицинская общественность весьма тепло встретила хирурга-архиепископа. Лука сообщал в письмах домой: «По просьбе Президиума (Хирургического общества) я сделал доклад об остеомиелите на окружной конференции Орловского военного округа. Выступал и заседал в президиуме в рясе, с крестом и панагией».

Вскоре после приезда в Тамбов Луку пригласили выступить на областном съезде медицинских работников. Он сделал полуторачасовой доклад по гнойной хирургии, который всем очень понравился. (Публика изумлялась: «Без бумажки – и так складно».) В воспоминаниях кандидата медицинских наук В. А. Полякова содержится описание этого заседания:

«На совещание собралось много народа. Все расселись по своим местам, а за столом президиума уже поднялся председательствующий полковник Легов, чтобы объявить название доклада и фамилию выступающего. Но вдруг широко открылись обе створки двери, и в зал вошел человек огромного роста, в очках и в черной широкой рясе. Его седые волосы ниспадали до плеч.

Легкая, прозрачная, белая кружевная борода покоилась на груди. Ниже ее, колеблемые дыханием, висели на тонких цепях большой серебряный крест и панагия, увенчанная русской императорской короной. Губы под усами были крепко сжаты. Большие белые руки перебирали черные матовые четки. Человек медленно вошел в зал и сел в первом ряду. Председательствующий обратился к нему с просьбой занять место в президиуме. Человек, не торопясь поднялся, прошел на подмостки и сел в предложенное ему кресло…

Обращаясь к присутствующим в зале, председатель собрания объявил: “Слово для доклада об огнестрельном остеомиелите предоставляется профессору Войно-Ясенецкому”»[135].

Многих, не знавших, что знаменитый профессор Войно-Ясенецкий и архиепископ Лука – одно и то же лицо, озадачил внешний вид профессора. Среди присутствующих после заседания возникли всякого рода разговоры. Некоторые молодые врачи возмущались демонстративным выступлением профессора хирургии в архиерейском облачении. Об этом «возмутительном событии» уполномоченный Медведев сообщил в Совет по делам Русской православной церкви и доложил в Управление НКГБ по Тамбовской области.

Съезд проходил в здании областного театра, и организаторы съезда пригласили Войно-Ясенецкого посмотреть вместе с другими врачами популярную в те времена пьесу Н. Ф. Погодина «Кремлевские куранты». Обычно Лука в театр и кино не ходил, но на этот раз поддался уговорам. Может быть, почувствовал общее к себе доброжелательное отношение и симпатию. Даже сохранилась фотография: театральный зал, переполненный военными и гражданскими медиками, и в первом ряду, перед самой сценой, в черной рясе архиепископ Лука.

Однако последствия оказались для Луки весьма болезненными и неожиданными. Уже на следующий день три молодые прихожанки-медички заявили своему пастырю неудовольствие. По их мнению, он не должен был в духовном облачении появляться в театре. Так как это разочаровывает верующих: нельзя клеймить в проповедях чужие соблазны и соблазняться самому. Суждение трех медсестер, может, по-юношески бескомпромиссное, Луку поразило. Поразил не сам факт замечания, а сущность их претензий: если ты монах, то и веди себя как монах.

По прошествии некоторого времени Лука явился в переполненный людьми храм и заявил собравшимся, что не считает себя больше достойным оставаться пастырем и отказывается вести праздничную службу. В городе потом передавали его слова: «Вот я стою перед вами без панагии и прошу у вас прощения… Верните мне ваши сердца…» Надо думать, что верующие принялись упрашивать архиерея не покидать их, не придавать случившемуся большого значения. Это было настолько искренне, что Лука направился в алтарь, надел на себя знаки архиерейского достоинства и приступил к службе. Авторитет его среди верующих возрос еще больше.

Ко времени приезда владыки Луки в Тамбов его зрение было уже сильно ослаблено. Те изящные разрезы, которые в прошлом вызывали восхищение, теперь не всегда у него получались. Из-за ухудшения зрения владыке пришлось оставить наиболее сложные операции. Но не иссякали любовь и уважение его пациентов и сотрудников к врачу-спасителю. Про него говорили: «Этот возвращает к жизни даже мертвого».

Действительно, несмотря на возраст, болезни, ухудшающееся зрение врач Войно-Ясенецкий спасал людей. К примеру, в 1944 году он провел операцию, подобных которой не делал никто ни до, ни после него. Раненый находился в безнадежном состоянии: у него были раздроблены почти все ребра, а легкие нашпигованы осколками танкового снаряда. В ходе операции пришлось отпиливать сломанные ребра, удалять разорванное в клочья легкое. Раненому сделали металлические ребра и стянули грудную клетку с помощью магнитов. Он выжил, более того, женился на санитарке, которая помогала врачу, и счастливо жил с ней после!

В мае 1944 года архиепископ Лука узнал из достоверных, но неофициальных источников, что на основании представления Наркомздрава СССР Комитет по Сталинским премиям присудил ему премию первой степени за работу «Очерки гнойной хирургии» и монографию «Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранениях суставов». Обращает на себя внимание, что премия присуждена за рукопись «Очерков», которые к моменту выхода Постановления все еще не были опубликованы. Книга вышла в свет только в мае 1946 года.

Официальное решение Комитета было принято в декабре 1945 года. В январе 1946 года профессор Ташкентского государственного университета И. А. Кассирский (1989–1971) опубликовал в «Медицинском работнике» восторженную статью о научных трудах Войно-Ясенецкого и публично сообщил о присуждении ему Сталинской премии. Постановление Совнаркома о присуждении Сталинских премий было подписано председателем Совета народных комиссаров Союза ССР И. В. Сталиным 26 января 1946 года и опубликовано в газете «Правда» 27 января. Краткая информация под заголовком «Профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий – лауреат Сталинской премии» появилась в «Тамбовской правде»:

«Неоценимую помощь Красной Армии оказали в годы войны деятели советской медицинской науки. Они разработали новые методы лечения ран, применили новые хирургические приемы, сконструировали совершенную аппаратуру для госпиталей и клиник. Лучшие работы в области медицины удостоены Сталинской премии. Одна из них присуждена профессору, консультанту-хирургу эвакогоспиталей Тамбовской области В. Ф. Войно-Ясенецкому за научную разработку новых хирургических методов лечения гнойных заболеваний и ранений»[136].

На лауреата обрушился поток поздравлений. В письме сыну Михаилу Лука писал: «Множество поздравлений отовсюду: патриарх, митрополиты, архиереи (далеко не все, так как не знают моей фамилии), Карпов, Митярев, Третьяков, Академия медицинских наук, Комитет по делам высшей школы, Богословский институт, профессора и проч. и проч. Превозносят чрезвычайно… Моя слава – большое торжество для Церкви, как телеграфировал патриарх»[137].

Телеграммы в связи с награждением архиепископа Луки Сталинской премией

…Москва. Генералиссимусу И. В. Сталину

Прошу Вас, высокочтимый Иосиф Виссарионович, принять от меня 130 000 рублей, часть моей премии Вашего славного имени, на помощь сиротам, жертвам фашистских извергов.

Тамбовский Архиепископ Лука Войно-Ясенецкий, профессор хирургии.

…Тамбов, Тамбовскому архиепископу Луке Войно-Ясенецкому, профессору хирургии.

Примите мой привет и благодарность Правительства Союза ССР за вашу заботу о сиротах, жертвах фашистских извергов.

Сталин

Журнал Московской патриархии. 1946. № 1.

Спустя пару дней в адрес Луки поступила телеграмма уполномоченного Совета по делам Русской православной церкви при Тамбовском облисполкоме П. К. Павлова: «Искренне поздравляю Вас с Правительственной наградой – присуждением Вам Сталинской премии за Ваши исключительные заслуги в области медицины и желаю таких же успехов в Вашей работе еще долгие годы. Уполномоченный Совета Павлов П. К.».

Любопытно, что еще через десять дней тот же Павлов направил в Совет по делам Русской православной церкви доклад о религиозной ситуации в области. Остановился он и на характеристике действий правящего иерарха:

«Работа епархиального управления и благочиния кажутся нормальными. Но если разбирать глубже, с учетом взаимоотношений архиепископа и лиц, окружающих его, то приходится отметить признаки натянутости, нервозности и отсутствия искренности в их отношениях между собой.

Это обстоятельство объясняется субъективными особенностями архиепископа Луки, его стилем руководства, его необыкновенной щедростью на разного рода взыскания по отношению к духовенству, без проверки фактов, только лишь на основании слухов и доносов. Его грубость вызывает у духовенства какой-то страх перед ним и беспрекословное подчинение, даже в тех случаях, когда он был не прав. Нехорошо и то, что Лука очень легко попадает под влияние некоторых лиц из мирян, очень доверчив к ним, в результате чего эти лица получают возможность влиять на епархиальное управление в целом».

А в заключение он пробрасывает мысль, что было бы всем хорошо: патриархии, Совету и уполномоченному, если бы в Тамбовской области был иной правящий архиерей.

Научную деятельность, публикацию книг и статей, получение Сталинской премии владыка Лука рассматривал как средство поднять авторитет церкви. Лука считал, что его научный труд привлечет к православию многих интеллигентов. Понятно, что епископ прекрасно осознавал – награждение это не только признание его личных заслуг, но и демонстрация благосклонного отношения государства к церкви.

«Сегодня подтвердилось мое мнение, – пишет владыка сыну, – что я немалый козырь для нашего правительства. Приехал специально посланный корреспондент ТАСС, чтобы сделать с меня портреты для заграничной печати. А раньше из патриархии просили прислать биографию для журнала и Информбюро. Два здешних художника пишут мои портреты. Только что вернувшийся из Америки Ярославский архиепископ уже читал там в газетах сообщения обо мне как об архиепископе-лауреате Сталинской премии… Завтра приедет из Москвы скульптор лепить мой бюст»[138].

Но были на медицинском поприще и неприятные минуты. Все-таки происки недовольных в медицинской среде, партийных антирелигиозников и уполномоченного Совета по делам Русской православной церкви сделали свое черное дело. В 1946 году архиепископу окончательно запретили выступать перед научной аудиторией в рясе, с крестом и панагией. По этому поводу он писал сыну:

«Я получил предложение Наркомздрава СССР сделать основной доклад о поздних резекциях крупных суставов на большом съезде, который должен подвести итоги военно-хирургической работе. Я охотно согласился, но написал, что нарком запрещает мне выступать в рясе, а Патриарх – без рясы. Написал и Патриарху об этом, он мне ответил письмом… его мнение совпадает с моим: выступать в гражданской одежде и прятать волосы в собрании, в котором все знают, что я архиерей – значит стыдиться своего священного достоинства. Если собрание считает для себя неприемлемым и даже оскорбительным присутствие архиерея, то архиерей должен считать ниже своего достоинства выступать в таком собрании…

По телефону я говорил с организатором съезда, доктором Дедовым. Он заволновался и говорил, что все (и нарком в том числе) придают большое значение моему докладу и обещали поставить на ноги все начальство. Но через день он сказал, что все начальство целый день было занято этим вопросом, говорили с Третьяковым и Карповым, и, как будто, дело дошло до ЦК партии, но на выступление в рясе не согласились. Я просил передать наркому, что принимаю это как отлучение от общества ученых»[139].

К этому времени обострились проблемы со здоровьем: сказывались испытания всей его трудной жизни и последствия исключительно напряженной работы. Он теряет зрение, сердце все чаще отказывает: аритмия, декомпенсация.

Участие в общецерковной жизни

В половине восьмого утра 15 мая 1944 года в квартире председателя Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР Г. Г. Карпова в Доме на набережной раздался телефонный звонок. Привыкший к утренним неожиданным известиям Карпов поднял трубку и услышал трагическую весть о внезапной кончине патриарха Московского Сергия (Страгородского).

Через полчаса Карпов прибыл в Чистый переулок. В доме толпились близкие патриарха. У одра почившего собрались члены Священного синода. Митрополит Крутицкий Николай совершил первую панихиду. Возгласы и общее пение были тихими, скорбными, то и дело прерывавшиеся слезами, которые нельзя было удержать и которых никто не стеснялся.

Карпов прошел в рабочий кабинет патриарха. Здесь были иерархи, духовенство. Вызвали келейника патриарха архимандрита Иоанна (Разумова), который рассказал о последних часах жизни Сергия Страгородского. «Патриарх проснулся рано утром, – говорил он, – и поскольку до назначенного времени визита домашнего врача оставалось еще немало времени, Сергий решил прилечь. Когда я вернулся спустя час и вошел в спальню, меня поразила необычайная бледность лица патриарха. Я подбежал, окликнул, но он не отвечал… Прибывший врач констатировал кровоизлияние в мозг».

В комнату тихо вошел митрополит Алексий (Симанский), подал знак, прося пройти за ним. Карпов прошел в личные покои патриарха. Находившиеся здесь митрополиты Алексий и Николай вместе с управляющим делами Московской патриархии протоиереем Н. Ф. Колчицким осмотрели письменный стол. В одном из ящиков был обнаружен пакет, скрепленный сургучной печатью Сергия и с датой, написанной рукой патриарха, – 12 октября 1941 года. То было завещание патриарха, составленное еще накануне эвакуации в Ульяновск. Первый пункт его гласил: «В случае моей смерти или невозможности исполнять должность патриаршего местоблюстителя эта должность во всем объеме присвоенных ей патриарших прав и обязанностей переходит к Преосвященному митрополиту Ленинградскому Алексию Симанскому».

На экстренном совещании Синода было постановлено исполнить волю патриарха. Главной обязанностью местоблюстителя, митрополита Ленинградского Алексия (Симанского), стала подготовка Поместного собора для избрания нового главы церкви.

В ноябре все наличествующие на тот момент иерархи – 50 человек, в том числе и архиепископ Лука, – были вызваны в Москву для участия в предсоборном совещании (Архиерейском соборе)[140].

21 ноября 1944 года в здании патриархии (Чистый переулок, 5) состоялось первое заседание совещания. Оно было посвящено обсуждению вопросов общего положения церкви и задач, которые ложились на епископов в условиях церковного возрождения. Митрополит Алексий в своем выступлении так охарактеризовал положение Русской православной церкви:

«Условия для развития церковной жизни – благоприятны, со стороны правительства нашего мы видим полную поддержку в наших церковных и патриотических начинаниях. За последний год по всему нашему Союзу открыто сверх имеющихся более 200 церквей, все ходатайства об открытии храмов тщательно рассматриваются; дело это продолжается, и будет продолжаться и впредь. Открыт в Москве Богословский институт и Богословско-пастырские курсы; такие же курсы могут быть открываемы и в епархиях, и, таким образом, можно надеяться, что у нас постепенно пополнятся кадры пастырей, которые пойдут на это служение не по принуждению, не по необходимости, а по искреннему влечению к работе на церковной ниве»[141].

На совещание вынесены были вопросы:

1) о подготовке проекта «Положения об управлении Русской церкви»;

2) о подготовке к открытию духовных школ;

3) о деятельности «Журнала Московской патриархии».

Второй день совещания начался совершением литургии в Богоявленском соборе. Митрополит Алексий служил панихиду по патриарху Сергию у его могилы в соборе. Архиереи, окружившие могилу, стояли в рясах и клобуках и внимали словам местоблюстителя:

«Мы веруем, что Святейший патриарх Сергий и по смерти своей жив у Господа и чувствует наше присутствие и наши молитвы о нем, и радуется нашему молитвенному собранию у его гроба, мы вспоминаем его любовь к нам, своим пастырям, его кротость, его смирение. На всех нас простиралась его забота, его отзывчивость к нашим нуждам, его снисхождение к нашим немощам и недостаткам. Любовь его проявлялась к каждому из нас в бесчисленном ряде случаев, а его смирение проявлялось в том, что он, будучи выше всех нас во всех отношениях, относился к нам не только как к своим детям, но и как к братьям. Мы все также любили и почитали его, как своего мудрого отца и наставника. А теперь искренно приносим к его гробу нашу печаль и молитвы о нем»[142].

Надо думать, что архиепископ Лука, находившийся среди иерархов, в полной мере согласен был с митрополитом Алексием. Достаточно привести его высказывания, опубликованные в различных изданиях. Например, в книге В. А. Лисичкина:

«…Как ни велики были нравственные и умственные достижения почившего, как ни много трудов понес он на высшем церковном посту, самым высоким его подвигом история, как я думаю, признает его великое самоотвержение и тяжелую жертву, которая оказалась необходимой, чтобы провести корабль церковный по страшным волнам церковной разрухи, расколов и разъединений, своеволия дерзких и непокорных. Господь, знающий сердца человеческие, конечно, не так, как враги-самоправедники, оценит этот подвиг великого Святителя.

Этот подвиг был возможен только для человека с большим историческим и политическим кругозором, свободного от узкого консерватизма, горячо любящего Родину и свой народ. Святейший Сергий ясно чувствовал и понимал, что между фашизмом и христианством непроходимая бездна, знал, что фашизм исторически обречен в неравной борьбе с новым и прогрессивным, и потому без малейшего колебания благословил необходимую и справедливую Вторую Отечественную войну. И не только благословил, но неустанно призывал верующих к активному содействию нашей Красной Армии, чем кто может, и, конечно, неустанными молитвами о победе над врагами человечества. Призыв Святителя нашел горячий отклик в церковной среде, и скоро создалась большая колонна имени Димитрия Донского, потекли пожертвования деньгами и вещами на подарки раненым, на устройство осиротевших детей защитников Родины и жертв фашистских злодейств»[143].

На вечернем заседании с докладом о проекте «Положения об управлении Русской православной церковью» выступил архиепископ Григорий (Чуков)[144]. С сообщением о подготовке к открытию духовных школ выступил протоиерей Т. Д. Попов[145]. Отчет о деятельности «Журнала Московской патриархии» представил протоиерей А. П. Смирнов[146].

Управляющий делами Московской патриархии протоиерей Н. Ф. Колчицкий представил доклад о порядке избрания и чине настолования патриарха, отдельные пункты которого вызвали многочисленные вопросы, уточнения и обсуждения[147]. Еще накануне Собора отдельные иерархи высказывали мысль об избрании патриарха с помощью «вынутия жребия» – по аналогии с Поместным собором 1917/18 года. Но потом всё же пришли к мнению, что в ходе заседания Поместного собора каждый из епископов от своего имени, клира и паствы своей епархии должен будет назвать имя избранника.

Рассказывают, что Лука при встрече с Н. Ф. Колчицким поинтересовался:

– Из кого же будем выбирать?

– А мы уже выбрали – услышал ответ.

– Позвольте! Позвольте, отец протопресвитер! А как же воля благодати свыше?!

– Ну, Ваше преосвященство, какая тут воля, мы же с вами не дети!..

Можно предполагать, что раззадоренный таким разговором, архиепископ Лука (с 6 октября 1944 года, согласно постановлению Синода, он носил титул – «архиепископ Тамбовский и Мичуринский»[148]) решил дать бой и стал «возмутителем спокойствия» на Соборе. Как свидетельствуют документы, он резко выступил против предложенной процедуры выборов патриарха[149]. По его мнению, следовало придерживаться практики, выработанной Поместным собором 1917/18 года: выдвижение тайным голосованием трех кандидатур, из которых жребием и избирать патриарха. Владыка Лука заявил, что, поскольку выдвижение митрополита Алексия (Симанского) как единственного кандидата в патриархи это постановление нарушает, то он проголосует против митрополита Алексия. Лука подчеркивал, что «в интересах самого будущего патриарха необходимо обставить выборы так, чтобы никто не смел шипеть, чтобы никто не смел возражать, чтобы никто не смел хулить избрание патриарха. Это в высшей степени важно будет и для утверждения авторитета избранного (это в его интересах), и, повторяю, больше всего и прежде всего это в интересах церкви нашей». Имел он свое мнение и в вопросе участия в Соборе мирян. Считал, что участие мирян необязательно, а уж если их приглашать, то надо бы расширить их права. Например, допустить предварительное обсуждение ими кандидатур на патриарший престол.

Из выступления архиепископа Луки на Архиерейском соборе

23 ноября 1944 г.

…Я не сомневаюсь, что избран будет наш любимый местоблюститель, преосвященный Алексий. Единодушие уже высказано. Но меня заботит вопрос о том, чтобы дело избрания нашего было бы твердым делом, касающимся успокоения всей церкви. Знаете вы все, что положение нашей церкви теперь еще довольно далеко от мира и благополучия. Есть у нас раскол, есть у нас инакомыслящие, есть у нас даже шипящие и клевещущие. Я предвижу, что если мы будем избирать тем порядком, который сейчас предложен и уже обсужден в прениях, то могут подняться эти голоса. Я думаю, что, во-первых, в интересах мира и единства церкви, а, во-вторых, в интересах самого будущего патриарха обставить выборы так, чтобы никто не смел шипеть, чтобы никто не смел возражать, чтобы никто не смел хулить избрание патриарха. Это в высшей степени важно будет и для утверждения авторитета избранного патриарха (это в его интересах), и, повторяю, больше всего и прежде всего это в интересах церкви нашей Матери.

Вот я уже начинаю предвидеть некоторые возможные возражения и некоторые возможные споры. Скажут тут – вот, соблюли приличие, допустили на Собор представителей клира и мирян. Это как будто будет сделано для того, чтобы успокоить страсти, которые потом могут разгореться. Ну, а какое же право и какое по существу, участие получили клирики и миряне? Скажут – никакого. Только право подписания протоколов. Скажут – это фикция. Этого нам надо опасаться. Если уже мы считаем необходимым и обязательным участие клириков и мирян в Соборе, то нельзя ограничить их права только правом подписания протокола. Или нужно дать им больше права, или совсем ненужно их привлекать к участию в соборе. Этот вопрос подлежит обсуждению и для меня не совсем ясен. Мне не представляется безусловно необходимым и обязательным участие мирян, ибо мы знаем по канонам, по апостольским правилам, все права по избранию епископов и патриархов – избирает исключительно собор епископов.

Из истории церкви мы знаем, что участие мирян и клириков, как это было и в прежние годы, диктовалось особыми условиями времени, особыми обстоятельствами, особой политической обстановкой. Так вот, нужно было бы, прежде всего, взвесить, существует ли у нас такая обстановка, которая бы нас вынуждала к привлечению клириков и мирян. Если по обсуждении окажется, что никаких таких обстоятельств нет, то можно было бы иметь статут избрания и предоставить право избрания только одним епископам. Если же будет решено, что участие клириков и мирян не только желательно, но и необходимо, то надо предоставить им более реальные права и более действенное участие в избрании, чем только право подписания протокола.

В чем же может выразиться их участие? Я думаю, что оно может выразиться в предварительном обсуждении кандидатур на патриарший престол. Радостно, разумеется, видеть и слышать то единодушие среди епископов, которое сейчас проявилось в отношении приветствия достойнейшего патриарха, преосвященного Алексия, местоблюстителя. Мне это глубоко радостно. Но было бы лучше, если бы дело было утверждено более солидно, более крепко, чем только выражение единодушного одобрения. Опять-таки, повторяю, в интересах церкви. Таким образом, предварительное обсуждение кандидатур, намечение кандидатов – 2 или 3, мне представляется делом желательным.

Что же касается самого порядка избрания патриарха, то и здесь у меня есть некоторые сомнения.

Великое и благое дело – единодушие епископов. Великое и благое дело, если открыто всеми епископами избирается достойнейший, но еще гораздо более великое и еще гораздо более благое дело – предоставить избрание столь великого лица, как глава Русской православной церкви, самому Господу Богу, как это было не только на соборе 1917—18 г., но и на тех Соборах, которые избирали наших древне-русских патриархов. Их избирал сам Бог. Намечались кандидаты, а избрание патриарха из числа этих кандидатов предоставлялось Господу Богу путем жребия[150].

Почему у нас на этом Соборе будет изменен такой порядок, почему мы будем избирать путем голосования, а не предоставим Богу указать, кого он избирает?

Относительно избрания покойного патриарха Тихона дело обстояло так, что при избрании одного из кандидатов за него было наименьшее число голосов и даже потребовалась, как вы сейчас слышали, перебаллотировка его – он был самым слабым кандидатом, а Господь избрал его. Об этом, мне кажется, нужно будет подумать. Это мне представляется чрезвычайно серьезным, и я хотел бы знать мнение Собора о том, нужно ли нам изменять этот давно уже устоявшийся порядок или не нужно? Будем ли мы избирать открытым заявлением (избираю такого-то), или будем предварительно намечать имена кандидатов, а затем предоставим избрание самому Богу?

Что касается избрания кандидатов, то, конечно, его[151] требовало бы предварительного обсуждения не только в среде епископов, но и в среде всех членов Собора. В обсуждении кандидатур могли бы и должны бы принять участие все клирики и миряне Собора. Это было бы весьма серьезным и важным.

Если это будет принято, то надлежит ли обсудить и самый порядок избрания кандидатов. Нужно ли это провести только предварительными разговорами среди епископов, или нужно будет здесь подавать голоса закрытым порядком или открытым порядком – это все придется обсудить. Вот те соображения, которые я хотел высказать.

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 66об.-68. Копия. Машинописный текст.

Правда, предложения и призывы Луки поддержки не имели, и все участники Собора проголосовали единогласно за предложенный от имени патриархии порядок избрания. В окончательном виде он выглядел следующим образом: «На заседании Собора, назначенного для избрания Святейшего патриарха, каждый преосвященный епископ, начиная с младшего по времени хиротонии, на вопрос управляющего делами Московской патриархии, кого он избирает с клиром и паствою патриархом Московским и всея Руси, будет отвечать следующей формулой: “Патриархом Московским и всея Руси мы избираем преосвященного (титул, епархия, имя)”. Особо уполномоченное лицо из членов Собора, имея список Преосвященных, отмечает против каждого архиерея имя избираемого в патриархи лица. Когда такое голосование будет закончено и подсчитано будет количество голосов, председатель Собора объявит имя архиерея, избранного патриархом».

