Олег Рой

Будем как боги

Горы трупов сложат на площадях,

и миллионы людей унесёт безликая смерть.

Города с миллионами жителей не найдут достаточно рук,

чтобы хоронить умерших,

а многие деревни будут перечёркнуты одним крестом.

Никакое лекарство не сможет остановить белую чуму.

Г.Распутин

Часть I: Алхимик

Четвертое июня 2026 год

Сверкая мигалками и подвывая сиреной, машина «Скорой помощи» ворвалась во двор новой муниципальной больницы экстренной помощи города Ричмонд штата Вирджиния. Такие больницы появились после пандемии Ковид-19. Самое печальное (для властей США) было то, что большую часть времени они «проедали деньги бюджета». Хотя эта больница вовсе не простаивала: в ней постоянно принимали тех, кто не мог позволить себе медицинскую страховку. Помощь им, конечно, оказывалась в минимально необходимых пределах. Но маргинальный контингент пациентов и не особо чуткое отношение врачей уже снискали подобным больницам дурную славу.

Два темнокожих медбрата вытащили носилки с пациентом, укутанным в термоодеяло. Лицо пациента было в крови, на губах пузырилась розоватая пена.

Навстречу санитарам вышел молодой врач – блондин, красивый, как ангел. В губах у ангела дымилась дешевая сигарета, пахнущая плохим табаком и какой-то химией.

– Кого вы, черти, принесли? – поинтересовался доктор.

– Авария, – ответил один из санитаров. – На девяносто пятой вписался в отбойник, потом вылетел за ограждения, благо, место ровное.

– Сильно побился? – спросил врач.

– Да нет, – ответил санитар, видимо, тот, что был старше. – Пару ребер об руль сломал, морду раскроил, а больше ничего. Странно, что он без сознания. Может, что-то отбил?

– И давно он в таком состоянии? – уточнил врач.

– С того момента, как его нашли, – ответил медбрат.

– Странно, – зевнул доктор. – Везите его на панораму, посмотрим, что у него внутри.

И тут ожила система общего оповещения:

– Внимание, персонал, – сообщил приятный женский голос, – приготовиться к приему пациентов. Код – мейдей, Вашингтон, судя по всему, либо массовое отравление чем-то, либо, que la Santísima Virgen nos salve de esto, новая зараза. В Ди-си по больницам аврал, «Скорые» велели отправлять в окрестные штаты.

Доктор сплюнул:

– Ну, что за напасть! Раз в полгода – какой-нибудь вирус. И ведь лето на дворе, не зима. Боже, храни Америку, – он взглянул на санитаров, все еще стоявших рядом с ним, – и чего вы ждете, чаевых? Или чтобы он сдох, пока вы прохлаждаетесь? Забыли, где у нас панораму делают?

Санитары поспешили убраться, унося с собой пациента.

– Зарегистрировать его не забудьте! – крикнул им вслед доктор. – Документы-то у него есть?

Санитары не ответили.

У нового пациента документов не было. Машина, на которой он разбился, была взята в каршеринг по левому кьюар-коду – так делали многие. Смартфон пациента в ходе аварии разбился, превратившись в труху при ударе об руль.

И не только смартфон.

Если бы санитары знали, что именно они привезли в больницу…

Если бы доктор знал, провожая взглядом своих подопечных, что жить им осталось меньше недели.

Как и ему самому. Впрочем, как и большинству жителей города Ричмонд, штат Вирджиния.

⁂

Декабрь 2025 год

Тед Орлофф думал о ритуалах.

Почта давным-давно стала электронной. На его почтовый ящик ежедневно приходят сотни писем. Половина из них – счета. Другая половина – разного рода спам, реклама явная и скрытая. Впрочем, последнюю категорию отсеивает специальное «сито» спам-фильтров, прорывается через него немногое. Между спамом и спам-фильтрами идет нешуточная война, как между бактериями и антибиотиками.

Бр-р… плохое сравнение.

Иногда на почту приходит какая-то рассылка, на которую подписывался хозяин ящика. Порой по почте могут срочно сбросить черновик документа. Но все самое важное все равно передается на бумаге, хотя первая четверть XXI века закончилась.

Цифровая экономика? Интернет вещей? Ну-ну. А все важное по-прежнему доверяют бумаге.

Или, в данном случае, картону.

Тед порылся по карманам. Бумажник он не носил, только кредитницу.

Когда последний раз держал в руках наличные? А Бог его знает. Он же не мафиози. Честные люди расплачиваются кредитками.

Честных – большинство, так что наличный доллар, сильно подешевевший, но все еще являющийся одной из признанных мировых валют, в основном, ходил в слаборазвитых странах Африки и Юго-восточной Азии, где ему пока доверяли.

К счастью, у Теда завалялась сотенная. Он достал ее и передал курьеру.

– Надеюсь, там не сибирская язва? – улыбнулся он.

Курьер-афроамериканец ощерился во все тридцать два зуба:

– Если б там была сибирка, хрена с два я бы это повез, – сказал он. – Я себе не враг. И денег мне, кстати, не надо.

– А ты знаешь, что там? – удивился Тед.

Афроамериканец вновь продемонстрировал ряд прекрасных белых зубов:

– А то! Там приглашение. А вот куда – не скажу, это очень круто. Предлагаю ознакомиться лично. Можно в моем присутствии, если, правда, боитесь споров какой-то гадости.

– А откуда тебе известно, что в конверте, бро? – манера держаться у курьера нравилась Теду. Никакой наигранности, никакого внутреннего напряжения. Он, как хороший актер, играл роль… и Тед решил ему подыграть.

– А, так я не представился, – заметил курьер. – Меня зовут Скайуокер Браун, я студент Весткост Менеджмент, а главное – член «Стигма-три».

При этом темнокожий джедай стащил с левой руки перчатку, и продемонстрировал Теду перстень, на котором причудливо переплетались три греческие буквы стигма – не очень известные буквы, которые, как правило, не фигурировали в названии почетных обществ, или, как их называли, обществ греческих букв.

Именно поэтому четверть века назад молодой, бедный, но очень амбициозный югославский студент, до этого тщетно пытавшийся вступить в какое-то из почетных студенческих сообществ, выбрал их для своего собственного.

И у Теда был точно такой же перстень, правда, больше по размерам.

– А номер-то у тебя какой? – спросил Тед, широко улыбаясь.

– Триста восемьдесят один, – ответил Скайуокер. – А у Вас – тройка. Потому я к Вам и приехал – триста восемьдесят один равняется трем.

На каждом курсе членами «Стигмы-три» могли стать только восемнадцать студентов – потому, что из двух сотен однокурсников Гарри Фишер в свое время сумел привлечь только восемнадцать.

Тед был третьим, кто по приколу решил присоединиться к «древнему и почетному» обществу. Но с тех пор успел выпуститься уже двадцать один курс. А в двадцать втором потоке третьим членом общества стал Скайуокер.

Тед по-новому посмотрел на своего курьера – вступить в «Стигму-три» было непросто. Места в этом обществе не продавались, как в других. Ни деньги, ни связи – только сила личности, какой-то особый талант могли открыть двери в тайники «Стигмы-три». Но оно того стоило: кроме особой стипендии от самого Гарри Фишера (которую тот выплачивал, даже когда весь его бизнес лёг в глубокий нокдаун после авантюры с кометой), членство в обществе гарантировало связи, открывавшие двери в почти любые кабинеты, от Овального до закрытых совещательных комнат Пентагона, Лэнгли, Уолл-стрит…

Для таких, как Тед или Скайуокер это было равносильно тому, чтобы поймать за хвост золотую рыбку. Тед был уверен, что его курьер родом из какой-то дыры вроде Бронкса, или вообще откуда-то из штатов Скалистых гор. Он сам был из семьи русских эмигрантов с Брайтон-бич. Его отец не был никаким Орлоффом, он, наверное, даже Орловым не был – мать приехала в США уже беременной, и личность отца так и осталась для Теда, урождённого Федора Орлова, абсолютной загадкой. Мать носила прозаическую фамилию Рябец.

В принципе, американцам всегда было пофиг, Орлофф ты или Рябец – все равно, шансы куда-то пробиться и чего-то добиться у тебя были мизерные.

Но Тед пробился, добился, и в свои сорок семь был директором департамента в… впрочем, не важно где. Он здоровался за руку с сенаторами, играл в гольф с конгрессменами, и иногда встречался на рождественском молебне в Белом доме с кем-то из «Стигмы-три». Но никогда не забывал, что для него сделало их почти шутовское тайное общество. И лично Гарри Фишер.

С самим Гарри он говорил лишь однажды с момента их выпуска.

Это случилось через пару месяцев после кометы. Тед взял чартер в Гаагу, где находился Гарри, арестованный по делу Ройзельмана. Он предложил Гарри своих адвокатов. Тот отказался:

– Не хватало еще, чтобы и ты замазался.

Тед настаивал, Гарри не уступал, наконец, Орлофф сдался и сказал, что, если что-то будет нужно, пусть Гарри обращается к нему непосредственно. А потом узнал по своим каналам номер его счета, и перевел туда шестьдесят миллионов юаней с одного из своих анонимных счетов. И искренне надеялся, что Гарри об этом не узнает…

– И что же, все семнадцать встретятся со своими наследниками? – спросил он у Скайуокера.

– Кроме шестого, – кивнул тот.

– Ах, да… – Тед и забыл совсем.

Их номер шесть, Вальтер Пискорский, блестящий политик, баллотировавшийся в Сенат от Демократической партии, неожиданно покончил с собой. Почему – так и осталось тайной; слухов было много, но достоверной информации по этому делу не смог раздобыть даже Тед, хотя на свои источники он никогда не жаловался.

– Не будем о грустном, – заметил Скайуокер. – Если Вы не хотите, чтобы я присутствовал при вскрытии пакета, я, пожалуй, пойду…

– Постой, – сказал Тед. – У тебя мобилка с собой?

– Кто ж в наше время без коммуникатора? – Скайуокер закатал рукав, показывая браслет – последний писк смартфонной моды. – А что?

– Запиши мой номер, – сказал Орлофф. Скайуокер смутился, но, вызвав виртуальную клавиатуру, записал продиктованные цифры. – Скоро у тебя выпуск. Каким бы крутым ты не был, наверху будут видеть молодого афроамериканца с большими амбициями. А если «Стигма-три дробь три» скажет волшебное слово – предвзятый взгляд может измениться. Какого черта? Обязательно изменится. Ты знаешь, кто я, – Скайуокер кивнул, – знаешь, что значит мое слово. Будут затруднения – звони, только по пустякам не тревожь. Сначала попытайся сам, а не получится – вот тогда и звони.

– Очень Вам обязан, – кивнул афроамериканец. – Я… простите, я пошлю Вам эсэмэс, возможно, и я Вам чем-то пригожусь?

– Деловой подход, – согласился Тед. – Ну, давай. В стране, откуда я родом, говорили: молодым везде у нас дорога.

– Старикам везде у нас почет, – на «фонетическом» русском ответил Скайуокер.

Тед улыбнулся:

– А ты неплохо подготовился! Двигай давай, шлимазл! Бывай здоров!

– И Вам не хворать, – кивнул посыльный, спрыгивая со ступеней крыльца на глайдер. – Кстати, мы с Вами еще встретимся, если Вы примете предложение.

«Предложение?» – Тед провел взглядом удаляющегося курьера, и поспешил в дом – ему не терпелось узнать, что новенького придумал Гарри. Он всегда был таким фантазером… порой это подводило его под монастырь, как в случае с Ройзельманом, но, в целом, оправдывало себя.

⁂

Январь 2026 год

Борис Койн был доволен собой.

Родители Бориса были стоматологами. Они всегда стремились дать сыну главное в жизни, с их точки зрения – хорошее образование. А Боря любил своих папу и маму, старался их не огорчать, потому учился прилежно, прямо скажем, от души.

Учиться хотелось не всегда. Иногда его тянуло к другим ребятам, в компанию. Но Боря делал над собой усилие – и возвращался к наукам, особенно к своим любимым – биологии и химии. Химия и биология давались ему легко.

После школы его звезда засияла ярче. Сначала бакалаврат и пре-мед в Университете Нью-Гемпшира, сданные с первого раза на очень высокий балл. Потом медицинская школа со стипендией. Затем резидентура. Но еще в медицинской школе его заметила одна из солидных, уважаемых корпораций – «Вита Нова», основанная выходцем из Европы Гарри Фишером.

Фишер был уникален – поднявшись с самого низа, он основал транснациональную корпорацию «Фишер групп», привлек на свою сторону опального гения, Льва Ройзельмана, но дал ему чересчур много свободы. В результате Ройзельман едва не подвел Фишера под монастырь, а «Фишер групп» обанкротилась. После такого удара другой бы уже не поднялся, но не Фишер.

А Гарри Фишера это не сломило, хоть и подорвало ему здоровье. Он из пепла возродил свою компанию, и, уже под новым названием, она отвоевала свой сегмент на рынке кибернетического протезирования и сложной генно-инженерной фармакологии. В частности – структурных наноботов, разработкой которых как раз и увлекся Борис.

Боря рассчитывал привлечь внимание босса, даром, что их разделяло много ступеней пирамиды «Вита Нова». Борис Койн находился в самом низу. Гарри Фишер – на сияющей вершине. Их объединяла разве что принадлежность к почетному обществу «Стигма-три», бессменным Президентом которого являлся как раз Фишер.

Борис не пытался как-то рекламировать себя. Он работал, пытаясь привлечь внимание своими успехами, при этом зная, что его достижения буквально пожирало его непосредственное начальство. Но он верно оценил своего работодателя. С Фишером он даже не встречался, но, в один прекрасный день, его бывший непосредственный руководитель оказался его подчиненным. Продлилось это, правда, недолго – Борису выделили собственную лабораторию и собственный фронт работ.

Весьма интересный фронт работ, между прочим.

Борис был ученым, и никогда, действительно, не задумывался над этической стороной того, что делает. Он, как доктор Франкенштейн на наноуровне, созидал жизнь из мертвых частей. Борис строил наноботов – квазиживые организмы, выполняющие определенную функцию. Его шедевром был разработанный «Вита нова» «убийца зубных щеток» – нанофаг, живущий в ротовой полости и очищающий ее от остатков еды.

Крохотный прожорливый робот с нехитрым именем TBK стал триумфом; вместе с тем, Борис постоянно его совершенствовал.

За TBK последовали другие, например, наноботы, очищающие вдыхаемый воздух. Гадости в воздухе мегаполиса хватало, и «модельный ряд» этих крохотных помощников респиратора постоянно расширялся.

С TBK началась еще одна история, которой суждено было закончиться очень плохо.

Это выглядело как невинный эксперимент – создание кариозного вируса, способного преодолеть защиту «убийцы зубных щеток». Борис, конечно, справился. Потом образец «супер-кариеса» куда-то исчез, а через какое-то время инфекция стала распространяться в штатах «ржавого пояса». Пришлось дорабатывать TBK под новые реалии.

Если бы Борис задумывался о моральных аспектах своей деятельности, возможно, он бы задался вопросом, как связаны между собой пропажа его наработок и внезапно вспыхнувшая квазиэпидемия.

Остолопом Койн не был, и прекрасно понимал, что это не совпадение. Но ему было все равно. Новая версия TBK защищала и от этой напасти. А его труд хорошо оплачивался.

Рыбка заглотила наживку. Очень осторожно Борису стали давать новые задания. Разработать («в целях эксперимента») вирус, устойчивый к какому-то антивирусному препарату. А потом доработать сам препарат для борьбы с этим новым вирусом. Или создать более эффективный. Или нового нанобота – убийцу для этого вируса. Сначала сделать яд, потом противоядие.

За новостями Борис не следил, но, если бы даже узнал, что некоторые из его разработок убивали людей, не особо удивился бы – мало ли что? Жизнь – это большая лотерея. Кто-то вытянул несчастливый билет…

К тому же у Бориса хватало других поводов для беспокойства. Работа была, фактически, его жизнью, и часов досуга было не так много. Потому проводить этот досуг Борис желал с максимальной эффективностью. С максимальным выбросом адреналина.

Он стал играть, и иногда проигрывал довольно много. Еще он решил отомстить за унижения школьных лет, и соблазнил отвергавших его одноклассниц – так, ради мести, не считаясь ни с тратами, ни с их общественным и семейным положением. Просто потому, что имел такую возможность.

За это однажды его избил до полусмерти один из мужей бывшей одноклассницы. В полицию Борис обращаться не стал, а вернувшись на работу – состряпал очень эффективный (и потому не имеющий шанса распространиться после применения) вирус-убийцу, вызывавший сильные мучения.

Патологоанатомы были шокированы и сбиты с толку.

Борис слушал по интернету рассуждения о тупиковых мутациях вирусов и скромно улыбался.

Жизнь Бориса постепенно зашла в какой-то мрачный коридор. Была работа – любимая, но отнимавшая много времени и сил. Были идеи, не востребованные начальством.

Борис хотел чего-то нового, феерического – вместо этого его ждала привычная рутина в цикле «новый вирус – новый антивирусный препарат». Или не вирус, а, скажем, бактерия.

Две супербактерии, созданные им, навели шороху. Одну из них ему позволили «открыть», и даже назвали в его честь – Klebsiella Koheni. Но это уже не радовало…

С другой стороны – у Бориса оставалось мало свободного времени, и в это ограниченное время ему хотелось получить максимум новых ощущений, максимум эндорфинов. Он хватался за разные увлечения, порой, весьма экстремального свойства и часто не совсем законные.

Все это требовало денег. Платили Борису хорошо, но ему все равно было мало. Появились долги. Борис пытался работать больше, для этого подсел на амфетамины. Доходы выросли, но возросших потребностей не покрывали.

Борис начал чувствовать классовую ненависть. Прежде всего, он возненавидел своего работодателя. Борису казалось, что тот живет за его счет. Что, если бы не его работа, у Фишера не было бы ни таких доходов, ни такого положения. Отчасти это было правдой, но лишь отчасти.

И тут Борису улыбнулась удача.

Началось все с того, что Гарри лично появился у него на горизонте, и попросил Бориса поработать над одним файлом.

В файле содержалась методика создания… чего-то. Борис в начале даже не понял, чего именно. Он расспросил Фишера, и тот сказал, что это – препарат, стимулирующий иммунную систему человека.

– Лекарство от СПИДа? – предположил Борис.

– Может быть, – ответил Гарри. – А, возможно, и не только от него.

Записи были спутанными, для того, чтобы понять какой-то фрагмент, приходилось возвращаться в начало, а потом, со следующими фрагментами, становилось ясно, что ты все понял неправильно.

Борис не удержался, и попытался синтезировать описанное, использовав генетический материал своих клеток. Получилось нечто, похожее на вирус, но…

Чем больше Борис исследовал то, что получилось, тем больше понимал: это не просто вирус. Это нечто новое, совершенно непонятное.

Через неделю он доложил Фишеру:

– То, что получилось в итоге – это революция в микробиологии. Я назвал эту вещь Янус, поскольку данный, хм… объект имеет два лица.

– Это как? – не понял Фишер.

– В «прямом положении», – сказал Борис, – этот микроорганизм перезапускает иммунитет человека путем стимулирования вилочковой железы. Но он не просто ее стимулирует, он перепрограммирует всю иммунную систему. По сути, обновленный тимус насыщает кровь «продвинутыми» Т-лейкоцитами. Все функции их я еще не выяснил, но уже знаю – не только СПИД, но и многие, если не все формы рака и аутоиммунных заболеваний полностью купируются этим препаратом.

– Даже так, – сдержано сказал Фишер.

Борис был не впечатлен его реакцией – по его мнению, подобное открытие тянуло на Нобелевку. Поэтому он вынул из рукава еще один козырь:

– Я не проверял это клинически, – сказал он, – но, по теоретическим выкладкам, подобные «продвинутые» лимфоциты способны вызвать регенерацию тканей, и даже обратить вспять процесс старения!

– Это… впечатляет, – согласился Фишер. – Мне нужна полная расшифровка Вашей работы. Вы, наверное, уже мысленно представили себя нобелевским лауреатом?

Борис смущенно кивнул.

– Рано, – охладил его пыл Гарри. – Хотя Нобелевка от нас никуда не убежит. Но до нее – как отсюда до Лос-Анжелеса на четвереньках. Нужны клинические испытания, нужно серийное производство препарата. Сами понимаете, это огромные затраты…

Он побарабанил пальцами по столешнице:

– Я буду искать нам спонсора. Для этого мне и нужны выкладки. Но Вы, кажется, что-то говорили о второй стороне медали?

– Так и есть, сэр, – ответил Борис, – хотя это я еще не исследовал. У нас есть необходимое оборудование, в «Красной» зоне, но, все равно, я опасаюсь….

– Чего? – спросил Фишер с интересом.

– Видите ли, – пояснил Борис, – достаточно поменять в вирионе ДНК на РНК, и мы получим идеального убийцу. Как СПИД, только хуже, потому, что его невозможно остановить. Он тоже берет под контроль тимус, но заставляет его вырабатывать вместо иммунных клеток клетки – убийцы. Плюс своих клонов – в отличие от ДНК-версии, этот Янус стремится заражать других, если так можно выразиться. Пока все это в теории, но появление этих «анти-Т-лимфоцитов» может вызвать что угодно – разной этиологии рак, весь букет аутоимунки, мутацию микрофлоры и микрофауны организма…

– А вот это уже интересно, – заметил Фишер. – Дайте-ка мне все Ваши наработки и по этой части.

– Сэр, – сказал Борис, – я, конечно, все дам, но хочу предупредить – мне кажется, это чудовище лучше держать в пробирке. У обоих лиц Януса очень большая комплиментарность к человеческому организму. Если учитывать, что РНК-версия может передаваться воздушно-капельным путем, заражаемость будет буквально ураганной. Плюс к тому, вирион очень стоек, он может жить автономно около ста пятидесяти дней. А в организме животных – переносчиков – чуть больше года.

– Кстати, Вы сказали, что вирус комплиментарен к человеческому организму, – сказал Фишер. – А к животным?

– Я не проверял на всех, – ответил Борис, – но крысы им не болеют, хотя и переносят. Как с другими видами – понятия не имею. Нужны деньги и исследования.

– Будет Вам и то, и другое, – заверил его Фишер, – что угодно: кошки, кролики, дельфины, шимпанзе. Даже поросята из человеческой ткани, любой каприз. Я найду деньги для этого проекта.

⁂

Январь 2026 год

Марк Кушнир ослабил тугой узел галстука. Он ненавидел галстуки, и мог бы совсем от них отказаться, но… уже привык. Потому он с ненавистью повязывал галстук, с ненавистью его снимал, постоянно теребил его, но все равно не избавлялся от этой удавки.

Щелкнув пальцами, он активировал связь со своей помощницей:

– Энн, у Вас все готово?

– Да, сэр, – ответила Энн.

Она обладала почти модельной внешностью, и от моделей отличалась, по мнению Марка, в лучшую сторону, за счет хорошо очерченной груди почти четвертого размера.

Энн волновала Марка, но, увы – ее саму мужчины не интересовали от слова «совсем», а Марк не хотел портить отношения с прекрасным специалистом банальным харасментом.

Потому, что Энн была действительно хорошим фондовым аналитиком. В ее белокурой головке обитал по-мужски острый и бескомпромиссный ум, не отягощенный при этом иллюзиями, присущими прочим фондовикам. Поэтому единственный анализ рынка, которому Марк доверял, кроме своего, был ее авторства.

Особо умиляло то, что Энн обладала бархатистым, детским голоском, совершенно не подходящим для того, что она говорила. От общения с Энн Марк получал и эстетическое, и интеллектуальное удовольствие. Ее доклады были проверочным камнем для его собственной оценки.

– Зайдите ко мне, – сказал Марк.

Через сорок секунд Энн уже стояла у него на пороге – стройная, одетая в целомудренный бежевый костюм и элегантные туфли – лодочки, и единственными легкомысленными деталями ее облика была брошка в виде летящей на метле ведьмы и розовые тонированные прядки ее от природы светлых волос. В руках у Энн была скромная кожаная папочка с одним-единственным листиком кибербумаги на котором был ее отчет.

Даже не видев этот отчет, Марк мог уверенно сказать, что он был самым достоверным анализом рынка, после его собственного, конечно.

– Проходи, садись, – сказал Марк, указывая на удобное кресло у стола. – Бумагу я сам потом посмотрю, хочу послушать твою оценку. Ты думаешь о том же, что и я?

– Полагаю, да, сэр, – сказала Энн. – Это очевидно для всех, кто имеет глаза. Данные за декабрь показывают, что чуда не произошло.

– Наши дураки так не считают, – заметил Марк. – Они носятся с экономическим ростом, как дурень с писанной торбой.

– Рост есть, – кивнула Энн, – но этот рост, как и сентябрьский, только за счет повышения деловой активности на фондовой бирже. ФРС опять выкупает активы своих компаний по завышенным ценам. Их капитализация растет, но чисто математически.

– Она последние десять лет растет математически, – заметил Марк. – А что по факту?

– Структурные проекты встали, в буквальном смысле, – сказала Энн. – Строительные компании сыты завтраками по горло, реальных денег они не видели уже полгода. Капитальное строительство лежит в нокдауне, переходящем в нокаут. Падение грузоперевозок продолжилось, правительство Грэма попыталось стимулировать ее, отправляя танкеры с биодизелем в Латинскую Америку и закупая обратным ходом русскую нефть в Венесуэле. Какое-то время это работало, но недолго. Сейчас в пути три танкера, остальные стали бункеровщиками в портах мексиканского залива – разгрузку и транспортировку нефти нечем оплатить.

– Да, и старина Кэррингтон продает венесуэльскую нефть на аукционах, – кивнул Марк. – Но покупателей нет, и «Тексас Петролеум» вот-вот объявит о частичном банкротстве.

– Это точно? – спросила Энн, делая какие-то пометки в своем облачном блокноте, который вызвала сразу, как только грациозно присела за стол Марка.

– Это инсайд, – сказал Марк. – А что по электроэнергии?

Он и сам знал, что происходит во всех сферах.

Марк имел имплантированный в мозг чип, связанный с интернетом. Программа чипа постоянно следила за курсами, котировками, отчетностью компаний – и транслировала это Марку прямо на подкорку. У Энн был точно такой же чип, такие же имели и многие другие «волки Уолл-Стрит». Марк считал, что, если бы они их себе засунули, хм… в задний карман джинсов, толку было бы столько же.

– Декабрьское потребление упало, – проворковала Энн. – Лоббисты в панике, сегодня сенатор Шот выступал перед избирателями…

Марк некстати вспомнил, что Данте Габриэль Шот был его однокашником, и даже входил с ним в состав почетного общества… как давно это было? В те годы Марк наверняка подкатил бы к Энн, и плевать на харрасмент, на ориентацию, и все такое…

– …и сказал, что сегодня США генерирует столько же электроэнергии, сколько Нигерия или Камерун. Или Алтайский Край России. Наши мощности стоят. На достройку первого термоядерного реактора нет инвесторов, потому, что выработанное электричество некому продавать. А в России таких уже шесть, в Китае – три, включая самый мощный в мире реактор в провинции Хубэй.

– Сделаем Америку снова великой, – фыркнул Марк.

– Про выступления мэра Нью-Йорка рассказать? – спросила Энн.

– Не надо, – ответил Марк. – И так тошнит. На работу на вертолете летаю. Ты как домой добираешься?

– Вы мне неплохо платите, – заметила Энн. – Беру аэротакси.

– Молодец, – похвалил ее Марк. – А что у нас с запусками спутников? Когда ожидается шестой «Фалкон»?

Пискнул селектор. Марк раздраженно щелкнул пальцами.

– К Вам посетитель, – сообщила темнокожая секретарша.

Марк ее не любил – недостаточно сообразительная. Но заменить не мог – нанял ее по квоте.

– Кто? – спросил Марк. – С какой целью?

Секретарша ответила не сразу, должно быть, задала те же вопросы гостю.

– С личным посланием, – наконец-то, сказала она. – Которое хочет передать лично Вам.

Странно…

– Секьюрити послание проверили? – уточнил Марк. – А то вдруг там бомба?

Он ожидал, что секретарша начнет уточнять у секьюрити, проверили ли они послание, и даже удивился, что она сразу ответила:

– Конечно, проверили. Там только картонный адрес, – и девушка несолидно хихикнула.

Марк ее понимал: с ее точки зрения, картонка в конверте – дикий архаизм.

У него точка зрения была другая.

– Пусть войдет, – сказал он, быстро глянув на Энн.

Та приподнялась:

– Мне уйти?

– Останься, – сказал Марк, выключив селектор. – Это много времени не займет, а нам есть, что обсудить.

Марк ожидал, что войдет курьер – латинос или азиат. Вместо этого, когда двери открылись, на пороге появилась хрупкая рыжеволосая девочка с внешностью балерины. Марк любил балет, и с удовольствием смотрел его в интернете. Европейский, конечно, американский толерантный, читай – гомосексуальный балет – его не вдохновлял.

Марк отметил, что Энн зыркнула на посыльную с интересом. Он ее понимал, хотя лично у него эта девочка какого-то сильного восторга не вызвала. В ней было что-то андрогинное, хотя и с тоном женственности.