Карпов информировал Сталина об итогах работы Архиерейского собора докладной запиской, в которой не преминул отметить, что «в прениях по докладу о порядке избрания патриарха на Поместном соборе выступил только архиепископ Тамбовский Лука (он же профессор медицины Войно-Ясенецкий В. Ф.), который внес предложение, чтобы выборы патриарха на Поместном соборе проводились путем жеребьевки. Данное предложение всем составом Собора было отвергнуто». В той же записке Лука был упомянут еще раз – как единственный архиерей, не пришедший на организованный Советом по делам Русской православной церкви прием участников Собора[152].

В церковной и околоцерковной литературе позиция архиепископа Луки зачастую неоправданно политизируется и подается как некий вызов советской системе, навязывавшей Православной церкви порядок действий. Вряд ли с этим можно согласиться. Его позиция – не фронда, не протест, не бунт, а искреннее желание следовать, как ему казалось, идеалу церковной жизни, найденному и закрепленному в решениях Поместного собора 1917/18 года. Касательно такого подхода, очевидно, следует иметь в виду следующее. Во-первых, принятый порядок избрания патриарха на Поместном соборе 1917/18 года никаким церковным документом не закреплялся в качестве обязательного (канонического) для последующих выборов патриарха. Он сформировался ситуативно, исходя из внешнеполитических обстоятельств: падение Временного правительства, образование советского правительства, вооруженное противостояние в Москве, необходимость срочного избрания главы Церкви. Во-вторых, высказывая сомнение в необходимости привлечения мирян к участию в Поместном соборе, Лука противоречит сам себе. Поскольку в данном случае это было не ситуативное решение, а итог многолетних дискуссий в Русской церкви начала XX века, в том числе и в ходе работы Предсоборного совета, закрепленный в решении и действиях Поместного собора 1917/18 года. Вся полнота церкви: епископы, духовенство, миряне привлекались к обсуждению общецерковных проблем[153].

С чем можно согласиться с владыкой, так это с критикой сложившейся практики частого и неоправданного награждения духовенства церковными наградами[154]. Приведем фрагмент его вступления на эту тему:

«Много у нас всяких недостатков, всяких язв у духовенства. Вы их знаете, о них говорить нужно. Я хотел бы остановиться на одной из этих язв, и о том, что поддерживает эти язвы. Эти язвы поддерживает тщеславие и честолюбие, их поддерживают, главным образом, высшие награды. Вы знаете, что в прежнее время, дореволюционное время, митрами награждали у нас только в исключительных случаях самых заслуженных протоиереев. Митры получали только настоятели кафедральных соборов больших городов, прослужившие в этой должности не менее 10 лет. Затем, и исключительно такие протопресвитеры, вроде придворных, и т. д. Поэтому по всей России было очень мало священников, имеющих митры.

За время революции все дело изменилось. Явление это получило начало не от нас, оно получило начало от обновленцев. Обновленцы начали чрезвычайно щедро использовать награды духовенства, вплоть до самых высших наград, с совершенно прозрачной, понятной целью – заслужить этим благоволение и содействие духовенства к себе. Вы знаете, что многие из епископов обновленческих не пользовались авторитетом в народе, не пользовались авторитетом и у духовенства, и практика раздачи высших наград, она сделалась средством задабривания, способом привлечения на свою сторону духовенства. Это была широкая практика, система взяток своего рода. За время революции появилось огромное количество священников, носящих митры. К сожалению, и в нашей, Патриаршей, церкви награды тоже не перестали раздаваться и гораздо более щедрее, чем раньше. Я не имею целью судить патриархов, от воли которых это зависело, а я только пытаюсь для себя объяснить, и говорю, что патриархи и Синод в этом деле более широкого награждения митрами и другими высшими наградами руководствовались мудрым желанием противодействовать этой системе взяток, заведенных обновленцами. Они наградами имели в виду предохранить многих, так далеких от обновленчества. Вероятно, это так и было. Наши архипастыри заблуждались в том, чтобы своим авторитетом поддержать широкую раздачу наград. Но все-таки людей тщеславных, для которых был очень большой соблазн в том, что обновленцы широко получают митры, можно было и должно было удержать. Возможно и вероятно, что у нас это было мотивом – довольно щедрая раздача митр и др. высших церковных наград.

К чему все это привело? Это привело к чрезвычайному росту тщеславия и честолюбия среди духовенства. Дело дошло до того, что уже приготовляли митры про запас. Дело дошло до того, что на наших архиерейских богослужениях, особенно в крупных центрах, митры архиерейские совершенно теряются, становятся незаметными среди шеренги митр священнических. А вы знаете, для многих из нас известно, что такой практики не было и совершенно нет ни в одной из Православных церквей. В Греческой церкви не только совершенно невозможно, совершенно не бывало награждения митрами священников, но существовало такое правило, что если производится служение несколькими архиереями, то митру носит при этом только главный архиерей, а остальные архиереи предстоят в клобуках. Румынская, Сербская церкви совсем не награждали священников. Это является отличием нашей Русской православной церкви от всех других православных церквей. Помимо того, что это награждение митрами чрезвычайно развивает тщеславие и честолюбие духовенства, но еще умаляет значение и величие митры, теряется пышность архиерейской митры, пышность архиереев, к которому привык наш народ. Митры становятся совершенно заурядными, тогда как они должны быть великим преимуществом архиерея.

Давать право служить литургию при открытых церковных дверях – это нужно ликвидировать. Существовал протоиерей, которому дано было право носить панагию. Это было, как мне говорили, в Ташкенте. Лиха беда – начать. Надо начать с митры, а потом кончить открытыми царскими дверями, литургиями и панагиями, и тогда никакой разницы не будет, по крайней мере по внешности, между протоиереем и архиереем. Не только митрами у нас награждают протоиереев, у нас чрезвычайно быстро и легко возводят монаха, иеромонаха в сан игумена и архимандрита. Известны случаи, когда очень молодой иеромонах, без году неделя получивший этот сан, становится игуменом несуществующего монастыря. Для чего это нужно? Только для поощрения самолюбия, для тщеславия. Сан архимандрита и игумена начальственный. Этому необходимо положить конец. Я предлагаю на обсуждение Собора решение вопроса о том, чтобы прекратить награждение митрами, возведение в сан архимандрита и игумена без достаточных оснований. Минуло уже то время, когда нам нельзя было противодействовать этой свистопляске обновленческой. Эти награды очень много принесли зла. Вы знаете, что переходу к нам, многим и многим обновленческим протоиереям мешает сознание того, что, перейдя к нам, они должны будут расстаться с митрами. Митры, значит, вредят делу объединения. Это дело явно вредное и в этом отношении, и в отношении поощрения тщеславия. И мое мнение, что нужно коренным образом пресечь эту практику и вернуться к практике прежней, по которой митры давались в совершенно исключительных и очень редких случаях»[155].

Выставив все свои соображения против «наградного потока», Лука предлагал вынести этот вопрос на обсуждение Собора, чтобы урегулировать сложившуюся практику. Но и вэтом случае он не был поддержан.

24 ноября Г. Г. Карпов в здании Совета по делам Русской православной церкви (переулок Островского, 10) принял участников Предсоборного совещания[156]. Сделал он это исключительно по просьбе митрополита Алексия, который, очевидно, хотел продемонстрировать «мир и взаимопонимание» с «советским обер-прокурором», осуществить «визуальный контакт» Карпова и архиереев. В выступлении Карпова перед иерархами были и такие слова: «Те явления, которые сейчас происходят в жизни церкви, во взаимоотношениях между церковью и государством, не представляют чего-то случайного, неожиданного, не носят временного характера, не являются тактическим маневром, как пытаются представить это дело некоторые недоброжелатели, или как это иногда выражается в обывательских рассуждениях. Эти мероприятия вытекают из той тенденции, которая наметилась еще до войны, и которая получила свое развитие во время войны. Эти мероприятия Советского правительства, относящиеся к жизни Русской православной церкви, находятся в полном соответствии с Конституцией СССР и носят характер одобрения той позиции, которую церковь заняла в отношении Советского государства в последнее десятилетие перед войной и, в особенности, во время войны, направленной на скорейшее достижение победы над врагом»[157].

Единственный из архиереев, кто проигнорировал встречу с Карповым, был архиепископ Лука. Объяснил он это нежеланием «низко кланяться». Конечно, слова эти звучат неубедительно, поскольку общение с представителями Совета по делам Русской православной церкви в той схеме государственно-церковных отношений, что рождены были во время встречи иерархов Православной церкви с И. В. Сталиным, было необходимым элементом. И добровольный отказ от него заводил в тупик развитие религиозной жизни в любой из епархий. Все иерархи того времени должны были научиться «наступать на собственное горло» ради определенных успехов для церкви, то есть быть немножко дипломатами, как бы они сами к этому ни относились. Добавим, что сам Лука это прекрасно понимал и следовал этой необходимости на местах своего церковного служения! Смеем предположить, что причина отсутствия на встрече – не в Карпове, а в самом архиерее, в его глубинном самочувствовании, которое прорвалось несколько позже, по возвращении в Тамбов, где он в узком кругу дал крайне негативную характеристику участникам Предсоборного совещания, указав, что более половины из них – «бывшие обновленцы». «Все пошли, – говорил он, – но я не пошел. Только подумал, что т. Карпов сам мог бы прийти к епископам, а я низко не кланяюсь».

Как бы то ни было, совещание выполнило возложенные на него задачи, разработав порядок и правила проведения Собора и избрания патриарха, проекты всех документов, ждавших своего соборного утверждения. Митрополит Алексий (Симанский) во время личных встреч с Карповым смог положительно разрешить все вопросы организационно-финансового и материально-технического уровня, которые в условиях войны без поддержки со стороны государства решить было бы невозможно.

31 января 1945 года в московском храме Воскресения, что в Сокольниках, открылся Поместный собор Русской православной церкви. Его работа продолжалась до 2 февраля. Участвовал 171 делегат от 89 епархий: 46 архиереев, 87 священников и 38 мирян. От Тамбовской епархии в работе Поместного собора участвовали протоиерей Александр Лебедев и епископ Мануил (Лемешевский)[158], проживавший и служивший с разрешения владыки Луки в Тамбовской епархии. Основными были два вопроса: избрание патриарха и утверждение «Положения об управлении Русской православной церкви».

В первый день, после торжественного открытия и приветствия почетных гостей и участников Собора, патриарший местоблюститель митрополит Алексий предоставил слово представителю правительства СССР – председателю Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпову. Его выступление стало сенсацией[159]. По существу, впервые перед отечественной и зарубежной церковной общественностью предстал человек, о котором многие слышали и от которого, как все понимали, многое зависело в церковной жизни. Он произнес свою речь в гробовой напряженной тишине. То был акт чрезвычайной политической важности, могущий сыграть огромную роль и для церкви внутри страны, и для православия далеко за ее рубежами.

Сегодня, когда мы знаем, о чем говорили Сталин и три митрополита Русской православной церкви в Кремле в ночь с 4 на 5 сентября 1943 года, есть основание утверждать, что с трибуны Карпов фактически озвучил основные принципиальные положения «конкордата», заключенного между государством и церковью. И в их развитие он предрекал новые гармоничные государственно-церковные отношения, вселял надежду на безоблачность религиозно-церковной жизни. По завершении своего выступления Карпов трижды, по-русски, расцеловался с председателем Собора митрополитом Алексием.

После этого слово было предоставлено архиепископу Псковскому Григорию (Чукову) для представления соборному собранию проекта «Положения об управлении Русской православной церковью». Положение включало в себя четыре раздела. Первый определял порядок избрания, права и обязанности главы церкви. Второй – состав, порядок избрания и компетенцию Священного синода. Третий – функции епархиальных органов церковного управления: избрание и назначение епархиального архиерея, деятельность епархиального совета. Четвертый – устройство органов управления приходской общиной: приходского собрания, церковного совета, ревизионной комиссии. После обсуждения Положение было единогласно утверждено и отныне заменяло соответствующие Определения Поместного собора 1917/18 года.

Заседание Собора 2 февраля было посвящено избранию патриарха. На вопрос о кандидате, с которым к присутствовавшим иерархам, начиная от младшего по хиротонии, поочередно обращался протоиерей Николай Колчицкий, все, от себя и от лица клира и мирян своих епархий, дали один и тот же ответ: «Избираем патриархом Московским и всея Руси Высокопреосвященнейшего Алексия, митрополита Ленинградского и Новгородского»[160].

Интронизация новоизбранного патриарха состоялась 4 февраля в Богоявленском соборе в Елохове, как бы подчеркивая преемственность предшествующему патриарху Сергию (Страгородскому), который покоился в этом храме; его церковному и гражданскому служению. Об этом же свидетельствовали митрополит Киевский Иоанн (Соколов) и митрополит Крутицкий Николай (Ярушевич), вручавшие новому патриарху знаки патриаршего отличия – куколь и жезл, и отмечавшие, что Алексий продолжает дело «незабвенного старца патриарха Сергия», духовная помощь которого, является залогом правильности церковного курса и поддержкой в служении Родине. Здесь же избранный и новопоставленный патриарх огласил свое первое послание, определив смысл своего нового церковного призвания.

Собор принял два важных документа церковно-политического значения: Обращение к христианам мира и Обращение к народам мира.

На состоявшемся общецерковном празднике не было единственного архиерея – архиепископа Тамбовского Луки (Войно-Ясенецкого)! Принято считать этот факт неким демаршем с его стороны. Но при более спокойном подходе к рассмотрению ситуации выясняется, что это мнение не соответствует действительности, является, говоря современным языком, не более чем фейком!

Начнем с того, что Лука, как и все участники Собора, получил приглашение Московской патриархии на Собор, и в соответствии с ним в Тамбове ему была выделена бронь на билет до Москвы[161]. Более того, в адрес местного уполномоченного поступила телеграмма Карпова с указанием «оказать содействие своевременному выезду» участников Собора в Москву[162]. И накануне Собора все свидетельствовало о сборах Луки на Собор. Кстати, если посмотреть список членов Собора, составленный мандатной комиссией, то мы увидим, что делегации Тамбовской епархии во главе с архиепископом Лукой было отведено четыре места[163].

Но… вмешалась болезнь, тяжкое отравление, при котором о какой-либо поездке говорить было нельзя. Сам Лука впоследствии писал: «один только шаг был между мною и смертью: несколько часов лежал я совсем без пульса, с минуты на минуту сердце мое готово было остановиться»[164]. В письме М. Н. Третьяковой он уточняет причину болезни: «27 января я отравился консервами и чуть не умер»[165].

По прошествии времени Лука написал вновь избранному патриарху Алексию в письме от 23 февраля 1945 года: «Большим огорчением для меня была невозможность участвовать в Вашем избрании, и я всячески старался попасть в Москву на самолете, но явно было это не угодно Богу, ибо вслед за почти смертельной болезнью удержали меня жестокие бураны. Пришлось смиренно подчиниться Богу»[166]. Эти слова Луки всё и всем объясняют! Но, к сожалению, не все готовы согласиться со столь тривиальной, по их мнению, причиной отсутствия Луки на Соборе. Выдвигались и выдвигаются разного рода конспирологические версии, вплоть до предположения о преднамеренном отравлении архиепископа местными властями[167]. Понятно, что это не имеет никакого отношения к реальности.

Об отсутствии каких-либо «обид» со стороны патриарха Алексия на «не проголосовавшего» Луку свидетельствует тот факт, что в феврале 1945 года архиепископ Тамбовский Лука за большие заслуги перед Русской православной церковью был награжден правом ношения бриллиантового креста на клобуке[168].

Добавим, что, учитывая авторитет и деловые качества Луки, его продолжали регулярно вызывать на сессии Священного синода. Так, было, например, в октябре – декабре 1945 года. Причем на одном из заседаний Синода, 29 октября, он сделал доклад «о бесчинстве священников, не признающих никакой церковной власти и самовольно совершающих на домах богослужения и требы как в селах, так и в городах». Архиепископ предлагал ввести по епархиям должности «разъездных священников», которые могли бы удовлетворять духовные нужды в тех селах и городах, где нет храмов. Синод признал желательным и необходимым в епархиях «приписать» к кафедральным соборам и зарегистрировать разъездных священников для удовлетворения духовных нужд православного населения, не имеющих возможности посещать храмы[169]. В апреле 1946 года Синод даже принял постановление: «просить Совет разрешить ввести институт разъездных священников», и Совет поддерживал эту идею, но в правительственных кругах ее отвергли.

Патриарх Алексий не прерывал и частной переписки с архиепископом Лукой, внимательно относился к его предложениям по оживлению церковной жизни в стране. Признаем, что какие-то из писем попадали в Совет от патриарха, какие-то перлюстрировались. Все они использовались сотрудниками Совета для подготовки различных справок для Карпова или в партийно-советские инстанции и спецслужбы. Так, в одной из справок, подготовленной помощником Карпова, следующим образом излагались идеи Луки об «оживлении» церковной жизни. Надо признать, что весьма близко к оригиналу, ничего не домысливая и не переусердствовав в желании «доказать» их «контрреволюционный» характер:

«1. Поставить на сессии Синода вопрос о борьбе против корыстолюбия и тщеславия, и честолюбия духовенства. С этой целью надо перестать давать митры священникам, а архиереям – архиепископство. Протоиерейство можно давать только кафедральным [протоиереям];

2. Осторожно рукополагать в духовные степени и добиваться того, чтобы священник участвовал в церковном совете;

3. Обратить особое внимание на аполитичность духовенства, церковь должна признать коммунистический и социалистический строй наиболее подходящим из всех форм государственного управления;

4. Разъяснять, что антирелигиозная политика была исторически неизбежна, политическое угнетение при самодержавии и пороки духовенства способствовали этому;

5. Начать сбор всей антирелигиозной литературы и создать новую апологию двух типов: популярную и более глубокую, научную;

6. Мобилизовать всех художников и иконописцев для ремонта иконостасов и вообще храмов;

7. Пышность церковных служб надо уменьшить и организовать мастерские для изготовления простых холщовых облачений, напечатать церковно-богослужебные книги;

8. Открыть воскресные школы для преподавания основ христианского вероучения лицам после 18 лет»[170].

Отметим, что с идеями религиозного обновления и возрождения архиепископ Лука обращался и к членам Синода, например, к митрополиту Николаю (Ярушевичу), с которым у него установились взаимоуважительные отношения. В письме от 15 июля 1944 года он писал: «Высокопреосвященнейший и дорогой Владыко. Не терпит душа и не могу молчать, видя, что творится в Церкви Божией. О, какая страшная разруха, какой страшный голод духовный, какое множество некрещеных и лишенных христианского погребения, какая беспросветная религиозная тьма! Поскорее, поскорее надо нам, архипастырям, не покладая рук трудиться над восстановлением лежащей в развалинах и пепле Церкви Российской, и покарает нас Господь, если не будем спешить. Страшно, страшно для меня то, что мало будет помощников нам, что так оскудели делатели на ниве Христовой, ничему не научились за 27 лет страшной и великой революции, продолжают мечтать о митрах и набивать карманы и мешки деньгами, не радея о славе Божией!»[171]

А далее Лука излагает пункт за пунктом свой план по активизации церковной жизни в стране. Здесь:

1) массовое открытие в первую очередь тех сельских церквей, что до сего времени оставались неразрушенными и где сохраняются церковная утварь, облачения, книги;

2) строительство новых, деревянных церквей – так называемых «обыденок»;

3) организация мастерских по изготовлению церковной утвари, свечных заводов, иконописных мастерских и налаживание переписки церковных книг, не ожидая, пока станет возможным их печатание;

4) широкий поиск кандидатов в священники среди «простого народа» с предоставлением им минимума богослужебных, богословских и практических знаний, необходимых для священника;

5) открытие воскресных школ для родителей;

6) религиозное просвещение интеллигенции;

7) организация высшего богословского института;

8) борьба с «традиционными пороками и язвами» духовенства;

9) немедленное прекращение награждения священников митрами;

10) борьба с «церковной разрухой» – расколами и самочинием священнослужителей и монашествующих, не признающих патриаршей и архиерейской власти.

Мы можем судить об оценках данного плана со стороны властных инстанций, опираясь на сохранившиеся документы. Так, Г. Ф. Александров, начальник Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), ознакомившись с текстом письма Луки, отписал секретарю ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову: «Направляю Вам письмо архиепископа Тамбовского главе Московской епархии, представляющее весьма большой политический интерес. Автор письма архиепископ Тамбовский Лука (Войно-Ясенецкий), доктор медицинских наук, работает главным хирургом в одном из эвакуационных госпиталей г. Тамбова и хорошо известен Наркомздраву РСФСР. В своем письме Войно-Ясенецкий выдвигает широкую программу активизации деятельности духовенства и непримиримой борьбы церковников против материализма. Письмо Войно-Ясенецкого показывает, насколько далеко идут планы некоторых видных деятелей из духовенства»[172].

На протяжении всего времени пребывания Луки на тамбовской кафедре сложными оставались его отношения с председателем Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карповым. Именно тот – наверное, аккумулируя «недовольство» Лукой на различных партийно-советских уровнях – как-то в беседе с патриархом Алексием в ноябре 1945 года высказал мысль о переводе архиепископа «подальше от Москвы». Это никак не совпадало со стремлением Луки быть «ближе к Москве» как к научному центру. Непонятно, почему всплыло теплое, солнечное, морское слово «Крым». Патриарх, как это обычно с ним бывало в непростых коллизиях, медлил с принятием решения. Узнав о нависшей опасности над своей судьбой, Лука в письме патриарху, а потом и при личной встрече просил не удалять его из Тамбова. А уж если надо непременно сместить, то перевести хотя бы в Одессу, где живет его младший сын. Но, как писал Лука, «патриарх был не властен» и вынужден был уступить приказу «сверху».

В апреле 1946 года архиепископ Лука был вызван в Москву для участия в сессии Священного синода. В ходе заседания Синода он поднял вопрос о передаче верующим мощей святителя Питирима, изъяв их из Тамбовского краеведческого музея. В 1945–1946 годах состоялось несколько возращений святых мощей по просьбе Московской патриархии, а потому и вопрос о мощах Питирима казался вполне разрешимым. С этим предложением Лука ходил и к Карпову. Впрямую никто ни в чем не отказывал, а потому Луке казалось: еще немного, еще чуть-чуть. Но… вопрос положительно будет решен только спустя более сорока лет, в 1988 году!

Мы можем предполагать, что в частном порядке Лука встречался с патриархом Алексием, поскольку в заседании Синода 5 апреля 1946 года патриарх внес предложение «о перемещении Преосвященного архиепископа Тамбовского и Мичуринского Луки и епископа Симферопольского и Крымского Иоасафа – одного на место другого, для пользы службы». Предложение это и было принято[173].

Слухи об устранении Луки с тамбовской кафедры дошли до верующих и епархиального духовенства, которые стали настойчиво хлопотать об оставлении его в Тамбове. В одном из заявлений на имя патриарха Алексия (Симанского) они писали: «Архиепископ Лука, так много сделавший, чтобы своим вдохновенным словом зажечь искры Божьего огня во многих, многих сердцах, бесконечно дорог нам как исключительный проповедник заветов Христа, как добрый пастырь, чуткий и отзывчивый к духовным и телесным нуждам ближних своих. Он ведет нас к светлым и благородным идеалам, и на этом пути мы постоянно чувствуем его наставляющую любящую и крепкую руку. Мы смиренно просим Ваше Святейшество откликнуться на нашу из сердца рвущуюся просьбу, не отнимать от нас нашего беззаветно любимого архипастыря».

Под заявлением в его поддержку собрали тысячи подписей и направили делегацию к патриарху Алексия. Но они опоздали – решение было принято, а пересматривать свои решения патриарх не привык.

19 мая 1946 года Лука выступил с прощальной речью перед прихожанами Покровского храма города Тамбова. Обращаясь к своей пастве, слушающей его со слезами на глазах, он сказал:

«Настал день печальный, день скорби для вас и большой скорби для меня. Вы знаете, как тяжело вам расставаться с детьми вашими; но ведь вам приходится расставаться с двумя, четырьмя, а подумайте, каково мне расставаться со всеми вами – ведь вы же дети мои. Это очень тяжело, это чрезвычайно тяжело…

Какая радость, какая безмерная радость была для меня видеть все новых и новых людей, все новых и новых жителей Тамбова, приходящих в храм сей святый. Люди шли, шли и шли. Господь послал меня сеять среди вас слово Христово. Я сеял, усердно сеял, неленостно сеял. И какая радость, какая безмерная радость была видеть, как мало-помалу возрастают ростки веры Христовой в сердцах ваших. С этой радостью ничто не сравнится. Это высшая награда, которую Господь дает нам, своим служителям, провозвестникам Евангелия. Эта радость безмерна. Но и возрастит Господь их силою Своею. А меня Он посылает на новое место сеять семена Истины. Поэтому не только не скорбите о себе, но порадуйтесь о тех, к кому посылает меня Господь Иисус Христос. Святой апостол Павел в послании к евреям заповедовал всем христианам: “Поминайте наставников ваших”».

…В день отъезда владыки в Москву к железнодорожному вокзалу пришло множество народа и все тамбовское духовенство. В здании вокзала Луке дали стул, и люди непрерывно подходили к нему под благословение, дарили цветы, благодарили и желали всего самого доброго.

Когда подошло время отправления поезда, архиепископ в сопровождении верующих вышел на перрон, вошел в свое купе, убранное цветами, а затем вышел в тамбур, став около подножки. Прозвучал свисток отправления. Владыка поднял руки, благословляя народ, и так благословлял, пока не скрылся из виду. А народ поклонился ему до земли, и рыдая, разошелся.

На тамбовской кафедре Лука прослужил два года и три месяца. Когда он прибыл в Тамбов, в епархии было только два действующих православных храма: Покровский в Тамбове и Скорбящинский в Мичуринске, в которых служили всего семь священников. Покидая епархию, Лука оставлял здесь 29 действующих церквей, 55 священников и диаконов.

…Спустя годы и даже десятилетия в Тамбове воздадут должную память своему бывшему правящему архиерею. В 1978 году здесь будет открыт музей истории медицины, рассказывающий о медицинском служении архиепископа Луки. Вторая городская больница будет названа в честь архиепископа Луки. В 1994 году перед ее хирургическим корпусом установят первый в России памятник архиепископу Луке. В 1995 году Тамбовское епархиальное управление совместно с администрацией городской больницы учредят премию имени архиепископа Луки. А в медицинском колледже учреждены будут персональные премии профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого.

Глава 7

На родной земле. Крымская кафедра

1946–1961

Считаю своей главной архиерейской обязанностью везде и всюду проповедовать о Христе.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

Православие в Крыму в военный и послевоенный периоды

Покинув Тамбов и переместившись в Симферополь, архиепископ Лука оказался впервые для себя в новых общественно-политических условиях: епархия располагалась на ранее оккупированных, а теперь освобожденных советских территориях. Естественно, это наложило отпечаток на состояние религиозной жизни на полуострове.

В ноябре 1941 года, тотчас по занятии германской армией Крыма, в Симферополе при городской управе был организован церковный отдел, на который возлагались все вопросы, связанные с деятельностью православных общин. Позднее, в мае 1943 года, православные приходы отошли под управление епископа Мелитопольско-Таврического Серафима (Кушнерюка), который находился в оппозиции Московской патриархии и имел связи с митрополитом Берлинским Серафимом (Ляде).

На момент оккупации Крыма там действовал один православный храм в Симферополе, относившийся к обновленческой церкви. За годы оккупации в городах и селах Крыма было открыто 70 храмов и молитвенных домов. В большей своей части духовенство было пришлым, как правило, без каких-либо подтверждающих документов, либо посвящались случайные лица. По указанию оккупационных властей священники проводили благодарственные молебны о даровании победы немецкому и румынскому оружию, благословляли «освободителя» Гитлера и его армию, проклинали советскую власть и Красную армию. За «непослушание», будь то связи с партизанами, чтение посланий митрополита Сергия (Страгородского) или патриотических проповедей, распространение советских газет и листовок, укрытие еврейского населения, следовали аресты, тюремное заключение и даже расстрелы. В храмы беспрепятственно допускались для проведения служб представители Румынской православной церкви. Антиминсы на престолах либо были без мощей и архиерейской подписи, либо подписаны митрополитом Берлинским Серафимом (Ляде) и румынскими епископами.

Многие храмы перед бегством немцев из Крыма под натиском Красной армии были разграблены, церковные ценности вывезены. На месте ряда крымских храмов были развалины. В Херсонесе, древней Корсуни, где святой князь Владимир принял крещение, был разрушен величественный собор равноапостольного Владимира. Митрополит Николай (Ярушевич), побывавший в освобожденном Крыму, писал в своей статье «По страшным следам фашистского зверя (Крым)»: «Доказательство бессмысленной и тупой немецкой злобы представляет сегодня Херсонес. Херсонес, древняя Корсунь, дорог каждому христианину, как святыня. Здесь, по одному из преданий, русский князь Владимир Святой принял крещение. Величественный собор Св. Владимира, сооруженный в память этого события над оставшимся целым древнехристианским храмом, взорван, подобно Ново-Иерусалимскому собору близ г. Истры. Древний греческий город (с V в. до нашей эры), который здесь тщательно охранялся в своих остатках как историческая ценность, изрыт траншеями, исковеркан; его каменные сооружения, постройка которых теряется в глубокой древности, были использованы врагами в качестве строительного материала на доты и дзоты»[174].

Разрушены, стерты с лица земли, превращены в пепелище многие города и села. Люди голодали, ютились семьями в уцелевших после бомбежек полуподвалах. Экономическое положение было очень тяжелым. Четверть буханки хлеба стоила на рынке 50 рублей. Крупу хозяйки покупали у крестьян пятидесятиграммовыми стопочками. Ее несли в мешочках, как огромную ценность. Продуктов и предметов первой необходимости не было не то, что в государственных магазинах, но и на колхозных рынках. А то, что продавалось, стоило огромных денег.

…26 мая 1946 года архиепископ Лука самолетом прибыл в Симферополь, на новую кафедру – Крымскую и Симферопольскую. Разместился он, а вместе с ним и епархиальное управление, в двух комнатах на втором этаже старого, давно не ремонтированного дома на Госпитальной улице. Когда-то здесь было монастырское подворье, а ныне дом был подконтрольным жилищному управлению. На этаже, кроме Луки, проживало еще несколько семей. У единственного водопроводного крана по утрам собиралась очередь.

На следующий день Лука направил к уполномоченному по делам Русской православной церкви при Крымском облисполкоме Я. И. Жданову секретаря епархии с сообщением о своем прибытии и вступлении в управление епархией. В ответ уполномоченный раздраженно буркнул: «Пусть архиепископ сам придет».

Лука отправился к уполномоченному.

– Архиепископ Лука, – войдя в кабинет, мирно представился он.

– Валентин Феликсович, – с вызовом поправил уполномоченный, предлагая гостю сесть.

– Я был Валентин Феликсович двадцать пять лет назад, – спокойно заметил владыка. – А сейчас – архиепископ Лука.

Через несколько дней уполномоченный вновь пригласил архиепископа.

– У меня к Вам, Валентин Феликсович, есть некоторые вопросы, – начал он беседу.

– Вы все же упорно настаиваете на том, чтобы называть меня светским именем?

– Вы имеете советский документ, паспорт?

– Да.

– И как Вы там записаны?

– Конечно, так, как Вы называете.

– Ну вот и правильно. Как же я Вас могу иначе называть? Вы советский человек, я советский чиновник. Вы находитесь в советском учреждении, и вопросы у меня государственного характера.

– Вы привыкнете, – добродушно улыбнулся Лука, – называть меня иначе. Я приступаю к изучению обстановки в епархии, – продолжил он разговор. – Не могли бы Вы мне помочь, дать сведения и оценки о имеющихся в области церквах и священниках.

– Наверно, наиболее характерная позиция, что все, кроме одного, находились на оккупированной территории, а большинство из них и священниками стали при немцах.

– Вот как, – растерянно и задумчиво протянул Лука. – У меня есть две-три просьбы. Первое – помогите устроить встречу с председателем облисполкома, хотелось бы представиться. Второе – мне в Москве обещали машину. Ходить-то мне трудновато, а ездить надо много. Третье – в министерстве здравоохранения меня просили не забывать медицины. А потому хотелось бы наладить соответствующие связи и здесь с медицинской общественностью…

– Хорошо. По всем вопросам я буду Вас держать в курсе.

Предположения владыки не оправдались. Уполномоченный упрямо гнул свою линию. И не только в том, что продолжал обращаться к нему светским именем, но и в том, что намеренно, раз за разом, вызывал Луку и пытался буквально отчитывать его, как своего сотрудника, за нарушения законодательства о религиозных культах. Эти нарушения он «разглядел» в том, что епископ просто выполнял свои обязанности по руководству церковной жизнью в Крыму: увольнял, перемещал, приглашал из других епархий священников; посвящал в сан; приглашал на архиерейские богослужения участников, по своему разумению, – о ужас! – без предварительного согласования с уполномоченным. Как считал уполномоченный, он в полной мере в своей деятельности соответствовал директивным указаниям Совета о взаимоотношениях с управляющими православными епархиями. В одном из таких документов от 14 июня 1945 года уполномоченным разъяснялось и предписывалось:

«…В юбилейные или торжественные для церкви дни некоторые правящие епископы приглашают уполномоченных Совета на обед или завтрак. Уполномоченные, как правило, под предлогом командировки, занятости или их болезни отклоняют те и другие предложения. В связи с этим Совет разъясняет уполномоченным Совета, что отказываться от такого рода приглашений не следует, так как это может быть истолковано духовенством как пренебрежительное отношение со стороны уполномоченных Совета.

Во время этих посещений епископа и в отдельных случаях других лиц из духовенства (например, приходских священников при выездах в район) уполномоченный должен держать себя с достоинством и не допускать излишеств и болтливости. Надо иметь в виду также и то обстоятельство, что отдельные лица из духовенства могут эти приглашения специально использовать для компрометации уполномоченных. В необходимых случаях (например, юбилейный день епископа) уполномоченные могут выступать с кратким приветствием от своего имени»[175].

Не стоит удивляться, что Лука весьма нелестно характеризовал уполномоченного Жданова в своих ежегодных докладах в Московскую патриархию. Наверное, он и не догадывался, что так или иначе, но с этими докладами знакомился и уполномоченный? Может, был бы сдержаннее в оценках? Сейчас трудно ответить на эти вопросы. Но вот читаем в докладе за 1947 год: «Работа с местным уполномоченным Совета по делам Русской православной церкви настолько затруднена, что я вынужден был лично жаловаться на него председателю облисполкома и трижды посылать жалобы в Совет… Основные условия, затрудняющие развитие церковной жизни, устранить их местными средствами невозможно, особенно при нашем уполномоченном Совета, который просто отмахивается от них».

Спустя год, в 1948 году, Лука вновь свидетельствует о напряжении во взаимоотношениях с уполномоченным: «Крымский уполномоченный проявляет мало благожелательности в отношении церкви. Охотно закрывает церкви и неохотно содействует открытию новых. В Балаклаве народ усиленно ходатайствует об открытии храма, занятого под клуб, но уполномоченный ставит интересы клуба выше интересов христиан и не дает хода их ходатайству. Три раза приходилось жаловаться в Совет по делам Православной церкви на действие уполномоченного, однако всячески стараемся сохранить приличные отношения».

Действительно, в многостраничных архивных папках Совета по делам Русской православной церкви можно отыскать примеры сохранения «приличных отношений».

30 мая 1948 года Лука отмечал 25-летие своего епископского служения. Пусть оно и праздновалось скромно, но не пригласить уполномоченного он не мог.

В пятницу, 28 мая, Яков Иванович Жданов, как всегда, ровно в девять часов утра был в своем кабинете. Сидя за столом, он планировал очередной рабочий день. Читал бумаги, пришедшие из Совета, намечал выезды в православные храмы в наступающие выходные дни. Вдруг скорым шагом вошел его секретарь:

– Яков Иванович, к Вам посетитель от архиепископа, протоиерей Милославов.

– Пусть войдет, – последовал ответ.

– Яков Иванович, – начал разговор вошедший протоиерей, – мне поручено передать приглашение от архиепископа Луки на торжества по случаю его 25-летия архиерейства.

Уполномоченный бегло просмотрел протянутый лист бумаги. Сразу зацепился взглядом за фразу: «Прошу почтить своим присутствием в воскресенье, 30 мая, богослужение в соборе и обед после него во время празднования 25-летнего юбилея архиерейского служения». – «Как это все не вовремя и не к месту», – хмуро подумал он. Но, сдержав себя, с любезностью проговорил: «Хорошо, передайте, что я приду».

Накануне юбилея Жданов отправил поздравительную телеграмму архиепископу Луке. А на следующий день, 30 мая, пришел в собор, встал у входа, не желая привлекать внимания к себе. Служба уже шла, собор был переполнен. Служило порядка тридцати священников. Остаться незамеченным не удалось. Подошел член церковного совета и передал, что архиепископ просит после службы вместе с ним проехать на обед. А в это время в завершении торжественной службы юбиляр вышел на амвон. Проповедь свою он посвятил теме «Наука и религия». Архиепископ хотел донести до слушателей главную мысль, что не было и нет непреодолимой стены между тем и другим. Затем выстроилась длинная очередь верующих, желавших поздравить своего владыку и получить от него благословение.

Торжественный обед был устроен на квартире одной из прихожанок. Туда архиерей вместе с уполномоченным проследовал на машине. В основном был церковный народ, и уполномоченный чувствовал себя неуютно. Говорилось много приятных слов в адрес юбиляра. Делать нечего… сказал и уполномоченный несколько теплых слов, пожелав юбиляру здоровья, благополучия и дальнейших успешных лет.

Пытался Лука воздействовать на уполномоченного и через Московскую патриархию. В одном из рапортов на имя патриарха Алексия (№ 361 от 26 сентября 1949 года) сообщал о злокозненных распоряжениях уполномоченного, «очень тяжелых для Крымской епархии»:

«1) Церкви, не имеющие отдельного священника в течение 6-ти месяцев, закрываются. (Уже закрыто три церкви.) Обслуживание церкви (на положении приписной) допускается только на 3 месяца.

2) Деятельность приходского священника строго ограничивается церковью, в которую он зарегистрирован. Вся деятельность в приходе запрещается, за исключением только напутствия больных по особому приглашению. Приглашенный священник не имеет права общения с верующими деревни, в которую приглашен; не смеет там крестить детей и совершать там какие-либо священнодействия. Крещение допускается только в церкви.

Это приведет к тому, что множество детей останется некрещеными, ибо колхозники не имеют средств передвижения, и из дальних деревень детей в церковь не привозят.

До сих пор большинство крещений, молебнов, панихид совершалось именно при посещении священником отдаленных деревень.

3) Не разрешается районирование приходов, и верующие могут приглашать для неотложных треб любого священника, а не только своего.

4) Запрещается совершение каких-либо священнодействий (даже освящения плодов и куличей) в ограде церкви и крестные ходы вокруг храма (за исключением лишь дня Св. Пасхи).

5) Запрещено учащимся в музыкальном училище петь в церковных хорах. Все эти запреты неизбежно резко ухудшат материальное положение духовенства, и без того настолько тяжелое, что я не имею возможности назначать священников в некоторые приходы, до крайности бедные. Налоги на духовенство увеличиваются.

Обо всех этих новых запретах я узнаю случайно, от священников, ибо наш уполномоченный не сообщает мне о них в письменной форме».

…И все же постепенно жизнь на новой кафедре более или менее налаживалась. Архиерейские сутки начинались в семь утра. С восьми до одиннадцати – служба в храме. Затем завтрак, за которым секретарь читал две главы из Ветхого и Нового Завета. Потом, до обеда, епархиальные дела: работа с почтой, прием посетителей (духовенство, церковные старосты, миряне), вопросы назначения и перемещения клириков, наконец, претензии властей, чтение прессы и книг. Показательно, что по ознакомлении с епархиальными делами в части соблюдения правил награждения духовенства Лука в июне 1945 года сообщил в Синод о выявленных случаях их нарушения со стороны прежнего архиерея. Синод сделал бывшему епископу Симферопольскому Иоасафу (Журманову) «строгое замечание», постановил выяснить сумму незаконно собранных со священников средств и взыскать ее с Иоасафа для возвращения священникам. Одновременно Луке было поручено внести представление о награждении достойных, на его взгляд, крымских священников.

После обеда – краткий отдых. С четырех до пяти владыка принимал больных, а потом немного гулял по бульвару. Перед сном, до 11 часов вечера, опять работа – тексты проповедей, письма, рукописи книг, хирургические атласы. В церковные праздники, если еще и с выездом в приходы, нагрузка увеличивалась вдвое.

Летом из города владыка переезжал на побережье вблизи Алушты, в небольшой частный домик. Но и здесь изо дня в день продолжалась та же рабочая страда. Единственное отличие состояло в том, что на побережье он позволял себе несколько более долгие прогулки и охотно плавал в море. Духовным другом и советником архиепископа Луки был в эти годы архимандрит Тихон (Богославец) – настоятель Крымского Инкерманского пещерного монастыря, которого глубоко почитали по всему Крыму и Украине и к которому приезжали за духовными наставлениями издалека. На протяжении всего крымского периода в доме Луки (в городе и на даче) постоянно проживали его родственники.

Жизнью и церковной деятельностью архиепископа Луки очень интересовалось Управление МГБ СССР по Крымской области. На него партийно-государтвенной властью были возложены контроль за религиозной жизнью в стране и противодействие какому-либо религиозному оживлению и диссидентству. Собирая информацию, в том числе и с помощью всякого рода «агентуры», местные спецслужбы направляли ее по инстанциям вплоть до самого верха. Приведем в качестве примера выдержку из докладной записки Управления по Крымской области, направленной в январе 1947 года в МГБ СССР:

«…В результате агентурного наблюдения установлено, что архиепископ Лука в Крыму продолжает проводить свою политику борьбы с материализмом и особенно с атеистическим учением, для чего мобилизовал все силы православной церкви, систематически читает проповеди в церквах Крыма, в которых стремится с “научной точки зрения” объяснить верующим создание Богом вселенной мира. В своих проповедях Лука заявляет: “Мы очень далеки от того, чтобы торжествовать победу над материализмом”.

С целью борьбы с материализмом Лука подготовил к печати так называемый свой “труд” “О душе, духе и теле”, который намеревается в ближайшее время направить в редакцию “Журнала Московской Патриархии” для печатания.

В своих проповедях Лука старается политических вопросов не затрагивать, но систематически указывает верующим не посещать кино, театры и другие увеселительные учреждения, так как там показывают только “бесов”.

В кругу доверенных ему лиц Лука часто высказывает свою враждебность к существующему в СССР строю.

В октябре месяце 1946 г., в связи с некоторым сокращением хлебных карточек, Лука нашему агенту “Вологодскому” заявил: “Какая тяжелая обстановка жизни создалась в настоящее время, сколько неприятностей приходится переживать людям, и все вследствие того, что они обязаны ради их политики кормить некоторые западноевропейские страны: Румынию, Чехословакию, Болгарию в ущерб состоянию своего народа”.

После вторичного частичного сокращения в выдаче хлебных карточек по епархии, когда об этом узнал Лука, он злобно заявил нашей агентуре: “Ведь это граничит с крахом, неминуемым голодом, а отсюда целый ряд неприятных эксцессов. Кончиться это благополучно не может. Наступает крах Советской власти, а вслед за этим необузданная анархия, которая приведет миллионы людей к гибели. Сейчас реакция будет значительно серьезнее, чем была при царизме. Это будет небывалый в истории погром, самая страшная анархия”.

Другому нашему агенту “Евстафьеву” по этому же поводу Лука высказывал: “Это кара Божия. Это их [советскую власть] карает Господь за разрушение церквей”.

…17 октября 1946 г. Лука на имя Патриарха Алексия отправил письмо, в котором он явно клевещет на действительное положение в Крыму:

“Один за другим сельские священники присылают прошения о переводе их в лучшие приходы, так как им нечем жить. В Крыму голод, население обнищало, и доходы церковные упали очень резко, вероятно, так не только в Крыму. Тяжело, очень тяжело”.

22 декабря 1946 года архиепископ Лука в документе, адресованном Патриарху Алексию, сообщил: “Владыко святой, какое горе! В Крыму положение немного лучше, чем было в Ленинграде при Вас. Цены баснословные и растут с каждым днем.

У меня живет погибавшая на Украине племянница с тремя детьми, и я уже едва в состоянии впроголодь кормить их. Церковные доходы упали до минимума. Со страхом думаю, что будет дальше. Горе, горе”.

…Характерно отметить, что после приезда Луки в Крым к нему из разных областей стали приезжать священники, которые в прошлом были судимы и находились в ссылках, или же лица, которые в других епархиях активно разрабатывались нашими органами. Этих лиц Лука назначает на приходы иногда без всякого согласия с уполномоченным по делам Русской Православной Церкви при облисполкоме.

Начальник Управления МГБ СССР по Крымской области

генерал-майор Марсельский»[176].

В своем кабинете владыка Лука повесил административную карту полуострова, где крестиками отмечены были 58 населенных пунктов с действующими храмами. Она стала безмолвным свидетелем архиерейской жизни Луки Крымского, судеб русского православия в Крыму и одновременно наглядным планом действий правящего архиерея на годы вперед.

С первых же месяцев владыка начал объезжать свои приходы, дабы в реальности, а не по отчетам и бумагам оценить ситуацию, почувствовать пульс православной жизни. Впечатления были неутешительными: повсюду ощущался недостаток всего – облачений, богослужебных книг, ладана, свечей, лампадного масла, церковнослужителей. Доходы были столь мизерными, что едва-едва обеспечивали потребности прихода и духовенства. Видя эту всеохватную нужду, правящий епископ не уставал наставлять священников и церковных старост: никаких дополнительных сборов на епархиальные потребности, кроме уже определенных, не производить; встречать его и его свиту крайне скромно; никаких подношений и подарков… С каждым посещением храмов, убеждался Лука и в том, что «качество» послевоенного духовенства было откровенно низким. Его традиционные пороки были налицо: пьянство, курение, сквернословие, небрежность в служении, отсутствие проповеднического слова. Но острее всего воспринималось почти полное отсутствие паствы…

Что ж, приходилось сосредотачивать силы, настраиваться на бои по всем фронтам архиерейского служения! Не случайно в письме своему московскому знакомому доктору В. А. Полякову Лука сообщал: «Я должен вас огорчить: хирург Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий умер, а вместо него живет архиепископ Лука. Хирургию я совсем оставил потому, что ее совершенно невозможно совмещать с моей огромной церковной работой».

Бои вокруг церковных зданий

Главным для архиепископа Луки стало сохранить действующие церковные здания, не допустить их изъятия или разрушения. А еще лучше: зажечь лампады там, где они угасли в силу тех или иных обстоятельств. Вокруг тех немногих действующих храмов, что имели верующие люди, развернулась фактическая война. Местные партийные и советские органы, подконтрольные им службы и ведомства правдами и неправдами возжелали отнять святыни у верующих. В качестве предлогов выдвигались «аварийность» здания, необходимость изъятия его для государственных целей, отсутствие или арест священника, распад церковного совета, задолженности по выплате налогов, длительное непроведение служб в храме, наличие «лишних» храмов… Подчас это оборачивалось затяжными конфликтами у церковных стен.

Столкновения шли не только в крымских городах и селах, но и в кабинете уполномоченного. К примеру, 15 октября 1948 года горячо обсуждалась судьба двух приходов Старо-Крымского района: в поселке Мичурино и в селе Грушевка. Диалог потерял всякий вид приличия, когда уполномоченный начал безапелляционно выставлять требование архиепископу Луке:

– Прошу Вас, Валентин Феликсович, дать указание о слиянии приходов, освобождении церковного здания в поселке Мичурино, находящегося на закрытой территории, и переносе церковного имущества последней в Грушевку.

– С каких же пор там стала запретная зона? Почему же ее до сих пор не было? Вы что, закрываете церкви? – буквально взорвался обычно сдержанный архиерей.

– Есть решение Совета по делам Русской православной церкви, и мы должны его исполнить.

– Дайте ознакомиться с решением.

– Это ни к чему. Достаточно моих слов как официального представителя Совета.

– Нет, этого недостаточно. Мне надо информировать патриарха, народ верующий. Все должны понять, что закрывает церкви не архиепископ, а Совет и его уполномоченный.

– Мы не закрываем церкви. Никто не может сказать, что в Крыму не действуют церкви! – стал возражать уполномоченный. – Да, деятельность некоторых приостановлена из-за отсутствия священника, должного ремонта, отсутствия полноты «двадцатки» (то есть членов православной общины, которой властями передавалось церковное здание в пользование. – М.О.). Ну а с поселком Мичурино из запретной зоны особый случай.

– Особый, не особый случай, но я давать указание о закрытии церкви не буду, – твердо заключил Лука. – И вот еще что… Если вы будете со мной разговаривать начальственным тоном, то я вообще с вами разговаривать не буду и являться к вам не буду. Я намного старше вас, в сане архиерея состою двадцать пять лет, являюсь известным ученым, лауреатом Сталинской премии и разговаривать со мной в начальственно-повышенном тоне не потерплю и требую к себе уважения!

События вокруг церкви в поселке Мичурино резко осложнили отношения уполномоченного и правящего архиерея. Отныне они встречались в лучшем случае один-два раза в год. По епархиальным делам к уполномоченному ходил секретарь епархиального управления. Отныне на все «рекомендации» уполномоченного в части деятельности религиозных общин, будь то запреты проводить обряды по домам или крестить детей без присутствия родителей, сопровождать покойника на кладбищах в селах или обязательное прохождении медосмотра лицами, выпекающими просфоры и т. д., Лука откликался разъяснениями в адрес церковных советов и духовенства, начинавшимися словами: «…согласно указания уполномоченного запрещено» – чтобы недовольство ложилось на инициатора всех этих ограничительных мер. Например, касаясь указаний о крестных ходах, он писал: «Крестные ходы вокруг храма, кроме только первого дня Пасхи, запрещены не архиереем, а уполномоченным, и это запрещение должно соблюдаться. В первый день Пасхи обхождение вокруг храма должно совершаться один раз, а не три. Общие обеды в праздники запрещаются уполномоченным под открытым небом в ограде храма и разрешаются только в закрытых помещениях. Все изложенное в настоящем послании должно быть оглашено прихожанам с амвона». Даже патриарх посчитал действия Луки неправильными, на что тот в оправдание заявил, что все это сделано по требованию уполномоченного.

К осени 1949 года симферопольский уполномоченный погасил лампады в храме города Старый Крым, а затем в селах Желябовке и Бешарани. Он вознамерился в кратчайшие сроки снять с регистрации недействующие, но официально зарегистрированные общины в селах Новожиловка, Красное. Эта поспешность вызывала протесты и жалобы архиепископа Луки, направленные патриарху Алексию и Г. Г. Карпову. Даже Совет по делам Русской православной церкви не поддержал столь стремительные темпы сокращения числа церковных обществ и рекомендовал своему крымскому уполномоченному «решать вопросы более умело и продуманно» и не создавать впечатление о новом «наступлении на церковь».

Уполномоченному Лука заявлял: «При епископе Иоасафе в Крыму было более 60 церквей, когда я прибыл в Крым, принял 58 церквей, а сейчас осталось 51, а через пару лет, видимо, останется 40 или еще меньше, так как вы, коммунисты, и ведете к тому, чтобы церкви и религиозность среди населения свести на нет, а новых церквей не разрешаете открывать, хотя население их желает иметь… Когда я был у патриарха и беседовал с ним на эту тему, последний мне говорил, что такое положение повсюду, количество церквей все уменьшается, а новых открывать не разрешают… Поэтому вас, коммунистов, и ругают везде за границей, что в СССР гонение и преследование церкви, что так оно и получается, церкви закрывают, священники арестовываются и высылаются».