– Что там у Вас? – спросил Марк.

Энн чуть откинулась в кресле и немного повернулась – чтобы лучше видеть вошедшую.

– Послание, – ответила девушка, скромно хлопнув глазками. В руках она держала конвертик.

– Энн, возьмите, пожалуйста, – попросил Марк.

Он знал, что Энн будет это приятно. Его помощница поднялась с кресла; ее движения изменились, в них появилась какая-то особая, хищная грация. Она подошла к девочке довольно близко, и взяла у нее пакет, слегка коснувшись ее ладони своими пальцами. Ноздри Энн чуточку дрогнули, словно она принюхивалась к чему-то.

Марк, наблюдая за ассистенткой, почувствовал, что возбужден.

Немного, но совсем чуть-чуть, замедлив, Энн передала пакет Марку и опустилась в кресло.

– Мне подождать, пока Вы ознакомитесь с содержимым? – спросила посланница.

Марк рассеяно кивнул, и распечатал пакет. Давненько ему не приходилось этого делать!

В пакете была только картонная открытка, на передней части которой оказался выполненный золотым тиснением герб – три переплетенные редкие греческие буквы стигма в лавровом венке.

Энн вздохнула.

– Что, Энн, вспомнили альма-матер? – улыбнулся Марк.

– А Вы тоже из «Стигма-три»? – удивилась девушка-курьер.

– Тоже? – с интересом прищурилась Энн.

– Ну, да, – кивнула девушка. – Я – триста восемьдесят пятая, а Вы…?

– Ай-яй-яй, – ласково улыбнулась Энн, – Ну, как не стыдно? Первая женщина – единица, номер триста семь, неужели так трудно узнать?

– Ой… – покраснела посланница. – А Вы так изменились!

– Постарела? – нахмурилась Энн.

– Что Вы, что Вы, – поспешила возразить девушка. – Вы… не знаю, как сказать, вы сейчас просто как королева! Раньше Вы, простите, выглядели проще. А теперь…

Пока шел этот обмен любезностями, Марк прочитал адрес.

– Забавно, – сказал он. – Это приглашение. Нас всех, первый выпуск, приглашают на борт супер яхты нашего номера один. Причем, приглашение на двоих, хотя жены у меня нет.

За двадцать пять лет, прошедших со дня выпуска, Марк так ни разу и не был женат. Он предпочитал не связывать себя отношениями, разрыв которых мог бы вызвать судебные тяжбы. Этого добра ему и на работе хватало.

– Как сказал мистер Фишер, альфа и омега, – подтвердила посыльная. – Он хочет собрать первый и последний на сегодняшний день выпуски «Стигма-три», чтобы отпраздновать юбилей создания общества.

– То есть, – спросил Марк, задумавшись, – ты тоже там будешь?

– Да-да, – подтвердила девушка.

Марк размышлял.

Предложение Фишера нельзя было отклонить ни в коем случае. Не потому, что это было «предложение, от которого нельзя было отказаться», вовсе нет. Но если тебя приглашают в отель возле города Арнем в Нидерландах в мае или июне, не поехать туда было бы глупостью большей, чем преступление.

Гарри Фишер, этот смешной маленький еврей из нищей югославской республики хотел доказать всему миру свою крутизну – и доказал. Даже недавняя катастрофа с одним из его любимчиков, Львом Ройзельманом, если и повредила ему, то не фатально. Гарри имел связи в самых высших эшелонах власти – и государственной, и, что более важно, глубинно-государственной.

Каким-то дьявольским способом ему удалось связать с собой всех, и если, как полагают конспирологи, существует «тайное мировое правительство», то оно точно привязано за ниточки, тянущиеся к ухоженным пальцам его однокашника…

– Вот что, Энн, – сказал Марк, задумчиво побарабанив пальцами по столешнице. – Я мог бы отправиться туда один…

Энн тут же сделала пометку в своем облачном еженедельнике – шеф с шестого июня по шестое июля будет в отпуске. На зрение она не жаловалась, и дату подсмотрела в приглашении. Впрочем, Марк и не думал прятать от нее текст, написанный от руки на обратной стороне картонки.

– …но, раз уж приглашение на двоих, – продолжил Марк, – возможно, Вы составили бы мне компанию? В «Стигма-три» Вы не чужая…

– С удовольствием, – кивнула Энн, бросив быстрый взгляд на посланницу, скромно стоявшую у стола.

Марк мысленно улыбнулся. Ничто человеческое нам не чуждо? Тем лучше.

– Тогда… – Марк обратился к девушке, принесшей письмо, – простите, Вы не представились.

– Цирцея, – ответила девушка, смутившись, – Цирцея Адамс.

– Из Адамсов Фи Бета Каппа? – переспросил Марк.

Цирцея кивнула.

– Но почему же Вы…

– Простите, – тихонько перебила его Цирцея, – но мне не хотелось быть как все остальные Адамсы моей семьи. Я – это я, а мой выбор – это мое личное дело.

– Разумно, – тихо сказала Энн, и Марк заметил, что она делает еще одну пометку в блокноте.

Интересно, какую?

⁂

Февраль 2026 год

Борису улыбнулась удача.

Удача ему, точнее, им с Фишером, улыбнулась в виде большого заказа от… лучше не говорить, от кого.

Обратный адрес почтовых сообщений, содержащих требования и уточнения по новому заказу, знающим людям говорил о многом.

«Фредерик, штат Мэрилэнд» – это Форт Детрик, главная биолаборатория США.

После скандала с пандемией двадцатого, когда международная следственная группа ООН вышла на контракты Правительства США по разработке знаменитого COVID-19, правительственные биолаборатории находились под жестким международным контролем, но частные транснациональные корпорации по-прежнему были свободны в своих действиях. Поэтому заказ оказался у Фишера (его «Вита Нова», к тому же, была зарегистрирована не в США, а на Британских Виргинских островах).

– Вот, теперь мы заработаем, – сказал Гарри Борису, довольно сложив пальцы домиком. – Достаточно, чтобы запустить производство нашего препарата.

– А в чем суть? – спросил Борис. – Что нужно делать?

– Нужно произвести пять сотен доз Януса-РНК, – спокойно сказал Фишер. – И около сотни Януса-ДНК, на всякий случай. А еще – разработать и передать военным всю необходимую документацию – регламенты по производству, применению, технике безопасности.

– Они собираются использовать Янус, как оружие? – спросил Борис.

Гарри кивнул.

– Простите, сэр, но ведь это небезопасно! Одно дело – выпустить в каком-нибудь Канзасе массачуссетскую болотную чесотку и продавать против нее антибиотики…

– Догадались? – в голосе Фишера, впрочем, не было ни тени удивления. – Борис, не мы первые, не мы последние. Вирус СПИДа создали в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году в Форт-Детрике, об этом не знает только ленивый и нелюбопытный. Потом, в семидесятых, штамм вируса приобрел институт Уинстара в Филадельфии – они хотели подавлять иммунитет лабораторных животных, чтобы лучше понимать механизмы ряда болезней, того же полиомелита. Потом – это уже секретная информация, один из фондов провел ряд экспериментов с мутировавшим во Флориде штаммом на людях. И пошло-поехало, до сих пор справиться не можем.

– Теперь сможем, – сказал Борис. – Янус-ДНК справляется со СПИДом, не излечивает, но исправляет последствия. Я думаю над гибридом – Янусом-ДНК с рибонуклеиновыми щупальцами, чтобы он мог расправляться с вирусами, проникшими в организм. Пока не получается, правда.

– Отличная идея, – поддержал его Фишер. – Деньги на реализацию у нас будут. Кстати, о деньгах. Вы же не думаете, что я не учитываю Ваш интерес? Я специально договорился с военными – по окончанию работы они лично Вам выпишут премию в полмиллиарда долларов.

– Ух, здорово, – обрадовался Борис. Доллар, конечно, сильно просел, но полмиллиарда равнялись примерно полусотне докризисных миллионов. Солидный куш. – В смысле, спасибо, сэр, я и не рассчитывал…

– Всегда надо рассчитывать, – заметил Фишер. – Не в деньгах счастье, но без денег и счастья нет. Вы сами видите, как много для нас значит финансирование. Думаете, я не содрогаюсь от мысли, зачем военным нужен наш Янус?

– Они, по крайней мере, не собираются его применять? – спросил Борис. – Пятьсот доз хватит, чтобы Земля стала совсем безлюдной. Даже пятидесяти хватит…

– А пяти? – уточнил Фишер.

– Пяти хватит, чтобы безлюдным стал Китай, – ответил Борис. – У Януса есть одна проблема – он имеет короткий период воспроизводства, всего дней десять. То есть, гипотетическая эпидемия, считая четыре цикла заражения, будет длиться сорок дней. Еще столько же продлятся «афтершоки». Потом придется год избегать любого контакта с животными – сами они не болеют, но остаются носителями. В принципе, карантинные мероприятия при наличии пяти – десяти очагов могут дать какой-то эффект. Если очагов будет больше…

– …но мы военным этого не скажем, – перебил его Гарри. – Чем больше у них заказ – тем ближе день, когда Вы получите Нобелевскую премию…

– Мы, – поправил его Борис. – Я считаю, что Ваш вклад в это открытие, как минимум, равен моему. И еще – а разве тот человек, на чьи записи я опирался, не заслуживает…

Лицо Фишера стало каменным:

– Этот человек мертв, – сказал он. – Он был гением, вроде Вас, но при этом – и безумцем. Безумие сгубило его. Поэтому, ради всего для Вас святого, никогда не упоминайте этих записей.

– Почему? – удивился Борис.

– Потому, – вздохнул Фишер, – что человечество, по сути своей, недалеко ушло от того, что мы называем мрачным средневековьем. Оно держится за свою пошлую мораль, как дурак за писаную торбу. Оно не способно переступить через эту мораль ради прогресса.

Мы используем баллистические ракеты, разработанные нацистским преступником Вернером фон Брауном, и ездим на автомобилях другого преступника – Порше. Мы пьем Фанту, придуманную компанией «Кока-Кола» для вермахта, и носим костюмы от Хьюго Босс – главного модельера Третьего Рейха, но стоит нам упомянуть о том, кем были эти люди – мы стыдливо отводим глаза.

Мы называем Менгеле безумцем и содрогаемся от описания его опытов, но западная медицина в части знаний о пределах физиологических возможностей организма построена на его экспериментах. Никто не говорит об этом, и Вы не говорите, благодаря кому сделали это открытие. Разве Вам не хочется стать единоличным обладателем этого научного прорыва?

– Нет, – сказал Борис. – Я не могу укрыть от мира то, что это открытие я сделал благодаря Вам, и не стану это скрывать. А поскольку я не знаю имени автора этих записей, будем считать, что этот автор – Вы.

– Разумно, – понимающе улыбнулся Фишер.

⁂

Февраль 2026 год

Командующий недавно восстановленным Вторым флотом США адмирал Алек Дэвидсон не боялся высоты и любил открытые пространства.

Теоретически, крохотный балкончик, на котором он стоял, не был предназначен для постоянного присутствия личного состава. Располагался он на высоте семнадцати метров над уровнем палубы, прямо над ним нависала фазированная антенная решетка локатора. Но Алек любил этот полускрытый крылом рубки мостик.

Здесь флотская служба ощущалась буквально кожей, которую не щадил порывистый ветер, когда его флагман – новенький, с иголочки, атомный авианосец «Энтерпрайз», четвертый и последний из серии авианосцев, типа «Гарри Трумэн», на полном ходу шел в сердце авианосной ударной группы второго флота.

Собственно, эта группа и была вторым флотом; вторая АУГ во главе со старичком «Теодором Рузвельтом» постоянно находилась в Норфолке, и состояла из кораблей, в той или иной мере не боеготовых. Но Алек не переживал по этому поводу. В северной Атлантике у русских тоже была только одна современная ударная группа, а вторая не выходила из акватории северных морей. Случись война – бой будет честным.

А в исходе сражения один-на-один Алек не сомневался. Русские – крутые ребята, но и он не гражданин Непала. Его корабль унаследовал от своего предшественника, первого в мире атомного авианосца не только имя, но и девиз – «Первый из лучших». И этот девиз очень хорошо подходил самому Алеку… хотя были времена, когда он был не первым, а просто одним из лучших.

Об этом ему напомнила радиограмма, которую он получил вечером:

«Норфолк – Дэвисону. Ожидайте прибытия частного грузового борта на авианосец. Груз борта – подарки для экипажа в честь Президентского дня. Бенефициар – почётное общество «Стигма-три». Адмиралу – личное послание. Вылет одобрен COMUSFLTFORCOM и Министром Обороны. Отбой».

Конечно, подобная практика была не нова, различные благотворительные общества постоянно присылали подарки для флота и на отдельные корабли, но важно было не это, а то, кто был даритель.

До поступления в Военно-морскую академию Алек учился в Весткост Менеджмент.

Вернее, не так. Ему не удалось поступить в Академию, и добрые люди посоветовали ему Весткост. Ему было обещано, что диплом этого учебного заведения «откроет все двери и ускорит его карьеру, как трамплин».

Так и вышло – те, кто раньше воротил нос от сына мормона из Юты, с превеликим удовольствием принимали его же в роли выпускника Весткост, а, узнав, что тот состоял в обычном, в общем-то, обществе греческих букв «Стигма-три», начинали буквально рассыпаться вокруг него мелким бесом.

Алеку это не нравилось; он не хотел триумфального шествия по кабинетам. Алек любил флот, и пределом его мечтаний было вот это – рубка самого большого в мире авианосца, окруженного почтенной свитой из кораблей охранения.

Но Алек понимал, какую роль сыграла «Стигма-три» в его жизни. Без той метки, что осталась в его личном деле после того, как Фишер объявил его «номером семь» в первом поколении «Стигма-три», его карьера медленно ползла бы вверх, и сейчас он бы, в лучшем случае, командовал каким-то из «Берков» или соединением LCS, а не целым флотом. Но с этой волшебной пометкой его продвижение по службе неудержимо устремилось вперед, подобно российской гиперзвуковой ракете «Циркон», обгоняя и оставляя далеко позади медлительные «томахоки» тех, кто кого-то-то с поддельным сочувствием втайне радовался тому, что Алек не попал в Академию с первого раза…

Адмирал понимал, что борт был зафрахтован, конечно, не ради каких-то там подарков. Как правило, готовили их заранее, и передавали кораблями снабжения.

Значит, подарки – это попутный груз, а основное – это послание.

В наш век Интернета передача послания через фельдъегеря была не анахронизмом, как мог бы подумать человек сугубо штатский, а показателем важности и секретности передаваемой информации.

Алек знал, что такое возможно. Даже разбитый инсультом, даже будучи фигурантом международного уголовного дела, Фишер оставался ключевой фигурой мировой политики, куда более важной, чем многие из тех, кого привыкли считать тяжелыми фигурами на «великой шахматной доске». Тем более – теперь, когда Гарри почти восстановил свое положение. Обвинения с него были сняты (во многом, благодаря показаниям самого Алека, четко засвидетельствовавшего в суде непричастность Фишера к действиям Ройзельмана: показаниям флотского офицера, данным под присягой, суд поверил безоговорочно, с учетом кристальной репутации адмирала Дэвидсона). С инсультом Гарри тоже справился, и даже сумел преодолеть частичный паралич, приковавший его к коляске.

И вот, теперь он передавал адмиралу личное послание, и это не столько тревожило, сколько интриговало. Что там может быть такого важного, что для этого пришлось гонять транспортный борт из Норфолка?

Идей на сей счет у адмирала не было, и он предпочел не строить догадок. В догадках нет никакого смысла, если не знаешь точно. Получим информацию, а там посмотрим.

То, ради чего адмирал вышел на балкон, тем временем, приближалось с запада. Первым его заметило «летающее око» – палубный самолет ДРЛО на базе конвертоплана «Оспри», патрулировавший впереди по курсу флота. Затем он вошел в поле обзора локаторов пары «Берков» из арьергарда, а уже потом появился на экранах радаров самого «Энтерпрайза».

Если бы это был вражеский самолет, его бы уже триста раз успели сбить, и на радаре авианосца он даже не появился бы. Но борт добросовестно отвечал на все запросы, потому его беспрепятственно пропустили в глубину ордера, мимо стремительных «Берков», пожилых, но крепких «Тикондерог», мимо могучих, но капризных громадин «Зумволтов».

Дэвидсон уже видел на горизонте крохотные огоньки, и они сказали ему, что летит «Корова» – транспортная версия все того же «Оспри».

Адмирал потягивал сигару и ждал.

«Корова» прошла над полетной палубой, на ходу разворачивая гондолы двигателей и превращаясь в подобие вертолета. В какой-то момент она чуть завалилась на бок – несинхронность поворота гондол, типичный недостаток «Оспри», у «коров» еще более обострившийся, но затем выровнялась, и осторожно опустилась на палубу, накрыв своей тушкой разметку с буквой Н – посадочную площадку вертолета.

«Хороший пилот», – подумал Алек.

Его собственные «Оспри» на эту площадку не попадали, да от них этого и не требовали – все-таки, конвертоплан – не вертолет.

Чтобы совершить такую посадку, требовалась железные нервы, хотя, казалось бы, «корова» – не истребитель и даже не штурмовик. Раньше этот тип самолетов вообще садился на авианосец с пробегом, как обычный самолет, только стартовал вертикально…

Тем временем, в борту летательного аппарата открылся прямоугольный люк, и на палубу выпрыгнул пилот.

Несмотря на летный комбинезон, фигура пилота показалась Алеку слишком субтильной.

«Курсант, что ли?» – подумал он. – «Наверное; пилот остался в кабине, а это посыльный. Взяли вторым пилотом, заодно и подучится».

Он выбросил окурок сигары в утилизатор и вернулся в рубку, откуда спустился в свой салон. Посыльного должны были провести туда.

Алек успел удобно расположиться в кресле прежде, чем двери салона открылись, и дежурный уорент-офицер провел прибывшего внутрь. Вернее, прибывшую – пилотом оказалась девушка.

– Адмирал Дэвидсон, сэр? – спросила она.

– Так точно, – ответил Алек, вставая. На летном комбинезоне девушки никаких знаков различия не было. – С кем имею честь?

– Я частное лицо, сэр, – сообщила девушка. – Меня зовут Мэри Джон Меткалф, я заканчиваю Весткост Менеджмент и состою в «Дельта-три», номер триста восемьдесят семь.

– Почему Вы без сопровождения? – удивился Алек. – Гражданские лица могут находиться на борту корабля только в сопровождении представителей флотского командования.

– Я получила необходимые разрешения в штабе флота, сэр, – ответила Мэри. – Могу показать Вам их на коммуникаторе, или, если хотите, запросите Норфолк, они подтвердят.

– Должна быть крайне веская причина, чтобы присылать штатское лицо на авианосец в море, – проворчал Алек.

– Причина довольно веская, сэр, – сказала девушка, протягивая ему запечатанный конверт. – Могу только добавить, что по окончании Весткост Менеджмент я собираюсь поступить так же, как человек, который всегда был для меня образцом для подражания. Когда ему не удалось поступить в военную академию, он закончил Весткост, стал участником «Стигма-три», и, в итоге, все-таки сделал блестящую военную карьеру. Его пример всегда вдохновлял меня…

– Если это лесть, то она неуместна, – сказал Алек, распечатывая конверт, – а если Вы искренни – что ж, благодарю. Скажите, Мэри Джон, а Вы, случайно, не родственница адмиралу Джону Меткалфу Третьему?

– Я его внучка, сэр, – как и все натуральные блондинки, Мэри легко краснела.

Алек отметил, что у посланницы модельная внешность – ее легко было представить на обложке какого-нибудь глянца. Даже летный комбинезон не мог скрыть, что у девушки, к тому же, хорошая фигура.

Заметив оценивающий взгляд адмирала, Мэри добавила:

– К сожалению, сэр, мой отец не пошел по стопам деда. Более того, он – убежденный пацифист. Какие только варианты будущего мне не предлагали! Для меня были открыты любые двери, кроме одной – той, в которую мне больше всего хотелось войти. Я была почти в отчаянии, но узнала о Вас и о Вашей судьбе, и это вдохнуло в меня жизнь.

– Вы говорите слишком красиво для будущего офицера, – заметил Алек. – Но зато Вы искренни, а это хорошо. Что ж, если Ваше желание действительно сильно, у Вас все получится, и я, возможно, когда-нибудь еще увижу Вас на мостике одного из кораблей моего флота.

– Спасибо, сэр! – расцвела в улыбке Мэри.

Алек, тем временем, ознакомился с содержимым письма.

Что ж, ничего необычного: как он и предполагал, Гарри Фишер предложил юбилейную встречу первого состава «Стигмы-три». И от этой встречи нельзя было отказаться.

Вернее, отказаться, конечно, было можно. Но нецелесообразно.

Алекс следил за Гарри еще с того момента, как тот вышел из тюрьмы с оправдательным приговором. Вернее, выкатился из нее на коляске.

Теперь Фишер был значительной фигурой в потайных коридорах Белого дома. Одним из тех, кто принимает решения.

В целом, Алек был этому рад. Фишер не был идиотом, живущим в семидесятых годах, и понимал – еще немного, и привычный нам мир окончательно изменится. А в новом уже не будет места такой державе, как США. И не спасут ее ни авианосцы, ни подлодки, ни ядерные ракеты, как не спасли они СССР. Вот только Россия сумела сохранить свою идентичность, избавившись от некоторых территорий, которые потом, окрепнув, благополучно вернула. У России был центр, ядро, хартлэнд. У США такого центра не было. Потому, если их страна распадется, скорее всего, это будет окончательно.

Алеку этого очень не хотелось, и он знал, что Фишеру этого тоже не хочется.

Удивительно, что мигранты могут быть большими патриотами, чем коренные американцы – Сорос, Бжезинский, Фишер…

Он доверял вожаку своего Почетного общества. Для него Фишер был старшим по званию, со всеми вытекающими последствиями. Значит, на встрече надо быть.

– Если тот, кто Вас отправил ко мне, ждет ответа, – сказал Алек Мэри, – то мой ответ: «Да, я буду». Хорошо, что он обратился заранее. Я скорректирую планы боевой подготовки флота так, чтобы мое отсутствие не повлияло ни на что. Если мне смогут в этом помочь на уровне COMUSFLTFORCOM – буду рад.

Алек не просил, он предлагал. Фишер, конечно, поймет, что он имеет ввиду. В конце концов, Алек не брал очередного отпуска уже шесть лет. Хорошо, что время выбрано правильно – в мае заканчивается «Лоялити тандер», совместное учение с флотом Великобритании. В середине июля начинается «Фокс хантинг» – противолодочные учения на севере. Между ними у флота плановое базовое обслуживание, и его место в океане займет четвертый флот, проведя собственные учения «Джубили френдшип».

Самое время отдохнуть и развеяться.

– Я могу идти, сэр? – спросила Мэри.

– Идите, – разрешил Алек, – передайте вашему пилоту, что я восхищен его посадкой.

– Спасибо, сэр, – улыбнулась Мэри, вновь краснея. – Я сама пилотировала. На этой новой модификации автопилот снабжен искусственным интеллектом, ее можно пилотировать в одиночку.

– Вот как, – адмирал задумчиво потер подбородок. – Вы сумели удивить меня. Не думаю, что автопилот, каким бы умным он ни был, может заменить живого пилота. К тому же, садились Вы не по протоколу, а значит…

– …пришлось ограничить его функции, – кивнула Мэри. – И то, он ухитрился попортить мне посадку. Гондолы провернулись немного несинхронно. Надо было самой, конечно, проконтролировать, но у меня, если честно, не хватило умения, – и Мэри с досадой чуть прикусила нижнюю губу.

Алеку показалось это милым:

– Что Вы, – сказал он. – Пусть для Вас утешением будет то, что у меня не все пилоты так чисто справляются. В основном, сажают машину на аэрофинишер, по-самолетному. Вам не за что краснеть.

Он подошел к Мэри и протянул ей руку:

– Простите мне мою первоначальную резкость, – сказал он. – Вы очень стараетесь, а это – признак искренней увлеченности. Вы будете хорошим офицером, Мэри.

– Буду стараться, сэр! – ответила Мэри, вновь краснея.

«Придется ей с этим как-то справляться, – думал Алек, пожимая хрупкую на вид, но довольно сильную ладонь Мэри, – какой бы толковой она ни была, но офицер, краснеющий на каждом шагу – нонсенс».

Но почему-то ему казалось, что Мэри удастся справиться и с этим.

⁂

Март 2026 год

Борис уже давно подумывал о том, чтобы организовать себе небольшую подработку.

Суть его идеи сводилась к тому, чтобы делать то, что он делал для Фишера, но уже для себя. Почему бы не создать милую, симпатичную бактерию, которая вызывала бы неприятную лихорадку, распространить ее в каком-нибудь Кливленде, где канализация и так мало чем отличается от сточных вод, а затем с триумфом предложить самостоятельно разработанное лекарство?

Такое Борису было вполне по силам, и сделать это он мог буквально на коленке.

Однако, на пути его плана имелись препятствия, к счастью, вполне устранимые.

Например, ему нужна была собственная лаборатория. Пользоваться той, в которой работал Борис, конечно, тоже можно было, но в ней велся строгий учет всего – от расходных материалов до электроэнергии интернет-трафика. За все приходилось отчитываться, и Борису, конечно, это не нравилось. Какое-то уникальное оборудование из того, что имелось у Фишера, можно было, конечно, использовать, но основные работы придется перенести домой.

Значит, нужен дом, и не просто дом, а такой, чтобы в нем можно было расположить лабораторию. И нужно было много оборудования – собственный электрогенератор, большой морозильник с уровнем для глубокой заморозки и шокового замораживания, мощные компьютеры для расчетов реакций, не говоря уж о более прозаических вещах вроде автоклавов и прочего.

На все это нужны были деньги, и довольно большие. Борис высчитал нужную сумму, и понял, что, несмотря на щедрость Фишера, для него это не вариант. Конечно, можно было позабыть о всех развлечениях, питаться одним раменом сомнительного качества и ночевать в дешевых мотелях, но Борис так уже не мог. Он привык снимать хорошую квартиру недалеко от работы и занимать свободное время поиском острых ощущений.

Но тут подвернулся тот самый счастливый контракт, суливший ему нужную сумму, с которой уже можно было что-то делать.

Борис медлить не стал: взял кредит, заказал необходимое оборудование и материалы, а потом и подобрал подходящий дом. Дом принадлежал какому-то фрику-режиссеру, недавно разошедшемуся с женой-актрисулькой, и стоил на четверть дороже того, что было в планах у Бориса, но…

Койн просто-таки влюбился в это мрачное здание, похожее на готический собор или склеп Влада Дракулы. А когда спустился в просторный подвал – буквально, увидел там свою новую лабораторию. Было место для всего необходимого – для генератора, морозильника, криптохранилища, вивария, для компьютерных терминалов, лабораторных столов, «красной зоны», для чего угодно…

Борис должен был получить этот дом, прямо сейчас! И он его получит! Но этот смелый план едва не накрылся медным тазом. После великого кризиса двадцатого года банки стали прижимистыми, как скряги, и той суммы, что ему могли выдать (сверх полученного ранее кредита) хватало только на половину первоначального взноса!

Мысленно представив себе, как служащие банка покрываются бубонами чумы и метками черной оспы, Борис связался с продавцом. После долгих увещеваний, тот согласился уступить – взять половину суммы при условии, что вторую половину Борис выплатит ему до шестого июня.

Борис вздохнул с облегчением: работы по новому вирусу вступили в завершающую фазу, и уж до шестого июня с ним точно расплатятся.

Тем же вечером в его доме появились рабочие и грузчики. Борис закинулся амфетаминами, и провел бессонную ночь в подвале, попивая хороший виски и наблюдая за монтажом лабораторного оборудования. Ему не терпелось приступить к работе.

Впрочем, он смог это сделать только на следующий день – с утра его вызвал Фишер на закрытое совещание с представителями Министерства Обороны.

Представитель был только один – худой генерал военно-космических сил с непропорционально маленькой головой слушал беседу Гарри с Борисом и деловито кивал.

– Нет, никаких вакцин от этого вируса разработать нельзя, – пояснил Фишер генералу, выслушав доклад Бориса. – Суть нашей разработки сводится к тому, что Янус-РНК, попадая в организм, начинает воспроизводиться, используя генетический материал носителя. Обычный вирус заражает клетки, наш – сам становится клеткой, и то, что может его убить, одновременно убьет и сам организм.

– И что, нет никаких средств для борьбы с ним? – спросил генерал.

– Только наш собственный «антивирус», – ответил Фишер. – Янус-ДНК. Если он уже есть в организме, то он просто «обезвреживает» Янус-РНК, не дает ему работать.