Владыка Лука всеми силами стремился спасти храмы. Он переводил священников в пустующие церкви, направлял их из городов в села. Порой ему приходилось сталкиваться с недовольством «переводимых» и «направляемых». Для него, думающего категорией «церковной пользы», а не «пользы личной», это было непонятно и неприемлемо. Он пытался пастырским наставлением убедить в необходимости принимаемых решений. В послании всем священникам и диаконам Симферопольской епархии писал: «Возможно ли, чтобы военнослужащий отказался от перехода в другую воинскую часть? Смеют ли и состоящие на гражданской службе отказаться от переводов на другую службу, хотя бы эти переводы и назначения больно задевали их личные и семейные интересы? Почему же это невозможно в Церкви? Если суровая воинская дисциплина совершенно необходима в армии, то она еще более необходима Церкви, имеющей задачи еще более важные, чем задача охраны Отечества военной силой, ибо Церковь имеет задачу охраны и спасения душ человеческих».

Как отмечал в январе 1956 года в информации в Совет новый уполномоченный А. Яранцев, «из 49 церквей по Крымской области, 6 с бедными приходами, с малым количеством верующих. В такие приходы священники ехать не хотят. Посылаются в эти приходы священники-штрафники или устанавливается дополнительное вознаграждение от 100–500 руб. в месяц. И все-таки в области имеется бездействующих 3 церкви». По логике уполномоченного это были объекты первостепенного внимания властей с целью закрытия храмов.

А вот для архиепископа Луки это были объекты первостепенного внимания для спасения. С плохо скрытым осуждением уполномоченный в отчете за третий квартал 1950 года указывал Совету: «Ряд церквей по области давно бы прекратил свою деятельность, если бы архиепископ Лука их не поддерживал материально за счет епархиальных средств, как то: по ремонту, по содержанию священников и т. д., таких церквей до десятка, где посещаемость церквей верующими очень незначительная, и постепенно все уменьшается».

Не забывал уполномоченный в справках в Совет всячески клеветнически и недоброжелательно характеризовать архиепископа Луку. В частности, в документе от января 1956 года сообщалось:

«…Среди значительной части духовенства авторитетом Лука не пользуется. Местные священники видят в нем выразителя западных священников.

Об этом священник Гречаный отзывается так: “Владыка сам западник, о чем говорит его фамилия и отчество, поэтому он относится к западникам хорошо, предоставляет им доходные приходы. А я считаю их посланцами Папы Римского. Все они в Польше были униатами. Не случайно к священнику Карвовскому (1954) приезжал и долго гостил католический епископ Михаил из Польши. Карвовский живет в одном доме с Лукой, конечно, встречался с Лукой”.

Кроме того, многие священники упрекают Луку за большую требовательность в нарушении так называемых канонических правил и монашеских обычаев и отсутствии требовательности к себе. Он имеет у себя в услужении двух женщин-“племянниц”, да несколько монашек.

Лука, видимо, чувствует снижение своего авторитета. Во время последнего посещения мною он сказал: “У меня нет священников, на которых бы я мог положиться вполне, они не обо всем мне докладывают, часть скрывают, мне больно переносить это”.

…Несмотря на упадок физических сил, слепоту, Лука по своему характеру самолюбив, высокомерен, тщеславен и любит раболепие.

Кроме того, Лука хвастлив, всегда подчеркивает, что он большой авторитет не только среди духовенства, но и среди врачебного мира, что он известен не только в Советском Союзе, но и за границей ждут с нетерпением издания его последних научных трудов.

Характеристика архиепископа Луки, данная мной, несомненно, не является исчерпывающей, т. к. за три месяца работы, при редких встречах, не удалось еще достаточно его изучить»[177].

Понимая, что епархиального духовенства явно недостаточно, архиепископ Лука стремился привлечь в Крым священнослужителей из других областей страны. Заметен был поток желающих осесть в Крыму из западных областей Украины и Белоруссии, поскольку в условиях сокращения там числа православных храмов и административного объединения приходов высвобождалось какое-то количество священников. Нередко они имели лучшую богословскую подготовку, образование и опыт. Им Лука отдавал предпочтение. Именно в связи с этим в обывательской среде, да и среди крымского духовенства нередко стало возможным услышать обвинения епископа в «западничестве», «потворстве» папе Римскому. Эти настроения поддерживали и спецорганы.

Волновала «проблема» западного духовенства и местные партийные инстанции, которые требовали от уполномоченного не принимать в Крым «бывших униатов», «опасных» для Крыма как пограничной территории. Чтобы «разрулить» проблему, уполномоченный Яранцев запросил указания от Г. Г. Карпова. В своем ответе тот наставлял: «переговорить с секретарем епархиального управления (но не с Лукой) и дать ему понять, что приезд в Крым священников из указанных областей нежелателен, но не давать формального запрещения. Приехавшим служителям культа и получившим указ епископа не отказывать в регистрации».

Как ни старался правящий архиерей, устранить «кадровый голод» не удавалось. По-прежнему всячески препятствовала милиция, отказывая в прописке желающим приехать. Более того, уполномоченный, стремясь максимально сузить базу маневрирования епископа, составлял «дела» то на одного, то на другого неугодного ему священника и требовал, чтобы архиерей увольнял их, а милиция удаляла их за пределы области. Владыка Лука до последней возможности защищал достойных пастырей. Но… силы были явно неравными!

В борьбе за закрытие храмов уполномоченный и местная власть выработали, как им казалось, убийственный метод – фабрикация протоколов об аварийном состоянии церковных зданий, что не позволяло их дальнейшую эксплуатацию. Так, особенно нагло и нахраписто действовали власти в 1955 году в Евпатории. Посланная уполномоченным бригада рабочих раскопала фундамент Никольского собора чуть ли не до основания и заявила, что нашла какое-то неисправимое повреждение, а потому храм должен быть закрыт и снесен!

Может, суть конфликта была не столько в соборном здании как таковом, сколько в том, что он нес на себе память Николая «Кровавого», который 16 мая 1916 года был здесь вместе с августейшим семейством? Или в том, что он был точной копией собора Святой Софии в Константинополе, где когда-то и родилась мысль о крещении Руси?

Святитель Лука чрезвычайно любил этот светлый и красивый, огромный и вместе с тем уютный храм. Не однажды проводил здесь службы. И вот теперь его не должно быть? Стерпеть такое владыка не мог. Он стал протестовать перед властями и уполномоченным, телеграфировал в патриархию. В конце концов, приехали два инженера, обследовали собор, составили новый акт: фундамент совершенно цел и надежен.

Однако уполномоченный был непреклонен: собор закрыли, купола спешно снесли… Все приготовились к худшему – неминуемому сносу. Но в «непригодное» здание, откуда выгнали верующих… вдруг беспрепятственно вселились конторы и склады, учреждения и заведения; они будут находиться там на протяжении десятков лет!

Еще одним любимым методом властей по закрытию храмов стало предъявление церковному совету завышенных сумм на проведение якобы необходимого ремонта. Если верующие отказывались, ссылаясь на отсутствие средств, ставился вопрос о снятии общества с регистрации и закрытии храма. Так, к примеру, хотели в 1959 году закрыть Захариево-Елизаветинский храм в поселке Черноморское. Одновременно психологически обрабатывали членов «двадцатки», обслуживающий персонал церкви, заставляя одних выйти из состава, а других уволиться.

Действия крымского уполномоченного находили полную поддержку Совета и его центрального аппарата. Об этом свидетельствуют протоколы заседаний Совета, на которых заслушивался отчет крымского уполномоченного о своей деятельности. По пустякам ему пеняли. Например, указывали на недостаточность информации о деятельности церковных общин и духовенства по укреплению влияния на верующих, которая и должна, прежде всего, интересовать уполномоченного. Даже делали вывод, что вдумчивый подход к оценке религиозной ситуации в области подменяется «поверхностным гастролерским способом изучения церковных общин». Но в главном – закрытии церквей, сокращении числа духовенства, служб и треб в храмах, контроле за правящим епископом и его проповеднической деятельностью – похваливали и поддерживали.

Клир и паства Крымской епархии

Положение духовенства в крымских храмах было тягостным и малоприемлемым для жизни. Священники служили либо вовсе без зарплаты, либо получали так мало, что даже без семьи было трудно существовать. Жить им было негде; ютились, где придется. Немалое число священников были неграмотными, невежественными. Случалось, пили и курили, да и словцо могли невоздержанное отпустить…

Правящему архиерею приходилось применять по отношению к духовенству весь арсенал «административно-воспитательно-назидательных» мер. Тех, кто имел те или иные канонические нарушения, коснулись меры запрещения в священнослужении, вплоть до снятия сана. Показательна строгость архиепископа Луки в отношении ренегатов из числа духовенства, поставивших свое личное благополучие выше церковного служения. Один из таких священников города Керчи, некто Г. (1918 года рождения), сообщая о своем уходе из церкви, писал в адрес местных властей и редакции газеты: «За истекший срок службы я убедился в пошлости, лицемерии, жадности, зависти и гнусных сделках духовной касты, осознал свои ошибки церковного служения и решил порвать навсегда всякие связи и отношения с духовным миром, поэтому прошу советскую общественность простить меня за то, что был священником, и принять в свою среду». А буквально спустя несколько дней стал вдруг направлять телеграммы в епархиальное управление с просьбой о прощении и «возвращении» в церковь! Но пути назад не было. За предательство надо платить!

Владыка стремился пресечь небрежное отношение к пастырским обязанностям, в том числе допуск до причастия лиц, совершивших различного рода грехи и проступки, проведение общей исповеди, стрижение бороды и волос, требовал ношения везде должной священнической одежды. Архиерей не останавливался и перед наказаниями в виде различного рода епитимий. Некоторые из наказанных пытались уклониться от исполнения требований архиерея, но владыка оставался непреклонным.

Состав духовенства не позволял правящему архиерею даже и надеяться на то, что оно способно вести хоть какую-либо миссионерскую деятельность. Как писал Лука в докладе в Московскую патриархию: «В епархии только 16 священников с полным семинарским образованием, и из них 10 в возрасте 69–83 лет. Такие старцы вряд ли много помнят из курса семинарских наук и по возрасту мало способны к миссионерской деятельности. Нет ни одного священника с академическим образованием. И те, единичные священники, которые могли бы проводить хотя бы небольшую миссионерскую деятельность, бессильны ввиду почти полного отсутствия в Крымской епархии литературы о расколе и сектантстве. Некому слушать проведи против сектантства, так как народ почти не посещает сельских церквей. Собеседования с сектантами, которые я считаю вообще малополезными, невозможны при существующих политических условиях».

Поиск Лукой отвечающих его высоким требованиям священников кажется в этой ситуации вполне логичным. Правда, с точки зрения уполномоченного ситуация выглядела по-иному. В информационном докладе в Совет от 2 апреля 1948 года он писал: «Из одиннадцати священников, посвященных в сан после 1945 г. десять посвящены архиепископом Лукой. Двадцать священников подвергались в свое время репрессиям или были судимы. Отношение архиепископа Луки к этой категории священников и посвященным им лично более благожелательное: представляет им лучшие приходы, не подвергает их частым переброскам из одного прихода в другой. Особенно это заметно по отношению к подвергавшимся репрессиям, как “страдавшим за православную веру”».

Как мог, Лука стремился организовать хотя бы краткосрочные курсы для подготовки церковных кадров и уже действующих, и из числа желающих посвятить себя церковному делу. Приходилось преодолевать не только давление местных властей, но и многие организационные и бытовые трудности: негде было разместить учащихся, нечем кормить, да и подчас некому было учить. Нередко конфликты, возникавшие в связи с этим, доходили до Москвы. Оттуда приходили иногда неожиданные ответы. К примеру, Карпов в ответ на жалобу Луки о запрете курсов для псаломщиков писал в Крым: «Не препятствуйте Луке в подготовке им псаломщиков».

Характеризуя деятельность Луки за период 1946–1949 годов, уполномоченный отмечает, что состав духовенства изменился на 80 процентов. Он пишет: «…Все эти годы количественный состав священнослужителей был до 60 чел., из них выбыло за время его нахождения 42 человека, из коих только 8 человек выбыло помимо его. Остальные им уволены, или ушли сами, или выехали, не желая служить под его руководством. За это время вновь им принято или посвящено в священнический сан 44 человека, некоторые священники им увольнялись и вновь принимались по 2–3 раза».

В одном из посланий архиепископ Лука со скорбью указывает факты стяжательства, называет имена тех, кто превращает священнослужение в источник личного обогащения: «Что делать с таким священником? Попробую устыдить его, затрону лучшие стороны сердца его; переведу в другой приход со строгим предупреждением, а если не исправится, уволю за штат и подожду – не пошлет ли Господь на его место доброго пастыря».

В распоряжении благочинным от 11 марта 1948 года Лука обращает внимание: до его сведения дошло, что «некоторые священники продолжают назначать таксу, и притом высокую, за таинства и требы», и призывал благочинных «следить за проявлением корыстолюбия священников, служащего нередко поводом к переходу православных в секты, и объявить, что уличенные в требовании определенной платы за требы будут запрещаться в священнослужении».

В архиве епархии сохранилось следующее послание Луки от 1947 года:

«Недавно мне попался истрепанный служебник Литургии одного священника, в котором все нижние углы страниц черны от грязи. О Господи! Значит, этот лишенный страха Божия священник Тело Христово брал грязными руками, с черной грязью под ногтями! Как же это не стыдно священникам не мыться, быть грязно одетым, стоять перед святым престолом в калошах… В нашей епархии уже нет стриженых и бритых священников, но как много их в других местах! Как много и стыдящихся носить духовную одежду, по моде одетых и ничем не отличающихся от светских людей! А еще давно, давно великий писатель земли Русской Н. В. Гоголь так писал о духовной одежде: “Хорошо, что даже по самой одежде своей, неподвластной никаким изменениям и прихотям наших глупых мод, они (духовенство) отличались от нас. Одежда их прекрасна и величественна. Это не бессмысленное оставшееся от осьмнадцатого века рококо и не лоскутная, ничего не объясняющая одежда римско-католических священников. Она имеет смысл, она по образу той одежды, которую носил Сам Спаситель…”».

Вот еще одно вразумляющее послание архипастыря иереям его епархии: «Много ли среди вас священников, которые подобны серьезным врачам? Знаете ли вы, как много труда и внимания уделяют тяжелым больным добрые и опытные врачи?.. Но ведь задача врача только исцеление телесных болезней, а наша задача неизмеримо более важна. Ведь мы поставлены Богом на великое дело врачевания душ человеческих, на избавление от мучений вечных!»

Архиепископ Лука вызывал в Симферополь одного священника за другим, чтобы лично проверить, не совершают ли пастыри ошибки в богослужении. Оказалось, что ошибок совершается много, и Лука, чтобы указать одним и предупредить других, объявляет об этом в своем «Увещании всем священникам Крымской епархии» (1955): «С большой скорбью слышу и узнаю, что многие священники служат только в Великие праздники и в воскресные дни. Служение по субботним дням очень важно. Священники, не желающие служить в те дни, когда по уставу положены полиелейные и субботние службы, обыкновенно отговариваются тем, что эти службы требуют лишнего расхода на свечи, масло, вино, и особенно тем, что нет молящихся в церкви».

Но что более всего печалило и удручало правящего архиерея, так это малое количество или вообще почти полное отсутствие паствы в действующих церквах. Со скорбью пишет он патриарху Алексию о положении дел в селах епархии: «…по воскресеньям и даже праздничным дням храмы и молитвенные дома почти пустуют. Народ отвык от богослужений и кое-как лишь сохраняется обрядоверие. О венчании браков, об отпевании умерших народ почти забыл. Очень много некрещеных детей. А между тем, по общему мнению священников, никак нельзя говорить о потере веры в народе. Причина отчуждения людей от Церкви, от богослужений и проповедей лежит в том, что верующие лишены возможности посещать богослужения, ибо в воскресные дни и даже в великие праздники в часы богослужений их принуждают исполнять колхозные работы или отвлекают от церкви приказом привести скот для ветеринарного осмотра, устройством так называемых “воскресников”… Это бедственное положение Церкви может быть изменено только решительными мероприятиями Центрального Правительства».

В докладе в Московскую патриархию за 1949 год Лука вновь возвращается к описанию положения в Крымской епархии, выделяя положительные и тревожные моменты:

«…В городах церковная жизнь довольно быстро развивается и углубляется, особенно в Симферополе, где собор не вмещает молящихся, и много далеких от церкви людей обращаются к Богу…

Но в сельских местностях церковная жизнь едва теплится и церкви почти пустуют. Основной причиной этого печального явления надо считать обязанность крестьян работать в воскресные и праздничные дни, но велики и успехи антирелигиозной пропаганды… Кроме того, низок средний уровень духовенства в отношении образованности, общей и богословской, и слабость, и бледность их проповедей… Огромный ущерб понесла Крымская Церковь вследствие выселения [из Крыма] греков и болгар, которые составляли главный контингент верующих и с большой заботой и любовью относились к Церкви [и храмам]. Их сменили переселенцы из центральных областей России [чувствующие себя в Крыму временными поселенцами и], в большинстве, индифферентные к религии»[178].

Общецерковная жизнь в Советском Союзе

И на новом месте своего служения, на Крымской кафедре, Лука по-прежнему находился в фокусе внимания Московской патриархии. Ведь для 1940-х и 1950-х годов он был одним из немногих представителей Русской церкви, которого советское общество и узнавало, и принимало. В те десятилетия стена между обществом и церковью, несмотря на широкое патриотическое служение церкви в годы Великой Отечественной войны, все еще была достаточно высока и крепка. Лука – с одной стороны, церковный деятель, а с другой – выдающийся хирург – как бы соединял эти две разделенные половины. Архиепископ вполне осознавал свое необычное положение, свою представительскую роль и хотел им соответствовать, служить интересам и той, и другой стороны.

В Московскую патриархию он направлял всякого рода предложения об устроении церковной жизни, которые, как он считал, будут полезны не только для его епархии, но для всей церкви. В частности, 28 октября 1947 года Синод рассмотрел рапорт Луки с предложением «сосредоточить сбережения всех церковных общин в Госбанке главного города епархии с тем, чтобы правящий епископ распоряжался этими деньгами по своему усмотрению». Идея для очень небогатой на тот момент Крымской кафедры была вполне понятна, как понятны и «усмотрения» правящего епископа, для которого главными стали бы общеепархиальные нужды. Но как к этому предложению могли отнестись другие епархии, где финансовые ситуации были очень различными?

Рапорт был рассмотрен на заседании Синода. Его члены посчитали предложение Луки неприемлемым и объяснили почему:

«Во-первых, – потому что это мероприятие практически трудно осуществимо и не дает гарантии в том, что приходские суммы, находящиеся в распоряжении правящего епископа, будут использованы не по назначению;

во-вторых, потому что это создаст приходским общинам затруднение в получении сбереженных ими средств на действительные нужды их храма и общины; и,

в-третьих, потому что это может послужить поводом к сокрытию общинами денежных средств.

Кроме того, такого рода мероприятие никогда не было в практике Русской церкви, и когда оно было принято в раскольнической, так называемой “живой церкви”, то оно и там вызвало много недоразумений. Повторение его в нашей Церкви было бы источником больших нестроений».

Известно, что отношения между патриархом Алексием и архиепископом Лукой, хотя внешне и не были чем-либо омрачены (они встречались и в Москве, в официальной и в неофициальной обстановке, и за ее пределами: в Одессе, Симферополе, Алуште, Загорске), не назовешь безоблачными. У них был разный темперамент в понимании возможностей и методов достижения «пользы Церкви» и, что немаловажно, разный опыт административной деятельности на епископском посту и несопоставимый уровень ответственности перед верующими и церковью в целом. Лука всегда с полным послушанием относился к высшей церковной власти, считая, что «патриарха надо не осуждать, а жалеть». И в своих проповедях архиепископ пламенно убеждал паству всегда иметь глубокое уважение к Святейшему патриарху, помнить о «великих трудах и страданиях», выпадающих на его долю.

Патриарх Алексий, действительно, не всегда был волен поступать так, как ему хотелось. Казалось бы, Всеправославное совещание, проходившее с 8 по 18 июля 1948 года в Москве и приуроченное к празднованию 500-летия фактической самостоятельности Русской православной церкви, было прекрасной площадкой представить делегациям автокефальных Православных церквей такого видного служителя церкви как архиепископ Лука! Но… этого не случилось, Луки не было в Москве. «На очень важный съезд представителей всех Православных церквей, – писал он, – было приглашено много епархиальных архиереев, но не я. Это окончательно доказывает, что велено держать меня под спудом». Удивил архиепископа и тот факт, что еще накануне, в июне, митрополит Крутицкий Николай (Ярушевич) телеграммой-молнией просил подготовить и выслать в срочном порядке проект воззвания, который планировалось принять от имени представителей всех Православных церквей против «поджигателей войны». 23 июня Лука составил проект воззвания и направил его в Москву на имя митрополита Николая с сообщением: «Исполнив желание Святейшего Патриарха и написав слабый проект воззвания, не могу удержаться от того, чтобы не выразить свое глубокое огорчение. Почему только написать воззвание предоставлено мне и лишен я участия в съезде. Это очень горько».

Эта традиция «неприглашения» на знаковые события и мероприятия, связанные с международной деятельностью Русской православной церкви, будь то в СССР или за рубежом, сохранялась и в последующие годы. Надо думать, на то была воля Г. Г. Карпова, пообещавшего как-то не допускать архиепископа Луку на «международный уровень» и одновременно исполнявшего «волю верхов», не желавших видеть и слышать нелюбимого архиерея в Москве и уж тем более выпускать его за пределы советской границы.

На рубеже 1948/49 года камнем преткновения в отношениях в «треугольнике»: патриарх Алексий – Г. Г. Карпов – архиепископ Лука – была проблема проповеднической активности Луки. Собственно, он никогда не скрывал, что его главной архиерейской обязанностью является «везде и всюду проповедовать о Христе». Этого он требовал и от духовенства своих епархий. Так было и в Симферополе. Лука практически ежедневно проповедовал, безусловно, способствуя притоку новых людей в церковь. Люди эти не всегда понимали, что происходит во время службы и чтения священных текстов на церковно-славянском языке, но внимали и понимали все то, что говорил их пастырь. Именно эта доходчивость и понятность проповеднического слова Луки и были более всего нетерпимы партийными властями Крыма, которые странным образом считали, что в церкви не должно звучать Слово Божие и слово о религии! Стремясь добиться удаления Луки из Крымской области, они именно на это и обращали внимание вышестоящих партийных инстанций. Так, например, секретарь Крымского обкома ВКП(б) Н. В. Соловьев в письме от 28 октября 1948 года писал секретарю ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову: «По приезде в Крым Лука развивает энергичную религиозную деятельность, сплачивая вокруг себя все реакционные элементы Крыма». При этом ему вменяют «осмеивание материализма и материалистов», выступление против науки, «антисоветский клеветнический характер образа мыслей», и наконец – выполнение по чьему-то заказу «открытой антисоветской пропаганды». На этом основании партийные власти предлагали «в силу особого положения Крыма как пограничной полосы» удалить Луку из Крыма.

Наверное, мы можем усмотреть реакцию патриарха Алексия на безусловно доносимые до него председателем Совета Г. Г. Карповым пожелания крымских властей. 9—10 ноября 1948 года между патриархом Алексием и архиепископом Лукой состоялись неожиданные телефонные переговоры о возможном переводе Луки на казанскую кафедру. Тем более что не возражал и Карпов. Выслушав предложение патриарха, Лука свою позицию определил словами: «Как Господу угодно, так пусть и будет». Но что-то пошло не так… 18 ноября Лука получил от патриарха телеграмму, сообщающую о том, что архиепископ Казанский Гермоген (Кожин) остается в Казани, а архиепископ Лука – в Крыму.

Из проповеди архиепископа Крымского Луки (Войно-Ясенецкого)

9 мая 1947 г.

«Сегодня мы празднуем годовщину Великой Победы русского народа над немецкими полчищами и японской агрессией. Вы помните жуткие дни и годы немецкого порабощения, гнета и насилия, когда русский народ был в кабале и когда сотнями, тысячами погибали русские люди в застенках, душегубках, лагерях.

По официальным данным русского правительства, за годы Отечественной войны погибло одного воинства 7.000.000 человек. Мы помним жуткие дни тирании над евреями городов, сами немецкие палачи ужасались и трепетали, видя зверство немцев (так в тексте. – Сост.). Было время, когда Русь была под пятой татар – Батыя около 150 лет, и также народ русский пострадал от насилия.

Победа 9 мая принесла нам свободу и вольную жизнь. Господь Бог послал на нашу землю испытания и наложил Свой гнев во время войны, но это Божие наказание за наши грехи вскоре было снято.

Милостью Бога и с Его помощью мы свергли иго иноземное и уничтожили фашизм.

Народы Германии, Румынии, Италии, Венгрии и другие вассалы Германии сейчас стонут от постигшей их кары Божьей – кары наказания Бога им за их кровожадность, за их глумление над народами русскими.

Сбылись все предсказания пророка Исаака за 700 лет тому назад (читал отрывки из писания Исаака о разрушениях и войнах). Если бы не было этой победы, мы, русские, были бы в кабале, рабами тевтонов.

Возблагодарим же Господа Бога за эту Великую Победу над немецкими полчищами и спасение нашей Родины.

Враги народа – немецкие вожди и руководители – понесли страшное наказание – сожжение, и трупы их превратились в прах и рассеялись.

Политика миролюбивого русского правительства на сессии Министров иностранных дел направлена на длительный мир народов, и к голосу нашего правительства – справедливому голосу – прислушиваются все».

По окончании проповеди снова состоялся молебен, а в конце молебна было превознесено многолетие генералиссимусу И. В. Сталину, победоносному русскому воинству и вождям его, вечная слава русскому народу, отстоявшему свою независимость.

Начальник Управления МГБ СССР по Крымской области генерал-майор Марсельский.

Верно: Начальник отделения “О” УМГБ майор Клименко».

Архив ГУ СБУ в АРК. Ф. 1. Д. 51. Т. 4. Л. 5—11.

Лука продолжал, как мог, отбиваться от натиска местных властей. Причем чаще всего его оружием была прямота суждений и высказываний. Так, на встрече с крымским уполномоченным, пенявшим на то, что архиепископ зачем-то (?) педалирует тему противопоставления материализма и религии, он отвечал: «Хотя это вам, коммунистам, и не нравится, но ничего поделать нельзя; вы, коммунисты, ведете антирелигиозную пропаганду, а я – религиозную. Выступал против материализма в своих проповедях – и буду выступать, говорю проповеди строго по Евангелию, а в Евангелии есть места против материализма. Многие проповедники в своих проповедях об этих острых местах умалчивают и их обходят; но я этого никогда не делал и делать не буду; я знаю, что за моими проповедями следят, и очень аккуратно, из МГБ, и там в моих проповедях ничего не находят предосудительного. Но если они коммунистам не по душе, то тут ничего не поделаешь».

Донес уполномоченный в Москву и о чтении Лукой в кафедральном соборе «курса проповедей антиматериалистического характера» и попытках через проповедь «обучать детей религии». Мы можем уверенно предполагать, что владыка излагал некоторые из мыслей рукописи «О духе, душе и теле», над которой он тогда активно работал. Г. Г. Карпов выразил свое неудовольствие патриарху. Тот немедленно направил в Симферополь послание, которым запретил крымскому архиепископу читать «курсы», а заодно напомнил, что подобает ему, дабы не ронять архиерейское достоинство, выступать перед верующими только по церковным праздникам и говорить не более десяти минут.

В письме патриарху в январе 1949 года Лука выражал свое недоумение постановлением Синода, как он писал, «о запрещении даже проповедей, разъясняющих детям Закон Божий». Алексий в ответ разъяснял, что такого постановления не было, а было только предписание, чтобы под видом проповедей не было систематических уроков, предполагающих специальный созыв детей как на школьные уроки, что было бы нарушением действующих законов. В остальном духовенство свободно и даже обязано в храме разъяснять истины христианской веры всей пастве, включая пришедших в храм детей и подростков.

Но думается, что проблема не в том, что и как понимали патриарх Алексий и архиепископ Лука в вопросах содержания и направленности проповеди. Суть в том, как себе представляли границы возможного для церкви в деле проповедничества Совет по делам Русской православной церкви и его уполномоченные. А еще более важно и определяюще – что и как считали идеологи правящей партии, ее штатные «воинствующие безбожники и антирелигиозники»! С осени 1948 года в недрах Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) под руководством секретаря ЦК М. А. Суслова начинается работа над проектом постановления ЦК ВКП(б) «О мерах по усилению пропаганды научно-атеистических знаний». В начале 1949 года проект был готов и ждал утверждения на Политбюро. В нем предполагалось резко ограничить деятельность религиозных организаций: закрывать храмы и монастыри, изымать ранее переданные общественные здания, сокращать число духовенства, учебных духовных заведений, епархиальных мастерских, издаваемой религиозной литературы, проводимых треб и обрядов. Ставилась задача и безусловного ограничения проповеднической деятельности духовенства, фактического сведения ее до всего лишь упоминания в храме о празднуемом церковном торжестве!

В марте 1949 года Лука приезжал в Москву. При встречах с патриархом Алексием, митрополитом Николаем (Ярушевичем), протопресвитером Николаем Колчицким и секретарем патриарха Львом Парийским разговор опять и опять крутился вокруг «чрезмерности» проповеднических усилий архиепископа Луки. Нет, никто впрямую не призывал его не произносить проповедей, но все вместе и каждый в отдельности уговаривали отказаться от ежедневного произнесения проповедей, от превращения их в подобие «религиозного обучения» слушателей. Встречи и разговоры были очень болезненны для Луки. Он видел смысл и обязанность свою в проповедовании Слова Божия и всякое ничем необоснованное ограничение в этом рассматривал и как неправомерное ограничение своих прав, и как отступление от обязанностей иерарха. Но не мог он и ослушаться патриарха, который считал, что Лука своими проповедями может нанести вред всей церкви, наложив на нее пятно неисполнения советских законов о религии.

С тяжелым сердцем улетал из Москвы Златоуст современной церкви архиепископ Лука. Конечно, не знал он, что характер и результат его переговоров с патриархом становились известными на самом высоком уровне. К примеру, Г. Г. Карпов докладывал И. В. Сталину и даже предлагал принять самые жесткие меры: «Архиепископ Лука, дав заверение патриарху, что он проповеди будет читать только по воскресеньям и праздничным дням, ограничиваясь толкованием Священного Писания, 4 апреля вылетел в Симферополь. Насколько искренне заявление архиепископа Луки, Совет проверять не имеет возможности, так как не располагает надлежащими источниками информации… Тем не менее Совет считает, что, несмотря на такое заявление, архиепископ Лука продолжает оставаться реакционером, которого в благоприятный момент при наличии надлежащего повода необходимо подвергнуть изоляции».

Возвратившись в крымские пенаты, Лука в родных кафедральных стенах служил, молился, проповедовал… Обещания, данные патриарху, холодным обручем сдавливали сердце, душу, тело… Он даже обращался за советами к людям, которых уважал и к чьему мнению прислушивался. В частности, писал митрополиту Рижскому Вениамину (Федченкову), вопрошая: как поступить в связи с ограничением на проповедование? Получил вполне ожидаемый ответ: «Если мы учим свою паству подчиняться, то и сами должны показывать пример послушания». Несколько успокоившись, но все же понимая, что не в состоянии «просто» замолчать, Лука, спустя некоторое время, 14 июня 1949 года, пишет патриарху, поясняя, как он будет отныне проповедовать:

«Ваше Святейшество,

Дорогой Владыко и Отец наш.

Приношу Вам покаяние в том, что не вполне исполнил наказ Ваш не проповедовать ежедневно. Было бы слишком резким внезапное прекращение моих проповедей после поездки к Вам, и неизбежно возбудило бы всякие догадки и кривотолки. Поэтому я решил не сразу прекратить будничные проповеди, а проповедовать только по средам и субботам.

Смиренно прошу прощения в этом и, по долгу послушания, прекращу по возвращении из летнего отдыха в Алуште и эти проповеди, если Вы прикажете.

Но не хотел бы я этого, ибо помню слово пророка Исайи: «О вы, напоминающие о Господе! Не умолкайте!» Вспоминаю и о том, что праведный Иоанн Кронштадтский проповедовал ежедневно.

Жду Вашего приговора и прошу молитв Ваших о моем недостоинстве.

Любящий Вас А. Лука»[179].

По возвращении с дачи домой, в Симферополь, Лука уже нашел слова, с которыми он обратится к верующим, объясняя, почему отныне будет проповедовать только по воскресным дням: «Я буду перерабатывать свои тексты и печатать на машинке». Действительно, он не кривил душой. Постепенно были собраны воедино не менее семисот пятидесяти проповедей архиепископа Луки, в разные годы произнесенные им в храмах подведомственных ему епархий. Объем собранного составил двенадцать толстых томов машинописи (около 4500 страниц). Совет Московской духовной академии, ознакомившись с проповедническими трудами Луки, назвал собрание его проповедей «исключительным явлением в современной церковно-богословской жизни», а в 1957 году избрал автора почетным членом Академии. В Симферополь специально приезжал профессор-протоиерей МДА Александр Ветелев, чтобы в ходе торжественной службы в кафедральном соборе города при большом стечении молящихся вручить архиепископу Луке диплом о присуждении ему звания почетного члена Академии. О проповедях владыки с большой похвалой отзывались многие иерархи Русской церкви, богословы: архиепископ Куйбышевский Мануил (Лемешевский), протоиерей профессор гомилетики МДА А. А. Ветелев, протоиерей Александр Мень…

Для Совета по делам Русской православной церкви и его местных уполномоченных архиепископ Лука всегда был «раздражающей фигурой». В 1958 году отмечаются всё более настойчивые попытки отстранить Луку от кафедры. В первую очередь были инспирированы обращения со стороны отдельных верующих, церковного актива и священников в адрес центральных партийно-советских инстанций, финансовых органов, патриарха, Совета и крымского уполномоченного с просьбами избавить их от «слепого и немощного, тщеславного и властолюбивого, неспособного к служению» архиепископа. При этом приводились всякого рода компрометирующие сведения, характеристики и оценки деятельности Луки: «монархический деспотизм», разбазаривание церковных средств, воспрепятствование деятельности «двадцатки» в Симферополе, продвижение своих «любимцев и подхалимов» и т. д. Характерную резолюцию оставил на одном из таких писем, поступившем в Совет, Г. Г. Карпов: «Не пора ли поставить о Луке вопрос перед патриархом об увольнении на покой?»

Лука, чувствуя, что кольцо вокруг него сжимается, обращается к патриарху с жалобами на действия уполномоченного, распоряжающегося в церковных сообществах как в своей вотчине. Тот их пересылает Карпову… там все и оседает. Пока в августе 1958 года инспекторский отдел Совета, собрав воедино все «грехи» архиепископа Луки, не вошел в руководство Совета с предложением, «имея в виду преклонный возраст (81 год) и полную потерю зрения архиепископом Лукой», освободить его от управления епархией и уволить за штат. Но Карпов почему-то счел недостаточным и неубедительным полученный материал и распорядился продолжить собирать обличительные сведения. В наблюдательное дело Луки в центральном аппарате Совета постоянно подшивались всё новые и новые «доказательства» необходимости его отстранения от епархии, в том числе и множество текстов проповедей, соответствующим образом интерпретированных уполномоченными по Крымской области.

Не брезговали уполномоченные и всякого рода клеветой в адрес архиепископа, которая тоже старательно подшивалась в его личное дело в Совете. Вот только один пассаж из кляузной докладной уполномоченного Гуськова:

«Луке уже 2–3 года назад нужно было, как монаху, уйти на покой, но его жадность к деньгам довлеет над здравым смыслом, а кроме этого, ему этого делать, видимо, не разрешают его приближенные, которые ведут паразитический образ жизни и стремятся до конца жизни Луки пользоваться всеми благами, которые он им по мере его сил и возможностей создает. Архиепископ Лука за последнее время ведет себя крайне обособленно, ни с кем и ни с чем считаться не желает, зная, что его, немощного, слепого, еле передвигающегося по комнате глубокого старика, никто и ни за что не накажет. Он на протяжении этого года усиленно, под влиянием окружающих его прихвостней, пытается перетягивать в Крымскую епархию наиболее реакционных священников, дьяконов и даже псаломщиков с Запада, которым не место в Крыму».

Чуть ли не каждое свое послание в Совет Гуськов завершал словами: «Считаю своим долгом еще раз заявить, что с архиепископом Лукой работать исключительно тяжело, и необходимо более настойчиво ставить вопрос о его замене, как совершенно больного и беспомощного старика, которому нужно давно уйти на покой».

На основании подобного рода документов Совет и сам составлял справки-характеристики на Луку для «верхов». Вот одна из них, от марта 1959 года:

«…По своему характеру самолюбив, высокомерен, всем и всюду подчеркивает, что он большой авторитет не только среди духовенства, но и среди врачебного мира, что он известен не только в Советском Союзе, но и за границей.

Иногда в его высказываниях проскальзывает недоброжелательность в отношении советской власти, это подчеркивание того, что он пробыл в общей сложности 11 лет в нескольких ссылках, о высылках якобы без какой-либо вины. Что все духовенство, находившееся в местах заключения и ссылках, страдало невинно, а отсюда приближение к себе и предоставление лучших приходов таким священникам, как он говорит, “страдавших за веру”.

Среди значительной части как духовенства, так и верующих Лука авторитетом не пользуется за запрещение им, священникам, носить гражданскую одежду и подстригать бороды.

Многие из них называют его “деспотом”, что он хороший хирург, но плохой архиепископ, так как за малейшее нарушение так называемых канонических правил со священниками он расправляется жестоко: лишает сана, увольняет за штат, переводит из одного прихода в другой и т. п., не считаясь ни с какими их желаниями и оправданиями.

В настоящее время, в связи с плохим состоянием здоровья (ослеп), активности не проявляет.

По состоянию здоровья медпрактикой не занимается, лекций не читает уже ряд лет, но сейчас работает над новым трудом по хирургии»[180].

Казалось, еще немного, и двойное давление: из Симферополя и Совета – сработает… и Лука станет экс-управляющим Крымской епархией. Но патриарх Алексий, не вступая в пререкания с Карповым и не отвечая на его призывы «покончить» с делом Луки, держал паузу… Месяц… год… два… три… Проформы ради он направлял в Крымскую епархию для ознакомления с деятельностью архиепископа Луки комиссии. Очевидно, те давали положительную оценку действиям архиепископа Луки, и все оставалось по-прежнему.

…А в это время отношения между государством и церковью всё более и более ухудшались. Это было прямым следствием политики нового партийного и государственного лидера страны – Н. С. Хрущева, который после XX съезда КПСС (1956 год) вознамерился показать советскому народу «последнего попа», покончить с «религиозным дурманом» и построить в течение ближайших двадцати лет безрелигиозное коммунистическое общество.

Год 1958-й положил начало антиклерикальному курсу советского государства в условиях такой, казалось бы, демократической «хрущевской оттепели»! Он опирался на принятую 4 октября 1958 года на заседании Секретариата ЦК КПСС записку Отдела пропаганды и агитации по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды». В адрес «церковников и сектантов» выдвигался длинный перечень «претензий», сводившихся к следующему:

– усиливается миссионерско-проповедническая деятельность по привлечению населения, особенно молодежи и детей, в религиозные организации;

– расширяется контингент слушателей в духовных учебных заведениях;

– растут доходы религиозных организаций;

– расширяются работы по благоустройству и ремонту церквей и монастырей;

– растет поток заявлений об открытии церквей, молитвенных домов и регистрации новых религиозных объединений;

– активизируется деятельность «сектантов»;

– возрастает число религиозных обрядов, в которых участвует молодежь, представители партийных и советских органов;

– имеют место факты благотворительности со стороны религиозных объединений;

– активно функционируют «святые места»;

– действуют незарегистрированные культовые здания и духовные школы;

– многие религиозные организации действуют «подпольно»;

– имеют место среди духовенства и верующих факты «антисоветской деятельности»;

– расширяется поддержка «сектантов и церковников» со стороны империалистических сил, осуществляющих идеологическую диверсию против стран социалистического лагеря.

Применительно к Православной церкви новый церковный курс должен был вылиться в ее экономическое удушение, правовое ущемление и организационное ослабление.

Партийная директива постепенно обрастала «плотью и кровью». 16 октября 1958 года Совет министров СССР принимает два постановления: «О монастырях в СССР» и «О налоговом обложении доходов предприятий епархиальных управлений, а также доходов монастырей».

Согласно первому, Советам министров союзных республик поручалось: осуществить сокращение монастырских земельных угодий; запретить наемный труд; установить порядок использования монастырями зданий (кроме культовых), находящихся на их территории, только на основании арендных договоров, заключаемых с местными органами власти; кроме того, вместе с Советом по делам Русской православной церкви и Советом по делам религиозных культов им поручалось «в 6-месячный срок изучить вопрос о возможности сокращения количества монастырей и скитов и внести в Совет министров СССР согласованные предложения по этому вопросу».

Патриарх Алексий был вынужден согласиться с Постановлением Совмина СССР «О монастырях в СССР» и разработанным на его основе предложением Совета по делам Русской православной церкви о сокращении в течение двух лет 22 монастырей и 7 скитов. На практике это свелось к волюнтаристским, силовым и бесконтрольным действиям республиканских Советов министров в духе кампаний по закрытию монастырей в 1920-х годах, что порождало конфликты с верующими и духовенством. Уже к августу 1960 года было закрыто 25 монастырей и 5 скитов. Параллельно с закрытием обителей власти закрывали храмы, ссылаясь на «отсутствие верующих». Только за 1959 год сняты с регистрации более трехсот церквей и молитвенных домов.

Согласно второму постановлению – «О налоговом обложении доходов предприятий епархиальных управлений, а также доходов монастырей», резко увеличивалась отпускная цена на свечи, что столь же резко увеличивало размеры взимаемого с доходов свечных мастерских налога; устанавливались повышенные ставки налога с земельных участков, находящихся в пользовании монастырей, а также отменялись ранее установленные для монастырей льготы по налогу со строений и земельной ренте. На патриархию обрушился поток писем и телеграмм от духовенства и верующих, в которых они сообщали, что из-за отсутствия у них средств местные власти грозят закрытием церквей и монастырей. Патриарх распорядился, чтобы монастырям и церквам, чье положение было особо отчаянным, переводились деньги со счета патриархии.

Напряженно складывались в новых условиях отношения между уполномоченными и правящими епископами. Во время встреч с Карповым в 1958–1959 годах патриарх жаловался на действия многих уполномоченных. По его данным, они грубо вмешивались во внутрицерковную жизнь, требовали прекращения колокольного звона в церквах, отбирали у священников регистрации, не уведомляя епископов, не разрешали епископам совершать поездки по епархиям и т. д. Патриарх говорил в Совете о многочисленных донесениях епископов, «из которых некоторые считают для себя невозможным работать в контакте с уполномоченными».

Следующим ударом по церкви стало постановление ЦК КПСС от 13 января 1960 года «О мерах по ликвидации нарушений духовенством советского законодательства о культах».

6 февраля 1960 года постановлением Совета министров СССР с поста председателя Совета по делам Русской православной церкви был смещен Г. Г. Карпов, а на его место назначен В. А. Куроедов. Новый председатель провел первое заседание членов Совета только 23 февраля. Оно продолжилось и на следующий день, 24 февраля. Стенограмма красноречиво отражает совершенно иную, чем при Карпове, атмосферу работы Совета. Новые задачи, новые подходы к их решению, новые установки и методы работы – все свидетельствовало о готовности председателя реализовать указания свыше и исправить «ошибки» прежнего руководства. Обращает на себя и тональность принятых формулировок («вызовем тех епископов, где больше нарушений законодательства, тех, кто больше сопротивляется»), и масштаб намечаемых мероприятий по реализации партийного постановления («речь должна идти о больших мероприятиях на длительный период времени»).

Совет разработал обширный план «больших мероприятий». В числе их были подготовка проекта инструкции по применению законов и постановлений правительства СССР, касающихся религиозных культов; подготовка «соответствующих изменений в законодательство о религиозных культах и в Положение о Русской православной церкви»; предложения в ЦК КПСС «по вопросу сокращения духовных семинарий»; и т. д. и т. п.

В апреле 1960 года было проведено всесоюзное совещание уполномоченных. Весь доклад В. А. Куроедова был посвящен нарушениям духовенством законодательства о культах. К ним были отнесены: благотворительная деятельность церкви, строительство и покупка домов и приобретение автотранспорта духовенством и общинами, отправление религиозных треб на дому, единовластие священника в общине – словом, все то, что в 1940-е и первую половину 1950-х годов было разрешено особыми постановлениями и распоряжениями правительства и что было естественным для нормальной деятельности православных общин и обеспечивало религиозные потребности верующих граждан. Досталось и прежнему руководству Совета, которое обвинялось в «попустительстве церковникам». Самым наглядным свидетельством жизнедеятельности Русской православной церкви являлось большое, с точки зрения власти, количество храмов и молитвенных домов. Председатель Совета Куроедов, выступая перед уполномоченными, сетовал: «…у нас в ряде областей и республик имеется слишком большая сеть церковных учреждений, не вызываемая никакой практической надобностью». Для «борьбы с излишками» Совет запланировал следующие меры:

а) закрытие незарегистрированных храмов;

б) сокращение числа так называемых «затухающих» приходов, не имеющих постоянного священника и в силу этого не проявляющих особой религиозной активности;

в) сокращение сети «приписных» церквей, то есть обслуживаемых наезжающим священником;

г) объединение приходов, расположенных на небольшом расстоянии друг от друга.

Первая встреча В. А. Куроедова с патриархом Алексием состоялась 11 марта 1960 года. На ней церковному руководству было рекомендовано «принять решительные меры к устранению нарушений духовенством законодательства о культах и недопущению этих нарушений в дальнейшем». Патриарх соглашается, и 22 марта Синод принимает постановление «Об укреплении церковной дисциплины в епархиях, благочиниях и приходах». По этому же вопросу в апреле – мае 1960 года в Совет были приглашены 13 архиереев, которые, с точки зрения Совета, допускали наибольшее число нарушений законодательства о религиозных культах. С остальными поручено было уполномоченным провести «воспитательную работу» в рамках инструктивного письма Совета «О порядке и характере проведения бесед с правящими архиереями и благочинными по фактам нарушений духовенством советских законов».

Некоторые архиереи соглашались с наличием нарушений законодательства о культах со стороны духовенства и сами под тяжким давлением власти принимали меры к ограничению деятельности церковных общин и монастырей. Однако отдельные архиереи «усиление контроля» расценивали как вмешательство в церковные дела. В отношении них началась работа с целью «пресечения дальнейшей деятельности». Архиепископы Ташкентский Ермоген (Голубев), Львовский Палладий (Каминский) «по рекомендации Совета» были отстранены от управления епархиями; был арестован и приговорен к трем годам тюрьмы по весьма сомнительному обвинению в «неуплате налогов» архиепископ Казанский Иов (Кресович); за столь же бездоказательные обвинения в «растрате церковных денег» арестован и осужден на восемь лет архиепископ Черниговский Андрей (Сухенко).

В мае 1960 года, не отставая от общей линии, рапортовал в Москву о своей работе по «ограничению деятельности церкви» и уполномоченный по Крымской области А. Гуськов:

«…Выполняя постановления ЦК КПСС и ЦК КП Украины “О ликвидации нарушений духовенством советского законодательства о культах”, мной были проведены с архиепископом Лукой три беседы. В беседах я широко использовал местные факты нарушений советского законодательства по культам по Крымской епархии как правящим епископом, так и священнослужителями.

Более активно и наступательно мной стала проводиться работа по этим же вопросам с секретарем епархии, благочинными, священниками, с церковными исполнительными органами и активом верующих, с которыми мне приходится, по роду моей службы, встречаться.

Мое настойчивое требование и неуклонное выполнение советского законодательства, начиная с Луки и кончая исполнительными органами церковных общин, а также предупреждение некоторых церковнослужителей, церковных советов и ревизионных комиссий обозлило не в меру властного, самолюбивого, деспотичного старика, иногда теряющего здравый рассудок, Луку, возомнившего себя, пользуясь прошлыми заслугами доктора медицинских наук, лауреата Сталинской премии, удельным князьком Крымской епархии.

…Немаловажное значение к ухудшению взаимоотношений с Лукой послужило и то, что за пять месяцев 1960 г. в Крымской области сняты с регистрации 3 церковные общины, с тремя церковными общинами расторгнуты договоры и предложено им подыскать соответствующие помещения для молитвенных целей.

…За нарушение советского законодательства сняты мной в мае месяце 1960 г. священники Кокорев из с. Мазанка и Попов из г. Сак. Предупреждены за нарушение советского законодательства священники Фирковский из г. Белогорска, Паршинцев из г. Бахчисарая, секретарь епархиального управления, он же настоятель Евпаторийского собора Рыхлицкий и бывший секретарь епархиального управления, ныне настоятель Благовещенской церкви г. Симферополя Карвовский.

Все это, вместе взятое, вызвало бурную реакцию Луки, рассматривающего эти вполне законные действия как гонение на религию со стороны уполномоченного и местных органов власти. И как бы венцом всего явилось разоблачение уполномоченным незаконного приобретения для епархии двух легковых автомашин на подставных лиц, на которых в госавтоинспекции и были зарегистрированы эти автомашины»[181].

На протяжении 1960–1961 годов Совет по делам Русской православной церкви совместно с Советом по делам религиозных культов разрабатывал проекты законодательных актов, которые должны были изменить сложившуюся правовую базу государственно-церковных отношений и закрепить ограничительную линию политики государства. Они нашли свое воплощение в Постановлении Президиума ЦК КПСС и СМ СССР от 16 марта 1961 года «Об усилении контроля за выполнением законодательства о культах». В помощь уполномоченным Совет разработал инструкцию, датируемую тем же числом.

В практику деятельности местных органов власти вводились такие «новшества», как:

– обязательная регистрация служителей культа и отстранение их от финансов-хозяйственной деятельности религиозных обществ;

– ужесточение порядка налогообложения в отношении церковно- и священнослужителей;

– ограничение по производству колокольного звона;

– представление права регистрации обществ областным (краевым) Советам депутатам трудящихся.

Одновременно в инструкции утверждались «надзирательные и карательные» функции Советов и его уполномоченных. Перед последними ставились задачи в отношении зарегистрированных религиозных объединений:

– «прикрыть» каналы, через которые они могли «обогащаться»;

– бороться с благолепием в храмах и молитвенных домах и со всеми видами благотворительности;

– ликвидировать паломничество к «святым местам»;

– контролировать совершающиеся в молитвенных домах религиозные обряды;

– подбирать и вводить в состав органов церковного самоуправления «нужных людей», через которых можно было бы оказывать влияние на их деятельность.

В конце марта 1961 года во время беседы в Совете с патриархом Алексием и членами Синода руководители Совета поставили вопрос о том, чтобы церковь внесла изменения в Положение об управлении. Патриарх под разными предлогами тянул с принятием решения, выдвинул даже предложение дать ему письменное указание о необходимости внесения изменений. Куроедова это не смутило, и он вручил патриарху текст: «Совет по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР доводит до Вашего сведения, что Совет Министров СССР постановлением от 16 марта 1961 г. указал на необходимость восстановления прав исполнительных органов церковных общин в части ведения финансово-хозяйственной деятельности в соответствии с законодательством о культах».

Собравшийся на свое заседание Синод, заслушав сообщение патриарха, принял постановление, в котором разграничивались обязанности клира и настоятеля прихода, с одной стороны, и исполнительных органов – с другой. Окончательное решение вопроса планировалось вынести на обсуждение Архиерейского собора.

Сведения о новых веяниях во взаимоотношениях государства и церкви на рубеже 1950—1960-х годов, разумеется, доходили до архиепископа Луки. Конечно, ситуация в центре неизбежно сказывалась на положении в Крымской области. В письмах к старшему сыну Михаилу Лука достаточно регулярно сообщал о ситуации в епархии:

1959 год:

«По горло занят тяжелыми епархиальными делами и трудными отношениями с уполномоченным».