– А русские не смогут разработать такой антивирус? – с опаской спросил генерал. – У них хорошие медики…

– Не успеют, – заверил его Фишер. – Чтобы найти нечто в незнакомой темной комнате, надо знать, что ты ищешь. Ни один тест не способен выявить Янус-РНК, поскольку он не вызывает появления антител и не обладает чужим генетическим кодом. К тому же, Янус распространяется очень быстро, один носитель перед смертью способен заразить две-три сотни, если окажется в людном месте. Инкубационный период – от двух дней до недели, но зараженные начинают распространять заразу уже через четыре-шесть часов, причем в это время у них нет вообще никаких симптомов. В России сейчас сто семьдесят миллионов человек; часть из них рассеяны по просторам Сибири. Но, по нашим подсчетам, для восьмидесятипроцентного заражения понадобится неделя, в крайнем случае, десять дней. При шквальной смертности по непонятным причинам, этого времени им не хватит.

– А животные этим болеют? – спросил генерал.

Фишер точного ответа не знал, и вопросительно взглянул на Бориса.

– Нет, сэр, – ответил тот. – Даже высшие приматы. Но теплокровные животные являются переносчиками. Кроме того, у некоторых особей отмечен интересный эффект – у них повышается агрессивность в отношении человека, они словно пытаются распространить инфекцию экстенсивно.

– И долго может продолжаться такое поведение? – насторожился генерал.

– Чуть больше года, – ответил Борис. – В принципе, агрессию проявляют процентов двадцать популяции… не думаю, что это проблема.

– Вы просто не встречались с голодной собачьей стаей, – фыркнул генерал. – Но этот срок для нас приемлем. Раз уж мы говорим о полном очищении Евразии и Африки от людей… Понятно, это только гипотетический вариант. Когда все будет готово?

– Я предполагаю закончить работу к середине мая, – ответил Борис, опередив Фишера.

Тот зыркнул на него, но кивнул.

Генерал хохотнул:

– Просто здорово! За такое неплохо бы и выпить, жаль, что ничего такого я у себя не держу…

… – И зачем Вы бежите впереди паровоза? – спросил Фишер, когда генерал их покинул, и они остались наедине. – Или Вы считаете, что могли бы сделать подобную работу самостоятельно?

– Ну, что Вы, – поспешил возразить Борис, – я просто указал на те сроки, в которые закончу свою часть работы, и только.

– Вы же понимаете, что генерал сразу же начнет дергать меня? – спросил Фишер. – А разработать, даже протестировать обе версии – далеко не все. Надо наладить серийное производство…

– Только для Янус-ДНК, – ответил Борис, – Янус-РНК воспроизводит себя сам. У меня сейчас есть половина заказа Януса-РНК, этого хватит, чтобы вся планета стала безлюдной. А Януса-ДНК у меня полсотни доз. Этими дозами можно обезопасить половину Америки. Правда, по Янусу-ДНК у меня еще есть вопросы, я над ними работаю.

Фишер наморщил лоб:

– Вот что. Я так понял, что Вы хотите побыстрее закончить, чтобы получить причитающееся Вам вознаграждение? Это мне понятно, и я с удовольствием выплатил бы Вам его прямо сейчас. Но у меня пока на обороте нули, все средства вложены в Янус и другие программы. Придется ждать, когда деньги перечислит Министерство обороны. Давайте-ка ускорим процесс – я привезу Вам генетический материал, Вы сделаете мне из него только Янус-ДНК, а я проведу все необходимые процедуры – и технические, и юридические. А Вы сосредоточьтесь полностью на Янусе-РНК, чтобы у меня была возможность с чем-то идти в Министерство обороны выклянчивать то, что они нам должны.

⁂

Март 2026 год

Фрэнк Барзини нетерпеливо барабанил пальцами по столешнице. Он никогда не умел скрывать свою нервозность. А сейчас Фрэнк нервничал. И было от чего.

Фрэнк очень не хотел делать то, что собирался сделать. Он очень не любил просить. Он не привык просить. Его слава, его деньги, его связи – все это давало ему право не просить, а требовать.

Но мир в двадцатых очень изменился, и особенно, наверное, в его сфере, в сфере кино. Теперь недостаточно было иметь престижные награды и принадлежать к когорте известных деятелей Голливуда. Имя на афише больше не привлекало. Люди по-прежнему требовали зрелищ, но не готовы были платить за то, что было бы им неинтересным, только потому, что это снял прославленный лауреат сотни премий.

От размышлений Фрэнка оторвало появление Фишера.

Как он появился, Фрэнк так и не понял. Дверь ресторана все время была у него на виду, но Гарри подошел сзади, как привык делать всю свою жизнь.

– Привет, Фрэнки, – сказал он, усаживаясь напротив Фрэнка. – Рад тебя видеть, через столько-то лет. Ты получил приглашение?

– Конечно, Гарри, – ответил Фрэнк, покручивая в пальцах стакан с виски. – Я рад, что мы все сможем снова встретиться…

– Тебя явно что-то беспокоит, – заметил Гарри. – Я проверял, у тебя никаких планов по съемкам на июнь нет.

Фрэнк вздохнул:

– Не то, что планов… у меня нет понимания, куда идти дальше. Гарри, я…

– Не тяни кота за хвост, – посоветовал Фишер. – Фрэнки, ты как не родной. Мы же «Стигма-три»! Мы с тобой, как братья! Если у тебя проблема, к кому тебе еще идти, как не ко мне?

И Фрэнк решился:

– Гарри… я хочу продать свой дом. Или дать в залог под кредит. Иначе мне придется признать себя банкротом, и дом отберут, но по совсем другой стоимости.

– Все так плохо? – с сочувствием спросил Гарри.

– Хуже некуда, – признался Фрэнк. – Все началось с весны двадцать второго, когда для нас, фактически, закрылись евразийские рынки. Потеря проката в Китае и Индии – сам понимаешь… Да и по всему миру кинопрокат сократился, еще в двадцатом. Народу стало не до кино. А те, что ходят в кинотеатры… у них изменился подход. Мы делали упор на спецэффекты, но они больше никого не интересуют. Сейчас спецэффекты доступны любому, программы в Сети лежат в свободном доступе.

– Постой, – перебил его Фишер. – Но ведь у тебя в прошлом году был Оскар!

– Был, – кивнул Фрэнк. – Только толку с него? Три фильма подряд провалились в прокате, по двум я даже затрат не отбил. Я по уши в долгах, и больше мне ссужать никто не собирается. А тут еще развод. Мы с Мэг разошлись по мирному, но мне пришлось выделить ей солидное отступное. Она ушла с деньгами, я остался с долгами…

Подошел кельнер. Гарри заказал себе джинн – он всегда предпочитал виски этот напиток с запахом можжевельника, причем ценил тот, который был ароматнее других.

Фрэнк обновил свое виски. Они выпили.

– Я строил дом для семьи, – признался Фрэнк. – Теперь у меня семьи нет. Зачем мне дом? Продам его, и покрою часть расходов. Я и так перебрался в свою квартирку на пятой, недалеко отсюда.

– Выходит, мы соседи, – улыбнулся Гарри. – Есть повод ходить друг к другу в гости.

Он наклонился вперед и потрепал Гарри по плечу:

– Не кисни, дружище! Конечно, я тебе помогу. И с домом, и вообще. Я сброшу тебе по электронке контакты моего нотариуса, оформишь все через него. Деньги выплатят сразу, я распоряжусь. Если хочешь – могу подыскать тебе поверенного, может, с кем-то из кредиторов можно будет уладить дело без срочных выплат, так сказать, полюбовно.

– Я думал, этим только мои соплеменники промышляют, – на месте Фрэнка другой бы, наверное, почувствовал страх, но Фрэнк Барзини был сыном Микеле Барзини. Последним его ребенком, которого Микеле по прозвищу Барс родила его четвертая жена (женой она стала, когда появились признаки беременности). Дон Микеле в чаде души не чаял, но вовсе не хотел, чтобы сын пошел пол стопам отца. И правильно делал – классическая мафия приказала долго жить в начале нулевых, ее вытеснили отморозки из латиносов и прочих «цветных», выдержать конкуренцию с которыми не сумели ни итальянцы, ни ирландцы.

– В наше время кто только этим не промышляет, – уклончиво ответил Гарри. – Так как ты…?

– Конечно, – отказываться от подобного предложения было бы несусветной глупостью, и Фрэнк согласился. – Гарри… ты даже не представляешь, как я тебе благодарен!

– Да брось ты, – повторил Фишер. – Вы все для меня – моя семья. Когда бедняга Вальтер погиб – это было для меня большим ударом, чем подстава от Ройзельмана, честное слово. Я не сумел его защитить, никогда себе этого не прощу…

– Ты тогда сидел, – напомнил Фрэнк.

Он сам в те дни, работая, как проклятый, выпустил на экраны почти что документальный фильм «Оклеветанный», и не успокоился, пока все присяжные по делу Фишера его не посмотрели. Ему это не раз припомнили потом, но оно того стоило.

– Все равно, – лицо Гарри на миг стало каким-то мертвым. – Ладно, как бы то ни было, тебя я этим акулам не отдам, Фрэнк. Если дом тебе все-таки дорог, можем решить вопрос простой ссудой, без процентов и срока…

– Да не нужен мне этот дом, – отмахнулся Фрэнк. – Терпеть его не могу. Хотя дом хороший, можешь посмотреть, на досуге. Тогда вот что – как уладим это дело, я закончу съемки «Варваров-3», выдам прокатчикам, и я полностью в твоем распоряжении.

– До шестого июня управишься? – уточнил Фишер.

– Конечно, – сказал Фрэнк.

Он понимал, почему это важно – шестого июня у Гарри был день рождения.

И он решил отметить свой праздник с друзьями. А быть другом Гарри Фишера – большая честь.

Да и выгодно, как ни крути.

⁂

Апрель 2026 год

Получив от Гарри материалы, Борис приступил к работе в смешанных чувствах. С одной стороны, его пьянило предвкушение успеха, с другой – одолевала неясная тревога.

Как на зло, работа в лаборатории сегодня была донельзя рутинной, и Борис имел время для размышления. А человеку порой не стоит оставаться наедине с собой. Иногда ты не знаешь, чего от себя самого ожидать.

В перерыве между сериями тестов на лабораторных животных Борис, вопреки обещанному самому себе, принял пару таблеток амфетамина. Тревога, на какое-то время, отступила.

«Да что может случиться?» – думал он, тестируя хрюшек, чьи организмы состояли из полностью идентичных человеческим тканей; с виду свинья, но «из материала заказчика». – «Конечно, до начала июня со мной расплатятся. Это же не частная лавочка, а Министерство обороны! Люди серьезные, ответственные, и бюджет на них не экономит. Заплатят, куда они денутся?»

Поросята, получившие Янус-ДНК, весело подхрюкивали и выпрашивали вкусняшку. Их менее везучие собратья, которым Янус-ДНК не досталось, давно уже подохли и были сожжены в крематории.

Везучим свиньям надо было сделать полное обследование – рентген, КТ, МРТ, электрокардиограмму, эхограмму, энцефалограмму… Плюс, взять десяток пункций (а бессовестные свиньи очень не любили, когда в них тыкают большой иголкой; к тому же, за неделю они научились эту иголку хорошо отличать от других предметов, и шкерились от нее, как могли).

В этой суете пробежали часы работы, и, наконец, все было закончено. Борис почувствовал себя уставшим, но это было поправимо. Еще пару пилюль – и привычная волна свежести пополам с эйфорией ожидаемо смела с мозга все следы усталости.

Аккуратно свернув все оборудование, Борис обесточил то, что нужно обесточить, закрыл то, что следовало закрыть, оставил произведенные дозы Янус-ДНК в специальном контейнере для Гарри, и покинул лабораторию почти вприпрыжку.

По дороге он заскочил в аптечный супермаркет, где купил бутылку кентуккийского виски с фазаном, содовой и полуфабрикатов. Ему захотелось отпраздновать покупку дома.

Впервые в жизни Борис пожалел о том, что у него нет друзей. Он никогда в них особо не нуждался, но теперь был бы не прочь пригласить кого-то разделить с ним радость.

Его дом находился в Стаффорде, на полдороги из Вашингтона в Ричмонд, в престижном районе Говермент-Айленд, рядом с одноименным парком. Впрочем, «в районе» – не совсем точно. Дом стоял на довольно большом участке на отшибе. Частично его скрывали от дороги платаны и вязы, и Борис даже пропустил поворот к въезду на свой участок. Пришлось развернуться и с полмили ехать в обратном направлении со скоростью беременной черепахи. Наконец, Борис повернул и въехал на территорию своей усадьбы. При виде ее готических шпилей и машикулей, Борису стало радостно на душе. Это был его дом. Собственный.

Он даже подумал, не завести ли себе самочку – не как обычно, а более – менее на постоянной основе. В принципе, можно будет, особенно если учесть открывавшуюся возможность экспресс-подработки. Кстати…

Оказавшись в доме, Борис, чертыхнувшись, выпустил строителей, закрытых в подвале. Пришлось заплатить им еще и сверхурочные; к счастью, бригада была из мексов, а им и по сто баксов на рыло были за счастье. Затем он, почувствовав голод, бросил в микроволновку полуфабрикаты (что-то из тексмекс, вроде буррито или энчилады), открыл виски и залпом выпил.

– Сейчас, пожую и пойду смотреть, что эти цветные намонтировали, – сказал он, наливая себе второй стакан. – Небось, придется все переделать за криворукими…

Он не выдержал, и, едва микроволновка сообщила ему, что ужин готов, подхватив блюдо с едой, бутылку и стакан (все это пришлось поставить на поднос из пластика) спустился в свой подвал. Скомандовал дому включить свет – и замер на ступеньках, пораженный увиденным.

Она ждала его, она его манила к себе, как манит обнаженная красавица на пустынном пляже, как жаждущего путника в пустыне манит кристально-чистая вода.

Борис прошел вдоль оборудования, проверяя функционал – все было смонтировано правильно, даже удивительно. И чисто – только на одном из столов, за которым бригада ожидала его возвращения с работы, лежала забытая игральная карта, джокер с лицом Дяди Сэма.

Борис смахнул карту со стола и поставил на него поднос. Налил, выпил, любуясь своей лабораторией.

Он был счастлив.

– Нет-нет, – сказал он лабораторным столам, – тебе нельзя простаивать. Надо тебя хоть чем-то загрузить. Посмотрим, не завалялось ли что-то у меня в багажнике.

Конечно же, в багажнике Бориса кое-что завалялось, а именно – небольшой чемоданчик с питательными средами, тканями живого среза в шоковой заморозке, а, главное, различным цитоматериалом – и нейтральным, обезличенным, и имеющим имя собственное – маленькая коллекция бактерий, вирусов и прочей микробиологии. Ничего сверхъестественного там, конечно, не было, ничего, страшнее сенной лихорадки или базовых штаммов гриппа и ОРВИ.

Но это пока…

⁂

Апрель 2026 год

…Ему вновь удалось собрать многотысячный митинг. И это – не Калифорния или Вирджиния, это консервативный Иллинойс, страна реднеков, голосующих за республиканцев.

Он вышел на трибуну, которая для него была, пожалуй, высоковата; опустил микрофоны ниже и оглядел галдящую толпу. Этот звук напоминал ему море, накатывающее на пляж родного Нью-Гемпшира.

Под его взглядом гул толпы умолкал, пока не стало совсем тихо.

Данте Габриэль Шот, претендент в кандидаты в Президенты от левого крыла Демократической партии, мысленно улыбнулся: «Я заставил море притихнуть».

– У меня есть впечатление, что нас дурят, – сказал Данте. Народ безмолвствовал, хотя некоторые закивали. – Нам постоянно рассказывают о кризисе, о том, что нужно затянуть пояса. Пенсионная система обанкротилась, люди, всю жизнь копившие на старость, умирают в нищете в хосписах. Почти четверть населения безработные. Стоит ли верить Линдси Грему, когда он говорит о кризисе? Я был во Флориде и видел множество верфей, строящих шикарные яхты. Я видел двухсотметровую яхту, строящуюся по заказу одного из лидеров фармацевтической отрасли – она на двадцать метров длиннее эсминца «Зумволт»!

О том, что яхта строилась по заказу хорошего друга Данте, Гарри Фишера, Шот предпочел скромно умолчать. По сути, это было не важно. Как и весь этот митинг. Как и все, что будет потом.

– Да и к самим «Зумволтам» есть вопросы, – продолжил Данте. – Это очень дорогие корабли, как и новейшие авианосцы, которых мы уже построили четыре штуки. И они, мягко говоря, не очень эффективны. В Министерство обороны закачивается почти четверть доходов бюджета, но, в случае войны, по мнению многих аналитиков, этот флот нас не защитит! Наши вооруженные силы безнадежно устарели перед русскими и китайскими образцами. У нас нет ни гиперзвуковых ракет, ни подводных дронов, ни планирующих блоков. Наше ПВО – оружие позавчерашнего дня.

Но разве это останавливает мощнейшую коррупционную спайку между военно-промышленным комплексом и Министерством обороны? Или, может, их заботит наша безопасность? Нет! Не было в истории большей коррупции, чем та, что царит в сфере нашей обороны. Даже вавилонские сатрапы – невинные дети в сравнении с нашими кочующими из армии в политику, а оттуда – в транснациональные корпорации наследственными демократами!

Толпа загудела.

Ободрившись этим, Данте продолжил:

– С горем пополам, нам, я имею в виду нашу Демократическую партию, удалось сделать медицину общедоступной. Клиническое лобби сопротивлялось всеми конечностями. Естественно – у них отняли возможность выжимать из больных американцев последнюю копеечку. Вы знаете, что сам я занимаюсь этим вопросом. Вы поверите мне, если я скажу, что каждый цент на эту программу, на программу, от которой, как показал двадцатый год, может зависеть жизнь каждого из нас, приходится буквально выгрызать? Тогда, как военные носятся с идеей войны против Кореи – как будто мало им нашего позора в Афганистане, Ираке, Сирии?

Не скрою: в моей партии есть такие, кто задумывается о разделении США на «маленькие эффективные государства». Они говорят, что Атлантика и Пацифика прекрасно проживут без, как они выражаются, «балласта». Но разве вы – балласт? Мне дорог каждый штат, даже те, где всегда голосуют за наших оппонентов. Я вижу ваши глаза, ваши честные лица, и хочу, чтобы все мы жили в совсем другой стране. Пусть у нас не будет баз за рубежом. Они нам не нужны. Нам не нужно НАТО, которое ничего не может противопоставить Китаю и России. У нас есть огромная, богатая Америка, и ее граждане заслуживают того, чтобы жить так, как они хотят!

Не дайте себя обмануть! Завтра к вам приедет Линдси Грэм, которого с восторгом примут те, для кого величие Америки заключается в праве влезать во все новые и новые авантюры за тридевять земель; послезавтра – мой оппонент, Пит Бутиджич, который расскажет вам, что русские и китайцы мешают нам спать с кем хочешь и курить марихуану. Не верьте им! Они – популисты. Они превратили нашу политику в болото, и упорно тянут за собой страну. Сделайте правильный выбор на праймериз! Я не обещаю вам, что решу все проблемы. Проблемы копились годами, их нельзя решить за пару минут. Но я обещаю вам, что мы с вами сделаем Америку, пусть не великой, но богатой и комфортной! Мы заслуживаем лучшего!

Толпа взорвалась овацией.

Данте был доволен: больше этого ему не сделать, но и не надо.

За кулисами его ожидала помощница:

– Сэр, к Вам посыльный.

– Посыльный? – удивился Данте. – От кого?

– Он не говорит, – ответила его темнокожая ассистентка. – Я выяснила лишь, что зовут его Джон Фицджеральд, и он – выпускник Весткост менеджмент.

Данте улыбнулся. Он ждал этого.

Джон Фицджеральд тоже был темнокожим, пожалуй, даже черным, как антрацит. Волосы его были уложены в дреды – старомодную прическу, популярную при президенте Обаме. Обама с дредами не ходил, но определенная часть молодых афроамериканских демократов ассоциировала эту прическу, вызывающую ассоциации с Медузой Горгоной, именно с ним.

«Небось, и рэп слушает, – про себя улыбнулся Данте. – Съешь сам свой обед, врагу отдай свой ужин; такой, какой ты есть, системе ты не нужен».

– Это от Гарри? – в лоб спросил Данте, забирая у Джона конверт.

Тот ощерился в тридцать два замечательных зуба:

– Да, от него, сэр.

– И какой у тебя номер? – поинтересовался Данте, вскрывая конверт.

Он знал, о чем идет речь, но не знал точную дату. Хотя и предполагал, что это будет шестое июня.

– Триста восемьдесят девять, сэр, – продолжал улыбаться афроамериканец, – как у Вас. В смысле, тоже одиннадцать – на моем курсе.

– Я понял, понял, – ответил Данте. – Хм… Шестого июня? Не очень удобно, но такие предложения игнорировать нельзя. «Это не просто роща, сынок».

– Что, сэр? – не понял Джон.

– Цитирую Отцов-основателей, – ответил Данте. – Я, конечно, буду, Гарри может в этом не сомневаться.

– Спасибо, сэр, – обрадовался Джон.

Данте потрепал его по плечу:

– Ты в какой партии состоишь?

– А по моей… хм… по цвету кожи не понятно? – удивился Джон. – В Демпартии, конечно. Раньше был либертарианцем, потом перебесился.

– Это мне знакомо, – сказал Данте. – Сам таким был. Вот что, если хочешь сделать партийную карьеру – я дам тебе рекомендации. Подойди к моей помощнице, она все оформит. Только я сначала дам ей указания, что нужно срочно поменять в графике моих выступлений. Подождешь?

⁂

Третье июня 2026 год

Борис все еще чувствовал себя неважно – в тот вечер, когда он решил испробовать свою лабораторию, он, вероятно, не слишком аккуратно подошел к вопросу техники безопасности. Хорошо хоть, на следующий день была суббота, его законный выходной – с утра его лицо выглядело так, будто Бориса всю ночь жалили пчёлы, а в горле першило, словно они после этого там решили сделать улей.

Болезнь оказалась банальной желтой лихорадкой, точнее говоря, ее новым штаммом с ультракороткой инкубацией и осложнением в виде ОРЗ.

Ничего хорошего, но и ничего смертельного – в конце концов, он ведь мог склепать что-то похуже, особенно после полубутылки вискаря.

Целую неделю симптомы лихорадки проявлялись во весь рост. Борис и не думал оставлять работу – кашлял, чихал, шмыгал носом, пил лекарства и продолжал эксперименты.

О результатах этих экспериментов он и спешил доложить мистеру Фишеру на очередном пятничном брифинге:

– Сэр, – сказал он, прокашлявшись после приветствия, – в дополнение к уже переданным Вам материалам, хочу доложить, что я еще усовершенствовал Янус-РНК. Теперь при вторичном заражении период до начала инфекционной… а-ап-чхи… простите, – активности снизился до двух часов. То есть, при передаче вируса от нулевого пациента к первому, а-а-пчхи… извините еще раз, скорость заражения растет. У меня пока нет данных по второму и последующему поколениям, но, кажется, скорость с каждым новым заражением будет только повышаться.

– Интересно, – отметил Фишер, – я немедленно заражу… тьфу ты, доложу об этом нашим заказчикам. Впрочем, они и так уже в Вас влюбились, ознакомившись с результатами, предоставленными Вами ранее.

– Неужели, – обрадовался Борис, – они приняли работу? Вот так, без замечаний?

– Да, – ответил Гарри, широко улыбаясь. – При мне были подписаны документы приема-передачи, так что, уже в августе Вы получите свое вознаграждение…

Сердце Бориса ухнуло вниз:

– В августе? Но я….

Фишер прищурился:

– А что такое? Надеюсь, тянуть с этим они не будут. Закроют вопрос до начала дебатов по бюджету.

– Сэр… – Борис не знал, что сказать. Он уже успел буквально породниться со своим домом, а теперь тот уплывал у него из-под носа, в буквальном смысле этого слова. – Видите ли, сэр, мне нужны деньги.

– Деньги нужны всем, – философски заметил Фишер. – Я, вроде бы, плачу Вам неплохую зарплату…

– Да, сэр, – поспешно закивал Борис; не хватало еще раздраконить босса! – Мне жаловаться не на что. Но, видите ли, я давно мечтал о доме, а тут, как раз, подвернулся такой, как мне хотелось бы…

– Так возьмите кредит, – пожал плечами Фишер.

– Уже, – сказал Борис, – но Вы же знаете, как сейчас неохотно банки выдают кредиты. Того, что я собрал, едва хватило на половину взноса. Я договорился с риэлтором, что они подождут до начала июня…

– И сколько Вам нужно денег? – спросил Фишер.

Борис потупился, и назвал сумму.

Фишер крякнул:

– Вы что, Диснейленд прикупили?

– Нет, – заверил его Борис. – Просто большой дом, раньше он принадлежал Фрэнку Барзини, знаете, это такой режиссер…

– Знаю, – кивнул Фишер, – я с ним учился в Весткосте… ну, Вы бы хоть меня предупредили! Загвоздка в том, что у меня сейчас активов не так много. А завтра я уезжаю, на месяц с небольшим. Вот что, Борис, – продолжил Фишер, видя, что лицо его подчиненного темнеет, будто у Бориса только что отказала печень. – Вы не переживайте. Я что-нибудь придумаю. Такими специалистами, как Вы, не расшвыриваются; у Вас золотая голова, ее беречь надо. Дом будет ваш, или я не Гарри Фишер.

…Несмотря на все заверения Гарри, на душе у Бориса было, мягко говоря, неспокойно. Обещания – это хорошо, но в кэш их конвертировать удается далеко не всегда.

Настроение Бориса прыгало вверх-вниз, как биржевые индексы в период «количественного смягчения».

«А если он не успеет? – думал он. – С чего ему вообще спешить? Кто я ему – не сват, не брат… надо что-то придумать, но что?!»

В обеденный перерыв Борис сделал то, чего никогда раньше не делал – зашел в бар, находящийся через дорогу от ничем не примечательного офиса его компании.

Бар, как бар – просто кофейня, напоминающая купе пригородного поезда, плюс барная стойка. Но здесь продавали виски, хоть и паршивый.

Борис чувствовал, что ему надо пропустить стаканчик, чтобы успокоиться.

Подумав, вместо виски он взял сто грамм холодной водки. Водка оказалась крепкой, и не такой мерзкой, как здешнее виски. Борис закусил хот-догом и заказал еще столько же. После второго двойного шота он вернулся на работу, опоздав на полчаса. К счастью, этого никто не заметил.

Водка ударила в голову не сразу; сначала Борис чувствовал какое-то отупение, затем появилось приятное тепло во всем теле. А потом – Борис занимался контролем свинского здоровья, планируя затем осмотреть других подопытных – выяснилось, что грызуны переносят его вирус, само собой, не заражаясь, причем вирусная активность наблюдалась даже в третьем поколении от зараженной особи. Борис выпросил нескольких собак и обезьян – оказалось, ни те, ни другие тоже не заражаются, но, по крайней мере, собаки, могут быть переносчиками.

В общем, работы было много… а Бориса от выпитого «вело», и в голове, одна за одной, возникали идеи, то манящие, то пугающие.

А тут еще, совсем некстати, позвонил Фишер:

– Хэй, парень, – сказал он весело. – Считай, что дело в шляпе. Я почти договорился погасить твой долг моим векселем. Сумма будет больше, но это мои проблемы. Сейчас этот хмырь убедится, что Гарри Фишер по-прежнему самый большой кусок закваски в этой луже, и все на мази. Ты рад?

– Д…да, с…сэр, – медленно сказал Борис, стараясь, чтобы язык у него не заплетался, – я В…вам так б… благодарен, с…сэр, как отец родной… в смысле, как отцу родному…

– Да ну, пустяки, – ответил Фишер. Затем его шеф пристально посмотрел на Бориса (разговор сопровождался видеосвязью). – Ты как-то неважно выглядишь. Все не отошел от болезни?

Борис решил не испытывать судьбу и кивнул.

– Тебе надо отдохнуть, – констатировал Фишер, – слетать на Багамы, или просто съездить куда-то. Хоть на рыбалку в Новую Англию, или… ты любишь бейсбол?

– Ага, – ответил Борис.

– Ну, так поезжай на пару дней в Ричмонд. Там полуфинал высшей лиги будет. Посмотришь бейсбол, пройдешься по барам, может, подцепишь кого-то из местных. Вот что, возьми-ка ты недельку отпуска, и поезжай. Договорились?

– Как скажете, сэр, – собравшись, ответил Борис.

Он хотел, было, добавить, что было бы, куда потом возвращаться, но не смог сформулировать мысль и промолчал. Но Фишер, кажется, его понял:

– И не переживай ты за свой дом! Никто у тебя не заберет его. Если хозяин даже рогом упрется, я ему кэшем накидаю, уж как-нибудь я нужную сумму соберу. Ты меня понял?

– Д-да, – ответил Борис и неуверенно кивнул.

Гарри опять прищурился.

– Нет, тебе точно надо отдохнуть, не то ноги протянешь. Ну, бывай. Не чихай, не кашляй!

И выключился, оставив Бориса в «чистой» зоне лаборатории.

⁂

Май 2026 год

Джинна Дэвис чувствовала себя уставшей. Кажется, у нее даже температура поднялась. Надо померить, когда она вернется в гримёрку. А может, это просто кажется. Восемь часов работы в студии – это не шутки.

Это можно, конечно, назвать эйджизмом, но в сорок пять женщина уже не такая, как в двадцать, и с этим ничего не поделаешь.

Ей говорят, что она выглядит на двадцать пять, ею восхищаются те, кто моложе ее на четверть века… но кожа запястий и шеи, крохотная, едва заметная сеточка морщин вокруг глаз не умеют ни льстить, ни лгать. Ей сорок пять, почти сорок шесть. Это кажется не важным после трех браков и двух родов, наверное. Особенно с учетом состояния, которое довольно солидно, несмотря на все кризисы.

Когда-то Гарри рассказал ей о том, что деньги, как оливковое масло, бывают первого и второго отжима, но, в отличие от последнего, именно второй отжим самый ценный.

О ней говорят, что она сделала сама себя, но это не так.

Есть поговорка, что за каждым успешным мужчиной стоит женщина, которая его любит и в него верит. Обратное тоже верно: за каждой успешной женщиной маячит тень мужчины, который сделал ее такой. Причем не важно, каким способом. Или научил всему, и подарил крылья, или, наоборот, разозлил до того, чтобы оседлать метлу.

Парадоксально, но Гарри Фишер подходил под оба этих определения.

Джинна была замужем трижды; с первым мужем она разошлась, и скандал с разводом мог бы поставить крест на ее карьере…. Но не поставил. Со вторым мужем она прожила шесть лет, родила ему сына, а потом потеряла – он разбился на самолете где-то во Флориде. Третий муж был моложе ее на десять лет. Он был талантливым, даже гениальным композитором и аранжировщиком, но злоупотреблял стимуляторами. Они разошлись, когда его поведение стало совершенно неадекватным. Джинна забрала дочь от него, и вернулась в Штаты (до развода они жили в Ницце). Несколько месяцев спустя он умер в Париже от отравления или передозировки. Второе более вероятно. Жаль – он действительно создавал восхитительные мелодии. После расставания с ним Джинна полностью бросила сольную карьеру, и сосредоточилась на роли ведущей.

Джинна понимала, что все ее браки были обречены с самого начала. Она понимала это даже идя под венец, просто у нее не было сил признаться себе в этом. Ей хотелось обычного, простого человеческого счастья, как у других. Дом, муж, дети…

Но она была не создана для такого.

Гарри говорил ей об этом, давно, когда они оба были молоды. Она любила Гарри так, как не любила ни одного из ее мужей. Она могла, на самом деле, любить только его.

Сильные женщины нуждаются в нежности не меньше, если не больше, чем слабые. Они нуждаются в ней, как больной эмфиземой нуждается в полноценном глотке воздуха. Но мужчина не может быть нежным с тем, кто сильнее его. Такова их природа – подчинять, покровительствовать…

У Гарри это хорошо получалось, но Гарри не стал ее мужем, да и не мог. Внутри этого человека жило неукротимое пламя, а пламя – плохой любовник, а муж и того хуже.

Если бы они попробовали быть вместе – они испепелили бы друг друга – огненно-рыжая, зеленоглазая Джинна и черноглазый, черноволосый, одетый во все черное Гарри. От их любви летели искры, зажигая все вокруг.

Джинна пыталась найти ему замену еще когда они были вместе; Гарри спокойно мог привести девочку в дом, который они снимали на двоих, и устроить амур де труа. В нем вообще не было никаких общепринятых комплексов и фобий…

Несколько лет назад Джинна – еще поп-звезда и фотомодель, но уже тогда ведущая набиравшего популярность «Шоу номер два», брала интервью у подопечного Фишера, Льва Ройзельмана. Это было в разгар истории с кометой, время было страшное, женщины калечили себя, поддавшись массовому психозу. Джинна тогда просто кожей почувствовала, что виновник всего происходящего сидит напротив нее, снисходительно улыбаясь, словно видя ее насквозь.

Ройзельман и Фишер были похожи друг на друга, как Джекилл и Хайд. Вместо пламени, внутри подопечного Гарри жила леденящая душу тьма. Он казался воплощенным страхом, и Джинна понимала, что весь мир для Льва Ройзельмана – это муравейник для скаута с увеличительным стеклом, не так давно узнавшего, что с помощью этого стекла можно разводить огонь.

И Джинне удалось сделать то, что никому не удавалось. Отвечая на снисходительное предположение Ройзельмана о том, не хочет ли она примерить его изобретение, Джинна сумела дать ему понять, что знает о его причастности к происходившему вокруг.

Потом Джинна много раз прокручивала запись этого разговора, но так и не поняла, чем именно сумела испугать своего собеседника, но факт остается фактом – в их разговоре получилась боевая ничья.

Это потом помогло Фишеру – Джинна охотно дала свидетельские показания, позволившие присяжным вынести вердикт о том, что Гарри непричастен к художествам своего подопечного. Джинна при этом даже не пыталась как-то спасти Гарри – она просто говорила правду, которую знала только она. У Гарри и Ройзельмана было так много общего, но знак их был противоположным, как у льда и пламени.

Джина остановилась у большой зеркальной панели – такие постоянно встречались в коридорах ее студии.

Да… время было к ней милостиво, а пластические хирурги не зря ели свой хлеб. Она действительно выглядела на тридцать с небольшим….

Последняя их встреча с Гарри произошла, когда Джинни было тридцать два. Она развелась с первым мужем, и еще не встретила второго.

Между Гарри и Джинной вновь произошел бурный, но короткий роман. Потом они расстались – у Джинны были гастроли, у Гарри – какие-то свои дела по линии набирающего силу концерна «Фишер групп» …

Глядя на свое отражение, Джинна думала, что не так уж и изменилась за прошедшие тринадцать лет. Как будто она снова оказалась в прошлом, и вот-вот из-за ее спины появится ее роковой мужчина…

Он любил подходить сзади, обнимая ее, как демон на известной картине Валеджо. На нее это действовало почти магнетически: она откидывалась, прижимаясь лопатками к его груди, ее дыхание учащалось…

«Черт. Черт, черт, черт!» – одернула она себя, на миг подумав, что троекратное упоминание черта перед зеркалом, по мнению ее предков-ирландцев, не сулило ничего доброго. Но Джинна была зла на себя. Обычно ей удавалось держать эти воспоминания в темном омуте своего подсознания, не позволяя овладеть собой, но сейчас плотина, сдерживающая их, прорвалась, как хлипкая запруда из веток и глины во время хорошего паводка на реке Оттава, на берегу которой прошло ее детство.

Память будто бы постепенно захватывала даже ее чувства – она чувствовала запах его любимого одеколона, слишком легкого и сладкого для мужчины, она слышала его дыхание, негромкое, но узнаваемое, и ей даже показалось, что она почувствовала на своих плечах руки Гарри. Он всегда легко касался ее плеч, прежде, чем…

Его руки привычно скользнули к ключицам, к груди; его дыхание мягким теплом коснулось шеи, не прикрытой ее огненными волосами, собранными в причудливую прическу. Это было наваждение… или нет?

Джинна заставила себя открыть глаза, чтобы увидеть его тонкие, но сильные пальцы, лежащие у нее на груди…

– Гарри? – спросила она тихо. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Ты ведь по мне соскучилась, – сказал Фишер, поворачивая Джинну к себе. – Могу поспорить, что тебе иногда снится это, разве нет?

– Да, – честно призналась Джинна. – Но, кажется, мы с тобой уже все выяснили, и я…

– Все выяснить нельзя, – ответил Гарри. – Всегда остается нечто недосказанное между мужчиной и женщиной. Ты не находишь?

– Мы так и будем стоять в коридоре? – уклонилась от ответа Джинна. – Проходи, хотя бы, в гримёрку, что ли. Мне надо снять макияж и переодеться. Надеюсь, тебя это не смутит?

Гарри рассмеялся:

– Чтобы смутить меня, надо нечто большее, чем женщина, с которой я в свое время по-настоящему познал наслаждение. В твоей гримёрке я уже был, так что не удивляйся.

– Было бы чему удивляться, – фыркнула Джинна, чувствуя, что вновь обретает душевное равновесие, – в отношениях с женщинами ты предсказуем: ковер из роз, белых и алых, какое-то хорошее вино, заставшее еще президента Теодора Рузвельта…

– На этот раз, пожалуй, старше, – сказал Фишер, беря ее под руку. – Ротшильдовский «Шато-Лафит» времен Бисмарка и Наполеона Третьего. Пустяк, каких-то семьдесят тысяч за бутылку… сейчас, конечно, дороже, я ее еще в восемнадцатом купил.

– И все эти годы хранил для нашей встречи? – коварно улыбнулась Джинна, подходя к двери своей гримёрки.

– И все эти годы хранил, – уклончиво сказал Гарри, пропуская ее внутрь. – Я мог бы добавить – как и чувства к тебе, но я помню, как ты не любишь пафосных заявлений.

Джинна на ходу выдернула пару длинных шпилек, похожих на японские палочки для еды, позволив волосам рассыпаться по ее плечам:

– А ты в это поверил? Какой же женщине не нравятся комплименты? Особенно высоким штилем? Просто от тебя чего-то подобного ожидать не приходилось, а женщина всегда подстраивается под мужчину…

Фишер, не теряя времени, сорвал с горлышка сургучовую печать, прикрывающую корок, и взял со стола длинный штопор:

– Немного пробки может попасть в вино, – заметил он. – Просто, когда ее вырезали, наши с тобой пра-пра-прадеды еще не родились, наверное. Ты действительно хочешь обсудить наше совместное прошлое? Когда-то ты казалась устремленной в будущее…

– Как и ты, милый, – ответила Джинна, присев перед зеркалом на удобное кресло и занявшись извечным женским таинством ухода за лицом. – Но будущее уже наступило, и вот-вот превратится в прошлое, где мы и застынем, как муха в капле янтаря. Что нам остается, как не предаваться воспоминаниям?

– Не стоит отчаиваться, – улыбнулся Гарри, разливая по бокалам из богемского стекла (притащил с собой, и Джинна даже видела груду салфеток на столике, в которые он их укутал, чтобы не разбились) темное, похожее на венозную кровь, вино, – могу открыть тебе секрет: я почти закончил работу над… как бы объяснить, чтобы не прибегать к занудной терминологии?

– Объясни, как есть, я пойму, – сказала Джинна, заинтересовавшись.

Ее роковой любовник был гением. Гениальность Фишера заключалась в постановке задачи и подборе кадров для ее решения. Если задача даже выглядела фантастической или невыполнимой, то Гарри Фишер вполне способен был собрать команду для ее решения.

– Хорошо, – согласился Гарри. – В организме человека есть такой орган – тимус. Он ответственен за выработку Т-лимфоцитов, влияющих на наш иммунитет, а также ряда гормонов. Упуская ненужные подробности – этот коктейль программирует рост человека, защищает его от болезней и даже регулирует настроение. Но самое забавное – мы установили, что снижение активности тимуса, наступающее после начала полового созревания, фактически, запускает начало старения.

– И что с того? – пожала плечами Джинна. Она читала об этих исследованиях. Конечно, в интернете есть далеко не все, но достаточно, – пролонгированное функционирование тимуса ведет к развитию разных типов онкологии, разве нет? Человек не может быть вечно юным…

– Может! – воскликнул Гарри. – Фактически, я уже доказал это. Более того… я сумел добиться омоложения у нескольких людей. Разве ты не видишь, как я выгляжу?

– Хорошо выглядишь, – согласилась Джинна. – Про меня тоже говорят, что я выгляжу на тридцать. Но я знаю правду. Эта правда даже сейчас отдается у меня в пояснице…

– Понимаю твой скептицизм, – сказал Гарри. – Я и сам, как Апостол Фома – не поверю, пока не потрогаю. Но сейчас, с биологической точки зрения, мне двадцать пять.

– Боюсь, ты себе льстишь, – но все-таки, Джинна присмотрелась к Гарри повнимательнее.

Черт… И правда, кожа у него упругая, как у юноши. Черт… а ведь Фишеру такое вполне по силам…

– Давай выпьем, – предложил Гарри. – За молодость?

– За молодость, которую придется вспоминать, – напела Джинна строчку своей песни, поднимая пузатый бокал. – Хотя ты меня поразил, Гарри Фишер. Врываешься в мою жизнь, чтобы, подобно змию из Эдема, цапнуть за самое больное место каждой женщины.

– Что-то я плохо помню Библию, – улыбнулся Гарри, также пригубив вино. – Разве змий кусал Еву? Как тебе вино?

– Разве такое вино может быть плохим? – Джинна даже чуть смежила рыжеватые ресницы, наслаждаясь вкусом. – Чуть-чуть отдает ежевикой…

– Знаешь, милая, – сказал Гарри, победоносно улыбаясь, – я ведь люблю тебя. Не той пошлой любовью, в которой больше от собственничества, чем от любви, а другой. Ты вдохновляешь меня, как муза поэта. И мне нравится все в тебе, даже то, что другие сочли бы недостатком.

– Например? – спросила Джинна, вновь отхлебнув рукотворную амброзию.

– Например – твое упрямство, – сказал Гарри. – Твой скептицизм, твоя ирония и даже твое недоверие ко мне. Когда-то ты первой решилась пройти Ритуал. Сегодня же ты бы отказалась от этого, не так ли?

– Это была глупость, – сказала Джинна, – детская игра в тайное общество…

– Не для меня, – ответил Фишер. – Ты знаешь меня лучше других. Я целеустремлен, как русская ракета «Циркон». И всегда добиваюсь своей цели.

Он откинулся назад, закинул ногу за ногу, сцепил пальцы рук на колене, и сообщил:

– Ежевичный привкус – от моего препарата по омоложению. Там его немного, но для общего эффекта хватит.

– ЧТО?! – возмутилась Джинна. – Ты подсыпал мне в вино…

– …точно то же, что до этого принял сам, – улыбался Гарри. – Более того, этот препарат идеально совместим с твоей биохимией. Все в норме, аллергия тебе не грозит, тем паче – отравление.

– Да как ты посмел…?! – возмущалась Джинна.

– Как всегда, – равнодушно пожал плечами Гарри. – Я привык брать на себя ответственность за других…

– Вон отсюда! – У Джинны даже дух перехватило от наглости Фишера.

Тот, кстати, остался сидеть, как сидел:

– Никуда я не уйду, пока мы не допьем вино. А ты лучше выслушай меня.

⁂

Май 2026 год

После работы Борис вновь зашел в бар напротив. Он все еще чувствовал опьянение, но решил добавить.

Заказав себе порцию бифштекса с картошкой-фри и еще сто грамм водки, Борис ужинал и думал.

Ему казалось, что его мысли кристально-ясные, как никогда. Словно прозрачная жидкость крепостью в сорок градусов, как хороший стекломой, смыла с его мозгов грязь, мешавшую адекватно воспринимать действительность.

Борис думал о том, что нужно подстраховаться.

Когда человека хотят «кинуть», ему льстят, даже сверх меры, чтобы дурачок распустил уши и не видел нависшей угрозы. Не на того напали! Сейчас Фишер умотает куда-то, а его обещания – это же не нотариально заверенный документ! И останется Борис без дома и без денег. И без лаборатории. И с кредитами. Ну, уж нет. Дудки.

– Надо как-то подстраховаться, – пробормотал Борис, вставая со стула. – У меня есть один вариант…

– Вы что-то сказали? – спросил его бармен.

– Нет, – ответил Борис. – То есть… слушай, друг, а тебе когда-нибудь задерживали зарплату?

– Бывало, – кивнул бармен. – Предыдущий работодатель в двадцатом задолжал за три месяца, потом вообще закрылся и умотал со всеми деньжатами, сука такая… знать бы заранее, я б его налоговикам сдал, со всеми потрохами…

– Ты классный чувак, – одобрил его Борис. – Ты реально крутой. Я буду зах-ходить к тебе, если буду дальше работать, идет?

– Да не вопрос, – равнодушно согласился бармен, и Борис ушел.

…на проходной дежурный недоуменно посмотрел на Бориса.

– Я завтра в отпуск ухожу, – пояснил тот. – Хочу кое-что закончить. И инструкцию для сменщика накатать.

– Так завтра бы и заканчивали, – буркнул дежурный, но впустил его – кьюар-код на бейджике Бориса давал ему высший уровень доступа.

Борис прошел в лабораторию.

Первым делом, он включил компьютер с отчетами. Для переноски ключей и софта Борис пользовался архаичной флэшкой. На этой флэшке, благо, место позволяло, имелось множество программ на все случаи жизни.

В том числе, довольно экзотические, например, червь «Сержант Пеппер». Этот компьютерный вирус прикреплялся к любому программному коду и, в указанное время, удалял его часть. Борис прикрепил червя к телу своих расчетов по Янусу-ДНК и Янусу-РНК, скопировав их, предварительно, на ту же флэшку, потом установил порядок и время уничтожения информации.

Если Фишер заплатит – у Бориса будет несколько часов, чтобы деактивировать червя. Никто так ничего и не узнает. А если не заплатит – ну, что же. У него ведь есть те же копия его расчетов. Он в любое время все сможет восстановить. За вознаграждение, конечно.

Потом Борису пришла в голову еще одна «гениальная» идея. Он вспомнил прошлую пандемию. Тогда все тоже думали, что дальше Китая зараза не пойдет, а больше всего пострадали как раз Штаты.

Если так произойдет, его Янус-ДНК будет дефицитом. Он, конечно, и сам может его воспроизвести, но зачем? У него материала было с запасом, поскольку он сделал больше, чем ему заказали: надо же было с чем-то экспериментировать!

Он всегда все делал с запасом – и Янус-ДНК, и Янус-РНК. Более того – среди пробирок было и новое его изобретение – комбинированный «Янус-2», в котором к «телу» Януса-ДНК были приделаны «руки» из РНК-компонентов. Борис его еще не тестировал, но, в теории, этот препарат был способен на то, что не под силу было Янусу-ДНК. Но была и оборотная сторона – к сожалению, он также стремился размножиться, как Янус-РНК, то есть, его носитель мог быть заразным для окружающих.

С этим надо было что-то делать… но не сейчас.

Борис надел защитный костюм и вошел в криокамеру.

Раскрыв холодильник, он некоторое время пытался понять, что где. Армейский заказ стоял отдельно, расфасованный, запечатанный и помеченный, а запасные дозы – вперемешку на полках, свободных от контейнеров с заказом.

Потом, найдя нужную ампулу, Борис набрал содержимое в герметичный пневмошприц, выбросил в утилизацию пустую пробирку и вышел в шлюз.

Там он снял костюм, отправив его на обеззараживание, и поставил себе инъекцию из пневмошприца. Сам пневмошприц он тоже утилизировал.

Закончив со всем этим, Борис вышел в чистую зону.

⁂

Май 2026 год

– Не буду я тебя слушать! – Джинна машинально отхлебнула вина и, чертыхнувшись, отставила полупустой бокал. – Ты соображаешь, что делаешь?

– Я всегда знаю, что делаю, – подтвердил Фишер. – Можешь даже не сомневаться.

– Откуда ты знаешь… – начала Джинна, но Гарри ее перебил:

– Материалом послужили твои собственные клетки. Поэтому, даже если ты подашь на меня в суд, суд не обнаружит в твоем организме ничего постороннего. Но завтра тебе перехочется подавать на меня в суд.

– Почему это? – буркнула Джинна. – Если ты намекаешь на мое женское непостоянство, сексист чертов…

– Я намекаю на твою рассудительность, – сказал Фишер. – Того количества препарата, что уже в тебе, хватит для нужного эффекта. На несколько дней ты почувствуешь себя двадцатилетней. Потом эффект пойдет на спад, но это не страшно.

– Не страшно, – рука Джинны сама потянулась к бокалу. – Что ты об этом знаешь?

– Ничего, – ответил Фишер, – кроме одного – самым дорогим подарком для женщины может быть только вечная молодость. Вечной не обещаю, но, если ты захочешь, то пару сотен лет можешь прожить юной, как Геба, и прекрасной, как… кто там у них в мифологии самый прекрасный?

– Ты бредишь, – Джинна тряхнула головой. – Фишер, это жестоко. Нельзя так издеваться над женщиной. Если это чертов розыгрыш…

– Ты же знаешь, что я всегда был к тебе неравнодушен, – сказал Гарри. – Любовь – такое избитое, такое потасканное слово, что мне бы не хотелось использовать его в отношении нас с тобой. Я знал много женщин, и понял одну вещь… впрочем, ты знала много мужчин – но к кому бы тебе хотелось вернуться?

– Сук-кин ты сын, Гарри, – сказала Джинна. – Разве ты не знаешь, что нет никого, подобного тебе?

– Знаю, – кивнул Фишер. – И могу сказать то же в отношении тебя. Человек живет несправедливо мало; у нас с тобой было чертовски немного времени. А второго шанса, вроде бы, нет…

Он встал с кресла и зашагал по комнате:

– Но почему? Почему, с самого рождения, мы начинаем умирать? Хотя нет – есть время, в которое человек бессмертен. Но неумолимые биологические часы бьют полночь, и волшебство заканчивается.

У каждого из нас в мозгу есть орган, называемый тимус. Этот бдительный страж контролирует наш иммунитет. Он следит за тем, чтобы наше тело постоянно восстанавливалось, но делало это правильно. Увы, когда наше развитие достигает максимума – в возрасте двадцать – двадцать пять лет, чья-то невидимая рука останавливает эти часы. И мы начинаем умирать…

Фишер вновь сел в кресло, и освежил вино у них в бокалах:

– Я всегда восхищался тобой, Джинна, – сказал он. – Ты поражала меня редкой гармонией прекрасного тела и величественного, гордого духа, и мне была до боли невыносима сама мысль, что старость когда-то скомкает эту восхитительную плоть, как бумагу. Я потому и расстался с тобой – но не в мыслях, нет-нет.

Я нашел безумца, который рассказал мне, как возродить к жизни тимус, и другого безумца, который реализовал это на практике. Легендарная амброзия, божественный нектар, и все это можно сделать в любом количестве. Все чисто на научной основе. Синтетический медиатор тимуса, программа, которая заставит его воспрянуть ото сна и чисто вымести дом, в котором живет твой дух, от малейших следов дряхления и увядания…

Джинна чувствовала, что у нее кружится голова. Слова Гарри проникали в ее душу. Он говорил так искренне, так глубоко и проникновенно…

И она, внезапно для себя, поверила. Вернее, не то, чтобы поверила… когда они только основали свое тайное общество, на солнечной поляне у реки, Гарри сделал надрез у себя на ладони, и дал каждому из семнадцати последователей, выпить немного, а остаток выпил сам. Это было их тайным ритуалом. И она первая получила эти капли, чувствуя солоноватый вкус его крови на своих губах…

Она не думала, правильно это, или нет. Гарри ведь мог быть болен, тем же СПИДом, и они все могли заразиться. Но они доверились ему, тогда бедному и безвестному студенту – эмигранту. И никто об этом не пожалел. Их доверие стало трамплином, который вознес их на недосягаемые вершины.

И вот, теперь, как тогда, Джинна тоже решила довериться. Она понимала, что все, что говорит Гарри, может быть совсем не так. Что его теория может быть не более, чем теорией. Что обещанное бессмертие может не получиться или даже обернуться его полной противоположностью…

…Но когда-то она пила его кровь. И доверяла Гарри Фишеру – назовем это так, раз он сам не хочет произносить слово «любовь».

– Черт тебя возьми, Гарри, – сказала Джинна, беря со стола бокал, и отпивая большой глоток. – Ты, конечно, псих, но чертовски талантливый псих. Попробуем, что получится. О’кей, что я должна делать дальше?

– Шестого у меня день рождения, – напомнил Фишер. – Я приглашаю тебя и всех наших провести месяц на моей яхте. А в качестве подарка каждый из нас получит кубок с амброзией. Ее хватит на следующие двадцать лет. Я сделаю вас бессмертными богами, и, прежде всего, тебя. Скоро мир вновь перевернется. Сейчас все мы многое потеряли – да, наш выпуск «Стигма-три» на первых ролях в США, но сама Америка отнюдь не такая великая, как раньше. В мире другие полюса – Россия, Китай, даже Индия уже обогнала нас. Но эту проблему можно решить, и мы ее решим. За этот месяц изменится все, и, когда мы ступим на твердую землю, нам останется только поднять скипетр могущества, который уронят другие. Мы построим свой Олимп, и на его вершине будем мы с тобой, Джинна.

– Ты всегда был чертовым романтиком, – сказала Джинна. – И пафосным до не могу. И всегда ставил перед собой фантастические цели. Но только ты можешь их достигнуть…

Она допила вино и встала с кресла – неожиданно легко, будто, и правда, помолодела.

«Неужели лекарство действует? – подумала она. – Или это все вино?»

Обогнув столик, Джинна присела на корточки рядом с креслом Гарри и спросила, очень тихо:

– Останешься? Я не поверю тебе, если ты сейчас уйдешь. Не поверю, даже если действительно помолодею.

Гарри протянул руку и погладил Джинну пальцами по щеке, как она и ожидала:

– Я должен был бы уйти, – сказал он, – и ты все равно поверила бы мне. Но время меняет человека, меняет его отношение к другим людям, и, прежде всего, к ближним. Потому я останусь. И, не буду врать – я хочу тебя, хочу за все те годы, когда ты была не со мной…

Джинна схватила его за запястье, увлекая за собой, и упала на пол, так, что Гарри оказался сверху; опрокинулось кресло, толкнув столик, зазвенели, разбиваясь, богемские бокалы, бутылка с вином, пережившим две мировые войны, упала со стола и покатилась по полу, разливая жидкость, чья цена равнялась ее весу в золоте.

Но Джинне было все равно. Она только сейчас поняла, как соскучилась по своему безумцу, по своему демону-соблазнителю, по Гарри Фишеру, подобного которому нет и не было.

И она чувствовала, что Гарри испытывает по отношению к ней абсолютно то же самое.

⁂

Четвертое июня 2026 год

Проснувшись, Борис почувствовал себя невероятно бодрым, словно после хорошей дозы амфетаминов. Несмотря на выпитое накануне, у него не было ни следов похмелья. Похоронное настроение тоже растворилось, как туман в солнечный день.

Жизнь казалась прекрасной.

Борис принял душ, измерил себе температуру и давление – все было в норме. Полностью прошел ринит, доставшийся ему в наследство от лихорадки.

Борис не сразу вспомнил, что вколол себе дозу Януса, а когда вспомнил, то нынешнее состояние стало понятным для него. Особенно радовала царившая у него в душе эйфория.

Позавтракав разогретыми в микроволновке полуфабрикатами и покормив небольшой контингент собственных лабораторных животных, Борис задумался, что делать дальше. Сидеть дома не хотелось. По телевизору, включенному на кухне, рассказывали про готовившийся в Вашингтоне Президентский прием выпускников военных академий – теперь он проходил в первый четверг лета; это натолкнуло Бориса на мысль.

– Никогда не видел Президента, – сказал он сам себе, задумчиво повертев в руках бутылку с остатками виски.

Пить не хотелось, и бутылку он отправил в холодильник. Затем поднялся в спальню, переоделся в удобную одежду и спустился в гараж.

До Вашингтона было часа полтора езды. Еще полчаса Борис потратил на пробки. До приема еще оставалось время, и он прогулялся по центру города, среди гуляющих, не смотря на будний день, людей.

К четырем часам дня Борис уже был у восточного крыла Белого дома. Его провели через сканер, измерили температуру – теперь это была необходимая процедура, – но даже не потребовали документов. Борис то и дело встречал юношей и девушек в парадной форме – тех самых выпускников академий, также ожидавших появления Президента. Народу было много – очевидно, среди присутствующих были сенаторы и конгрессмены с семьями, но были и простые зеваки, такие же, как Борис. Атмосфера царила демократичная. Пришедших угощали пуншем и канапе, и Борис тоже не отказался, набрав себе ковшик пунша из общей чаши.

Наконец, начался прием. Выпускники прошли вперед, туда, куда уже вышел президент Грем. По случаю приема, Президент надел свою парадную форму ВВС.

– Я не буду говорить долго, чтобы не утомлять вас, – сказал он. – Как вы знаете, я сам в прошлом военный. Армия США, ее интересы, всегда были очень мне близки. И я очень рад, что столько прекрасных молодых людей сегодня пополнит ее ряды.

Все вы уже получили назначение, и уже завтра окажетесь в своих частях. Вы – словно здоровая, молодая кровь, оживотворите их. Пусть же это вливание сделает нашу армию, наш флот и, конечно, наши дорогие воздушно-космические силы сильнее и крепче!

Слова Президента были искренними. Аплодировали ему тоже искренне. Затем Президент приступил к рукопожатиям – подражая Кеннеди, Грем стремился как можно чаще пожимать руки потенциальным избирателям, так что Борис совсем не удивился, когда оказался рядом с Президентом и тот, схватив его за руку, крепко пожал ладонь Койна.

– Чем Вы занимаетесь, молодой человек? – спросил Президент.

– Я – ученый, – немного растерявшись, ответил Борис. – Микробиолог. Работаю на «Вита нова».

Президент внимательно посмотрел на Бориса:

– Ваше лицо кажется мне знакомым, – сказал он. – Хотя раньше мы и не встречались. Откуда я могу Вас знать?