«Очень мучает и волнует постепенное закрытие церквей уполномоченным».

«Епархиальные дела становятся всё тяжелее, по местам доходит до открытых бунтов против моей архиерейской власти. Трудно мне переносить их в мои восемьдесят два с половиной года. Но уповаю на Божью помощь, продолжаю нести тяжкое бремя».

«Приехал член Совета по делам Православной Церкви для проверки заявлений на уполномоченного. Ничего хорошего не принес и этот его приезд. Мне стало понятно: жалобы мои дадут мало результатов».

1960 год:

«Церковные дела мучительны. Наш уполномоченный – злой враг христианской Церкви, все больше и больше присваивает себе мои архиерейские права и вмешивается во внутрицерковные дела. Он вконец измучил меня».

«Измучен нашим уполномоченным и целым рядом очень трудных епархиальных дел».

«У меня гораздо больше сокращающих жизнь переживаний, чем у тебя».

«Общее положение церковных дел становится невыносимым».

Можно добавить, что только за пять месяцев 1960 года были сняты с регистрации три православные общины, с тремя расторгнуты договоры о ранее предоставленных им зданиях, закрыта как «аварийная» Ильинская церковь в Евпатории, в ряде церквей службы не проводились из-за отсутствия священников, сняты с регистрации 10 священников. Уполномоченный (Гуськов) поставил перед Лукой вопросы о запрете проведения в какой-либо форме благотворительной деятельности со стороны епархии и церквей, угрожая в противном случае поставить вопрос перед Советом по делам Русской церкви о выводе архиерея за штат.

Лука прямо указал уполномоченному, что его деятельность есть ни чем не обоснованное наступление, гонение на церковь. А в ответ на предложение в очередной раз изъять у одной общины молитвенное здание и переместить ее «куда-то», заявил: «Храм Христов не собака, которую можно гонять с места на место. Этот молитвенный дом уже один раз перемещался местными властями из одного помещения в другое. Надо понять всем, в том числе и Вам, что к храму Божьему надо относиться с величайшим благоговением, а не так, как относятся некоторые люди нашей страны, даже руководители».

Гуськов в отчете, теперь уже за весь 1960 год, рапортуя о выполнении постановления «О ликвидации нарушений духовенством советского законодательства о культах», писал: «За нарушение советского законодательства снято с регистрации 10 священников, предупреждено 7, перемещено 7 и наказаны архиепископом Лукой (понятно, что по требованию уполномоченного. – М. О.) за разные проступки 8 человек. Таким образом, из 48 священнослужителей… наказано 32 священнослужителя. Кроме того, сняты с регистрации, как присосавшиеся (так! – М. О.) к денежному ящику и выполнявшими, в нарушение советского законодательства, волю священников, 4 церковных старосты, два казначея, четыре члена церковного совета и 12 председателей ревкомиссий». Выступая перед членами комиссий содействия при райисполкомах, уполномоченный без обиняков наставлял их, что «результативность» их работы будет оцениваться по таким параметрам, как:

– снижение числа «посетителей» храмов;

– сокрашение числа свершенных обрядов: крещений, похорон, венчаний;

– уменьшение количества проданной религиозной атрибутики, просфор, икон, свечей, книг;

– общее снижение доходов духовенства и приходских церквей.

Дополнительное представление о душевном состоянии Луки весной 1961 года дает письмо, отправленное им своей духовной дочери О. А. Стрельцовой, проживавшей в Тамбове. В нем есть такие горестные строки: «Я всецело захвачен и угнетен крайне важными событиями в Церкви Русской, отнимающими у всех архиереев значительную часть их прав. Отныне подлинными хозяевами Церкви будут только церковные советы и двадцатки, конечно, в союзе с уполномоченными. Высшее и среднее духовенство останутся только наемными исполнителями богослужений, лишенными большей части власти в распоряжении церковными зданиями, имуществом и деньгами. Вы понимаете, конечно, что я не могу сейчас думать ни о чем другом».

На службе здоровья людей. Научные связи и исследования

Именно на Крымской кафедре к Луке пришло официальное, со стороны советского государства, признание его выдающихся заслуг как врача-хирурга. В Симферополе из рук месных властей он принял документальные подтверждения о главной своей награде – Сталинской премии.

…2 декабря 1946 года уполномоченный Жданов посетил владыку Луку. Тот после недавней болезни чувствовал себя не вполне здоровым. Тем не менее, приветствуя уполномоченного, встал и поблагодарил за посещение. Жданов сразу же приступил к вопросу, по которому явился в дом:

– Валентин Феликсович, в облисполком поступили документы о присвоении Вам Сталинской премии.

– Наконец-то… я направлял несколько телеграмм в Комитет по Сталинским премиям. Уж подумал, да будут ли вообще вручены документы.

– Мне поручено не только сообщить эту новость, но и то, что сегодня в два часа дня в облисполкоме готовы встретить Вас и вручить документы.

– Безусловно, я готов. Но… – владыка несколько замялся, – моя машина еще не на ходу, лошади, уж простите, нет, а пешком пока не могу дойти.

– Вы не должны беспокоиться. Машину предоставим.

К двум часам дня владыку, как и обещали, доставили к зданию облисполкома. Уполномоченный встретил его и проводил в небольшой, но торжественный зал, где его уже ждали председатель исполкома Д. А. Кривошеин с заместителями, членами облисполкома. Из рук председателя исполкома Лука принял диплом, золотой значок, удостоверение лауреата Сталинской премии.

Присутствовавшие на мероприятии представители власти, медицинских служб говорили теплые слова, поздравляли, желали такого же доброго продолжения деятельности. Нет слов, столь неординарная встреча расстрогала Луку. О состоявшемся событии жители Крыма смогли узнать из небольшой газетной заметки, сообщившей на следующий день:

«Вчера в Крымском облисполкоме состоялось вручение диплома и почетного знака лауреата Сталинской премии 1-й степени профессору Валентину Феликсовичу Войно-Ясенецкому. Это высокое звание было присуждено ему постановлением Советского Правительства от 26 января 1946 года за научную разработку новых хирургических методов лечения гнойных заболеваний и ранений, изложенных в научных трудах: “Очерки гнойной хирургии”, законченном в 1943 г., и “Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранениях суставов”, опубликованном в 1944 г.

По поручению Комитета по Сталинским премиям при Совете Министров СССР диплом, золотой почетный знак и удостоверение лауреата профессору Войно-Ясенецкому вручил председатель Крымского облисполкома Д. А. Кривошеин. Тов. Кривошеин поздравил ученого и пожелал ему здоровья и дальнейших успехов в его научных трудах на благо Родины.

Принимая диплом и почетный знак, профессор Войно-Ясенецкий заявил: “Благодарю Советское Правительство, так высоко оценившее мои научные труды. Для меня – это большое, радостное событие. Можете быть уверены, что все свои силы я отдам на служение народу”.

В состоявшейся затем краткой беседе профессор Войно-Ясенецкий выразил желание, в целях улучшения постановки лечебного дела в области, прочесть крымским врачам цикл лекций по гнойной хирургии»[182].

Однако связи владыки Луки с медицинской общественностью были отнюдь не благостными. Когда архиепископ только переехал в Крым, директор и ученый совет Симферопольского медицинского института почли за лучшее не заметить его приезд. Даже досталось студентам-медикам, которые по собственному желанию с цветами встретили выдающегося ученого.

Лишь спустя почти два месяца после приезда в Крым было дано официальное разрешение на медицинскую деятельность. Лука стал консультантом госпиталя в Симферополе, помогал госпиталю инвалидов Великой Отечественной войны. Он читал доклады и лекции врачам, оперировал больных и раненых в разных городах Крыма.

Симферопольские военные медики направили к архиепископу своего представителя М. Ф. Аверченко с просьбой поделиться с ними врачебным опытом. Владыка с радостью согласился. К приезду консультанта-лауреата все отделения госпиталя готовили обычно самых тяжелых больных. Хирург-архиерей заходил в кабинет главного врача, снимал монашеский подрясник и облекался в свой излюбленный халат. Несколько раз ему пришлось браться и за скальпель. Одного пациента, секретаря Керченского горкома партии, доставили в Симферополь с гнойным процессом в тазовых костях. Случай тяжелый, почти безнадежный. И главный врач госпиталя попросил, чтобы оперировал профессор. Смотреть на эту операцию пришли врачи госпиталя и городских больниц. Работа Луки оставила у присутствующих чувство, близкое к праздничному. Еще до первого разреза он предсказал все точки, где надеется обнаружить гной. И действительно, предсказания ученого везде сбывались. Ему удалось хирургическим путем очистить от гноя огромное, анатомически чрезвычайно сложное пространство.

Даже уполномоченный по Крымской области не мог в своих отчетах не отмечать авторитета и уважения, которыми Лука пользовался в медицинских кругах:

«Как профессор-хирург и лауреат Сталинской премии архиепископ Лука среди медицинских работников пользуется должным авторитетом, за это время им прочтено несколько лекций и докладов в Симферополе для врачей и студентов мединститута.

На съезде врачей Крыма им был сделан доклад по хирургии, участники съезда его докладом остались довольны и вынесли благодарность.

17 марта, будучи в Феодосии, по просьбе феодосийских врачей прочел лекцию. Не отказывает и в консультации обращающимся к нему врачам и больным. Провел несколько операций. С больных, обращающихся к нему за тем или другим советом, платы не берет».

Но нашлись и те немногие, кто недовольно вопрошал: «Что у нас, церковь что ли? Зачем поп?» А в некоторых случаях присутствовавшие профессора медицины демонстративно покидали собрание с участием архиерея, который, конечно, выступал в рясе и с крестом. Немало пришлось стерпеть укоров организаторам лекций владыки, которых обвиняли в «потворстве религии».

В начале 1947 года владыка писал сыну о своей медицинской практике: «Мои доклады в Хирургическом обществе и на двух съездах врачей имели огромный успех. В Обществе все вставали, когда я входил. Это, конечно, многим не нравилось. Началась обструкция. Мне ясно дали понять, что докладов в своем архиерейском виде я больше делать не должен».

В ответ Лука заявил, что если собрание считает для себя оскорбительным присутствие архиепископа, то архиерей считает ниже своего достоинства выступать в таком собрании. В итоге его перестали приглашать, и владыка совсем покинул Хирургическое общество. Кстати, как свидетельствовал Г. Г. Карпов, имелось и официальное письменное, заверенное тогдашним министром высшего образования С. В. Кафтановым заключение о запрещении Луке чтения лекций в архиерейском облачении. Об этом Г. Г. Карпов известил крымского уполномоченного: «Совет по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР ставит Вас в известность о том, что министры здравоохранения и высшего образования СССР, товарищи Смирнов и Кафтанов, не считают возможным разрешать архиепископу Луке читать лекции и доклады по вопросам медицины в архиерейской одежде. Сообщая об этом, Совет предлагает Вам проследить за тем, как на это будет реагировать Лука, и информировать Совет».

Архиепископ-хирург нашел способ продолжить врачебную практику. На дверях его квартиры было вывешено объявление, что хозяин квартиры, профессор медицины, ведет бесплатный прием ежедневно, кроме праздничных и предпраздничных дней. К нему стекалось большое количество больных, которых врачи признавали безнадежными, и многие из них потом с благодарностью вспоминали своего исцелителя.

Возвращая людям здоровье и жизнь, сам владыка Лука также нуждался во врачебной помощи. Еще в Тамбове его здоровый глаз видел всё хуже. Осенью 1947 года архиепископу пришлось поехать на обследование в Одессу к академику В. П. Филатову, с которым он был дружен. Знаменитый окулист долго осматривал владыку и заверил, что до слепоты еще далеко. И действительно, четыре года спустя Лука все еще мог, хотя и с трудом, читать и писать. Но, будучи максималистом, владыка осознавал, что в силу своего физического состояния он уже не может в равной мере совмещать хирургию и церковное служение. В письме сыну он признает: «Хирургия несовместима с архиерейским служением, так как и то, и другое требует всего человека, всей энергии, всего времени, и Патриарх пишет, что мне надо оставить хирургию».

Отвергнутый медицинским сообществом Крыма, Лука в своих научных изысканиях был предоставлен сам себе, он мог действовать как ученый-одиночка. Владыка одновременно писал несколько книг. Он обращается к захватившей его теме «наука и религия», а от Медгиза поступило предложение о переиздании книги «Очерки гнойной хирургии». Готовил он новое издание своей диссертации «Регионарная анестезия». По-прежнему продолжал читать специальные журналы: «Советская медицина», «Вестник хирургии» и новейшие издания по хирургии.

Весной 1952 года владыка приехал в Москву, но его мало кто видел в патриарших и синодальных приемных. Пару месяцев, как всегда, с утра до вечера, архиепископ просиживал в научных библиотеках, работая с новейшей иностранной медицинской литературой. Правда, Лука сделал одно исключение из своего библиотечного затворничества – он участвовал 9 мая в работе Конференции всех церквей и религиозных объединений в СССР, посвященной вопросу защиты мира и проходившей в Загорске.

По возвращении в Крым Лука очень скоро столкнулся с медицинскими проблемами. Его здоровый глаз не выдержал нагрузки, и зрение стало падать буквально по неделям: исчезло ощущение цвета, предметы обратились в тени. Теперь на приеме профессору приходилось спрашивать у секретаря, какого цвета у больного опухоль, как выглядят кожные и слизистые покровы. В конце концов владыка вынужденно отказался и от приема больных, и от работы над книгами.

Осенью 1952 года профессор Филатов предложил срочно провести предварительную операцию – иридоэктомию. Владыка не согласился, поскольку боялся, что у него, как у диабетика, операция может привести к нагноению. Предвосхищая худшее, архиепископ стал учиться передвигаться по комнате ощупью, так же он подписывал бумаги, подготовленные секретарями.

31 мая 1953 года исполнилось 50 лет врачебной и научной деятельности архиепископа Луки. Хотя это и не нашло (да и не могло найти по тем временам) широкого отражения в публичном пространстве, все же в адрес юбиляра поступило несколько весьма знаковых поздравлений. Так министр здравоохранения А. Ф. Третьяков в поздравительном письме тепло отмечал:

«Работники медицинской науки хорошо знают Вас как одного из выдающихся деятелей советской медицины, создателя большого отмеченного Сталинской премией научного труда по важным вопросам хирургии.

Медицинские работники многих научных лечебных учреждений знают и чтут Вас как одного из видных хирургов страны, как бывшего ведущего хирурга многих крупных лечебных учреждений. Как отзывчивого руководителя, всегда живо и охотно откликающегося на помощь практическим работникам.

Многие тысячи людей, в том числе воины нашей Советской Армии, знают Вас как чуткого и отзывчивого врача, оказавшего им квалифицированную медицинскую помощь, избавившего их от тяжелых страданий и давшего возможность многим вернуться к труду и защите нашей Родины».

В начале 1955 года произошла неизбежная трагедия – святитель полностью ослеп, в здоровом глазу померк последний лучик света. Наступила тьма. Какой-то проблеск надежды еще оставался: Филатов стар и не оперирует, зато в Симферополь едет его ближайший ученик – доцент Шевелев. Однако офтальмолог опоздал, по крайней мере, на два года. В создавшихся условиях операция могла быть «рискованной» и «очень рискованной»: в лучшем случае она могла бы дать очень малое зрение, но никак не способность читать.

Лука принял окончательный вердикт спокойно, как Божию волю и даже с благодарностью Богу. Отныне и до самой смерти, он продолжал в полной внутренней темноте проводить богослужение в храме. При этом он почти не прибегал к посторонней помощи, на память читая молитвы и Евангелие. Современники вспоминали, что, видя его в храме, нельзя было и подумать, что он слеп. И дома он передвигался сам, брал нужные вещи, отыскивал книги. Иногда к нему приводили больных, и он, что называется, на слух, точно ставил диагноз.

Сохранились воспоминания епископа Лужского Михаила (Чуба), приезжавшего в Симферополь, чтобы познакомиться с владыкой Лукой:

«Я переступил порог и увидел Владыку, который стоял посредине кабинета. Руки его беспомощно шарили в воздухе: он, очевидно, пытался сыскать затерявшиеся кресло и стол. Я назвал себя и услышал низкий, твердый голос, который совершенно не согласовывался с позой хозяина дома: “Здравствуйте, Владыка. Я слышу Ваш голос, но не вижу Вас. Подойдите, пожалуйста”. Мы обнялись. Завязалась беседа. Его интересовала и моя служба, и где я учился, кто были мои учителя. Во время разговора он встал и включил огромную мощную лампу позади часов с прозрачным циферблатом. Явно напрягаясь, сам разглядел время. Я и потом замечал: все, что только мог, он делал сам. Слепота не подорвала его волю и не разрушила яркости восприятия: когда я спросил, видит ли он сны, Владыка ответил: “О, еще какие! В цвете!”».

В день ангела владыки епископ Михаил присутствовал на торжественном молебне. В храме священники водили архиерея под руки, а когда кончился молебен и торжественные речи, он, как будто прозрев, вышел на паперть самостоятельно. У выхода его ждала толпа людей с цветами и возгласами: «Дорогой наш владыка… дорогой наш доктор!» Владыка стоял, улыбаясь, среди своей паствы: духовной и медицинской. В равной мере благословляя и тех и других.

Кончина архиепископа Луки и прощание с ним

Шел 1961 год… Земная жизнь крымского владыки клонилась к закату. Конечно, никто не знает своего смертного часа, и только потом мы говорим о последней службе, о последней проповеди… Для владыки Луки последней свершенной им литургией стала служба на Рождество Христово, 7 января. А последнюю свою проповедь он произнес в Прощеное воскресенье, 19 февраля.

Без малого четыре месяца архиепископ Лука тяжко болел. Все, что необходимо в таких обстоятельствах, было сделано. Но улучшения не наступало. Словно зримо материализовались все трудности и лишения, страдания и боли, что сопровождали его в долгой земной жизни и теперь терзали уставшее тело. Близкие надеялись, что придет весна… лето, архиепископ сможет перебороть болезнь на даче, вблизи моря. Но этого не случилось.

11 июня 1961 года… Пришел светлый праздник, которого владыка всегда ждал и в который неизменно служил, молился и проповедовал – День Всех Святых, в земле Российской просиявших. А для многих его ближних и дальних почитателей давным-давно неоспорима была «святость» его жизни, его дел, его слова!

Вот как вспоминала об этом скорбном дне секретарь архиепископа Е. П. Лейкфельд: «Не роптал, не жаловался. Распоряжений не давал. Ушел от нас утром, без четверти семь. Подышал немного напряженно, потом вздохнул два раза и еще едва заметно – и все».

Уж как это в дни отсутствия интернета и мобильных телефонов получилось, непонятно – но вскоре дом до отказа наполнился народом. Люди заполнили двор, внизу стояла громадная очередь пришедших проститься.

Первую ночь владыка лежал дома. Во вторую тело перенесли в Благовещенскую церковь при епархии, в третью – в Троицкий собор.

Все время звучало Евангелие, прерывавшееся панихидами…

Сменяли друг друга священники…

Люди всё шли и шли непрерывной тихой вереницей поклониться владыке – из Мелитополя, Геническа, Скадовска, Херсона, крымских приходов…

Поток стихал лишь ближе к четырем часам ночи, а затем возобновлялся: одни верующие сменялись другими. В этой скорбной цепочке можно было услышать слова тех, кого владыка вылечил, кого утешил, кому помог преодолеть физические недуги, а кому – душевные терзания…

Передавались подробности о его строгой жизни, добрых делах, высоких нравственных требованиях к себе, к верующим и к духовенству…

Лились светлые слезы о том, что нет теперь молитвенника, что перестало биться сердце, горевшее пламенной и деятельной любовью к Богу и к людям, что ушел «наш святой»…

Ближе к концу этих печально-торжественных дней стало заметно волнение среди прощающихся. Видно было какое-то мельтешение светских чопорных лиц, вступавших в словесные перепалки с духовенством и церковным советом. По отдельным доносившимся словам можно было понять: что-то горячо обсуждалось о времени и порядке проведения публичного прощания с усопшим владыкой на Первом Симферопольском кладбище. Как оказалось, старшим среди «светских» был уполномоченный по делам Русской православной церкви. Он настаивал перед грустными, растерянными, потерянными родственниками усопшего владыки на том, что не должно быть никаких пеших процессий, поскольку в этих местах города очень интенсивное транспортное движение – и, не ровен час, «задавят старушек». Будут даны автобусы, и передвигаться все прощающиеся будут на них.

Родных скончавшегося архиерея вызвали в горисполком. И там им продолжали объяснять, что везти тело усопшего по главной улице города никак нельзя, хоть это и кратчайший путь до кладбища. Поэтому маршрут надо проложить в обход центра города, по окраинным улицам. Родственники вынужденно соглашались.

По распоряжению патриарха Алексия на погребение усопшего владыки прибыл архиепископ Михаил (Чуб), занимавший в то время родную Луке Тамбовскую кафедру. Местные власти поначалу вообще запретили владыке Михаилу служить панихиду. После звонка в Москву панихиду разрешили отслужить, но выдвинули епископу условия, на которых начальство города позволяло хоронить владыку Луку. В общих чертах они сводились к следующему: все сопровождающие должны ехать только в автобусах, ни в коем случае не создавать пешей процессии, ни в коем случае не нести гроб на руках, никакого общего пения на улице, никакой музыки. Тихо, быстро, незаметно и так, чтобы 13 июня в пять вечера (ни минутой позже) тело архиепископа было в земле…

Как-то это все не по-человечески, не по-христиански!

…Накануне отпевания, по распоряжению архиепископа Михаила, прощание с владыкой не прекращалось всю ночь, и всю ночь к собору шли люди. Дни стояли жаркие, душные, но те, кто пришли прощаться, как будто не замечали духоты. Народ теснился в соборе и вокруг него круглые сутки. Владыка Михаил совершил отпевание при огромном стечении народа и в присутствии почти всего крымского духовенства.

В полдень 13-го, когда обнесли тело покойного владыки вокруг собора, у входа уже стоял автокатафалк, за ним машина, доверху наполненная венками, потом легковая машина для архиепископа, автобусы с родственниками, духовенством, певчими. Оставалось еще несколько машин для мирян, желающих участвовать в про́водах, но в эти автобусы никто садиться не хотел. Люди тесным кольцом окружили катафалк, вцепились в него руками, будто не желая отпускать своего архиерея. Машины долго не могли двинуться со двора. Запаренный, охрипший уполномоченный бегал от машины к машине, загонял в автобусы, уговаривал «лишних и посторонних» отойти в сторону, не мешать… Его никто не слушал.

Наконец, при пении «Святый Боже» верующие сдвинулись с места. Когда они вышли из церковных ворот и катафалк остановился, наперерез им двинулся автобус. Водитель хотел отрезать людей от катафалка таким образом, чтобы тот проехал, а люди остались позади. Кто-то из толпы закричал: «Люди, не бойтесь!» Женщины кричали от страха – ведь автобус шел на них! Другой голос выкрикнул: «Не бойтесь, люди, он нас не задавит, они не пойдут на это, – хватайтесь за борт!» И тогда все люди, сколько можно было, облепили катафалк, прижались к нему и пошли за ним. Прошли, может быть, метров сто; надо было поворачивать на центральную улицу, но власти вновь захотели отрезать катафалк с телом владыки от провожающих. Но тут женщины – никто никакой команды не давал – сами попадали на землю перед колесами машины, сказав: «Только по нашим головам проедете туда, куда вы хотите».

Власти сдались. Катафалк, а следом за ним автобусы… люди, море людей, поехали и пошли по центральной улице города. Людей было полно, улицы забиты, прекратилось абсолютно все движение. Над толпой неустанно звучало: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас». Как ни пытались заставить людей замолчать, ответ был один: «Мы хороним нашего архиепископа». Вдоль всего пути следования, на машинах, на автобусах, на деревьях, балконах, крышах домов, были люди.

Это была настоящая демонстрация любви! Казалось, весь город присутствовал на похоронах. Ничего подобного в Симферополе дотоле не бывало – таких народных похорон, таких народных почестей!

Прот. А. Ветелев

Архиепископ Лука

Некролог

…Как проповедник он был самостоятелен и самобытен. Каждая его проповедь дышала «духом и силой», приближаясь к благовестию апостольскому и святоотеческому и по силе искреннего, сердечного чувства, и по духу пастырской душепопечительности, и по простоте и доходчивости содержания и изложения.

Кроме административных дел, совершения богослужений и проповедничества, ревностный архипастырь находил время и для работы над большими, принципиальными богословскими вопросами. Так, в течение нескольких лет (1945–1947 гг.) он работал над темой: «Дух, душа и тело». В этой теме его интересовал вопрос о душе и духе человека, а также учение Св. Писания о сердце, как органе богопознания.

Как патриот своей страны и убежденный сторонник мира преосвященный Лука написал ряд статей в «Журнале Московской Патриархии».

…До конца дней своих он сохранил живую, отзывчивую, обаятельную душу, нежно любящую не только людей, но и природу. Лишившись в последние годы зрения, боголюбивый архипастырь нашел утешение в богомыслии, в молитвенном богообщении, в дарах смирения, терпения и преданности воле Божией.

Кончина Преосвященного Луки потрясла не только его паству, но и всех, его знавших. Особенно велика утрата для его паствы. Ведь он пас «стадо Божие, какое было у него, надзирая за ним, не принужденно, но охотно и богоугодно, не для гнусной корысти, но из усердия. И господствуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду» (1 Петр. 5, 2–3).

И вот «время отшествия его наступило». Он ушел от нас, чтобы предстать пред Господом и дать ответ за себя и за свою многочисленную паству. Живя на земле, «он подвигом добрым подвизался, течение совершил, веру сохранил» (2 Тим. 4:7). Теперь же, на небе, дерзаем надеяться, Господь уготовал ему венец правды, как возлюбившему явление Его (2 Тим. 4:8).

Журнал Московской патриархии. 1961. № 8. С. 37–38.