Борис пожал плечами:

– У нашей компании есть правительственные контракты, – сказал он. – Возможно, Вы в курсе этого, но я не думаю, что уместно об этом говорить здесь.

– Янус? – неожиданно спросил Президент.

Борис невольно кивнул.

– Так вот оно что! Вы – Борис Койн, я не ошибся?

Кажется, Президент обрадовался Борису, как дорогому другу. Он подозвал к себе каких-то людей, стоявших неподалеку:

– Клей, Майкл, смотрите, какую я рыбу поймал! Это тот самый гений, о котором нам рассказывал Гарри!

Двое мужчин расплылись в улыбках. Они тут же стали пожимать Борису руку, один из них даже постучал его по плечу:

– Рады видеть Вас здесь! Мы уже одобрили программу дальнейшего финансирования ваших исследований. Как только будет одобрен бюджет, деньги польются рекой!

– Рад это слышать, – смущенно сказал Борис.

– Мы очень хотели бы видеть Вас на приеме в честь Дня независимости, – добавил Президент. – Гарри присутствовать не сможет, скорее всего, но почему бы Вам не представлять его фирму? Тем более, что к Дню Независимости, я полагаю, весь мир уже узнает о Янусе.

– Так быстро? – удивился Борис.

– А зачем тянуть кота за хвост? – ответил Президент. – Мы и так слишком долго медлили. Насколько я знаю, работа уже завершена, не так ли?

– По основной теме – да, – ответил Борис. – Мы заняты производством Янус-ДНК. Лучше всего производить его из материалов заказчика.

– Я знаю, мне Гарри докладывал, – сказал Президент. – Ну что же, я рад знакомству с Вами. Отдыхайте, веселитесь, Вы это заслужили!

«Двое из ларца» догнали Гарри, когда внимание Президента переключилось на других людей:

– Мы так и не познакомились, – сказал один из них. – Я Майкл, а это – мой кузен Клей. Мы управляем крупнейшим трастовым фондом.

– Очень приятно, – смущенно сказал Борис. – Борис Койн.

– Ой-вей, – усмехнулся Клей. – Все свои.

– Вот что, Борис, – сказал Майкл. – Мы в субботу едем в Ричмонд, на бейсбольный матч, не составите нам компанию? Хотелось бы познакомиться с Вами поближе.

– С удовольствием, – сказал Борис, не особо кривя душой. Теперь он вспомнил, откуда знал кузенов – Борис не сильно интересовался политикой, но не знать двух наиболее влиятельных представителей самой известной в мире семьи финансистов он не мог.

Борис задержался в Вашингтоне до вечера. Просто гулял по городу. Сытно пообедал в ресторане, заказав себе огромную порцию мясного ассорти – он, внезапно, почувствовал себя невероятно голодным, как волк. При этом ему совсем не хотелось выпить, он ограничился только парой кружек пива.

Домой Борис вернулся за полночь, заехав по дороге в супермаркет – он вновь почувствовал голод, и накупил еды. Эйфория, охватившая его с утра, никуда не девалась. Приготовив поесть, Борис поужинал и сразу завалился спать. Когда он не пил, то засыпал очень плохо – сказывался постоянный прием амфетаминов. Но не в этот раз – в ту ночь Борис заснул, как будто его обухом по голове огрели…

⁂

Пятое июня 2026 год

Тед Орлофф приехал в порт на такси. Свою машину он решил не брать – не платить же за стоянку на целый месяц? А служебной пользоваться не мог – он, официально, был в отпуске.

Номер причала был указан в приглашении, но Гарри мог его вообще не говорить – даже среди роскошных яхт миллиардеров «Стигма-три» выделялась, как линкор среди рыбацких лайб.

Это был тримаран, центральный корпус которого в длину имел больше двухсот метров. Похожая на китайскую пагоду, надстройка возвышалась на пятнадцать метров над водой, еще выше была пирамидальная мачта. На пилонах, похожих на полувсплывшие подводные лодки аутригеров, располагались взлетно-посадочные площадки вертолетов, сейчас пустующие; на корме виднелся ангар для легких катеров.

– Я, должно быть, первый, – сказал Тед самому себе.

У него было приглашение на двоих, но с женой Тед развелся еще в двадцатом – имея гражданство России, она уехала на родину, испугавшись пандемии. Взрослая дочь Теда училась в Эм-ти, и жила то в кампусе, то у отца, то у матери. Сейчас она задержалась во Флориде со своим молодым человеком, пригласившим ее покататься на яхте по Карибскому морю.

Ворота на пирс были, ожидаемо, закрыты.

Тед нажал кнопку вызова, но ответа не было.

– Нам здесь не рады, – заметил Тед. – Плохо. Поискать гостиницу, что ли?

– Не стоит, сэр, – ответил из-за забора знакомый голос, и ворота открылись. Встречал его Скайуокер Браун со своей лучезарной улыбкой. – Если бы Вы нас предупредили, мы бы Вас встретили. Добро пожаловать, сэр!

– Гарри уже на месте? – спросил Тед.

– Пока нет, – ответил Скайуокер, – но сообщил, что скоро прибудет.

– А кто-то из наших уже есть? – спросил Тед, идя следом за тезкой то ли джедая, то ли лорда ситхов к огромной яхте, похожей на Имперскую Звезду Смерти.

– Вот-вот подъедут Фрэнк Барзини и Данте Габриэль Шот, – ответил тот, подводя Тэда к лифту, заменявшему трап. – Остальные прибудут позже. Многие уже когда мы будем в море – например, Алек Дэвидсон или Марк Кушнир.

– А Джинна? – спросил Тед, задержавшись у лифта. – Я имею ввиду, миссис Дэвис.

– А Джинна уже прибыла, – ответил ему мелодичный голос; а Тед-то и не заметил, как к ним подъехало, или, если быть точным, подлетело или подлевитировало аэротакси.

Из такси выбрались довольный Фишер и просто-таки сияющая Джинна Девис. Тэд опасался встречи с ней – он еще со студенческих лет восхищался рыжей канадкой, и боялся, что годы ее не пощадили. Конечно, Тед регулярно видел Джинну в интернет-трансляциях и на обложках журналов, но, как известно, редактура и фотошоп – секрет неувядающей красоты большинства знаменитостей.

Тем больше его удивило то, как выглядит Джинна в свои сорок пять. Казалось, старость, поглядев на ее красоту, сказала: «Да ну, я же не вандал!» – и обошла бывшую однокурсницу Теда стороной.

– Джинна… – ошеломленно сказал Тед. – Ты выглядишь так, будто прямо с нашего выпускного бала!

– Я так старомодно одеваюсь? – с задорным кокетством рассмеялась Джинна.

Тем временем, Гарри, обойдя аэрокар, присоединился к группе.

– Привет, Тедди-бир, – улыбнулся он. – На меня ты, я вижу, совсем внимания не обращаешь? Хотя, на фоне нашей Джинни, я, и правда, имею бледный вид.

– Гарри, я чертовски рад тебя видеть, дружище! – ответил Тед, обнимая Фишера. – Но я обязан был отдать должное твоей прекрасной спутнице, так что не обессудь.

– Тогда прошу на борт, – сказал Фишер. – Незачем толкаться на пороге, есть повод выпить – за встречу старых друзей….

– Я одного не понимаю, – спросил Тед Гарри уже в лифте. – Почему мы раньше не собирались? Мы все пользовались тем, что дала нам «Стигма-три», но нам ни разу в голову не пришло просто посидеть и вспомнить студенческие годы…

Фишер загадочно улыбнулся:

– Тедди-бир, ты знаешь, я не хотел, чтобы это выглядело встречей выпускников. Я ненавижу ностальгию. Я ненавижу время и прошлое. Прошлое прошло. Мы живем в настоящем, а устремлены в будущее.

– Наверное, ты прав, – сказал Тед. – Пока мы были молоды, у нас не было времени вот так собираться, но…

– Я и сейчас молод, – перебил его Гарри. – Да и ты, брат, еще не старпер. Тедди-бир, если ты думаешь, что я собираюсь убить месяц на теплые, ламповые воспоминания о том, как мы когда-то кутили, ты плохо знаешь Гарри Фишера.

– Вот как, – Тед задумчиво потер подбородок. – Зная тебя, я понимаю, что все это очень серьезно. We'll never die?

Эта фраза когда-то была девизом «Стигмы-три»: «Мы никогда не умрем».

Тед не помнил, откуда она взялась, и почему девиз их общества греческих букв именно таков. Но он знал, что эти слова что-то значат для Гарри.

Как и для него самого.

– We'll never die, – подтвердил Гарри, выходя из лифта. – Теперь мы к этому еще ближе. Посмотри на нашу красавицу Джинни. Посмотри на меня. Разве похоже, что мы умираем?

– Ничуть, – согласился Тед. – Готов признать, что у вас неплохо получается тягаться с тем, кто двигает стрелки вперед. Но у меня с этим есть проблемы, хотя, конечно, мне грех жаловаться.

– Для этого и нужны друзья, – сказал Фишер, улыбаясь. – В смысле, не для того, чтобы жаловаться, а чтобы вместе решать проблемы. Да, Джинни?

– Да, дорогой, – ответила Джинна, и приобняла Теда: – Тедди-бир, поверь мне, еще вчера я чувствовала то же, что и ты. «Еще вчера, я нуждалась в месте, чтобы скрыться от моих печалей, а сегодня они уже так далеко», – пропела она на мотив бессмертной песенки «Биттлз», на ходу меняя слова на диаметрально противоположные по смыслу. – Не забегай вперед, всех нас ждут подарки. Ты же знаешь, как Гарри любит дарить подарки на свой день рожденья?

– Знаю, – заинтригованно кивнул Тед.

⁂

Пятое июня 2026 год

Кошмары Борису не снились, несмотря на специфику его работы. Должно быть, в какой-то момент его мозг настолько привык к ужасному, что просто перестал на него реагировать. Как бы там ни было, он не мог бы сказать, когда последний раз видел настоящий кошмар. Не мог – до этой ночи.

Борис стоял на морском берегу, а перед ним возвышалась исполинская фигура. Одной ногой фигура стояла в море, другой – на суше, довольно далеко от кромки прибоя. Лицо этого колосса закрывала двуликая маска; смеющееся лицо маски было обращено на восток, искаженное болью глядело на запад. В руках у гиганта были листы с загадочными, но смутно знакомыми Борису письменами.

– Янус – это маска, скрывающая лицо, – промолвил колосс. Голос его был похож на раскаты грома. – Но чье лицо скрывает маска?

Борис не знал ответа на этот вопрос, хотя подсказка была у него перед глазами.

Гигант наклонился; двуликий Янус навис над головой Бориса.

– Есть два лика Януса, – голос исполина стал еще громче и звучал еще более грозно. – ДНК и РНК. Но в Янусе-ДНК есть и РНК, и наоборот. Ты не учел этого? Учел, и даже понял, что будет дальше.

По странной логике сна, человек в маске Януса уменьшился почти до нормальных размеров. Он подошел к Борису и отдал ему записи. И лишь тогда Борис понял, что это – в руках у его собеседника была распечатка файла, который некогда отдал ему Гарри Фишер.

– Эволюция человека зашла в тупик, – сказал неизвестный. – Настало время сделать следующий шаг. Но человечество боится этого. Оно прячется в свои комфортные технопещеры, как неандертальцы некогда прятались от раскатов грома. Оно еще слишком сильно, потому не понимает, в чем его слабость.

– В чем? – робко спросил Борис.

– Слабость его в том, что оно уверенно в своей силе, – ответил неизвестный. – Людей много, но овец все равно больше. Овец никто не боится. Овцы обречены стать шашлыком.

Неизвестный сорвал маску и бросил ее на песок. Вместо головы под маской был смутно знакомый зеленый шар, от которого в разные стороны, как протуберанцы от Солнца, отходили фиолетовые щупальца.

– Ты создал мою мечту, – произнес шар, и Борис понял, что это – вместо головы у незнакомца была модель Януса-2: зеленое тело Януса-ДНК с фиолетовыми РНК-щупальцами. – Ты сотворил идеального убийцу. И смерть уже подняла свой серп, чтобы начать жатву. Ты подал ей этот серп. Ты перепутал пробирки!

С этой мыслью Борис проснулся. Какое-то время он отходил ото сна, затем спустился в кухню, чтобы достать из холодильника початую бутылку виски. Ему срочно надо было выпить.

Открыв холодильник, Борис увидел остатки своей вчерашней трапезы, и рот его наполнился слюной. Чертовски хотелось есть. Он достал тарелки, прихватил бутылку, выпил, и приступил к трапезе, даже не разогрев холодные продукты.

– Почему я все время такой голодный? – сказал он, наливая себе еще выпить.

Память сна рассеивалась, но ее место занимала смутная тревога. Что-то пошло не так.

Пополуночничав, и допив виски, Борис вновь завалился в постель, и проспал безо всяких снов почти до полудня.

Проснувшись, он опять почувствовал себя невероятно бодрым, и без малейших следов похмелья. Сон совсем забылся, но какая-то тревога по-прежнему оставалась.

Одевшись, Борис решил заехать на работу. Может, там что-то случилось, и поэтому его беспокоит подсознание?

На работе его ждал сюрприз.

– Простите, сэр, но сегодня в офис доступ запрещен, – сказал охранник, просканировав его кьюар-код.

– Мне? – уточнил Борис. – Или всем?

– Вообще всему персоналу, – ответил охранник. – Прибыли ребята из Форт-Детрика, как они сказали, забирать посылку. Провозятся до вечера, они вывозят оборудование, но Вы не волнуйтесь – Вам предоставят точно такое же.

– Какое оборудование? – уточнил Борис.

– Компьютерную технику… и еще что-то, – ответил охранник. – Мне не докладывали, да и я не любопытный.

– Понятно, – кивнул Борис, хотя ему ничего понятно не было. Зачем изымать компьютеры? Конечно, вся информация по Янусам хранилась в локальных хранилищах, а не в облаке, но неужели они думают, что у него нет копий?

У него сработал коммуникатор – пришло видеосообщение от Фишера.

Тот стоял у леерного ограждения на палубе какого-то корабля, перед ним простиралась безмятежная морская гладь.

– Привет, Борис, – жизнерадостно сказал Гарри. – Ну что, все о’кей. Военные сегодня забирают свои бебехи, нам оставят наши, но компьютеры они зачем-то решили утащить. Ну да, я уверен, что у тебя есть копия твоих выкладок по обоим Янусам, правильно? Вот и здорово. Теперь по нашим делам. Мне вчера звонил Клей, говорит, познакомился с тобой на приеме у Президента. Я с ним перетер, и мы добазарились, что он погасит твой платеж и следующий за ним из средств своего трастового фонда. Завтра узнаешь об этом от него лично. Надеюсь, теперь ты доволен, маленький рэкетир?

Борис, и правда, был доволен, хотя денег пока на руки и не получил. Ничего, времени осталось всего-ничего. Подождем до завтра. А то, что его записи уедут в Форт-Детрик с червем – ну, что же, копии-то у него есть, он уже перенес их на свой домашний компьютер, да и флешка при нем.

Борис думал, куда себя деть. Он пошел в забегаловку через дорогу; не пил, но съел двойную порцию стейка с кровью. Потом увидел одиноко сидящую за столиком брюнетку, уныло поедавшую какой-то диетический салат, и решил подкатить к ней.

Брюнетка оказалась блогером одного солидного интернет-издания. Она маялась бездельем, поскольку следующее ее редакционное задание состояло из посещения завтрашнего бейсбольного турнира.

Борис предложил ей скрасить одиночество в его компании, и девушка согласилась – после того, как он рассказал ей, что тоже идет на матч, но не ради игры, а чтобы встретиться со своими друзьями. Имена которых он, конечно же, упомянул.

И рыбка клюнула. А как могло быть иначе?

⁂

Шестое июня 2026 год

Прием по случаю Дня Рождения Гарри Фишера начинался в полночь.

Гарри утверждал, что родился в одиннадцать минут пополуночи, и, со студенческих времен, праздновать начинал еще с ночи, благо, его День Рождения всегда попадал на время каникул. Члены «Стигма-три» специально не разъезжались до этого времени, и, лишь отпраздновав, отправлялись по домам. Многие из них не особо этого хотели бы, но приходилось – летом Весткост Менеджмент не оплачивал проживание студентов, несмотря на то, что обучение в нем было отнюдь не дешевым.

Тед немного подремал; браслет разбудил его в половину двенадцатого. Приняв душ и облачившись в вечерний костюм (кофр с его вещами доставили на яхту заблаговременно) Тед поднялся на палубу.

Яхта была уже довольно далеко от берега, земли на горизонте не было, лишь далекие отсветы какого-то большого города. Прогулочная палуба в носу, размером чуть меньше футбольного поля, была ярко освещена. В центре ее стоял круглый стол со стульями; у среза полубака, на носу, оркестр играл джаз.

Тед вспомнил шутку начала десятилетия: «В двадцатых годах нас будут встречать старые друзья: джаз, пандемия и экономическая депрессия». С эпидемией, с горем пополам, справились; экономическая депрессия продолжалась, хоть и не казалась уже столь болезненной, как раньше, а джаз…

А вот и джаз. И его старые друзья – шестнадцать мужчин в сопровождении элегантных женщин, молодых и не очень и одна женщина с огненно-рыжими волосами, под руку с их лидером, восставшим, словно Феникс из пепла, Гарри Фишером. И еще – группа молодежи, новое поколение «Стигма-три».

– А вот и наш Тед! – первым его появление заметил мужчина в белой морской форме – адмирал Алек Дэвидсон. Остальные тут же направились к нему – его друзья, многих из которых он не видел долгие-долгие годы.

– А почему один? – спросил Данте Габриэль Шот, рядом с которым стояла его молодая жена. – Ты же был женат, или я что-то путаю?

– Был, – кивнул Тед, – но…

– Что ты пристал к человеку? – одернул Данте Фрэнк Барзини. – Женщины умеют достать до печенок, если хотят.

– Сам-то ты привез с собой какую-то цыпочку, – поддел Фрэнка Марк Кушнир. – Хотя…

– Народ, вам не о чем больше поговорить? – спросил Гарри; Тед в общей суете даже не заметил, как тот подошел. – Не смущайте мне Тедди, о’кей? И вообще, полночь вот-вот наступит, прошу к столу.

И вся компания, продолжая свою шутливую перебранку, поспешила к столу, на котором не было ничего – лишь в центре стояло нечто, накрытое белой тканью.

Когда все – и ветераны, и молодежь, заняли свои места, Фишер дал знак оркестру умолкнуть – и сдернул покрывало. Под ним оказались чаши, похожие на церковный потир, по числу участников застолья. Каждая чаша была поименована.

– Прошу всех взять свои бокалы, – сказал Гарри, – только берите свои, я не зря их подписал. Это важно, – и показал пример, взяв со стола два бокала, один со своим именем, другой он передал Джинне.

Когда бокалы разобрали, Гарри поднял свой, и сказал:

– Итак, до момента моего рождения осталось одиннадцать минут, и мне есть что сказать вам, друзья мои. Я очень жалею, что за этим столом с нами нет Вальтера. Это большая утрата для всех нас. Бедный Вальтер…

Вы для меня – не просто друзья, не просто мое Почетное общество – я считаю всех вас членами моей семьи. Здесь присутствуют те, с кем я начинал свое дело, и те, кто стали «Стигма-три» только недавно. Большинство из вас поддержало меня в трудную минуту…

Но решение, которое я собираюсь воплотить в жизнь, я принял уже давно.

Знаете, мне всегда казалось несправедливым то, что человеку отпущено так мало времени на земле. И большую половину этого времени мы умираем. Мы не в состоянии достигнуть чего-то по-настоящему великого за те короткие годы, что отпущены нам. Мы не в состоянии даже сполна насладиться жизнью. Мы все время мчимся, все время спешим, мы словно путники, бегущие по перрону с поезда на поезд.

Женщины начинают терять свою красоту еще до того, как обретают мудрость ей под стать. Мужчины едва успевают добиться положения и власти, как некто невидимый и неумолимый останавливает их. Это несправедливо! А если Гарри Фишер считает что-то несправедливым – он это изменит. Вы же знаете?

Все закивали: это действительно было так. Гарри всегда, несмотря ни на какие удары, ни на какие препятствия, достигал поставленной цели.

– И однажды я решил, что я, что Джинна, что каждый из вас – мы достойны большего. Все мы за эти годы добились очень многого, но мне было этого мало. Что с того, что ты самый богатый, самый известный, самый влиятельный, если смерть может отнять у тебя это? Мы должны стать богами – ни больше, ни меньше.

Многие из вас сочтут, что Гарри Фишер сошел с ума. Не торопитесь. Посмотрите на нас с Джинной. Почти все сегодня сказали, что мы выглядим очень молодо, и это был не комплимент, а констатация факта. Так и есть – биологически сегодня нам с Джинной по двадцать пять. И, после сегодняшнего праздника, нам всем останется по двадцать пять очень долго. Двадцать лет старость и смерть будут над нами не властны… И это не фантастика, не фэнтези – это наука. Я нашел строго научный способ остановить и пустить вспять те часы, что отсчитывают время нашей жизни. Крохотный орган вашего мозга, тимус, он же вилочковая железа, сегодня воскреснет, чтобы подарить нам двадцать лет силы и власти.

– Черт, – заметил Дэвисон. – А как воспримут это мои подчиненные?

– Скажешь им, что сделал хорошую пластику, – пожал плечами Марк.

– То есть, вас совершенно не волнует то, что все это похоже на сюжет какого-то блокбастера? – удивился Фрэнк.

– Если это сказал Гарри, то так оно и есть, – ответил Тед, вставая. – Гарри, почти время. Лично я с удовольствием выпью за твое здоровье этот кубок… что бы там ни было.

Следом за Тедом поднялся Алек, за ним – Марк и Данте, за ними – Фрэнк, потом все остальные, даже дамы.

– Верите вы, или нет, не важно, – сказала Джинна. – Не верила даже я. Никто в здравом уме и трезвом рассудке не поверит в такое. Но вот, я перед вами, и мне, черт возьми, снова двадцать.

– За нас, – сказал Гарри, поднимая кубок. – За моих друзей, собравшихся здесь. За мою семью. За будущих американских богов!

Тихо заиграла музыка – оркестр играл «I’ve Got You Under My Skin» Фрэнка Синатры. Все выпили.

– На вкус как ежевика, – тихо сказала девушка, стоящая слева от Теда, между ним и Марком, такая же рыжая, как и Джинна.

– Это вкус вечной молодости, – подтвердил Гарри, давая знак садиться.

Появились официанты с подносами, на которых стояли закуски. Оркестр продолжал играть.

– Прежде, чем мы перейдем к празднованию, – тихо, но так, чтобы его услышал каждый, сидящий за столом, сказал Гарри, – я хочу добавить кое-что еще. Я знаю, что все вы – люди, не обремененные теми атавизмами и пережитками, которые называют моралью. Не мне вам говорить, что людей на земле слишком много. Точнее, не так – слишком много тех, кто мнит себя таковыми. Кто хочет себе равных прав, при этом, не имея особой ценности для человечества. Пришло время преподать им урок.

Шесть лет назад мы пустили пробный шар в лузу – вам это известно под названием «пандемия Сovid-19». Пусть вас не смущает то, что больнее всего эпидемия ударила по нашей стране. Во-первых, мы избавились от множества нахлебников в самих США – умирали, в основном, бедные и никому не нужные. А во-вторых – мы нашли все щели, через которые вирус может пробраться к нам. Нашли, и перекрыли.

Тот, кто может сделать бессмертие, еще легче может создать идеальную смерть. Через шесть дней воздушно-космические силы начнут операцию «Немыслимое-2». Под предлогом инспекционного полета над Евразией наш специально оборудованный самолет рассеет пятьсот доз другого средства – идеального вируса, эпидемию которого невозможно остановить и сложно даже выявить. Через несколько недель Старый Свет будет почти полностью безлюдным, а уцелевших добьет наша армия и наш военно-морской флот, – Гарри чуть поклонился в сторону Алека. Тот довольно улыбнулся. – Потом можно будет немного подождать – и богатства Сибири, производственные мощности Индии и Китая можно будет брать в качестве подарка.

– А эпидемия точно не перекинется на США? – спросила Джинна.

Гарри пожал плечами:

– Все возможно. Для этого у нас есть необходимое количество антидота. Конечно, население несколько поредеет, особенно в Южной Америке. Но это уже не важно. Важно другое. Единственными обладателями секрета вечной молодости и идеальной смерти остаемся мы с вами. Я передал военным всю документацию, но уже завтра самая важная часть этой информации будет уничтожена. Так что, когда я говорил о том, что сделаю вас богами, я имел в виду не только вечную жизнь, но и всемогущество.

Гарри поднял свой бокал, и сказал:

– Правда же, за это стоит выпить?

⁂

Шестое июня 2026 год

– Ты так и не сказал, где ты работаешь…

Бейсбольный матч был окончен, и Борис, в компании Майкла, Клея и его новой знакомой с удивительным в данной ситуации именем Дорис продолжили свой уик-энд в одном из летних ресторанов Ричмонда.

Дорис была единственной представительницей прекрасного пола в компании, но это ее совершенно не смущало. Она напропалую флиртовала со всеми, и даже намекала на то, что вовсе не прочь продолжить программу чем-то более пикантным, не считая при этом, что кто-то будет лишним. Вопрос задала тоже она.

– Наш Борис – гениальный ученый, – ответил Майкл, разливая виски.

– Он скоро Нобелевскую премию получит, – сообщил «по секрету всему свету» Клей.

– Да ну, – отмахнулся Борис.

Несмотря на веселое времяпрепровождение, он так и не смог избавиться от какой-то смутной тревоги. Вчера вечером они занимались любовью с Дорис четыре часа к ряду, но даже это его не успокоило.

– Ух, класс! – обрадовалась Дорис. – Круто! Живешь в особняке, похожем на замок Франкенштейна, занимаешься наукой… ты трупы, случайно, не оживляешь?

– Н-не совсем, – невпопад ответил Борис. – Скорее, наоборот.

– Убиваешь живых? – фыркнул Клей. – Ни за что не поверю. Ты для этого выглядишь слишком безобидно.

– Так и задумано, – попытался придать себе загадочности Борис. – Ученые – они такие. На вид безобидные, а копни вглубь, и у каждого окажется в шкафу дюжина скелетов. Для человека, который не в теме, пробирка с ядом или смертельным вирусом выглядит точно так же, как пробирка с лекарством или противоя…

– Эй, мужик, что с тобой? – спросил Марк.

– Чувак, ты побледнел, – добавил Клей, а перед внутренним взором Бориса возник образ из его сна – странное и страшное существо с головой в виде вириона Януса-2, говорящее ему:

– ТЫ ПЕРЕПУТАЛ ПРОБИРКИ!

Все его личные пробирки были немаркированными, но он прекрасно знал, где что – по расположению, по внешнему виду содержимого. Но незадолго до разговора с Гарри он, после долгих колебаний, поставил одну-единственную пробирку с Янус-2 среди тех, в которых содержалось Янус-ДНК.

Просто потому, что этот препарат, по идее, должен был стать более эффективной версией именно Янус-ДНК.

А если нет?

– Блин, – сказал Борис, стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия и равнодушия. – Я кое-что забыл на работе. Не то, чтобы это было важно, но…

– Когда доктор говорит что-то подобное во время операции, это повод встревожиться, – заметил Клей. – А уж если такое говорит ученый…

– А у меня сегодня родинка зачесалась, – тихо сказал Майкл. – И припухла чуть-чуть.

– Не дури, – пихнул его локтем Клей. – Ты меня пугаешь.

– Народ, – взмолился Борис, – хватит подкалывать! У меня там регистрационный прибор не выключенный остался. Он, знаете, сколько за выходные электричества натянет? А платить мне из своего кармана.

– Ты ж у нас миллионер, – хихикнул Марк.

Это было почти правдой – инвестфонд, которым управляли Марк и Клэй, не только погасил на два месяца вперед платежи Бориса по дому, но и рассчитался с его многочисленными кредиторами. Вот лафа! И тут такое…

– …а экономить все равно надо, – ответил Борис. – Ладно, смотрите, девочку не обижайте. Я скоро вернусь.

И вскочил из-за стола, но затем, стараясь не торопиться, побрел в сторону стоянки каршеринговых авто.

– Ты чего человека пугаешь? – донесся до него голос Клея. – Какая еще, к черту, родинка?

– А что я могу сделать? – оправдывался Марк. – Она со вчера еще надулась и болит…

…лишь отъехав от ресторана подальше, Борис позволил себе набрать скорость. Машину он взял по поддельному кьюар-коду, потому не боялся нарушать правила. Главное – успеть побыстрее. Чтобы успокоиться, чтобы понять, что все хорошо…

– От смерти не убежишь, – заметил хорошо знакомый голос, и Борис, скосив взгляд, увидел на «месте мертвеца» существо, ранее уже виденное им во сне. – Инкубационный период у Януса-2 – три дня. Ты вколол себе дозу третьего, вот и считай….

– Тебя здесь нет, – буркнул Борис, вжимая педаль газа в пол и стараясь не смотреть на видение. – Ты – плод моего воображения…

– А это важно? – уточнил вирионоголовый. – Если твой мозг преподносит тебе такие глюки, то, либо ты принял какую-то сильнодействующую дурь, либо твои синаптические связи пошли вразнос. Так что давай знакомиться. Меня зовут Лев Ройзельман. А тебя – покойный Борис Койн.

И попутчик, с неожиданным проворством, схватил костистыми руками за руль машины Бориса и резко повернул его в свою сторону.

Последнее, что увидел Борис, был приближающийся фонарный столб.

⁂

Шестое июня 2026 год

Прием был окончен. Гости расходились. Ушел и Тед.

Спустившись с палубы, он, однако, не пошел к себе в каюту, а двинулся в направлении кормы. Вскоре он оказался на балкончике, нависавшем над кильватерной струёй, оставляемой тримараном. Здесь он достал сигареты и закурил, а потом, положив в карман пачку, извлек из другого кармана странное устройство – тонкопленочный экран с присоединенным к нему полупрозрачным лепестком, напоминавшим старые радары ПВО.

Коснувшись экрана пальцем, Тед нарисовал на нем замысловатую фигуру. Экран засветился. Тед приложил его к уху и чуть подождал.

– Здравствуй, доча, – сказал он после ожидания. – Да, празднуем. Да, все, как я и говорил. Я зачем звоню: помнишь те акции, что мы купили? «Эрбас» и «Финнкантьери», да-да. Надо продавать. Да с любым, но главное – избавиться за пять дней. «Эрбас» в первую очередь. Да.

Он помолчал, потом продолжил:

– Да, у меня. Конечно, могу! Боб видит нас на Марин трафик? Ага. Мы идем к Бермудам. Можно там. Но займитесь акциями. Это очень важно. Отдавайте их по любой цене. Я тебя тоже. Пока.

Тед успел спрятать странный коммуникатор в карман, и даже сделать пару затяжек, прежде, чем на балкончике появилась она. Сначала он почувствовал запах ее любимых духов, таких же, как и двадцать пять лет назад. Потом – услышал шорох шагов.

– А как же именинник? – спросил он, не оборачиваясь, когда ее руки обхватили его талию. Как раньше.

– Именинник уже получил свое, – сказала Джинна. – И еще получит. Но я заметила, что Тедди-бир приехал один, и ему, по-моему, очень грустно.

– Грустно, – согласился Тед. – Но, кажется, я давно с этим смирился. Ты принадлежишь ему…

– Я принадлежу только самой себе, – ответила Джинна. – Гарри знает это, и не пытается меня присвоить. Потому я с ним.

Она положила голову на плечо Теду. И тот, как бы он ни казался хладнокровен, не мог скрыть от себя самого, что его это волнует.

– А я не он, – глухо сказал Тед. – И не могу делить того, кого люблю.

– Любовь – ничто, – сказала Джинна. – Есть страсть, есть влечение, а любовь – это такая красивая сказка для девочек, чтобы они не боялись расстаться с девственностью. Мы с тобой взрослые люди. Я хочу тебя, и ты меня хочешь. Что же может нам помешать?

– Ничего, – согласился Тед, и Джинна увлекла его за собой, в темный коридор яхты, освещенный только редкими дежурными лампами…

⁂

Шестое июня 2026 год

Вице-президент Соединенных Штатов Америки Гордон Маккормик, в шортах, белой тенниске и бейсболке, с клюшкой для гольфа в руках, бежал по коридорам Центра по преодолению чрезвычайных ситуаций. За ним семенила свита – пресс-атташе, спичрайтеры, секретари, секьюрити…

Информацию Гордон получал на ходу:

– Где Президент?

– Госпитализирован. Кровью харкает, похоже на открытую форму туберкулеза, но врачи говорят, что посев отрицательный.

– Министр обороны?

– Госпитализирован. Обширный инсульт, тромбоз. Вряд ли выживет.

– Госсекретарь?

– Госпитализирован. Отказ печени, возможно, почек.

– И что все это значит? – спросил Гордон, влетая в телестудию центра. – Да заберите вы у меня эту клюшку!

– Мы не знаем, сэр! – с отчаяньем в голосе ответил пресс-секретарь.

Гордон чертыхнулся и плюхнулся в кресло за столом. К нему подлетели девушки-гримерши, но он отогнал их:

– Обойдусь. Бейсболку заберите.

Ему подали лист бумаги, конечно, не обычной, а электронной. Гордон быстро пробежал текст глазами, и подал знак операторам.

Заиграл гимн. Гордон приосанился.

– Дамы и господа, – сообщил он, когда на камерах вспыхнул зеленый огонек. – Я, вице-президент Соединенных Штатов Америки, обращаюсь к вам с экстренным обращением в связи с чрезвычайной ситуацией, возникшей в нашей стране.

«Какой остолоп текст составлял? – раздраженно подумал Гордон. – Обращаюсь с обращением, тьфу…».

– Мы столкнулись с непонятной пока и грозной опасностью, – продолжил Гордон. – В городе Вашингтон и федеральном округе Колумбия регистрируются, на первый взгляд, не связанные друг с другом вспышки заболеваний совершенно разного характера.

Гордон закашлялся. Во рту у него пересохло.

– Высшее руководство страны, включая Президента, Госсекретаря и Министра обороны срочно госпитализировано и находится в тяжелом состоянии. В связи с этим, я, принимая на себя всю полноту власти…

Он вновь закашлялся. Появился помощник с бутылкой минералки, но Гордон зыркнул на него так, что тот замер, как соляной столб.

– …и объявляю режим чрезвычайной ситуации в федеральном округе Колумбия, штатах Пенсильвания, Вирджиния, Западная Вирджиния, Мэриленд и Делавэр. Прошу жителей этих штатов немедленно предпринять все необходимые карантинные меры. Также я объявляю готовность DEFCON-II для сухопутных и воздушно-космических сил, военно-морского флота, морской пехоты, и…

Кашель в третий раз прервал речь премьер-министра.

Откашлявшись, он продолжил:

– …а также всеобщую мобилизацию сил Национальной Гвардии, Береговой Охраны, полиции, ФБР и федеральной медицинской службы. Подробный приказ вскоре будет вывешен на сайте Госдепартамента.

Гордон поднял глаза от текста и сказал:

– Не скрою, ситуация очень сложная и опасная. Поэтому прошу всех отнестись к этому с полной серьезностью. От вашей дисциплины сейчас зависит ваша жизнь и жизнь ваших близких. Боже, храни Америку!

Огоньки на камерах сменились красными. Гордон подозвал паренька с бутылкой. Ему чертовски хотелось питью. Горло пересохло, словно он был в Сахаре.

«Я сделал все, что мог», – подумал он. – «Боже, я сделал все, что мог».

Он так и не заметил кровавого ободка, оставленного его губами на бутылке минералки, и не знал, что его обращение уже запоздало.

Любые меры уже были бессмысленны.

И восплачут и возрыдают цари земные, блудодействовавшие и роскошествовавшие с нею, когда увидят дым от пожара ее, говоря: горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! ибо в один час пришел суд твой. И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товаров их никто уже не покупает, товаров золотых и серебряных, и камней драгоценных и жемчуга, и шелка и багряницы, и всяких изделий из дорогих дерев, из меди и железа и мрамора, и мира и ладана, и вина и елея, и муки и пшеницы, и скота и овец, и коней и колесниц, и тел и душ человеческих.

Торговавшие всем сим, обогатившиеся от нее, станут вдали от страха мучений ее, плача и рыдая и говоря: горе, горе тебе, великий город, одетый в виссон и порфиру и багряницу, украшенный золотом и камнями драгоценными и жемчугом, ибо в один час погибло такое богатство!

И все кормчие, и все плывущие на кораблях, и все корабельщики, и все торгующие на море стали вдали и, видя дым от пожара ее, возопили, говоря: какой город подобен городу великому!

И посыпали пеплом головы свои, и вопили, плача и рыдая: горе, горе тебе, город великий, драгоценностями которого обогатились все, имеющие корабли на море, ибо опустел в один час!

Откровение святого Иоанна Богослова

Часть II: Некромант

Июнь 2026 года

Запах разложения почему-то называют сладковатым. На самом деле, сладковатый запах дают консервирующие вещества, вроде того же формальдегида. Само разложение пахнет аммиаком, сероводородом, метаном и менее приятными веществами, вроде скатола или индола, аромат которых лучше всего описывается некрасивым словом «вонь» …

Пахло разложением.

Перваямысль, которую он осознал, еще не придя в себя, заключалась в том, что, наверняка, в воздухе полно трупного яда, и он отравится, если… что «если», он так и не понял – от страха он рефлекторно попытался повернуться на бок – и провалился куда-то. Впрочем, его тело почти сразу столкнулось с какой-то твердой поверхностью. Удар был болезненным, и он вновь потерял сознание.

Когда он снова пришел в себя, запах никуда не делся, и, даже, кажется, стал сильнее. К нему добавилось неприятное ощущение «слепых пятен» на красной тьме под закрытыми веками.

Не открывая глаз, он осторожно ощупал поверхность, на которой лежал. Рука ткнулась во что-то мягкое, неприятное, и он поспешно ее отдернул, рефлекторно открыв глаза.

Первое, что он увидел, был труп.

Как ни странно, вид трупа его не напугал, даже возбудил какой-то интерес.

«Три-четыре дня, – подумал он. – Она умерла четыре дня назад, может, только три».

Труп принадлежал женщине в белом больничном комбинезоне. Лицо распухло, у рта натекла лужица зеленоватой слизи.

«Четыре, пожалуй», – подумал он, и, осторожно оттолкнувшись рукой от пола, сел. Теперь он понял, откуда взялись слепые пятна: люминесцентные лампы, освещавшие место, где он находился, немилосердно мигали с разной интенсивностью – одна чаще, другая – реже.

Он огляделся. Судя по всему, лежал он в больничном коридоре. Ненормально было то, что коридор был заполнен трупами. Не завален, трупы просто лежали тут и там, одни на каталках вроде той, на которую он сейчас опирался спиной, другие – на матрасах, уложенных на пол, третьи – в дверях палат, четвертые – просто посреди коридора.

Апокалиптическая картина.

Он понял, что улыбается, но не понял, почему, и не стал это выяснять. Вместо этого он встал, опираясь на каталку – судя по всему, именно с нее он до этого и свалился. Он…

А кто он? Ответа не было, голова была пуста, как выводы Следственной комиссии Конгресса по делу о Рашагейте.

В конце концов, не важно. Он стоит в коридоре среди трупов и…

…и это еще не самое худшее. Случайно он наткнулся взглядом на свои руки, обнаженные до локтя… даже странно, что он не почувствовал при этом ни малейшей тошноты – его плоть была покрыта автолитическими пятнами, некоторые из которых подернулись сухой гнилью.

Он поднял руки к лицу, потом осторожно нажал на одно из пятен, но боли не почувствовал. Он осторожно спустился к запястью, и попытался нащупать пульс. Это ему удалось. Часов у него не было, но примерно он определил, что пульс стал очень редким – не больше пятнадцати ударов в минуту.

Неудивительно, что он гниет! С другой стороны – при таком пульсе мозг должен был давно загнуться от асфиксии… что за чертовщина…

Он почувствовал усталость, и оперся о каталку. Чертовщина? А вообще, вокруг есть хоть что-то нормальное? Коридор больницы, заполненный мертвецами, которых никто даже не думает убирать. Это что такое? Война, революция, конец света?

И кто он, черт возьми, такой?

Оглянувшись, он обнаружил на каталке бейджик, видимо, закрепленный раньше на его теле… на трупе? Такие бейджики вешают на трупы…

Он поднял кусок ламинированной бумаги и прочитал то, что на нем было написано. Увы, это ничего ему не дало.

«Неизвестный. Возраст – примерно тридцать лет. Время смерти – 00:11 2026-06-06. Причина смерти – обширное внутреннее посттравматическое кровоизлияние неустановленной локализации».

Хм… Если это его бейджик, значит, умер он от того, что попал в аварию, а бездельники – врачи из муниципальной больницы не успели обнаружить место разрыва артерии у него внутри. Так?

Да что за хрень! Как это – он умер, а пульс? А то, что он двигается, думает? Мистика, вуду: «мертвец идет», «мертвец говорит» …

Кстати… он попытался крикнуть, но из горла вырвался странный полухрип-полувсхлип.

– Надо найти зеркало, – сказал он сам себе, и понял, что голос к нему вернулся. Голос был грубым и хриплым. Он не узнавал этот голос.

– Эй, есть кто живой?

– Ой, ой, ой, – отозвалось эхо.

Других ответов не было.

Кое-как оторвавшись от каталки, он сделал шаг. Потом еще один… пересек коридор и привалился к стенке. Пошел дальше, опираясь на стену, едва не споткнулся о раздутый труп чернокожего в полицейской форме – на теле мужчины были странные наросты, которые не вызывали у него никаких ассоциаций, хотя должны были.

– Я, наверное, что-то понимаю в медицине, – сказал он сам себе. – Может, я врач? Ну да, я врач, это больница, а вокруг мои пациенты валяются. Хреновый я доктор!

– Доктор! – он сперва подумал, что это эхо, но зов повторился: – Доктор, помоги…те! По… моги…

Голос доносился из дверей одной из палат. Дверь была перегорожена грудой плоти – мертвец, закупоривший вход, при жизни весил не менее фунтов триста, а немилосердная смерть еще и надула его, как шарик… много плоти, много сероводорода, истлевшим Цезарем от стужи закупорили дверь снаружи…

Он кое-как перебрался через груду гниющей плоти… палата была четырехместной, но вместо коек почему-то поставили двухъярусные нары, их было восемь, и на них были трупы. А другие трупы лежали в проходах, словно свалившись с кроватей и не сумев подняться. С подоконника свешивались чьи-то ноги – пижамные брючины задрались и лопнули по швам, обнажая распухшие, должно быть, еще при жизни икры, покрытые сеткой нагноенных язв. Рожистое воспаление, перешедшее в заражение крови, а может, и что похуже…

Груда тряпья на одних нарах едва заметно пошевелилась, из-под нее раздался не то хрип, не то кашель.

Он поспешил туда. Стоило ему обратить внимание на это движение, как он почувствовал странный запах, перебивавший стоявшую в палате вонь гниения.

Запах манил, он будил странные воспоминания. Перед его внутренним взором появился образ плоти, пронзенной метастазами рака – где и когда он мог это видеть? В этом образе была какая-то манящая, неправильная красота…

Перед ним, на грязной койке, лежал чуть живой человек, больше похожий на скелет или мумию: желтушная кожа туго обтягивала кости, на которых, кажется, почти не осталось плоти. Тяжелые веки слиплись, волосы сбились в жуткий колтун, на спекшихся и потрескавшихся губах – засохшая пена…

Слова возникли сами собой. Рак общей этиологии, четвертая стадия. Метастазы добрались до мозга, наступила ремиссия: боли больше нет, как и надежды на исцеление. На этой стадии бесполезна любая химия – убив рак, мы убиваем и сам организм.

– Кто… здесь? – едва слышно прошептал мужчина – полутруп. – Пить… дайте пить…

Он оглянулся, и увидел на тумбочке почти пустую бутылку минералки. Быстро сорвал крышку с сосцом и приложил горлышко к пересохшим губам мужчины.

Запах стал сильнее, он почти сводил с ума.

– Что здесь случилось? – спросил он.

– Я не знаю, – ответил мужчина. – Я… почувствовал себя плохо. Пока приехала «Скорая», я почти сознание потерял. Не помню, как здесь… оказался… было… очень больно. А накануне все прошло…

– Не прошло, – сказал он. – Ты умираешь.

– Но ведь… – сказал мужчина. – Но… мне же не больно! Правда… дышать трудно, и… сил нет. Мне лучше…

– Прости, – сказал он, и понял, что улыбается. Это было странно, улыбаться в такой ситуации. – Но нет. Смотри…

Он размахнулся и ударил мужчину по лицу. Раз, второй, третий… Потекла кровь, запах стал еще сильнее, он дурманил, он звал…

Дальше все было, как в тумане – он бил, бил, бил… мужчина был уже мертв, а он все никак не мог остановиться…

Наконец, он отбросил от себя то, что когда-то было еще живым человеком, но, благодаря ему, стало измочаленным, окровавленным трупом, и встал, жадно вдыхая крепкий, пьянящий, незнакомый, но такой родной аромат…

А потом вновь взглянул на свои руки – и удивился: от покрывающих их некогда язв не осталось и следа…

06 июня 2026 года, борт «Стигмы-три»

Как обычно, Гарри Фишеру хватило каких-то двух с половиной часов, чтобы выспаться. С ранней юности ему достаточно было и пары часов сна, если это было время между четырьмя и шестью часами ночи. Эти два заклятых часа, когда спали даже апостолы, полностью восстанавливали его энергию.

Когда-то это было почти мукой – тогда, когда он жил в бедном городке самой бедной республики очень небогатой Югославии. Через море была Италия, и Гарри знал об этом, но до Италии было тогда далеко, как до Луны…

Единственный поздний ребенок, как Иоханаан Хаматвил, в семье ортодоксальных евреев в дикой и отсталой балканской стране, пропитанной ядом антисемитизма еще с тех времен, как местные жители охотно присягали Гитлеру, а, может, и раньше – когда вместо православных храмов здесь вознеслись шпили костелов. Его дед был цадиком, и вместе с бабкой сгинул в немецких концлагерях, отец стал раввином единственной на всю округу синагоги. В эту синагогу сходилось человек пятьдесят от силы, хотя евреев в городе было куда больше. Но сколько Гарри, который, вообще-то, звался Гершелем в те годы, ни доказывал отцу, что они здесь не нужны – ни людям, которые с удовольствием не ходили бы по субботам в синагогу, постоянно подвергаясь насмешкам, ни Богу, который, наверняка, отвернулся от своего народа – потому, что все, что творится вокруг, как-то мало похоже на благословение Божье – отец уперся рогом.

«Где я поставлен, там и буду служить!» – упрямо твердил он.

Гарри ненавидели все вокруг – и не потому, что он был каким-то плохим, о, нет! Красивый еврейский мальчуган, добрый, всегда готовый всем помочь – и за это не раз получавший, в лучшем случае, оскорбления…

С каждым днем становилось все хуже.

Пока существовало на карте государство СФРЮ, дети не решались оскорблять Гершеля в открытую, и лишь потихоньку пришептывали в спину: «жид», или что похуже. Но, когда это государство разорвали, как обветшавшее, латанное – перелатанное покрывало, и вместо него на карте появилось несколько крохотных, но гордых стран, одна из которых стала называться Независимая Республика Норик; когда бывшие сограждане, десятилетия втихаря точившие ножи и прятавшие старые «манлихеры» в огородах, решили припомнить соседям былые обиды, и с радостными криками вцепились друг другу в глотки – стало совсем худо.

Еврей ведь всем чужой – и норийцам, и иллирийцам, и далматинцам… у еврея нет своих, кроме тех, что вместе с ним, надев верхнюю одежду, стоя ест пасхального ягненка, закусывая горькими травами…

До отца дошло, когда на месте синагоги, в которой он служил тридцать лет, он увидел пепелище. Только тогда Гершель понял, насколько его отец стар. Совсем старик, он вытирал слезы с дряблых щек, и повторял:

– Но что же я буду делать? Но где же теперь я буду молиться Богу?

И Гершель понял, что теперь решать придется ему. Отец полностью сломался, мать всегда была тихой и кроткой, других родственников не было, и, если он не хочет, чтобы после синагоги запылал уже их дом, надо срочно что-то придумывать.

Ему оставалось три месяца до пятнадцати, когда им с родителями удалось вылететь в Америку по линии «Джойнт».

Гершель за это время много узнал об Америке, и был, буквально, очарован ею. Страна умных, энергичных людей, плавильный котел цивилизаций, где всем плевать на то, какой у тебя нос – важно то, что у тебя в голове. Да еще и бывшие земляки постоянно говорили, что Америкой правят еврейские банкиры. Прямо Земля обетованная!

⁂

Сигнал вызова застал Гарри еще в кровати. Он потянулся, перевернулся на бок, и ответил на вызов. Вызывал его старпом яхты:

– Сэр, простите, что беспокою… – Фишер нетерпеливо кивнул, и старпом продолжил: – С берега приходят тревожные новости.

– Какие? – спросил Гарри.

– Только что выступил вице-президент, – ответил старпом. – В пяти штатах и округе Колумбия объявлено чрезвычайное положение. Президент и Госсекретарь госпитализированы. Похоже, опять…

– Не делайте поспешных выводов, – посоветовал Фишер. – Пока заблокируйте исходящую и входящую связь на борту, кроме моего канала, конечно. Надо понять, что происходит. И без паники!

– Так точно, сэр! – ответил старпом и отключился.

Фишер в который раз похвалил себя за то, что сумел собрать себе такую команду – все они были выходцами из самых низов, бывшими босяками, которым Фишер дал все, и они прекрасно понимали, кому были обязаны этим «всем». А еще – никто из них не был обременен семьей, их семьей была их команда.

Но вот гости… тут все было не так просто.

Фишер, в общих чертах понимал, что произошло – еще до того, как включил консоль и вышел в Интернет. Он, конечно, не знал деталей, но это, в конце концов, было не важно. Важно было то, что, вполне в соответствии с бессмертными Законами Мерфи, то, что могло сломаться – обязательно сломалось.

Гарри предусматривал и такой вариант. Даже, можно сказать, считал его основным. В этой ситуации его партия была выигрышной в любом случае.

Америка… его величайшее очарование, его самое большое разочарование. Когда-то это была великая страна, но к моменту, когда счастливо избежавший норийского холокоста Гарри, в сопровождении растерянных и подавленных родителей оказался под сенью Статуи Свободы, она больше не была таковой.

Первое, что уяснил Гарри, – Америка больше не готова принимать с распростертыми объятиями всех и каждого и сразу же предоставлять возможности реализовать свои таланты. На страже интересов «коренных» американцев, потомков покорителей Дикого Запада, от понаехавших стояла грандиозная бюрократическая машина. Прорваться через эту твердокаменную защиту оказалось вовсе непросто.

Второе, что понял Гарри, – миф о том, что Америкой правят евреи – это только красивая сказка, мыльная опера, вроде «Династии» или «Санта-Барбары». Еще точнее – завистливая басня, придуманная местными лузерами.

Америкой правили американцы, и, конечно, среди них были те, в чьих венах струилась еврейская кровь, но это не имело для них большого значения, также, как для потомков англосаксов все христианство свелось к рождественской индейке. Здесь не было ни иудея, ни эллина. Зато было могущественное и несокрушимое здание иерархии, на вершине которой находились банкиры федеральной резервной системы, владельцы транснациональных корпораций, кланы потомственных политиков, вроде Кеннеди и Бушей. И для них ты был не единоверцем, не соплеменником, даже не согражданином – ты был букашкой. Такими букашками представлялись люди из окон Эмпайр Стейт Билдинг и Башен-близнецов.

И опереться здесь было не на кого. Спасибо, что «Джойнт» сумел их хотя бы вывезти, дать какой-никакой приют и немного помочь с пробиванием через бюрократические рогатки. А дальше сам…

Еще, правда, тот же «Джойнт» впоследствии помог Гарри устроиться в высшее учебное заведение – не Бог весть какое, новый институт Весткост Менеджмент, рассчитанный как раз на таких мигрантов, как он.

Минусом этого было то, что Гарри пришлось уехать из Нью-Йорка в Калифорнию, оставив родителей в Ривердейле, где отцу дали место при синагоге.

Гарри понимал, конечно, что летит не к бабушке на пироги. В Америке у него не было ни родни, ни связей. Конечно, если рядом есть евреи, то еврей не пропадет, но у Гарри в отношении этого было свое мнение. Он вообще решил не полагаться ни на чью помощь. «Не верь, не бойся, не проси». Ему и так дали много – то же место в Весткосте, даже с какой-то стипендией от «Джойнта». Дальше сам.

И Гарри пообещал себе, что обязательно пробьется. Достигнет самой вершины. Нет, не Овального кабинета – политическая карьера, по обоснованному мнению людей, которым Гарри доверял – это тот же шоу-бизнес, только на другом уровне. Цирк для неудачников, верящих в демократию. Президент, сенатор, конгрессмен – все они марионетки в ловких и натруженных руках. Политики сами ничего не решают.

Все решают деньги. Мертвые президенты благословенной страны, простиравшейся от пляжей Флориды до башен Сиэтла – лучшие друзья любого человека, и самый высший авторитет. Деньги и связи. Надо было обзаводиться и тем, и другим. Но как? Кому интересен какой-то мигрант из бедной страны, тем более – еврей. Кстати, пусть наверху евреев и хватало, но на том уровне реальности, где жил сам Гарри, царил глухой, полузадушенный, но от того не менее опасный бытовой антисемитизм. С ним Гарри столкнулся, пытаясь вступить в одно из Почтенных сообществ. Условно говоря, для евреев он был Гарри, а для остальных так и не перестал быть Гершелем.

К счастью, к этому моменту у Гарри появился дельный советчик, можно сказать, даже друг…

⁂

– Хокма, голосовой режим! – приказал Фишер.

– Слушаю Вас, сэр, – ответил приятный женский голос.

Хокмой звался искусственный интеллект, разработанный для Гарри в единственном экземпляре.

Гарри довольно усмехнулся, вспоминая, как миллионы мишгене по всему миру майнили криптовалюту, даже не подозревая, что их фермы работают для того, чтобы тренировать его Хокму. Сейчас этот искусственный интеллект был самым развитым в мире, хоть и уступал по доступной ему вычислительной мощности государственным интеллектуальным системам России и Китая. Зато у Хокмы было больше опыта в сборе, анализе и интерпретации информации, доступной в Сети.

– Важнейшие последние события, – спросил Фишер.

– Вспышка неизвестной эпидемии в США, – ответила Хокма.

– Подробнее, – попросил Фишер.

– Первый очаг зарегистрирован в Ричмонде, штат Вирджиния, – отчиталась Хокма. – Предваряя Ваши вопросы: нет, локализация не связана с лабораторией; да, клиническая картина схожа с Янус-РНК, но имеет отличия. По всей видимости, первые проявления пришлись на утро пятого июня, но доподлинно это неизвестно. Пока Минздрав пытался разобраться с этим, разбираться стало некому. Вторым очагом стал Вашингтон, а через несколько часов эпизоды заражений были зафиксированы по всей стране.

– Пятого июня… – Фишер задумчиво потер подбородок. – То есть, вчера утром. А инкубационный период у Януса – пара дней, в первом приближении. Что с Проектом?

– Груз прибыл в Герберт-Филдс утром, пятого, – ответила Хокма. – Операция была назначена на сегодня, 06:00, но в Лэнгли вспышка вируса началась сегодня в полночь, сейчас там паника и полный паралич управления. В Герберт-Филдс эпидемия пока не зафиксирована, у одного из офицеров подскочило давление, его заперли в изоляторе, на всякий случай. Ждут приказа на взлет.

– Смоделируй ситуацию с распространением вируса, – откровенно говоря, Фишер несколько растерялся. В планах все было красиво, а как дошло до реализации… – Попробуй выяснить… может ли быть причиной эпидемии утечка из наших запасов.

Одним из самых ценных качеств Хокмы было быстродействие:

– Анализ показывает, что распространение вируса началось за день – два до того, как военные забрали наши запасы. Вероятное место появления пациента номер ноль – Ричмонд и окрестности. При коэффициенте распространения незарегистрированного носителя, равном 9,5, картина полностью совпадает с той, что регистрируется прямо сейчас.

– И каков прогноз? – спросил Гарри. – Самый пессимистический вариант, пожалуйста.

Для Гарри слова «пессимизм» и «реализм» были синонимами.

– По Соединенным Штатам – достижение пятидесятипроцентного порога заражения – в течении трех дней, дальше продвижение замедлится. Летальность в миллионниках составит девяносто девять процентов, на Побережьях – восемьдесят пять, в центре страны – семьдесят. Выживут только небольшие, изолированные группы людей в центре страны. В Канаде и Мексике уже отмечают первые очаги вируса, Достижение пятидесятипроцентной зараженности в Южной Америке – на пятнадцатый день, в Канаде – на восьмой, в Австралии и Японии – на двадцать второй.

– А что по Евразии? – уточнил Фишер.

– По подтвержденным сведениям, – ответила Хокма, – Евразийский союз совместно с ЕС закрыл любое воздушное и морское сообщение с американским континентом с часу ночи. Сейчас они ищут возможные протечки – в виде чартеров за последние несколько дней, но им помогла широкомасштабная забастовка наших авиаперевозчиков. В общем, пока вероятность проникновения вируса в Евразию оценить сложно.

– Плохо, – сказал Фишер. – Все шиворот навыворот. Даже эта чертова забастовка.

Забастовка была не случайной – профсоюзы специально подогрели к нужному времени. Отсутствие авиасообщения с Евразией должно было обеспечить гарантированную изоляцию Америки от проникновения вируса из Евразии. Но получилось наоборот – дверь, которая должна была не пустить вирус в Америку, теперь не выпускала его туда, куда он предназначался!

Хоть бы эти уроды догадались взлететь без приказа!