До самого кладбища людей было столько, что вместо обычных двадцати минут процессия шла к маленькому кладбищу при Всехсвятском храме три с половиной часа.

Справа от собора была приготовлена могила.

Под тихое пение гроб опустили.

Бросили горсть земли родные…

Когда толпа прощающихся схлынула, стало видно надгробие, утопающее в цветах. Сквозь них можно было прочитать:

«Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)

27. IV. 1877 – 11. VI. 1961

Доктор медицины, профессор хирургии. Лауреат»

Послесловие

В дни прощания с архиепископом Лукой в Симферополе находились все его дети: Михаил Валентинович (1907–1993), Елена Валентиновна (1908–1971), Алексей Валентинович (1909–1985), Валентин Валентинович (1913–1992). Впервые за многие годы они были вместе, как в далеком детстве в Переславле-Залесском, Ташкенте… Хотя отец и не смог быть с ними рядом в дни их юности, возмужания, поиска и обретения жизненных целей, но его пример СЛУЖЕНИЯ МЕДИЦИНЕ был определяющим – они избрали и продолжили семейную медицинскую традицию.

Так сложилась их жизнь, что лишь недолгое время им посчастливилось быть рядом с отцом. И даже после возвращения его из всех ссылок жили они вдалеке от него, зачастую за многие сотни и даже тысячи километров. Буквально по пальцам можно пересчитать их короткие встречи и с отцом, и друг с другом. Но вот теперь, в тяжкий час прощания, они были вместе.

К сожалению, время взяло свое, и постепенно все они тоже ушли из жизни, передавая память об отце своим детям и внукам.

…Еще при жизни архиепископа Луки были замечены случаи чудесного исцеления больных по его молитвам. После же его кончины чудеса исцелений душевных и телесных недугов стали происходить во множестве на могиле святителя. С особой силой проявилось всенародное почитание крымского архипастыря. Все это подвигло священноначалие Русской православной церкви к внимательному изучению его жизни, его богословских творений и проповеднических трудов, дела возрождения православия на Крымской земле, к непрекращающемуся поиску и сбору сведений о церковном и милосердном служении, дабы подготовить необходимые материалы о канонизации владыки. Епархиальная комиссия по канонизации святых составила Житие святителя, службу и акафист, написана была икона.

Определением синода Украинской православной церкви Московского патриархата от 22 ноября 1995 года архиепископ Симферопольский и Крымский Лука (Войно-Ясенецкий) был причислен к лику местночтимых святых. Тогдашнему управляющему епархией архиепископу Лазарю (Швецу) было дано разрешение Священного синода на поднятие честны́х останков святителя.

В ночь с 17 на 18 марта 1996 года во Всехсвятском храме Симферополя собрались члены епархиальной комиссии по канонизации святых, наместники монастырей, духовенство. Владыка Лазарь совершил молебен и попросил приснопамятного владыку Луку о помощи в обретении его мощей.

Приблизительно к двум часам ночи открыли могилу и начали вынимать грунт. Священники непрерывно служили панихиды и пели стихиры Кресту. Было холодно и промозгло, пронизывающий ветер раскачивал скрипящие старые деревья. Но когда владыка Лазарь спустился в могилу и своими руками поднял мощи святого, ветер стих, и наступила благоговейная тишина. Духовенство и миряне с зажженными свечами, стоя на коленях, пели панихидное «Святый Боже!»

…Священники внесли мощи в храм Всех Святых[183].

20 марта состоялось торжественное перенесение останков святителя в кафедральный Троицкий собор. Собралось все духовенство Крымской епархии и священнослужители из других областей Украины. Процессию сопровождали офицеры и матросы Черноморского флота, студенты Крымского медицинского института, жители города, многочисленные гости. Прибыли и родственники святителя. Крестный ход шел по центральной улице с остановками для совершения панихид. Собралось 35–40 тысяч человек.

…Святитель возвратился в свой кафедральный Троицкий собор[184], где он служил и проповедовал пятнадцать лет. Мощи были установлены для поклонения верующих.

24—25 мая 1996 года в Троицком соборе с участием митрополита Киевского Владимира (Сабодана) состоялось торжество прославления святителя Крымского Луки (Войно-Ясенецкого). Храм был полон молящимися.

На протяжении ряда лет в различные правоохранительные и правозащитные организации поступали обращения от разных лиц о реабилитации В. Ф. Войно-Ясенецкого. Но положительных результатов они не давали. В апреле 2000 года к председателю Правительства России В. В. Путину по этому вопросу обратился один из родственников владыки Луки В. А. Лисичкин, на тот момент член Государственной думы РФ, председатель думского комитета по труду и социальной политике. Согласно состоявшемуся правительственному поручению рассмотрение вопроса о реабилитации архиепископа Луки было поручено Генеральной прокуратуре РФ. На основании статьи 3-й, пункта «а» и статьи 5-й пункта «а» Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года гражданин Войно-Ясенецкий (архиепископ Лука) был реабилитирован.

Информация Главной военной прокуратуры РФ о реабилитации архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого)

№ 7у-18030-39 103160 13 апреля 2000 г.

Лисичкину Владимиру Александровичу

Уважаемый Владимир Александрович!

Ваши обращения (телеграмма № 3. 2.-728Л. от 30 декабря 1999 г.), адресованные Председателю Правительства Российской Федерации, в Комиссию при Президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрессий и Уполномоченному по правам человека в Российской Федерации, о реабилитации В. Ф. Войно-Ясенецкого поступили в Главную военную прокуратуру и рассмотрены.

По данным обращениям проведена проверка, в ходе которой установлено, что В. Ф. Войно-Ясенецкий с 1923 по 1940 гг. пять раз подвергался внесудебным репрессиям. Уголовные дела в отношении него хранятся в архивных органах Республики Узбекистан и по нашему запросу поступили в Главную военную прокуратуру.

По 4 уголовным делам В. Ф. Войно-Ясенецкий (в материалах дел проходит как Ясенецкий-Войно) обвинялся в совершении преступлений, на которые распространяется действие Закона РФ от 18 октября 1991 г. «О реабилитации жертв политических репрессий». Проверкой этих уголовных дел в Главной военной прокуратуре установлено, что В. Ф. Войно-Ясенецкий был репрессирован необоснованно, по политическим мотивам, в связи с чем реабилитирован. 4 справки о его реабилитации направляю в Ваш адрес[185].

По уголовному делу № 4691 В. Ф. Ясенецкий-Войно обвинялся в совершении преступления, предусмотренного ст. ст. 10, 14, 166 УК УзССР (соучастие в умышленном убийстве), на которое упомянутый Закон РФ от 18 октября 1991 г. не распространяется. Поэтому Ваше обращение вместе с вышеуказанным уголовным делом направлено для дальнейшего рассмотрения по поднадзорности в прокуратуру г. Москвы, откуда Вы получите ответ.

Приложение: по тексту, на 4 л.

С уважением,

Начальник управления реабилитации

жертв политических репрессий В. К. Кондратов

Справка (о реабилитации)

№ 7у-18030-39 103160 7 апреля 2000 г.

Гражданин – Ясенецкий-Войно Валентин Феликсович

Год и место рождения – 1877 г. р., г. Керчь

Гражданин РСФСР

Национальность – русский

Место жительства до ареста – г. Ташкент

Место работы и должность (род занятия) до ареста – профессор Ташкентского государственного университета и заведующий хирургическим отделением городской больницы

Дата ареста – 10 июня 1923 г.

Когда и каким органом осужден (репрессирован) – 26 октября 1923 г. Комиссией НКВД по административным высылкам

Квалификация содеянного и мера наказания (основная и дополнительная) – по ст. ст.70, 72 и 73 УК РСФСР (в редакции 1922 г.) – выслан в Сибирь на 2 года.

Дата освобождения – январь 1926 г.

На основании ст. 5, п п. «а», «б» Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 г. гражданин Ясенецкий-Войно Валентин Феликсович реабилитирован.

Начальник Управления реабилитации жертв

политических репрессий Главной военной прокуратуры В. К. Кондратов

Цит. по: Лисичкин В. А. Лука,

врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого).

М., 2017. С. 380–383.

В августе 2000 года юбилейный Архиерейский собор Русской православной церкви принял решение об общецерковном почитании святителя Луки. Память его празднуется в день кончины, 11 июня по новому стилю, 18 марта – в день обретения мощей, и в день памяти Собора Крымских святых – 28 декабря.

Сегодня память святителя Луки почитается как в Российской Федерации, так и за ее пределами, в ближнем и дальнем зарубежье: построены храмы в его честь, написаны иконы, составлены молитвы, установлены памятники, открыты памятные доски, обустроены музеи, издаются его книги и книги о нем, сняты документальные и художественные фильмы, учреждены награды в честь святителя, его именем названы медицинские учреждения… Перечень форм увековечивания памяти святителя Луки можно продолжать и продолжать.

Продолжается земная жизнь и потомков святителя Луки – его внуков и правнуков, живущих в России и за ее пределами. Непременно среди них передается как эстафета милосердное служение людям, как когда-то его начинал российский земский врач В. Ф. Войно-Ясенецкий, святитель Крымский Лука!

Основные даты жизни и деятельност архиепископа крымского луки (войно-ясенецкого)

1877, 14 апреля – родился в семье аптекаря (Керчь).

1889–1896 – учеба во 2-й Кишиневской и 2-й Киевской гимназиях.

1890–1895 – учеба в Киевской художественной школе.

1898–1903 – учеба в Киевском университете (медицинский факультет).

1904–1905 – работа хирургом в военно-полевом госпитале (Чита).

1904, 10 октября – бракосочетание (венчание) с Анной Васильевной Ланской.

1905, февраль – октябрь – земский врач больницы в городе Ардатове (Симбирская губерния).

1905, ноябрь – 1908, январь – главный врач больницы в селе Верхний Любаж и городе Фатеж (Курская губерния).

1908–1909 – учеба в экстернатуре Московского университета.

1909, январь – 1910, октябрь – главный врач больницы в селе Романовка (Саратовская губерния).

1910, ноябрь – 1917, март – главный врач больницы в городе Переславле-Залесском (Владимирская губерния).

1915 – вышла в свет книга-диссертация «Регионарная анестезия» (Петроград).

1916, 30 апреля – защита докторской диссертации «Регионарная анестезия», присуждение степени доктора медицинских наук (Москва).

1917–1923 – главный врач городской больницы; зав. кафедрой Государственного университета (Ташкент).

1919, 27 ноября – смерть жены А. В. Войно-Ясенецкой. (Ташкент).

1921, февраль – рукоположен в сан священника (Ташкент).

1923, 31 мая – хиротония во епископа Барнаульского, викария Томской епархии (Пенджикент).

1923, 3 июня – 1927, сентябрь – возглавлял Ташкентскую и Туркестанскую епархию (Ташкент).

1923, 10 июня – 1926, январь – первый арест и ссылка в Туруханский край.

1926, январь – февраль – посещение родных в городе Черкассы (Украинская ССР).

1926, февраль – 1927, октябрь – возвратился в Ташкент; возглавлял Ташкентскую и Туркестанскую епархию; уволен на покой (Ташкент).

1927, октябрь – 1930, май – проживал в Ташкенте, занимался частной врачебной практикой.

1930, 6 мая – 1933, ноябрь – второй арест и ссылка в Северный край (Архангельск).

1934, весна – 1937, июль – консультант (город Андижан), зав. отделением городской больницы, врач Института неотложной помощи, сотрудник Института усовершенствования врачей (Ташкент).

1934, осень – вышла в свет книга «Очерки гнойной хирургии».

1936, февраль – присуждена степень доктора медицинских наук.

1937, 24 июля – 1942, 30 сентября – третий арест и ссылка в Красноярский край.

1941, сентябрь – 1944, 29 января – переезд в Красноярск; назначение и работа главным хирургом эвакогоспиталя.

1942, 27 декабря – 1944, 7 февраля – в сане архиепископа возглавлял Красноярскую епархию.

1943, 8 сентября – участвовал в Архиерейском соборе Русской православной церкви; избран временным членом Священного синода.

1944, 7 февраля – 1946, 5 апреля – возглавлял Тамбовскую и Мичуринскую епархию.

1944, 21–23 ноября – участвовал в Архиерейском соборе.

1945, февраль – награждение Московской патриархией правом ношения бриллиантового креста на клобуке.

1946 – награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Январь – февраль – присуждение и награждение Сталинской премией 1-й степени за научную разработку новых хирургических методов лечения гнойных заболеваний.

1946, 5 апреля – 1961, 11 июня – возглавлял Крымскую и Симферопольскую епархию (Симферополь).

1957 – избрание почетным членом Московской духовной академии (Загорск).

1961, 11–13 июня – кончина и погребение на Всехсвятском кладбище (Симферополь).

1995, 22 ноября – Святейший синод Украинской православной церкви Московского патриархата причислил к лику местночтимых святых как святителя и исповедника веры.

1996, 18–20 марта – обретение и перенесение мощей в Троицкий кафедральный собор (Симферополь).

1999, октябрь – причислен к клику святых Красноярской епархии (Красноярск).

2000, 12 апреля – решение Главной военной прокуратуры о реабилитации по четырем уголовным делам (Москва).

Август – на Архиерейском соборе Русской православной церкви причислен к лику святых для общецерковного почитания (Москва).

Основные источники и литература

Список архивов

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ).

Российский государственный исторический архив (РГИА).

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ).

Государственный архив Красноярского края (ГАКК).

Государственный архив Республики Крым (ГАРК).

Государственный архив Владимирской области (ГАВО).

Государственный архив Тамбовской области (ГАТО).

Государственный архив Херсонской области (ГАХО).

Государственный центральный музей современной истории России (ГЦМСИР).

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ).

Научно-исторический архив Государственного музея истории религии (НИА ГМИР).

Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ).

Отдел рукописей Государственного музея им. Л. Н. Толстого (ОР ГМТ).

Архив Московской патриархии (АМП).

Личный архив автора.

Труды архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого)

О вере, Христе и науке. Мысли и слова святителя Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2013.

Благодатный жар покаяния… Великопостные проповеди. М., 2010.

Принесем Тебе любовь нашу. Беседы во дни Великого поста. М., 2008.

Избранные творения. М., 2007.

Проповеди годового круга. М., 2007.

Евангельское злато. Беседы на Евангелие. М., 2004.

Наука и религия. М., 2001.

«Сила моя в немощи совершается». Духовные беседы. М., 1997.

Моя жизнь во Христе. Мемуары. СПб., 1996.

«Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995.

Дух, душа, тело. М., 1995.

О искушении Господа диаволом в пустыне // Журнал Московской патриархии (ЖМП). 1953. № 2.

Размышление о правде и лжи (к первой сессии Всемирного совета мира) // ЖМП. 1951. № 5.

Ко Второму всемирному конгрессу сторонников мира // ЖМП. 1950. № 11.

Защитим мир служением добру // ЖМП. 1950. № 5.

К миру призвал нас Господь // ЖМП. 1948, № I.

Слово в Великую Пятницу // ЖМП. 1946. № 5.

Возмездие совершилось // ЖМП. 1946, № 1.

Слово на второй день Пасхи на литургии // ЖМП. 1945. № 6.

Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранений суставов. М., 1944.

Бог помогает народам СССР в войне против фашистских агрессоров // ЖМП. 1944. № 9.

Памяти Святейшего патриарха Сергия // ЖМП. 1944. № 8.

Праведный суд народа // ЖМП. 1944. № 2.

Кровавый мрак фашизма // ЖМП. 1943. № 4.

Очерки гнойной хирургии. М., 1934. (Повторные издания: 1946, 1956, 2000, 2006.)

Монографии, брошюры, сборники статей, докуменальные и архивные издания

Акты Святейшего патриарха Тихона и позднейшие документы о преемстве высшей церковной власти: 1917–1943 гг. Сборник. В 2 ч. / Сост. М. Е. Губонин. М., 1994.

Архивы Кремля: Политбюро и церковь. 1922–1925. Кн. 1, 2 / Сост. Н. Н. Покровский, С. Г. Петров. Новосибирск; М., 1997–1998.

Блохина Н. Н., Калягин А. Н. Врачеватель тела, души и духа. (К 120-летию В. Ф. Войно-Ясенецкого) // Сибирский медицинский журнал. 1997. № 1, 2.

Богомолов Б. П., Светухин А. М. Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий. К 130-летию со дня рождения // Хирургия. Журнал им. Н. И. Пирогова. 2007. № 12.

Варшавский С., Змойро И. Войно-Ясенецкий – две грани одной судьбы // Звезда Востока. 1989. № 4.

Врачу благий и милостивый. Сб. Симферополь, 2018.

Глянцев С. П. Профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий (Архиепископ Лука) в ссылке в Северном крае (Архангельск, август 1931 г. – ноябрь 1933 г.) // Анналы хирургии. 1998. № 3.

Грекова Т. И. Два служения доктора Войно-Ясенецкого // Наука и религия. 1986. № 8.

Дамаскин (Орловский), архимандрит. Житие священноисповедника Луки (Войно-Ясенецкого), архиепископа Симферопольского и Крымского. Козельск, 2018.

Заславский В. Б. Церковная смута в Туркестанской епархии (по материалам Государственного архива Узбекистана и др. источникам) // Церковно-исторический вестник. 2004. № 11.

Каликинская Е. И. Святитель Лука: факты, документы. Воспоминания. М., 2015.

Каликинская Е. И. Народный врач, ученый, подвижник: В. Ф. Войно-Ясенецкий (святитель Лука Крымский) в Переславле-Залесском. М., 2017.

Каликинская Е. И. Детство со святителем Лукой по воспоминаниям родных и близких святителя Луки Крымского. М., 2020.

Кассирский И. А. Воспоминания о профессоре В. Ф. Войно-Ясенецком // Наука и жизнь. 1989. № 5, 6.

Кожевников С. В. Проблемы эвакогоспиталей Красноярского края в 1941–1943 гг. и вклад в их преодоление В. Ф. Войно-Ясенецкого (святителя Луки) // Вестник Кемеровского государственного университета. 2018. № 1.

Кожевников С. В. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) и власть в 1941–1943 гг.: контакты и отношения // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2018. Т. 23.

Козовенко М. Н. Крымский период семьи Войно-Ясенецких, в которой родился хирург и епископ Лука (Войно-Ясенецкий) // Вестник медико-хирургического центра им. Н. И. Пирогова. 2017. Т. 12. № 2.

Колесов В. И. Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий: К 100-летию со дня рождения // Вестник хирургии им. И. И. Грекова. 1977. Т. 119. № 9.

Крестный путь святителя Луки (Войно-Ясенецкого). Жизнеописание, чудеса, акафист. М., 2018.

Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): сборник документов / Сост. протоиерей Николай Доненко, С. Б. Филимонов. Симферополь, 2014.

Крымская епархия в документах святителя Луки (Войно-Ясенецкого) и надзирающих органов. 1946–1961. Сб. документов. Симферополь, 2015.

Лисичкин В. А. Святой Лука. Краснодар, 1999.

Лисичкин В. А. Крестный путь святителя Луки. Подлинные документы из архивов КГБ. М., 2001.

Лисичкин В. А. Земский путь святителя Луки. М., 2005.

Лисичкин В. А. Военный путь святителя Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2011.

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017.

Марущак Василий, протодиакон. Святитель-хирург. Житие архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2006.

Марущак Василий, протодиакон. Святой врач. Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкого). М., 2013.

Марущак Василий, протодиакон. Святитель Лука: исповедник, целитель, чудотворец. Симферополь, 2021.

Никитин В. А. Несгибаемый страстотерпец // Слово. 1990. № 5.

«Обновленческий раскол» (Материалы для церковно-исторической и канонической характеристики) / Сост. И. В. Соловьев. М., 2002.

Одинцов М. И. Государство и церковь (История взаимоотношений. 1917–1938 гг.). М., 1991.

Одинцов М. И. Государство и церковь в России. XX век. М., 1994.

Одинцов М. И. Русские патриархи XX века: Судьбы Отечества и Церкви на страницах архивных документов. М., 1999.

Одинцов М. И. Русская православная церковь в XX веке: история, взаимоотношения с государством и обществом. М., 2002.

Одинцов М. И. Высокопреосвященнейший Арсений (Стадницкий), митрополит Ташкентский и Туркестанский. 1862–1936 гг.: Биографический очерк // Церковно-исторический вестник. 2002. № 9.

Одинцов М. И. Власть и религия в годы войны: Государство и религиозные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 2005.

Одинцов М. И. Записи бесед председателей Совета по делам Русской православной церкви при СНК (СМ) СССР Г. Г. Карпова и В. А. Куроедова с патриархами Русской православной церкви (1943–1961 гг.) // Государство и церковь в XX веке. Эволюция взаимоотношений, политический и социокультурный аспекты. Опыт России и Европы. М., 2011.

Одинцов М. И. Думский вызов: религиозные свободы и вероисповедные реформы в Российской империи (1900 г. – февраль 1917 г.). СПб., 2013.

Одинцов М. И. Патриарх Сергий. М., 2013 (серия «Жизнь замечательных людей». Вып. 1383).

Одинцов М. И. Совет по делам Русской православной церкви при СНК (СМ) СССР и Московская патриархия: эпоха взаимодействия и противостояния. 1943–1965 гг. СПб., 2013 (в соавт. с Т. А. Чумаченко).

Одинцов М. И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953 гг. М., 2014.

Одинцов М. И. Конфессиональная политика в Советском Союзе в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 2014 (в соавт. с А. С. Кочетовой).

Одинцов М. И. Патриарх Победы. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Алексия (Симанского). М., 2015.

Одинцов М. И. Жребий пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина). 1865–1925. М., 2021.

Одинцов М. И. Крестный путь патриарха. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского). 1867‒1944. М., 2022.

Орабей Георгий, иерей. Подвижник веры и науки. Пастырское служение архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2020.

Поляков В. А. Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий (к 80-летитю со дня рождения) // Хирургия. 1957. № 8.

Поповский М. А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. СПб., 2022.

Поспеловский Д. В. Русская православная церковь в XX веке. М., 1995.

Пузин Н. П. Несколько штрихов к биографии профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого, архиепископа Луки (По неопубликованным письмам и воспоминаниям) // Вестник РХД. 1994. № 170.

Религии, церкви и верующие в Советском Союзе в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. (200 документов о Вере, Мужестве и Любви). Сборник документов / Сост. М. И. Одинцов. СПб., 2020.

Русская православная церковь и Великая Отечественная война. М., 1943.

Русская православная церковь в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945 гг. Сборник документов. М., 2009.

Святитель Лука (Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий) (1877–1961). Биобиблиографический указатель / Сост. О. А. Борзова. Тамбов, 2017.

Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Сб. / Сост. Е. И. Круглова. М., 2019.

«Секретно»: архиепископ Крымский Лука (Войно-Ясенецкий) под надзором партийно-советских органов: новые документы к биографии святителя / Сост. протоиерей Николай Доненко, С. Б. Филимонов. Симферополь, 2004.

Споров Б. Ф. Воин Христов. М., 2015.

Суворов С. В. За веру Христову. Архангельск, 2006.

Ходаковская О. «Как мелко, глупо то, чего я домогался…». Взлеты и падения епископа Сергия (Лаврова) // Восток Свыше. Духовный, литературно-художественный журнал. Вып. XL. № 1–2. Январь – июнь. Ташкент, 2016.

Цыпин В. История Русской православной церкви. Синодальный и новейший периоды. 1700–2005. М., 2007.

Чеботарев С. А. Тамбовская епархия 40–60 гг. XX в. (с приложением документальных материалов). Тамбов, 2004.

Шаповалова А. Архиепископ Симферопольский и Крымский Лука // ЖМП. 1946. № 5.

Шаповалова А. 25 лет архиерейского служения Высокопреосвященного Луки, архиепископа Крымского и Симферопольского // ЖМП. 1948. № 6.

Шевченко Ю. Л. Приветствует вас святитель Лука, врач возлюбленный. СПб., 2007.

Юнусов Х. Я. Выдающийся хирург и ученый, профессор В. Ф. Войно-Ясенецкий в Андижане // Хирургия. 1968. № 4.

Примечания

1

Именно так представители этого рода именовались во всех официальных документах. И это написание используется в книге. Однако в конце 1920-х годов будущий святитель Лука по неизвестным нам причинам стал постоянно придерживаться иного написания своей фамилии: «Войно-Ясенецкий». В целях единообразия, в книге везде в отношении В. Ф. Войно-Ясенецкого используется принятое им написание фамилии.

2

Некоторые исследователи полагают, что фамилия провизора была Кудрин.

3

ГА РК. Ф. 277. Оп. 1. Д. 6. Л. 113.

4

Думается, что не имеет никаких оснований высказываемое некоторыми авторами утверждение о том, что Мария Дмитриевна исповедовала некий «протестантизм». См.: Дамаскин (Орловский), архимандрит. Житие священноисповедника Луки (Войно-Ясенецкого), архиепископа Симферопольского и Крымского. Козельск, 2018. С. 13.

5

См.: Носков А. И помнит мальчика Валю гора Митридат… Новые материалы по керченскому периоду жизни свт. Луки Крымского (Войно-Ясенецкого) // Духовно-нравственное воспитание (Научно-просветительный журнал). 2015. № 8. С. 62–64. Ныне на месте кладбища пустырь, расположенный западнее Афанасиевской церкви.

6

Наверное, имелись в виду Владимир и Павел.

7

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 9.

8

Отметим, что есть и иные предположения о месте проживания семьи Ясенецких-Войно в городе Керчи.

9

Цит. по: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 9.

10

Здесь и далее все даты до февраля 1918 года даются по старому стилю. Напомним, что к датам XIX века для перевода их на новый стиль следует прибавлять не 13, а 12 дней.