Пока Гарри задумчиво постукивал по столешнице изящными, как у пианиста, пальцами, Хокма продолжала собирать для него новости:

– В Герберт-Филдс нештатная ситуация, – сообщила система. – Трое служащих базы госпитализированы, включая заместителя начальника базы. Причины разные, инфекция, внезапное обострение хронических заболеваний… похоже, Янус-РНК.

Фишер опять заскрипел зубами. Да, он был не против утечки вируса в США, но только уже после «обработки полей в Сибири». И не с таким быстрым темпом вымирания. И с подготовленной в товарных количествах Янус-ДНК. Что толку во власти, если править ты будешь на кладбище? Планы Гарри рушились, как карточный домик.

Когда рушатся планы – надо срочно думать, что делать в изменяющейся не в твою пользу обстановке.

⁂

…Его тоже звали Борис, и он был скромным преподавателем философии, совершенно невзрачным, скромно одетым, но внимание Фишера он привлек сразу же – непонятно чем.

Гарри едва исполнилось восемнадцать. С помощью «Джойнта» ему удалось поступить в Весткост Менеджмент, не потратив ни цента из родительских денег, «но это и все, что мы можем для вас сделать, Вы же понимаете, молодой человек» …

Гарри понимал и был благодарен. Без помощи «Джойнт» он бы не имел никаких шансов. Да и с этой помощью шансы Гарри были не так велики, как хотелось бы. Но Фишер уже поставил перед собой цель, и знал, что добьется ее.

В сущности, в то время Гарри был идеалистом. Он верил в то, что, несмотря на первое впечатление, он сумеет сделать себя, как говорили здесь, только с помощью своих сил и энергии.

Как ни странно, его идеализм оправдал себя, но не благодаря, а вопреки, и во многом потому, что в его жизни появился профессор Борис Мелкин.

В тот день их группа была особо шумной – вчера состоялся бейсбольный матч между факультетами. Гарри эту игру не понимал, и в общем обсуждении не участвовал, потому, может быть, был внимательнее других.

Профессор Мелкин тихо вошел в аудиторию и сел за стол, поставив рядом с ним видавший виды портфель. Он не стал, подобно другим преподавателям, раскладывать по столу методические материалы, ограничился простым листом белой бумаги, на которую выложил ручку – как заметил Гарри, дорогой «Паркер» в коричневом корпусе. Потом встал и подошел к кафедре:

– Добрый день, – приветствовал он студентов.

Ему ответили невнятно и вразнобой, но, кажется, он на это совершенно не обратил внимание.

– Меня зовут Борис Мелкин, Доктор философии в области социальной работы[1]. Впрочем, это вам уже известно. Вам вообще известно очень многое, но вы не знаете, зачем вам нужен курс философии в этом ВУЗе. Среди вас есть те, кто уже получили высшее образование в странах Восточного блока, и сталкивались там с курсом философии. Очевидно, вы ожидаете, что вам снова будут бубнить о Платоне и Аристотеле. Возможно, я действительно коснусь трудов этих великих людей, но начать я хочу с другого – с того вопроса, который у вас, возможно, возникает, когда вы видите этот предмет в своем расписании. Зачем вам философия?

Весткост отличается от большинства американских ВУЗов, кроме, пожалуй, военных. В других колледжах и университетах вы сами выбираете программы обучения. У нас учебный план больше походит на восточный, или, если хотите, военный. Вы обязаны изучить определенные предметы в определенные сроки. Почему? Кажется, вас это устраивает? Не думаю. Вы все внутренне недовольны этим. Вы многим недовольны, не так ли? Но никто из вас не возмущается, не дает недовольству вырваться наружу. Знаете почему? Вот, вы, – он указал колпачком «Паркера» на Гарри. На колпачке был серебряный значок, похожий на изогнувшуюся для атаки змею, как потом узнал Фишер – греческая буква стигма. – Как вы думаете, почему никто из вас не возмущается?

– У нас нет выбора, сэр, – ответил Гарри с каким-то непонятным внутренним спокойствием.

Другие преподаватели, обращаясь к нему, вызывали у него напряжение, но не Борис.

– Выбор есть всегда, – сказал профессор. – Вы неверно формулируете свою мысль.

– Вы правы, сэр, – согласился Гарри, – но другие варианты хуже. Не знаю, как обстоят с этим дела у моих одногруппников, но лично у меня есть определенная цель…

– Я знаю, – сказал Мелкин, – но цели есть у каждого. Даже у торчка в подворотне есть цель – найти дозу. Человек живет в атмосфере непрерывного целеполагания. Тем не менее, Вы считаете, что у Вас нет выбора, и видите лишь один путь к достижению своей цели… – он сделал паузу и сказал резко, – и Вы правы. Неправы Вы в другом.

Профессор вышел из-за кафедры, и, как будто по мановению невидимого дирижера, все разговоры стихли, все взоры обратились к нему:

– В чем же вы неправы? – тихо спросил он. – Вы все? Сейчас я покажу вам это. Закройте глаза!

Гарри послушно закрыл глаза. Как потом он узнал из частных бесед с другими студентами, глаза закрыли все.

– А теперь поднимите руку те, кто считает себя неудачником, – сказал профессор. – Так, хорошо. Откройте глаза и оглядитесь. Не убирайте руки, это бесполезно.

Гарри открыл глаза и оглянулся – он сидел в первом ряду, другие располагались за ним.

Руки подняли все. Студенты краснели, ёрзали на сидениях, но ни один не поспешил опустить руку.

Вся его группа считала себя неудачниками. И Гарри это не удивило.

⁂

От его пришедших некстати воспоминаний Гарри отвлек голос Хокмы:

– Командир базы Герберт-Филдс дал разрешение на вылет самолета в рамках операции «Немыслимое-2», – сообщила она. – Ввиду того, что приказ из Лэнгли может и не поступить – со штабом специальных операций нет связи, с Пентагоном тоже, даже запасной командный пункт в Скалистых горах молчит. Что творится там – не знаю, у них очень хорошие файерволы, даже для меня. А в Пентагоне полный паралич, госпитализировано шестьдесят процентов службы до начала коллапса. Полагаю, в Лэнгли та же картина.

Фишер нервно рассмеялся. Он подумал о тех людях, которые десятилетиями желали Америке зла – о русских и китайских коммунистах, нацистах, террористах, о Хусейне, Бэн Ладене, Каддафи, семействе Кимов…

Их зубы оказались недостаточно остры для того, чтобы разорвать в клочья американского гиганта. И кто бы мог подумать, что смертельный удар Америке нанесет тот, кто любит ее, тот, кто считает ее образцом для всего мира!

Фишер любил Америку – не континент, не страну, а некий принцип, скорее, даже отвлеченный. Америка как стиль жизни, как мировоззрение – то, что стремительно ускользало уже в девяностых, почти исчезло в нулевых, то, чего сейчас практически не осталось. Гарри Фишер был последним патриотом Америки. То, что он был мигрантом, ничего не значило – Америка всегда была страной мигрантов. Он не изменял своей любви, зародившейся в пыльных залах югославских кинотеатров, где крутили «Рокки» и «Рэмбо», еще не зная, что скоро Джоны Рэмбо устроят кровавую баню на их земле. Но Югославия не была родиной для Фишера. Что есть Родина? То место, где ты дома.

Для Гарри Фишера таким домом стала Америка. Та самая Америка, которую он только что убил. Та самая, которую он хотел вернуть к прежнему величию.

И шансы на это не исчезли.

– Хокма, – сказал Гарри, – рассчитай, пожалуйста, какой процент населения США переживет эпидемию – при самом худшем раскладе.

– Тридцать четыре целых, двенадцать тысячных процента, – ответила Хокма. – Сто двадцать два миллиона, если округлить. Предваряя ваши вопросы: население станет более однородным по составу, в нем резко снизится, практически до нуля, латиноамериканская, афроамериканская и азиатская составляющая. К сожалению, коэффициент образованности тоже упадет, поскольку большая доля американцев с высшим образованием либо уже больна, либо заболеет в ближайшие часы.

– Ясно, – сказал Гарри. – Черт, надо было ставить своего Президента. «Президент ничего не решает», – говорили они, – «он – всего лишь говорящая голова, все решают другие люди». Ага. Ровно до тех пор, пока не случится чего-то такого. Хокма, пройдись по моему списку персоналий, отметь заболевших и умерших, постарайся выяснить, где остальные и связаться с ними. Попробуем развернуть эту ситуацию в нужном направлении…

Гарри скрестил руки и хрустнул пальцами.

– Главное, что свои здесь, – сказал он. – Придется, правда, объяснить им ситуацию, но они здесь, и это хорошо. А там, глядишь, и долетит моя птичка до бескрайних просторов Сибири….

Июнь 2026 года

Ему то и дело приходилось переступать через трупы, и он на ходу осматривал их, силясь понять, что же здесь произошло.

Коридоры, по которым он проходил, обычному человеку показались бы адом, но он внезапно понял, что для патологоанатома-клинициста это был бы просто рай.

Картина получалась удивительной. Больше всего все напоминало результат применения биологического оружия, но причины смерти у людей были совершенно разными.

Примерно четверть умерших имели следы онкологии, по крайней мере, в нескольких случаях развивавшейся ураганно – иначе как объяснить игривый чокер на раздутой от рака горле легкомысленно одетой девицы?

Еще четверть пациентов закончили свою жизнь от аутоимунных заболеваний, включая полюбившуюся симпатичному цинику Хаусу системную красную волчанку.

Четверть, вероятно, преставились от сердечно-сосудистых заболеваний и разных форм недостаточности – их трупы выглядели лучше других даже на стадии разложения. Но самой интересной была последняя четверть.

На первый взгляд, здесь все было просто – чисто инфекционная картина, вот только инфекций было больше десятка, и среди них встречались такие, от которых умереть не было шанса даже у полностью опустившегося маргинала. Герпес, сенная лихорадка, ветряная оспа – конечно, встречались и более страшные вещи, но, опять-таки, из тех, что человечество уже научилось укрощать прививками.

А, главное, летальность. Эти люди умирали, судя по всему, быстро, даже не понимая, что происходит. И многие из них, наверняка, были не так давно совершенно здоровы – он наткнулся, например, на труп дюжего санитара, умершего от сепсиса на расчесанных язвах от ветрянки.

Объяснение было только одно – все эти люди были больны СПИДом. И пациенты, и санитары. Это, правда, совсем не объясняло других странностей происходящего…

В конце коридора он остановился, чтобы передохнуть. Вонь разложения стала уже настолько привычной, что он ее даже не замечал.

Что все это значит? Все происходящее было настолько нереальным, что могло бы показаться каким-то кошмаром, если бы у этого кошмара не присутствовала какая-то собственная потрясающая реалистичность.

Он подумал, что, назвав это место раем клинициста, приподнял краешек покрывала, скрывающего его прошлое. Очевидно, он был не чужд медицине – он на ходу ставил диагнозы, и был уверен в их точности. Может, он был врачом? Или ученым, как-то связанным с медициной?

…Он не мог вспомнить. Старался – но не мог. Поэтому отмахнулся от этой проблемы. Не стоит сейчас ломать над этим голову. Куда важнее другое – что, черт побери, происходит вокруг?!

Этот вопрос занимал его даже больше, чем загадка его собственного «я».

Почему все эти люди умерли? Почему их оставили здесь? Куда делся весь медицинский персонал?… хотя нет, с персоналом как раз было все ясно – люди в медицинской одежде и с бейджиками лежали здесь же, среди бывших своих пациентов.

Он с удивлением понял, что не только не испытывает ужаса перед происходящим – он чувствовал какой-то нездоровый, пьянящий интерес, какое-то патологическое оживление, как тогда, когда добивал умирающего.

Странно для медика? Но ускорить смерть этого человека было правильно. Неизвестный умер, но эта смерть придала сил ему.

Отдохнув, он решил найти административный блок, конкретно – кабинет главврача. Пусть даже того нет на месте, но, возможно, в кабинете найдется хоть что-то, что прольет свет на все происходящее.

Память услужливо подсказала ему направление поисков: он, определенно, бывал раньше в подобных больницах.

Он вспомнил, что это называлось «Муниципальной больницей скорой помощи» – он проходил интернатуру в такой же, может, даже в этой самой, уж больно было все знакомо…

Ага, он проходил интернатуру – еще один камушек в мозаике, пока еще слишком разрозненной мозаике его прошлого.

Он поднялся по лестнице (лифты не работали по понятным причинам – двери грузового заблокировала каталка со свисавшим с нее мертвецом; еще один лежал в самом лифте, на нем была синяя форма санитара. Мужчина держался окоченевшими руками за грудь, по всей видимости, умер санитар от обширного инфаркта. От чего умер пациент, он выяснять не стал: перед смертью больного обильно рвало, и он постарался обойти торчащую из лифта каталку буквально по стеночке.

Пассажирский лифт был на третьем этаже. Его заблокировала полная негритянка-медсестра с явными признаками онкологии. В руке у трупа был зажат пустой файл. За дверями администрации, на рецепшене, было пусто.

Обогнув стойку, он увидел труп молодой девочки-филиппинки.

От чего она умерла, он сказать не мог – лицо и руки девочки были в крови, может быть, какая-то лихорадка, заставившая ее до крови расцарапать себе лицо.

Место охранника пустовало, но на полу перед стулом виднелись засохшие пятна крови.

За приемной был темный коридор с кабинетами врачей – обычно коридор был освещен, но, возможно, полетел предохранитель, и все освещавшие его лампы погасли.

Он без опаски ступил в эту тьму, но, пройдя несколько шагов, едва не упал, споткнувшись о тело, лежащее в темной луже – охранник все-таки нашелся.

«Кошмар, – подумал он. – Это похоже на дурной ужастик категории Бэ».

Вид трупа его странно приободрил. А потом он заметил движение – и замер.

⁂

Он не почувствовал страха. Наоборот – увидев непонятное шевеление, он ощутил странный прилив азарта, похожий на адреналиновый всплеск. Он вспомнил, как бил умирающего, и подумал…

Он подумал, что ему надо было бы убить еще кого-то. Чужая смерть давала бодрость. Она давала силу. Может, он пришел в себя потому, что вокруг него умерло столько народу? Может, их смерть и возвратила его к жизни?

Как можно тише, он шагнул вперед.

Движение повторилось. Вскоре он увидел приближающийся силуэт. Тот тоже спешил, и показался Борису смутно знакомым. Потеряв терпение, он ринулся навстречу незнакомцу…

….и налетел на какое-то препятствие. Боли он не почувствовал, но потерял равновесие, и упал на пол. И лишь сидя на полу, понял, в чем он допустил ошибку. Перед ним висело большое зеркало. Свое отражение он принял за кого-то другого.

Он встал и подошел к зеркалу.

Из отражения на него посмотрел молодой мужчина, не старше тридцати, но полностью седой. На подбородке была щетина, судя по всему, с момента последнего бритья прошло дней пять или шесть, не меньше.

Вспышкой пронеслось воспоминание – он смотрит на такое же точно отражение, но мужчина, отражающийся в зеркале, не седой, а темный шатен. Отражение чуть расплывается, словно у того, кто смотрит в зеркало, похмелье. Он кое-как проводит по щекам станком для бритья, сбривая щетину. Брить неудобно, станок надо было поменять еще пару дней назад, но у него кончились запасные лезвия, а купить новые он все время забывал.

Бритва соскальзывает с острой скулы (сейчас еще более выпирающей), оставляя глубокий порез на челюсти внизу. Чертыхаясь, он лезет в аптечку за перекисью водорода, заливает рану, и…

…и воспоминание погасло. Но его пальцы, еще не так давно покрытые зеленовато-белыми пятнами некроза, уже осторожно раздвигают щетину на подбородке – да, шрам есть, он, правда, почти зажил, но еще различим. Значит, это было, и было это с ним…

Внезапно он услышал за спиной какой-то звук, необычный для этого места.

Он резко обернулся – и увидел в том конце коридора человеческую фигуру с непропорциональной, как у тыквоголового Джека, головой.

«Водянка? – подумал он. – Но голова слишком велика…».

А странный силуэт стал приближаться.

– Эй, – окликнул он незнакомца. – Вы доктор? Что, черт возьми, происходит здесь?

– Карнавал мертвецов, окровавленных тел, череда страшных снов, череда страшных дел, – донеслось из коридора, со стороны приближающегося силуэта.

«Мертвец идет, – подумал он. – Мертвец говорит».

– Кто Вы? – окликнул он, рефлекторно вжимаясь спиной в зеркало.

Страшный силуэт приближался.

– Какого черта вам надо?

Еще одна вспышка памяти: человек с вирионом вместо головы на «месте мертвеца», и руль, резко вывернутый в его сторону, приближающийся столб, страшный удар и тьма.

«Неизвестный. Возраст – примерно тридцать лет. Время смерти – 00:11 2026-06-06. Причина смерти – обширное внутреннее посттравматическое кровоизлияние неустановленной локализации».

Автомобильная авария? Значит, он действительно мертв?

– А, по-твоему, у живых бывают трупные пятна? – спросил его вирионоголовый. – Ты был мертв, а теперь ожил. Был человеком, а вернулся богом.

– Тебя здесь нет, – прошептал он, пытаясь отвернуться. – Ты нереален!

– Где-то я это уже слышал, – сказал его собеседник. – Прошлый раз ничем хорошим это не кончилось. Хорошо, ты всегда был рациональным человеком, как и я. Не буду тебя больше травмировать, не то решишь, что ты на самом деле сошел с ума.

– А это не так? – спросил он.

– Нет, Борис, – ответил вирионоголовый. – Сейчас ты в здравом уме, и, почти что, в трезвом рассудке. А вот почему «почти» – сейчас узнаешь.

06 июня 2026 года, борт «Стигмы-три»

Джинна проснулась от телефонного звонка. Телефон был поставлен на вибро, но Джинна спала чутко, и гудение ее разбудило.

Она потянулась к сумочке, небрежно брошенной на пол, стараясь не разбудить лежащего рядом мужчину, достала модный гибкий смарт, похожий на толстую, но гибкую пластину из прозрачного пластика, провела по нему пальцем, разблокируя…

На экране появился кудрявый юноша лет семнадцати. Юноша был Джинне более, чем знаком – она знала его с пеленок.

– Привет, мам, – сказал парень. – Ты где?

– На яхте, – ответила Джинна полушепотом. – Я тебе рассказывала. Что-то случилось? Ты сам где?

– Там, где и был, – ответил тот. – В Ницце, где мне еще быть. Мы же договаривались, что я на каникулах к сестре поеду.

– У вас там все нормально? – Джинна совершенно не умела разговаривать со своими детьми.

Она с ними словно играла роль матери, да и они больше общались с няньками, чем с ней. Джинне всегда было не до детей – она строила карьеру. Ей это казалось правильным. Но иногда Джинне становилось грустно от того, что между ней и ее детьми не было того тепла, которое, наверное, должно было быть. Хотя у самой Джинны с матерью были отношения еще хуже, особенно в конце. Ее мать, безбожно-прекрасная поп-певица, менявшая любовников, как перчатки, она была любовницей спортсменов, политиков, миллионеров…

Красивая обложка ее жизни скрывала малопривлекательную изнанку – нервные срывы, алкоголизм, успокоительные, транквилизаторы…

Однажды Джинна едва успела вызвать «911», чтобы спасти мать от передозировки снотворным. А в другой раз ее (Джинны) первый муж, сумел вытащить тещу из ванной, где та едва не захлебнулась. Об этом, к счастью, не писали газеты. Как и о том, опять-таки, к счастью, что матери Джинны удалось дожить до быстро прогрессирующего Альцгеймера, а потом еще десять лет прожить полной развалиной.

Икона нескольких поколений, пускавшая слюни, не узнававшая дочь и внуков… Джинна даже вздохнула с облегчением, когда ее мать умерла.

Была ли у них эмоциональная близость? Нет, наверное. Любой психолог сказал бы, что Джинна транслировала эти отношения на свою семью. Может, и так. Но сама Джинна держалась подальше от транквилизаторов, не злоупотребляла алкоголем… и ужасно боялась старости. А вот с детьми нормальных отношений так и не наладила.

– И да, и нет, – ответил Джейсон (так звали ее сына; второй муж Джинны был просто Джей). – Мы с Амандой здоровы, но… в общем, нас под домашний арест посадили.

– С чего вдруг? – удивилась Джинна.

– Я прилетел сюда неделю назад, – ответил Джейсон. – прямо перед забастовкой, последним рейсом. А теперь всех, кто прибыл этим рейсом, временно изолировали. Говорят, у нас что-то случилось, как в двадцатом.

– Я ни о чем таком не слышала, – честно сказала Джинна.

– Да это свежие новости, – ответил Джейсон. – По тиви сказали, вчера вечером все началось. Но нас изолировали, на всякий случай, прогнали через разные процедуры – томограф, КТ, МРТ, кровь взяли, мазки всякие, – Джейсон скривился, – и все такие серьезные, ужас просто. Теперь чуть кто чихнет, все время паника начинается. И опять все в масках, перчатках и по домам сидят, а по кварталу ездит фургончик с оповещателем, на случай, если придется уходить в биоубежище. Так ты сейчас в море?

– Да, – ответила Джинна. – И у нас все нормально.

– Но ты там осторожней, ладно? – попросил Джейсон.

– Конечно, милый, – пообещала Джинна, – и ты себя береги, хорошо? И за Амандой присматривай. Как она там?

– Да нормально, – пожал плечами Джейсон. – Ее бабушка ее балует. Пони ей подарила, прикинь? А толку, в Штаты его с собой не возьмешь. А Аманда к нему привыкла уже.

– Придумаем что-то, – решила Джинна. – Ты позвони мне, если…

И тут связь оборвалась, как ножом отрезало. На экране возникло сообщение «нет сигнала».

Джинна раздраженно тряхнула смартфон.

– Что случилось? – пробурчал Тед, просыпаясь.

Джинна повернулась к нему:

– Ничего, прости. У меня мобилка сигнал не ловит.

Тед сел в постели. Вид у него был растерянный:

– Мобилка? Ты кому-то звонила?

– Мне звонили, – ответила Джинна. – Сын из Европы.

– М-м, – протянул Тед. – Ну, мы в море… у тебя же связь через спутник? Может, ретранслятор ушел за горизонт, а новый не подошел…

– Какого черта? – выругалась Джинна. – Это же не какой-то «Айфон», это «Сяоми Тристар», евразийской локализации. В рекламе говорилось, что он даже в Антарктиде ловит.

– Ты веришь рекламе? – удивился Тед, вставая.

Джинна заметила, что «средство Макропулоса», выпитое накануне, успело на него подействовать – что-то изменилось, кожа ее любовника стала какой-то более упругой, более молодой.

– Я еще помню те времена, когда слово «китайский» означало «собранный кое-как». Если честно, не верю китайцам.

– А зря, – парировала Джинна, – у меня до него был «Экстиси» от «Айбиэм» в корпусе от «Вертю» – ни в какое сравнение не идет.

– Я в этом не разбираюсь, – Тед натянул элегантные, но помятые брюки вместе с трусами – как вчера и сбросил. – Чего-то я какой-то потерянный. Тебе срочно надо сыну позвонить?

– Ты все перепутал, – улыбнулась Джинна. – Это Джейсон мне позвонил. Говорит, на материке опять паника, вроде, какую-то еще эпидемию обнаружили.

Тед как-то внутренне собрался:

– Эпидемию?

– Ну, я подробностей не знаю, – ответила Джинна, – их в Ницце на карантин закрыли, и там, я так поняла, какой-то хипиш.

– Надо узнать у Гарри, – сказал Тед, и покраснел так, что зарозовела даже шея. – Ну, то есть…

Джинна, вспорхнувшая с постели, приблизилась к Теду, и обняла, прижавшись упругой обнаженной грудью к его торсу:

– Тэдди-бир, что ты такой дикий? Гарри нормально реагирует на все это. Он не такой собственник. Но ты прав – уточнить у него стоит. Черт знает, что такое.

– Вот, что мы сделаем, – сказал Тед. – Ты сходи к Гарри, а я пока попробую созвониться со своими. Потом присоединюсь к вам. А Гарри разве еще не спит?

– Да он уже, должно быть, проснулся давно, – ответила Джинна, надевая платье, тоже несколько потерявшее свой вид. Белье под него она одевать не стала, и Тед никак не мог вспомнить, было ли оно на ней вчера. – Ладно, не буду тебе мешать. Приходи, как закончишь, – и выпорхнула из каюты.

Тед вытащил из кармана пиджака мобильный, но на его экране было все то же сообщение об отсутствующем сигнале.

Вздохнув, он переключил телефон в режим засекреченной связи. Спутник тут же нашелся – один из тех, что пачками выводили на орбиту «Фалконы».

Тед зашел в коммуникационный центр Лэнгли. Там висело информационное сообщение:

«Всем. 2026-06-6, 03:30 по Вашингтонскому времени объявлена готовность DEFCON-II по протоколу 146/100. Всем сотрудникам, в соответствии с предписаниями приказа 146/100 от 2021-01-02, необходимо оставаться в безопасном месте до прояснения обстановки. Семьям служащих предписано воспользоваться индивидуальными убежищами…»

Дальше было еще много чего – о расписании смен, порядке заступления на дежурство, используемых спецсредствах…

Тед потер подбородок, с неудовольствием обнаружив свежую щетину. Ведь накануне же побрился! Возможно, препарат Фишера ускорял обмен веществ?

Какая чушь в голову лезет… инструкция 146/100 была принята по итогам эпидемии COVID-19. Выяснилось, что Силы спецопераций недостаточно защищены от эпидемиологической угрозы, и служащие Лэнгли за три месяца полностью поменяли протокол. Время было неспокойное – Мемфисское дело вызвало массовые беспорядки, подняли голову сепаратисты в Техасе, в Калифорнии. Приходилось заниматься и тем, и этим, и еще много чем.

Коронавирус был куда смертоноснее, чем сообщала статистика. Но все равно это было «мягкое предупреждение», за которое, по-хорошему, следовало поблагодарить Бога. Госструктуры серьезно реформировали. ЦРУ и РУМО не должны были прекращать работу только потому, что какой-то бактерии вздумалось полакомиться вкусными и питательными человеками.

Теперь каждый, кто был связан со спецслужбами, превратился в маленький ходячий офис, и мог работать, оставаясь в полной самоизоляции, о чем и свидетельствовал приказ на сайте Лэнгли.

Тед выключил мобильник, спрятал его в карман и достал то устройство, с которым несколько часов назад секретничал на кормовом балконе. Он включил его только на прием, принял одно сообщение, и тут же выключился, чтобы прочитать текст в автономном режиме.

«Привет, па! Сделала все, как ты сказал. Очень вовремя: Боб говорит, что падение уже началось. Но сначала обвалились бумаги Госказначейства, муниципалы западного и восточного побережий легли следом. Мониторим ситуацию.

Боб говорит, что вы идете с выключенным транспондером, но он вас все равно видит, через «Бекаса». Идем к вам на встречу. За меня не беспокойся, я на берег ни ногой. Люблю тебя! До скорого!»

– Ну, хоть с этим порядок, – вздохнул Тед. – Ладно, пора на ранний завтрак к Гарри.

С Гарри следовало поговорить до того, как остальные проснутся и узнают новости. Так уж получилось, что их троица – Гарри, Тед и Джинна – была ядром «Стигмы-три». Остальные…

Прямо скажем, Тед не мог представить себе их реакцию на то, что произошло. Реакция, конечно, будет разной. Но простая логика подсказывала, что в этой ситуации следовало держаться Фишера.

У него в кармане лежали ключи от их жизни и смерти, и Тед понимал это лучше других.

Июнь 2026 года

Если предыдущие воспоминания напоминали вспышки, это пришло, подобно взрыву. И было почти таким же болезненным.

Его звали Борис Койн. Он родился в обеспеченной семье, его родители были стоматологами. Отец – зубной техник, делавший уникальные зубные протезы; мать – ортодонт, когда-то отец делал по ее заказу брекеты, на том и сошлись. Борис вырос в окружении зубов – зубные протезы (мало чем отличающиеся на вид от настоящих зубов), слепки челюстей, хитрые системы исправления прикуса были повсюду, даже на кухне их довольно-таки неплохого, по меркам Атланты, дома.

Борис никогда не нуждался в деньгах, но рано понял, что деньгами можно купить не все. Ты можешь купить компанию, но не авторитет, ты можешь купить секс, но не любовь. Обделенный и авторитетом, и любовью, Борис однажды решил, что ни любви, ни дружбы просто не существует. Просто люди дали красивые имена своей похоти и конформизму. Так было проще. Если у меня этого нет, то и другие это имитируют, как хорошие проститутки имитируют оргазм.

Став микробиологом, Борис начал рассматривать людей как ходячие колонии микроорганизмов, осознающих себя на общем уровне, как некий объект. Клетки эгоистичны и примитивны; чтобы мыслить, им приходится собираться в сложные структуры, образовывать связи. Общество, по мнению Бориса, только слепо копировало это поведение.

Людям свойственно расчеловечивать своих врагов, называть их отродиями, нелюдями и тварями.