11

Именно эта дата зафиксирована в метрической книге Троицкой церкви (по новому стилю 26 апреля). См., например, ксерокопию в книге: Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 22–23. Но по-прежнему в различных исследованиях, в том числе и в Интернете, встречаются неверные даты рождения Валентина: 26 и 27 апреля, 9 и 13 мая и т. д. Некоторые исследователи ошибочно определяют в качестве места крещения Валентина Войно-Ясенецкого Иоанно-Предтеченский собор. В какой-то мере это связано с тем, что в 1997 году на фасаде Иоанно-Предтеченского храма установлена табличка с текстом: «Святитель Лука (В. Ф. Войно-Ясенецкий) архиепископ Симферопольский и Крымский, доктор медицинских наук, профессор хирургии. Родился (14) 27 апреля 1877 г. в Керчи, принял крещение 1 (13) мая 1877 г.».

12

По другим данным, в Херсон выезжала лишь Мария Дмитриевна Ясенецкая-Войно. Обстоятельства и причины ее поездки не известны.

13

Е. И. Каликинская в своей книге «Детство со святителем Лукой по воспоминаниям родных и близких святителя Луки Крымского» (М., 2020) на с. 15 передает следующую информацию Н. Н. Сидоркина о нем: «Отец мамы – Павел Феликсович – был младшим братом Валентина Феликсовича, личностью незаурядной. Закончил юридический факультет Киевского университета и консерваторию по классу фортепиано. В годы Первой мировой войны получил чуть ли не все мыслимые награды, а в 37 лет погиб в гражданской войне, сражаясь на стороне красных. Недавно были найдены документы в архиве Красной Армии 1919 г., подтверждающие это». Правда, в книге не раскрывается, о каких документах идет речь. Не соответствует дате рождения и указанный возраст гибели Павла.

14

ГА ХО. Ф. 169. Оп. 1. Д. 11. Л. 138 об., 139.

15

Первоначально, проживая в Керчи, в 1886–1887 годы, Валентин обучался в приготовительном и первом классах Керченской Александровской мужской гимназии. При переезде семьи в Кишинев, он продолжил учебу в Кишиневской 2-й гимназии.

16

Цит. по: Пузин Н. П. Несколько штрихов к биографии профессора В. Ф. Войно-Ясенецкого, архиепископа Луки (По неопубликованным письмам и воспоминаниям) // Вестник РХД. 1994. № 170. С. 205–207. Ксерокопия письма опубликована, см.: Георгий (Орабей), иерей. Подвижник веры и науки. Пастырское служение архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2020. С. 37–41.

17

См., например, Каликинская Е. Народный врач, ученый подвижник: Войно-Ясенецкий (святитель Лука Крымский) в Переславле-Залесском. М., 2017. С. 6.

18

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 13.

19

Хирьяков А. М. (1863–1940) – русский писатель и поэт, литературный критик, журналист, мемуарист. Неоднократно бывал в Ясной Поляне и общался с Л. Н. Толстым. Последователь учения Толстого, член Комитета по изданию его произведений, сотрудничал в толстовском издательстве В. Г. Черткова «Посредник». После Октябрьской революции эмигрировал из России, обосновался в Польше. Сотрудничал в русской эмигрантской печати.

20

См. ксерокопию письма: Георгий (Орабей), иерей. Подвижник веры и науки. Пастырское служение архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2020. С. 35.

21

См.: Георгий (Орабей), иерей. Подвижник веры и науки. Пастырское служение архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2020. С. 44.

22

ГА РФ. Ф. 9506. Оп. 77. Д. 343. Л. 2.

23

Споров Б. Ф. Воин Христов. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). М., 2015. С. 24.

24

Цит. по: Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 45–46.

25

Крестный путь святителя Луки (Войно-Ясенецкого): жизнеописание, чудеса, акафист. М., 2018. С. 38.

26

Город Ардатов основан в 1688 году. В начале XX века в городе насчитывалось 5841 житель, 924 дома, два православных собора, три православных церкви и одна часовня; женская прогимназия, уездное училище, три городских начальных училища и волостное начальное училище, 39 лавок и 70 магазинов для склада товаров, четыре кожевенных и два овчинных завода; пивоваренный, солодовенный, кирпичный заводы; спичечная фабрика и 12 мукомольных мельниц.

27

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. C. 54.

28

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 17.

29

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 56.

30

В 1862 году в деревне было 40 дворов, проживало 832 человека (390 мужского пола и 442 женского). Население деревни до 1905 года было приписано к приходу Георгиевского храма соседнего села Игино. В 1905 году в Верхнем Любаже был возведен деревянный храм, освященный в честь Димитрия Солунского. В 1935 году храм был закрыт, а здание отдано под сельский клуб. В 1980-е годы пожар почти полностью уничтожил деревянное здание храма, но оно было восстановлено в кирпичном исполнении и послужило людям до 1998 года как сельский дом культуры. В тот же год здание было возвращено православной общине.

31

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 60–61.

32

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 18–19.

33

Невроматозный элефантиаз лица, плексиформная неврома // Хирургия. 1908.

34

Случай ретроградного ущемления кишечной петли в паховой грыже // Хирургия. 1908.

35

О способах анестезии, наиболее удобных в земской практике // Врачебная газета. 1908. № 47. С.1365–1392.

36

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 19.

37

Китай или мы. 1904. С. 114–120.

38

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 67.

39

См.: Летопись хирургического общества в Москве. 1909. № 2. С. 20–22.

40

Описание истории земского здравоохранения, в том числе и больницы в Переславле-Залесском, см.: Исторические очерки переславской медицины. Переславль-Залесский, 2007.

41

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 82.

42

Отчет о деятельности Переславской земской больницы за 1912–1913 гг. Владимир на Клязьме, 1914. С. 5.

43

Отчет о деятельности Переславской земской больницы за 1914 г. Владимир на Клязьме, 1915. С. 4.

44

Цит. по: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 21–22.

45

См. Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 22.

46

Владимир (Богоявленский) (1848–1918) – митрополит Киевский, первенствующий член Святейшего синода. Убит 25 января 1918 года в Киево-Печерской лавре неизвестными людьми при невыясненных обстоятельствах.

47

Димитрий (Сперовский) (1865–1923) – в 1911–1917 годах епископ Рязанский. Председатель Рязанского отдела Союза русского народа (СРН), член Совета монархических съездов.

48

ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 107. Л. 1а об.

49

Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. № 3.

50

См.: Программы политических партий России. Конец XIX – начало XX в. М., 1995.

51

ВЦОВ. 1917. № 9.

52

Цит. по: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 99—100.

53

Впоследствии сквер, где захоронили павших, был переименован в Сквер Коммунаров. Позже здесь же хоронили видных партийных и государственных деятелей Узбекской ССР, в том числе и председателя Центральной контрольной комиссии компартии Узбекистана М. П. Кафанова (1923). В его честь сквер переименовали. В 1962 году в сквере был открыт «Вечный огонь». В тот же год на площади недалеко от Железнодорожного вокзала состоялось торжественное открытие памятника 14 туркестанским комиссарам.

В 1992 г., после получения Узбекистаном независимости, в сквере Кафанова демонтировали Вечный огонь и памятники всем захороненным здесь. Прах комиссаров и почетных граждан бывшей советской республики был перезахоронен на «коммунистическом кладбище» Ташкента, где установили семь маленьких одинаковых памятников, выстроенных в ряд, которые скорее напоминают семейное захоронение, чем официальную могилу. Никаких упоминаний о событиях прошлого – историческое беспамятство! В 1996 году был демонтирован и памятник 14 туркестанским комиссарам.

54

Цит. по: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 25.

55

См.: Лисичкин В. А. Военный путь святителя Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2011.

56

Она очень любила троих младших детей, особенно самого младшего, Валю, и скончалась в доме Валентина Валентиновича Войно-Ясенецкого, дожив до глубокой старости.

57

Полностью текст письма патриарха Тихона М. И. Калинину см.: ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д. Н-1780). Т. 29. Л. 54.

58

Известия. 1922. 14 мая.

59

ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д. Н-1780). Т. 13. Л. 153.

60

Имеются в виду подписавшие записку А. Введенский, Е. Белков и С. Калиновский.

61

ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д. Н-1780). Т. 13. Л. 153.

62

ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 251. Л. 12 об.

63

Цит. по: Одинцов М. И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953 гг. М., 2014. С. 114–115.

64

Деяния II Всероссийского Поместного собора православной церкви. М., 1923. С. 2.

65

Позднее доклад А. И. Введенского был опубликован отдельной брошюрой «За что лишили сана патриарха Тихона?» (М., 1923).

66

Напомним, что и на Поместном соборе 1917/18 года были противники восстановления патриаршества.

67

Деяния II Всероссийского Поместного собора православной церкви. М., 1923. С. 2.

68

См.: Туркестанская правда. 1923. 1 мая.

69

Лисичкин В. А. Крестный путь святителя Луки. Подлинные документы из архивов КГБ. М., 2001. С. 73.

70

Сергий (Лавров) (1878–1937) – в 1917 году заштатный епископ, проживал в Киеве. Накануне Поместного собора выпустил брошюру «Кризис православия, или Правда о Русской церкви». В ней он дал отрицательную оценку восстановлению патриаршества и изложил свое понимание церковных реформ: замена «мертвого» языка в богослужении на живой русский; пересмотр и сокращение богослужебного чина; изменение одежды и внешнего вида клириков; избрание архиереев из белого духовенства; второбрачие для вдовых священников. В 1918−1919 годах перешел в англиканство. В 1920 году возвратился в лоно Матери-Церкви и был поставлен во вновь учреждeнную Новороссийскую и Черноморскую епархию, недавно реорганизованную из Сухумской. Хотя большинство епископата Высшего Временного Церковного управления на Юге России эмигрировало, он остался в России. Был арестован и отправлен в Москву, а оттуда в ссылку в Великий Устюг.

71

Цит. по: Лисичкин В. А. Крестный путь святителя Луки. Подлинные документы из архивов КГБ. М., 2001. С. 31.

72

Храм был разрушен в 30-е годы ХХ века. 19 апреля 2018 года в Пенджикенте состоялась закладка храма-часовни в честь святителя Луки, архиепископа Симферопольского.

73

Приветствие, произносимое в честь епископа, когда он дает благословение пастве. В переводе на русский язык означает: «Владыку и архиерея нашего, Господи, сохрани на многая лета!».

74

См.: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М. 1995. С. 38.

75

Лука (Войно-Ясенецкий), архиепископ. «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 40.

76

Туркестанская правда. 1923. 12 июня.

77

Цит. по: Борисова О. В. Гонимы, но не оставлены: Ташкентская и Среднеазиатская епархия. 1943–1961. М. 2019. С. 31–32.

78

Туркестанская правда. 1923. 1 августа. Белый епископ (беседа с епископом Николаем Кобловым).

79

Туркестанская правда. 1923. 1 августа. Белый епископ (беседа с епископом Николаем Кобловым).

80

Любопытно, что спустя три десятилетия, в 1955 году, этот сюжет вновь всплывет. Уполномоченный Совета по делам Русской православной церкви по Крымской области Яранцев так описал свое посещение архиепископа Луки: «После рассказа епископа о его жизнедеятельности, он, наклонившись ко мне, тихо сказал: “Я бы мог стать большевиком”. Это его сообщение я понял, как внезапно возникшее чувство сожаления о его прошлой лечебной деятельности, и так же тихо сказал ему, что если бы он вместо Иннокентия встретился с большевиком, который мог бы оказать иное влияние. Он понял, что этот разговор может принять для него нежелательный оборот, и он поспешил заверить, что с детства был религиозным человеком, а религия преследовалась властью» (ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 1282. С. 69).

81

Имеются в виду представители обновленческого движения.

82

Даже, когда книга все же выйдет первым изданием в 1934 году, надпись «епископ Лука» будет снята.

83

ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д. Н-1780). Т. З. Л. 63—63об.

84

РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 118. Л. 19.

85

РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 118. Л. 20.

86

Цит. по: Одинцов М. И. Жребий пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина). 1865–1925. М., 2021. С. 525.

87

Туркестанская правда. 1923. 11 сентября.

88

На сегодняшний день вопрос, в каком именно доме по улице Ручейной (Фефелова) проживал святитель Лука в городе Енисейске в 1924 году, представляется открытым. Высказываются предположения о других постройках.

89

Цит. по: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 123.

90

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 164–165.

91

См.: ГА РФ. Ф. Р-3917. Оп. 13. Д. 143. Л. 186–191.

92

См.: Ходаковская О. «Как мелко, глупо то, чего я домогался…» Взлеты и падения епископа Сергия (Лаврова) // Восток Свыше. Духовный, литературно-художественный журнал. Выпуск XL № 1–2. Январь – июнь. Ташкент, 2016. С. 20–21.

93

Ходаковская О. «Как мелко, глупо то, чего я домогался…» Взлеты и падения епископа Сергия (Лаврова) // Восток Свыше. Духовный, литературно-художественный журнал. Выпуск XL № 1–2. Январь – июнь. Ташкент, 2016. С. 21.

94

Ходаковская О. «Как мелко, глупо то, чего я домогался…» Взлеты и падения епископа Сергия (Лаврова) // Восток Свыше. Духовный, литературно-художественный журнал. Выпуск XL № 1–2. Январь – июнь. Ташкент, 2016. С. 21.

95

См.: Вестник Св. Синода Православной Российской церкви. 1927. № 4–5. С. 30.

96

Цит. по: Ходаковская О. «Как мелко, глупо то, чего я домогался…». Взлеты и падения епископа Сергия (Лаврова) // Восток Свыше. Духовный, литературно-художественный журнал. Выпуск XL № 1–2. Январь – июнь. Ташкент, 2016. С. 22.

97

См., подробнее: Одинцов М. И. Декларация митрополита Сергия от 29 июля 1927 г. и борьба вокруг нее // Отечественная история. 1992. № 6.

98

См.: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 67.

99

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 195.

100

Уреклян (Уреклянц) Г. А. (псевдоним Эль-Регистан) (1899–1945) – начинал журналистскую карьеру в газетах «Правда Востока» и «Узбекистанская правда». Статьи о «деле Михайловского» стали трамплином для его дальнейшей карьеры. В начале 1930-х годов переехал в Москву и стал корреспондентом газеты «Известия»; писал фельетоны, очерки, путевые заметки (Беломорканал, Балхаш, Караганда, Тянь-Шань, Кузбасс, Магнитка, Сталинградский тракторный завод, Уралмаш, Сибмаш). Участвовал в Каракумском автопробеге, арктических перелетах. В годы Великой Отечественной войны был фронтовым корреспондентом газеты ВВС «Сталинский сокол», капитан. В 1943 году соавтор (совместно с Сергеем Михалковым) слов Государственного гимна СССР. Скончался в Москве, похоронен на Новодевичьем кладбище.

101

Цит. по: Крестный путь святителя Луки (Войно-Ясенецкого). Жизнеописание, чудеса, акафист. М., 2018. С. 319–320.

102

Цит. по: Дамаскин (Орловский), архимандрит. Житие священноисповедника Луки (Войно-Ясенецкого), архиепископа Симферопольского и Крымского. Козельск, 2018. С. 69.

103

Алферов М. В. (1883–1941) – в 1925–1936 годах заведующий хирургическим отделением Советской больницы Архангельска, являвшейся самым крупным лечебным учреждением города. В дальнейшем профессор хирургии Архангельского медицинского института, доктор медицинских наук.

104

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 75.

105

ГА РФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 819. Л. 30, 31–31 об.

106

ГА РФ. Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 986. Л. 217–217 об., 218, 219, 220.

107

Поляков В. А. Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий (К 80-летию со дня рождения) // Хирургия. 1957. № 8. С. 130.

108

ГА РФ. Ф. 9506. Оп. 77. Д. 343. Л. 4.

109

Дамаскин (Орловский), архимандрит. Житие священноисповедника Луки (Войно-Ясенецкого), архиепископа Симферопольского и Крымского. Козельск, 2018. С. 83.

110

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 80.

111

Дамаскин (Орловский), архимандрит. Житие священноисповедника Луки (Войно-Ясенецкого), архиепископа Симферопольского и Крымского. Козельск, 2018. С. 84.

112

Цит. по: Споров Б. Ф. Воин Христов. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). М., 2015. С. 88.

113

Барский А. В. (1913–1989) – хирург, профессор, долгие годы возглавлял кафедру общей хирургии Куйбышевского медицинского института. В 1939 году окончил Ленинградский медицинский институт. По распределению направлен в районную больницу села Большая Мурта Красноярского края. С будущей женой Ниной, тоже врачом, познакомился в поезде и свадьбу сыграли уже в Большой Мурте в мае 1940 года. В годы Великой Отечественной войны работал хирургом в военных госпиталях Западного, Волховского, Ленинградского фронтов. Написал воспоминания об этом времени: «Штыком и скальпелем: Записки фронтового хирурга». Куйбышев, 1986. Похоронен на Центральной аллее кладбища Рубежное города Самары.

114

Цит. по: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 146.

115

Цит. по: Споров Б. Ф. Воин Христов. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). М., 2015. С. 93.

116

Остеомиелит – тяжелый инфекционно-воспалительный процесс, поражающий все элементы кости.

117

ЦАМО РФ. Ф. 1515 ЭГ. Оп. 16174. Д. 4. Л. 5, 12, 18.

118

ГАКК. Ф. Р-1384. Оп. 2. Д. 79. Л. 125.

119

ГАКК. Ф. П-26. Оп. 13. Д. 530. Л. 5.

120

ГАКК. Ф. П-42. Оп. 5. Д. 77. Л. 1.

121

Цит. по: Споров Б. Ф. Воин Христов. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). М., 2015. С. 96–97.

122

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 151.

123

Правда о религии в России. М., 1942. С.141–142.

124

Правда. 1943, 5 сентября.

125

Лебедев А. М. (1887–1958) – протоиерей. В 1948 году пострижен в монашество с именем Филарет, возведен в сан архимандрита и рукоположен во епископа Рязанского и Касимовского. В 1951 году возведен в сан архиепископа. С 1951 года возглавлял Рижскую и Латвийскую епархию. Погребен у алтаря Скорбященского храма в Мичуринске.

126

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 2а. Л. 40–40 об.

127

ГА РФ. Ф. Р- 6991. Оп. 1. Д. 9. Л. 3.

128

ГА ТО. Ф. Р-5220. Оп. 2. Д. 117. Л. 17.

129

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 7. Д. 72. Л. 46.

130

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 9. Л. 33.

131

В дальнейшем Софья Ивановна, будучи лютеранкой по рождению, пожелала перейти в православие. Владыка пригласил ее к себе в дом, беседовал с ней, подготовил к переходу в православную веру. Она стала очень близким ему человеком и после отъезда владыки в Симферополь долго с ним переписывалась.

132

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 7. Д. 72. Л. 19.

133

См.: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 168–169.

134

Цит. по: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 163–164.

135

Слово. 1991. № 3. С. 49.

136

Тамбовская правда. 1946. 29 января. Некоторое время спустя информация о присуждении иерарху Русской православной церкви Сталинской премии была опубликована в «Журнале Московской патриархии».

137

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 328.

138

Цит. по: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 170–171.

139

Цит. по: Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…». Автобиография. М., 1995. С. 172–173.

140

Официальная информация о работе Архиерейского собора была опубликована в «Журнале Московской патриархии». См. статью «Собор епископов Русской православной церкви (21–23 ноября 1944 г.)» // ЖМП. 1944. № 12. С. 5—15.

141

Журнал Московской патриархии. 1944. № 12. С. 5–6.

142

Казем-Бек А. Л. Жизнеописание Святейшего патриарха Московского и всея Руси Алексия I // Богословские труды. Вып. 34. М., 1998. С. 137.

143

Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 349.

144

Отдельные пункты Положения вызвали живое обсуждение. См.: ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 39–44.

145

См.: ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 46–52.

146

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 52–56 об.

147

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 62об.-74об.

148

См.: ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 2а. Л. 119–119 об.

149

См.: ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 66 об. – 68.

150

Председательствующий на заседании митрополит Алексий (Симанский) ответил Луке, что по изучении этого вопроса выяснилось, что в Русской церкви патриарха никогда не избирали жребием, кроме как на Соборе 1917/1918 года.

151

Так в тексте. Наверное, здесь опечатка, и следовало бы читать: «это».

152

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 3. Л. 248–249.

153

См.: Одинцов М. И. Жребий пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина). 1865–1925. М. 2021.

154

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 58–60.

155

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 58 об. – 60.

156

О состоявшемся приеме участников Архиерейского собора в Совете по делам Русской православной церкви в «Журнале Московской патриархии» была опубликована статья «Прием в Совете по делам Русской православной церкви при СНК СССР участников Собора епископов 24 ноября 1944 г. (Впечатление участника)» // ЖМП. 1944. № 12. С. 16–20.

157

Цит. по: Патриарх Сергий и его духовное наследство. М., 1947. С. 308–309.

158

Отметим, что епископ Мануил опоздал к началу Собора из-за снежных заносов на железнодорожных путях.

159

Известия. 1945. 4 февраля.

160

Журнал Московской патриархии. 1945. № 2. С. 49. Справедливости ради, следует указать, что был еще один архиерей, который считал примененную систему выборов патриарха на Поместном соборе 1945 года, не соответствующей «букве постановления Московского собора 1917–1918 гг.». Это был митрополит Северо-Американский Вениамин (Федченков). Правда, это не помешало ему и быть на Соборе, и голосовать за митрополита Алексия (Симанского), и «почтительнейше сыновне поздравить» вновь избранного патриарха.

161

Ксерокопию телеграммы от 29 декабря 1944 года от управделами Московской патриархии протоиерея Николая Колчицкого в адрес архиепископа Тамбовского Луки (Войно-Ясенецкого) см.: Георгий (Орабей), иерей. Подвижник веры и науки. Пастырское служение архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2020. С. 181.

162

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 21.

163

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 32. Л. 142.

164

Врачу благий и милостивый. Симферополь. 2018. С. 94.

165

Лисичкин В. А. Крестный путь святителя Луки. Подлинные документы из архивов КГБ. М., 2001. С. 418.

166

Святитель Лука / Сост. Е. И. Круглова. М., 2019. С. 190–191.

167

См.: Поповский М. А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. СПб., 2022. С. 401; Кротов Я. Советский святой // Московский комсомолец. 1996. № 24. С. 34; Георгий (Орабей), иерей. Подвижник веры и науки. Пастырское служение архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2020. С. 182–184; Дамаскин (Орловский), архимандрит. Житие священноисповедника Луки (Войно-Ясенецкого), архиепископа Симферопольского и Крымского. Козельск, 2018. С. 131.

168

ЖМП. 1945. № 3. С. 9. Приведем и такой малоизвестный факт из взаимоотношений митрополита Алексия (Симанского) и архиепископа Луки. Когда на встрече в Совете с Алексием 5 декабря 1944 года Карпов сообщил, что имеется информация об оппозиционных в отношении Алексия настроениях Луки, то тот ответил, что «считает архиепископа Луку больным человеком и думает, что его влияние на других епископов исключается». См.: ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 4. Л. 58–58 об.

169

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 34а. Л. 33–33 об.

170

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 7. Д. 72. Л. 3.

171

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 7. Д. 72. Л. 67.

172

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 84.

173

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 34а. Л. 57–59.

174

ЖМП. 1944. № 8. С. 4—11.

175

ГА РК. Ф. Р-2647. Оп. 1. Д. 3. Л. 13–14.

176

Цит. по: Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого). Сборник документов / Сост. протоиерей Николай Доненко, С. Б. Филимонов. Симферополь. 2010. С. 37.

177

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 7. Д. 72. Л. 129–130.

178

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 490. Л. 43.

179

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 7. Д. 72. Л. 42. На письме есть приписка Луки следующего характера: «Надо требовать открытия синодальной типографии и протестовать против того, что верующий народ оставлен без Библии и даже Нового Завета. А. Л.». Есть и помета Карпова, ознакомившегося с письмом архиепископа: «В дело Луки. К.».

180

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 7. Д. 72. Л. 167–168.

181

ГА РФ. Ф. Р-6991. Оп. 4. Д. 15. Л. 16–17.

182

Красный Крым. 1946, 3 декабря.

183

Если совпадения случаются… то, видно, они предпосланы свыше. 18 марта 1996 года были обретены мощи архиепископа Луки, а 18 марта 2014 года обрел свободу Крым: подписан Договор о принятии Республики Крым в состав России и образовании на территории РФ новых субъектов!

184

Ныне – храм Троицкого женского монастыря.

185

Ниже публикуется одна из Справок. Остальные Справки опубликованы, см.: Лисичкин В. А. Лука, врач возлюбленный. Жизнеописание святителя и хирурга Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2017. С. 384–388.

Content

Михаил Одинцов
Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Судьба хирурга и Житие святителя

Глава 1 Родословная. Детство и юность. Выбор пути 1877–1905

Глава 2 Земский доктор 1905–1917

Земская медицина в Российской империи

Симбирская губерния. Город Ардатов. 1905

Курская губерния. Деревня Верхний Любаж, город Фатеж. 1905–1908

Работа над диссертацией. Москва. 1908–1909

Саратовская губерния. Село Романовка. 1909–1910

Владимирская губерния. Город Переславль-Залесский. 1910–1917

Глава 3 Туркестан 1917–1923

Медицинское служение людям. Ташкент

На пути духовного служения: священник, епископ

Глава 4 Годы арестов, тюрем, ссылок 1923–1942

Первый арест и ссылка. Туруханский край. 1923–1926

Возвращение в Ташкент. 1926–1930

Второй арест и архангельская ссылка. 1930–1933

Третий арест и ссылка в Красноярский край. 1937–1942

Глава 5 Возвращаясь к церковному служению 1942–1944

Красноярская епархия

Совет по делам Русской православной церкви при СНК СССР: формирование и основные направления деятельности

Глава 6 На Тамбовской кафедре 1944–1946

Возрождение епархиальной жизни

На путях милосердного служения

Участие в общецерковной жизни

Глава 7 На родной земле. Крымская кафедра 1946–1961

Православие в Крыму в военный и послевоенный периоды

Бои вокруг церковных зданий

Клир и паства Крымской епархии

Общецерковная жизнь в Советском Союзе

На службе здоровья людей. Научные связи и исследования

Кончина архиепископа Луки и прощание с ним

Послесловие

Основные даты жизни и деятельност архиепископа крымского луки (войно-ясенецкого)

Основные источники и литература

Примечания