Борис пошел дальше: он расчеловечил все Человечество, не исключая себя самого. Он знал, что когда-нибудь умрет. Когда его сердце остановится, клетки его тела, лишившись привычного питания кислородом, начнут пожирать сами себя и друг друга.

Как и общество. Борис убедился в этом на практике летом двадцатого, когда погибли его родители.

В тот год в Атланте была большая заварушка: эпидемия и самоизоляция вызвала рост безработицы. Лишившись привычного «питания» – в виде зарплат, пенсий, социальных выплат, люди начали пожирать друг друга – громить магазины и банки, грабить поезда, сжигать машины, врываться в более богатые дома…

Как говорилось в полицейском отчете, его родители, услышав на первом этаже шум, вышли посмотреть, что случилось. У отца был фонарик, а у взломщиков – автоматическое оружие. Их расстреляли на лестнице, ведущей на второй этаж. Из дома вынесли все мало-мальски ценное. Зубы, с детства окружавшие Бориса, разбросали по всему дому.

Борис не сразу сумел опознать родителей – им пришлось полежать в разграбленном доме несколько дней, пока их тела нашли. В ту ночь (в Атланту он прибыл вечером, и попросил сразу же провести его в морг) оборвалась последняя ниточка, связывавшая Бориса с остальным человечеством.

У него не было даже гнева: глупо гневаться на раковую опухоль. Опухоль не знает, что мешает вам жить, что убивает вас. Она делает то, что может – растет и пытается захватить как можно большее жизненное пространство…

Как и общество, как все Человечество, будь оно проклято. Людей невозможно изменить, ими правят четыре всадника Апокалипсиса: голод, страх, похоть и смертность. Именно потому у Бориса не было ни малейших моральных терзаний. Равно как и идиотских стремлений кого-то спасти. Cura te ipsum!

Рано или поздно, он умрет; его клетки, устроив из его организма грандиозный Мемфис или Атланту, покутив, так сказать, напоследок, станут перегноем.

«Умершим Цезарем от стужи заделывают дом снаружи». So what's the problem! Let's do it quick!

Завтра ничего не будет. Инвестировать в будущее глупо. И глупо даже пытаться купить чью-то лояльность. Человек лоялен лишь до тех пор, пока живот не сводит от голода… или через стекло дверей террасы не увидишь семидесятидюймовый телевизор своего более успешного соседа.

Люди – зло, но зло необходимое; с их присутствием можно мириться, но не стоит забивать себе голову пустопорожней моралью. Единственная мораль – это мораль всадников Апокалипсиса. Хочешь есть – ешь, хочешь пить – пей, хочешь трахаться – найди того, с кем можно переспать. Остальное только человеческие выдумки, фиговые листки, прикрывающие их полное ничтожество, помноженное на невероятное самомнение.

Наверное, именно поэтому он без содрогания переступал через трупы в коридорах. В мертвых людях нет ничего сакрального, они интересны лишь как объект исследования. Мертвец больше даже и не человек – это биомасса, в которой клетки пожирают сами себя и друг друга.

В мире Борис был совершенно одинок. С общечеловеческой точки зрения он просто не считал нужным быть с кем-то, и потому не прилагал к этому никаких усилий. Свои потребности и желания он вполне успешно удовлетворял без всех этих социальных плясок с бубном.

А с его собственной точки зрения – он просто не нашел никого, кто мыслил бы также, как и он.

Даже Гарри Фишер – умница, энергичный и до гениальности талантливый, все-таки жил в плену социальных мифов, все-таки стремился к чему-то большему, чем то, что приносят людям боги Бориса – чувство голода, страх, инстинкт размножения и неминуемое небытие.

И лишь один человек показался Борису интересным – тот, чьи заметки однажды преподнес ему тот же Фишер. Этот неизвестный точно так же оценивал Человечество, как сам Борис – но, в отличие от него, видел какие-то перспективы.

Если можешь, избери лучшую долю – ешь вкуснее, пей слаще, трахайся с самыми привлекательными…

…И не умирай.

А еще Борис вновь вспомнил тот день, когда он, как дурак, помчался в родную лабораторию, чтобы проверить, какую именно из пробирок он использовал для своего личного бессмертия.

Это было бессмысленно – в тот момент он уже три дня разносил вирусы от Вашингтона до Ричмонда.

Тут Бориса осенило – да ведь все, что он видит вокруг – это как раз Янус! Его зловещее творение действовало именно так, и, если быть честным, скорее всего, именно он убил всех этих людей.

Но это не имело значения. Важно было другое…

– От смерти не убежишь, – заметил хорошо знакомый голос, и Борис, скосив взгляд, увидел на «месте мертвеца» существо, ранее уже виденное им во сне. – Инкубационный период у Януса-2 – три дня. Ты вколол себе дозу третьего, вот и считай….

– Тебя здесь нет, – буркнул Борис, вжимая педаль газа в пол и стараясь не смотреть на видение. – Ты – плод моего воображения…

– А это важно? – уточнил вирионоголовый. – Если твой мозг преподносит тебе такие глюки, то, либо ты принял какую-то сильнодействующую дурь, либо твои синаптические связи пошли вразнос. Так что давай знакомиться. Меня зовут Лев Ройзельман. А тебя – покойный Борис Койн.

– Лев Ройзельман? – осторожно спросил он.

– Ну, можно сказать и так, – ответила его галлюцинация, и огромная голова в форме вириона Януса стала сдуваться, постепенно превращаясь в обычное человеческое лицо с жесткими, какими-то птичьими чертами, – хотя сейчас я лишь часть части силы той, которая была…

06 июня 2026 года, борт «Стигмы-три»

Марка разбудила Энн.

– Шеф, вставайте, – Марк непривычный к тому, чтобы кто-то его будил (он просыпался сам в одно и то же время), проворчал что-то и повернулся на другой бок. Но Энн не отставала. – Вставайте же, срочные новости!

– Ну, что там такого срочного? – буркнул Марк, просыпаясь. – На Уолл-стрит упал метеорит?

– Хуже, сэр, – Энн не сдержалась от нервного смешка, когда Марк выбрался из-под одеяла: на финансисте была уютная плюшевая пижама, и вид у него в этой пижаме был совсем домашний.

– Что может быть хуже? – уточнил Марк, обувая не менее уютные тапочки, помпоны с которых он, правда, отодрал.

Он не рассчитывал, что Энн появится у него сегодня, иначе оделся бы по-другому. Очень некстати; план Марка по тому, чтобы добраться до Энн через Цирцею рушился на глазах, и виной тому была треклятая пижама, такая удобная, но ужасно несолидная.

– Кто-то решил провести аудит в Форт-Ноксе?

– Все вместе, – загадочно сообщила Энн. – Связь не работает, я не могу понять, что происходит, но мне приходят странные сообщения. Падает все, причем на тысячи пунктов сразу – Доу-Джонс, S&P, NASDAQ, NYSE, Рассел…

Марк побледнел:

– Такое может быть только…

– …только в случае войны, – подтвердила его догадку Энн. – Да и то… Токийская и Лондонская биржи полетели за нами, а Шанхай, Москва и Берлин стабильны.

– Может, до них еще не дошло? – предположил Марк. – Я переоденусь, не возражаешь?

– Да ради Бога, – отмахнулась Энн. – Что делать будем?

– Ничего, – ответил Марк, расстегивая рубаху. – Вообще не понимаю, чего ты паникуешь.

– Вы считаете, что ничего страшного не происходит? – удивилась Энн.

– Знаешь анекдот про старую и молодую проститутку? – спросил Марк, отбросив пижамную рубаху на постель. – Не знаешь, тогда слушай. Как-то раз в бордель пришел посетитель. Взял молодую проститутку, и через пять минут она вылетела из номера с криками: «Ужас! ужас!» Стали ее расспрашивать, но она только повторяла «Ужас! ужас!».

Тогда к клиенту отправилась проститутка со стражем. Весь персонал ждал, что будет дальше. Прошло десять минут, двадцать, полчаса, час… наконец, из номера показалась женщина. Обвела взглядом сгорающих от любопытства товарок, и сказала, закуривая:

– Ну да, ужас, конечно. Но не «Ужас! ужас!»

– Вы сравниваете меня с молодой проституткой? – нервно улыбнулась Энн.

– В каждом из нас есть что-то от этой древнейшей профессии, – философски заметил Марк. – Энн, я ценю в Вас то, что ваша голова всегда хорошо работает. Но во всякой игре, и в биржевой тоже, постоянно повышаются ставки. Наш банкомет – сама жизнь, но я эту суку хорошо знаю. Чем мы с Вами занимались последних три года?

– Диверсификацией, – буркнула Энн. – И скупкой активов более устойчивых корпораций. А сейчас мы на них теряем миллионы каждую секунду!

– Хороший инвестиционный портфель похож на весы, – заметил Марк. – Мы теряем в чем-то одном, а в другом, соответственно, приобретаем. Я не зря вбухал целое состояние в китайские и арабские ценные бумаги. Я охотно вложился бы и в русские, но там и без меня инвесторов хватает, а я не люблю толчеи. Сколько мы потеряем на американских активах, столько приобретем на иностранных. Но и это еще не все… Вы что-то хотели спросить?

– А что, по-Вашему, все-таки произошло? – Отправив брюки от пижамы на кровать, Марк с удовлетворением отметил, что Энн явно успокоилась. Более того – она даже рассматривала его с некоторым интересом, хотя, скорее, просто из любопытства.

– Катастрофа, – спокойно ответил Марк. – метеорит упал на Уолл-стрит. Или взорвался Йелоустоун, хотя мы, наверное, почувствовали бы. А, может, и, кстати, более вероятно – наш дружище Гарри что-то нахомутал, или его друзья-вояки где-то накосячили, и злой двойник того, что сейчас у нас в крови, вырвался на волю.

– Вы так спокойно об этом говорите, – с каким-то восхищением сказала Энн.

Марк пожал плечами:

– А зачем мне нервничать? Я не сказал главного. Вы же знаете, что на бирже за нас работают программы. Они работают прямо сейчас, сохраняя тот самый минимум деловой активности. И скупают то, что мы скупали перед этим – совсем по дешевке, потому, что у большинства программ других контор автоматы настроены по тупой схеме «падает – продавай». Крупные холдеры вообще не слишком умны, им деньги заменяют мозги. Так что, когда все закончится, мы станем собственниками того, на что только облизывались.

– А что толку от этого? – спросила Энн.

Марк отметил, что его подчиненная продолжает за ним посматривать, и не спешил одеваться, хотя в другое время, возможно, стеснялся бы своей наготы. Он был вовсе не Аполлоном, хотя и старался держать себя в форме.

– Если это вирус, о котором нам вчера с таким упоением рассказывал «дружище Гарри», боюсь, от Америки мало что останется. Что толку иметь контрольный пакет акций в полностью вымершей стране?

Марк успокаивающе улыбнулся:

– Не все так страшно, как кажется. Америка большая; конечно, большинство народу живет на побережьях, и там смертность будет ужасающей… Но центр страны будет иметь фору. Надеюсь, прошлая эпидемия нас чему-то научила. Гарри все правильно рассчитал – месяц страну будет лихорадить, а потом мы сойдем с корабля и снимем сливки.

Энн поёжилась:

– Мне страшно. Умрет столько народу…

– Это жизнь, – пожал плечами Марк. – Был такой философ, Мальтус. Его заклеймили за негуманность, но, по-моему, он был просто предельно рационален. Народу слишком много. Причем, что хуже всего, больше всего бесполезных людей. Мы со своим гуманизмом остановили естественный отбор. Раньше выживали самые умные, но мы решили спасать всех – и человечество ослабло и поглупело. Нужна встряска, понимаете? Нужно отсеять все лишнее, весь балласт. Америка заплыла жиром, ей время сбросить лишний вес. А мы, вместо этого, пошли на поводу у бездельников. BLM, все такое… позор. Программа конструктивной репарации – по сути, капитуляция волков с Уолл-стрит перед овцами из Бронкса. Волки растеряли зубы, а овцы ими обзавелись, вот и все. Но я не из тех, кто мечет бисер перед свиньями.

– Вы говорите, как политик, – сказала Энн. – А я думаю, как человек. Мне жаль тех, кто погибнет.

– Жалость – очень болезненная штука, – сказал Марк. – Когда-то мне тоже было жаль всех. Пока я не понял, что меня жалеть никто не будет. И Вас тоже. Почему Вы летали на работу в аэротакси? Почему не гуляли по Манхеттену? И Вам по-прежнему жаль этих людей?

Энн не отвечала.

– Я хочу в душ, – сказал Марк, глядя ей прямо в глаза. – Если хотите, можем продолжить наш разговор там. Надеюсь, вид голого босса Вас не смутит?

– Вы неплохо выглядите, – заметила Энн. – Но…

– Мир меняется, и мы вместе с ним, – спокойно сказал Марк. – Мы не должны больше притворяться – разве это не чудо? Полагаю, Вы лучше приняли бы душ с Цирцеей?

Энн покраснела и спрятала взгляд, и Марк позволил себе то, о чем раньше и подумать боялся. Он подошел к Энн, и, взяв ее тремя пальцами за подбородок, повернул к себе:

– В новом мире наверху будут те, кто не боится, Энн, – сказал он. – Вы – сильная, умная, но Вы боитесь. А я не боюсь. Вы хотите Цирцею? Она у Вас будет. Я сделаю это.

– Я привыкла быть с Вами в одной команде, – осторожно кивнула Энн, вставая. – И привыкла играть по правилам. Если правила поменялись, надо научиться новым. Идемте в душ.

…Стоя под струями воды (как для яхты, душ на «Стигме-три» был вполне приличным: с хорошим напором и плавной регулировкой), они не сразу решились на продолжение.

Энн смотрела на Марка, он задумчиво глядел на свою помощницу. Без одежды она оказалась еще лучше, чему Марк ничуть не удивился. Он чувствовал, что оживает, как мужчина.

– Когда мне было двенадцать, меня едва не изнасиловал латинос, – сказала Энн. – Все случилось на стоянке гипермаркета, где я ждала родителей. Зря я вышла из машины. Мой отец из консерваторов; он всегда носил с собой оружие…

– Как и Вы, – заметил Марк, положив руки на талию Энн.

Девушка кивнула, и продолжила:

– Он застрелил этого типа, и поставил крест на своей карьере. Я едва смогла поступить в Вест, хотя изначально планировала поступать в Колумбийский университет.

– Вы возненавидели мужчин? – спросил Марк, поднимаясь ладонями по спине Энн.

– Я возненавидела слабых мужчин, – ответила Энн. – Не таких, как мой отец. Меня таскали к психологу, который учил меня ненавидеть отца, рассказывал о недопустимости насилия – а я…

– А Вы решили, что насилие вполне приемлемо, – продолжил Марк. – И искали мужчину, способного взять на себя ответственность не только за себя, но и за Вас. А в Вашем окружении таких не было. Вокруг были одни затравленные гей-френдли-мен с комплексом вины за чужие грехи и решительностью средневековой монашки. И тогда Вы сами решили стать мужчиной – таким, какого хотели видеть рядом с собой…

– Откуда вы знаете? – спросила Энн.

Марк не ответил; его руки легли на ее плечи, легонько нажимая, указывая, что делать дальше. И Энн его поняла.

Запрокинув голову, подставляя лицо струям душа, Марк чувствовал, как у него вырастают крылья. Огромные, мощные черные крылья, которые он не мог развернуть в своей толерантной клетке. Эту политкорректную тюрьму без запоров и замков Марк ненавидел всеми фибрами души.

Теперь клетка была сломана, стены тюрьмы рухнули, и Марк был очень за это благодарен Гарри Фишеру. Умрут миллионы? Пускай, если с ними сдохнет эта мерзкая толерантность, гадкая политкорректность, лицемерная любовь к меньшинствам, отвратительная диктатура слабых…

11 июня 2026 года

муниципальная больница экстренной помощи Ричмонд, Вирджиния

– Пока все это кажется мне не рациональным, – сказал Борис. – Ты говоришь, что ты частица, но я вижу тебя так, словно ты настоящий…

– Можешь даже потрогать меня, – улыбнулся Ройзельман. – Или понюхать. Разрешаю даже укусить. Уверяю тебя – впечатления будут более, чем реалистичными. Правда, есть с тобой я не стану, тем более, что нет у тебя ни меда, ни рыбы.

– Ты говоришь загадками, – сказал Борис угрюмо.

– У каждой загадки есть разгадка, – Ройзельман отошел от Бориса и присел на корточки, как это делают бразза в бедных кварталах. – Ты всю жизнь занимался вирусами, но задавался ли ты вопросом, что такое вирус?

– Нет, – честно признался Борис, осторожно садясь на пол; пол, по крайней мере, здесь, казался чистым. – Я генетик и микробиолог, а не философ.

– Ты прав, вопрос, скорее, философский, – согласился Ройзельман. – И стороной его обходят многие, если не все. Является ли вирус формой жизни или нет? Даже это наши «ученые» сказать не могут. Теорий хватает, на практике – пшик. Но это и не важно. Ближе всего вирус соотносится с такой структурой, как ДНК. Его единственное видимое предназначение – передача наследственной информации, отличной от той, которую несет организм. Как будто кто-то пытается переписать геном живых существ, внести в него нечто новое…

– Кто-то? – переспросил Борис. – Но кто?

– Какая разница? – отмахнулся Ройзельман. – Кто-то. Может, и вообще никто. Мы говорим, что «мороз рисует узоры на окнах», но мороз ничего не рисует. Просто так причудливо замерзает водяной пар. Но сколько написанных человеком картин вдохновили эти нерукотворные узоры! Человек несовершенен. По сути, мы, на сегодняшний день, представляем собой эволюционный тупик. Когда-то я поставил себе целью найти выход из этого тупика. Признаться, не успел, но не теряю надежды…

– Кхм, – задумчиво кашлянул Борис. – Говорят, Вас казнили, а труп разобрали на донорские органы. В подобном состоянии как-то странно на что-то надеяться.

– Но сейчас я говорю с тобой вовсе не из загробного царства, – оценил его иронию Ройзельман. – То есть, что-то у меня уже получилось, а с учетом того, что я никогда не складывал все яйца в одну корзину, остальное тоже может сработать. Ты считаешь человека эдаким «обществом» из клеток, объединившихся ради достижения разумности. Взгляд, конечно, очень варварский, но верный, по крайней мере, в принципе. В твоей парадигме мозг – это некий процессорный элемент нашего тела. Это так. Мы строили компьютеры по тому же принципу, по которому собран наш мозг – множество процессоров-нейронов, образующих синаптические связи. Это работает… до определенного предела. Русские уже его достигли, на суперкомпьютере «Урал-21». Но есть и другой путь.

Представь себе, сколько в мире компьютеров. Сколько микропроцессоров – не только в десктопах и ноутбуках, но и в телефонах, планшетах, читалках, умных часах, кофеварках, пылесосах, холодильниках… Все это многообразие связано в единую Сеть – Интернет. Одна из концепций создания искусственного интеллекта заключалась в том, чтобы создать программу, объединяющую всю эту мощь в единое целое, и направить на решение одной-единственной задачи…

Не получилось, хотя идея была недурна.

Масса человеческого мозга – возьмем по максимуму, полтора килограмма. Из этой массы на сознание работает примерно пятая часть, все остальное обслуживает процесс. Мы думаем тремястами граммами мозга, и этой массы нам хватает, чтобы расшифровывать геном, летать в космос и многое другое.

В твоем теле около пяти килограммов крови – сейчас немного больше, но это не беда. Из них ферментов крови – около двух килограммов, остальное плазма. Твой мозг – это суперкомпьютер, разработанный по первому принципу. Но что, если добавить к нему еще одни – по второму принципу?

– Это как? – не понял Борис.

Точнее, он не то, что не понял – какая-то мысль кружила у него в голове. Янус, синтетический вирус, соединяющий в себе формы ДНК и РНК… Вирус, как средство переноса информации, но ведь…

– Пришлось, конечно, перестраивать всю твою кровеносную систему, – признался Ройзельман. – Отсюда и твоя так называемая «смерть», не закончившаяся погребением.

– То есть, я был мертв? – уточнил Борис.

Ройзельман встал и покачался, разминая затекшие ноги:

– Смотря, что считать смертью. Твои травмы были несовместимы с жизнью, без реанимационных мероприятий, которые тебе и должны были проводить, вот только все вокруг начали дохнуть по непонятной причине, и врачам стало не до тебя. Но рядом с тобой был я. Выражаясь высоким штилем, смерть ассистировала мне в деле твоего лечения. Мы с ней ввели тебя в танационную кому[2]. Кровоток остановился, но мои маленькие частицы уже пропитали твои ткани, и работали над их восстановлением. Срастить кости, залечить травмы внутренних органов, и все это время поддерживать функциональность всего остального… они работали, как хирурги во время эпидемии – без сна, отдыха и смены. За всем не уследишь – поверхностные ткани начали разлагаться. Но, кстати, ты быстро нашел способ привести их в порядок, когда пришел в себя.

– Какой? – не понял Борис.

Ройзельман улыбнулся:

– Янус-2, или супер-Янус, если хочешь, интереснейшая вещь, – пояснил Ройзельман. – Это – идеальный вирус, такой, каким его задумывал бы тот, кто его создал. По сути, Янус не только живое, но и разумное существо – ожившая клетка мозга, микрокомпьютер универсального назначения, нанобот в самом полном смысле этого слова. Он не просто заражает все вокруг – он анализирует организм, в который он попал. В основном, он работает как Янус-РНК, но может и в обратную сторону сработать – если я ему прикажу. Суть в том, что Янус-2 в режиме ДНК потребляет энергию, которую тратит на восстановление организма-носителя. В режиме РНК он, наоборот, отнимает и накапливает энергию у «хозяина». Но нельзя убивать того, кого ты пытаешься вылечить! Если речь идет о чем-то простом, то энергии нужно немного, и она довольно легко восполняется за счет обильной пищи – потому голод, повысившийся аппетит – это первый признак заражения любым из типов Януса…

Борис кивнул, вспомнив, как отчаянно хотел есть в последние дни своей прошлой жизни.

– Но тут был явно особый случай. К моменту твоего пробуждения мои маленькие друзья лежали в глубоком нокдауне. Им нужна была подпитка – и ты получил ее, избив больного с Янус-РНК. Заражение попало тебе на кожу, на слизистые, в дыхательные пути – не просто Янус-РНК, но сытый и довольный, с энергией, бьющей через край. Мои малыши перекусили и ожили.

Борис тоже встал и задумчиво почесал голову:

– И как часто мне придется кого-то убивать?

– Только в том случае, если у моих вирусов, которые теперь такая же часть твоей кровеносной системы, как лимфоциты (и, по сути, заменяют их, хотя немного лимфоцитов мы оставили про запас) будет большой расход энергии. Если тебя ранят или, скажем, убьют – придется перекусить кровушкой с Янус-РНК.

– Забавно, – сказал Борис. – Теперь я еще и вампир. К тому же, с альтернативной личностью.

– В Средние века тебя посчитали бы одержимым, – хохотнул Ройзельман. – И были бы правы. Надеюсь, мое соседство не доставляет тебе дискомфорт?

– А у меня есть выбор? – пожал плечами Борис. – Хотя, зная Вашу милую привычку перехватывать управление в самый ответственный момент…

– Мне нужно было вырубить тебя, – признался Ройзельман. – Янус, если честно, трудноуправляем. Он мог сработать как банальный Янус-РНК, и ты бы сейчас гнил по-настоящему. А ты мне нужен.

– Зачем, кстати? – спросил Борис. – В качестве носителя?

– Носителя, распространителя и не только, – ответил Ройзельман. – Я собираюсь заразить собой все Человечество. Девяносто процентов его вымрет. Оставшиеся десять станут новой ступенью эволюции. Людьми будущего, людьми космоса. И в каждом из них буду я, Лев Ройзельман. У меня будут десятки тысяч тел, а у Бога моего папеньки – миллионы мертвецов. Я победил.

– Ты что, верующий? – удивился Борис. – Вот не подумал бы…

– Теоретически, я агностик, – сказал Ройзельман, – а практически, Бог в моей системе координат существует только как объект ненависти. То, что ставит крест на возможности прогресса. «Бог любит тебя таким, каков ты есть» – но при этом карает за съеденный не вовремя финик. Но проблема даже не в Его патологической жестокости, а в том, что любить человека таким, каков он есть – неправильно. Человек должен стремиться стать лучше. Стремиться сравняться с Богом – даже если тот только его фантазия. Мы сами должны быть богами. Но Он не дает. Вероятнее всего, Его даже не существует, но Он все равно не дает нам самим стать такими, какими мы Его придумали.

Борис почувствовал волну ненависти, поднимавшейся в его душе… но эта ненависть была какой-то посторонней, как будто даже не его. Затем, однако, волна схлынула, так и не захватив его целиком.

– На этом лекцию по атеизму будем считать завершенной, – сказал Ройзельман. – Поговорим о будущем. Видишь ли, Борис, из всех известных мне людей ты больше всего похож на меня. Я рассчитывал на то, что в окружении ma chere Гарри такой найдется – Гарри Фишер питает слабость к циникам и шлюхам. Ты оказался идеален, потому я и выбрал тебя своим Пророком. Но какой смысл в Моисее, если ему некого вывести из рабства Египетского? Этот день будет нашей с тобой Пасхой, только Бог ограничился первенцами, а я уничтожил всех бесперспективных, потому – круче. А вот что касается перспективных – этот вопрос стоит обсудить подробнее…

06 июня 2026 года, борт «Стигмы-три»

Хосе Рамос-и-Гарсия с честью носил десятый номер «Стигмы – три». Эмигрант во втором поколении, рано потерявший родителей, он пытался хоть как-то зацепиться в жизни, чтобы не прозябать, как его многочисленная мексиканская родня. Но жизнь стояла к Хосе спиной и поворачиваться отнюдь не собиралась.

Родители воспитывали Хосе набожным. Вернее, мать его искренне старалась привить единственному сыну любовь к Богу, а отец считал, что церковь будет для сына тем самым теплым местечком, где можно будет добиться хорошего положения, невзирая на его эмигрантское происхождение.

Но мать-Церковь тоже не спешила принимать Хосе в свои объятия. Попытка поступить в Католический Университет Америки, щедро удобренная отцовскими деньгами, о происхождении которых Хосе старался не думать, тем не менее, провалилась – камнем преткновения стал устный экзамен по языку. По-английски Хосе говорил плохо. Основные экзамены он сдал на испанском, а на языке посыпался.

В тот день Хосе стоял у входа в корпус, где проходили вступительные экзамены, и беспомощно вертел в смуглых пальцах мобильный телефон, размышляя, как он расскажет отцу о своем провале. Он не заметил того, как рядом с ним появился этот мужчина – неприметный пожилой джентльмен с волосами, от седины напоминавшими соль с перцем, в неброском, но дорогом сером костюме. А потом мужчина обратился к нему на испанском:

– Вас зовут Хосе Фернандес Пьетро аль Фуэго Рамос-и-Гарсия, – сказал он так, словно не уточнял, а давал понять, что ему это известно. – А мое имя Борис Мелкин. У Вас хорошие результаты по экзаменам.

Хосе хотел, было, сказать что-то резкое, но сдержался:

– Что толку от миллиона долларов, зарытого в землю, если у тебя нет лопаты? – сказал он. – Lingua mea hostem[3], если Вы понимаете, о чем я.

Борис улыбнулся. У него были тонкие губы и странная, жесткая улыбка:

– Вы слишком умны для сына наркоторговца из Мексики. И латынь знаете лучше, чем английский. О’кей, хотите, я скажу Вам, о чем Вы думаете?

– О том, что жизнь – дерьмо, – ответил Хосе. – Тут и гадать нечего.

– Вы не знаете, как сказать отцу о своем провале, – перебил его Борис. – У него крутой характер, и Вам все равно влетит.

– Вы знакомы с моим отцом? – удивился Хосе.

– Только ad exemplum, – ответил Борис. – Я знаком со всеми, даже с Вами, для этого мне не нужно знать Вас лично. А что Вы сами думаете о своем будущем?

Хосе пожал плечами:

– В гневе отец называет меня «маменькиным сынком», и это самое мягкое. Я не виноват, что три моих брата погибли, работая на него, и мама просто не отдала меня ему, чтобы хотя бы я не умер от свинцового передоза. Университет был бы хорошим вариантом.

– А о чем мечтаете Вы? – уточнил Борис. – Представьте, что перед Вами открыта любая дверь – в какую бы Вы вошли?

– И где же комната с таким количеством дверей? – поинтересовался Хосе.

Улыбка Бориса стала приязненнее:

– Я в Вас не ошибся. Но, кажется, Вы всю жизнь хотели показать отцу, что у Вас тоже есть, кхм… el cohones[4]?

– Не то слово, – честно сказал Хосе, – но, если Вы знаете моего отца даже «как пример», то понимаете, насколько это непросто?

– Надеюсь, Вы остановились не у родственников? – уточнил Борис.

Хосе отрицательно качнул головой – он жил в дешевеньком мотельчике, к счастью, расположенном недалеко от его несостоявшейся альма-матер.

– Возьмите такси, соберите вещи и поезжайте в аэропорт Балтимор-Вашингтон. Я буду ждать Вас у конкорса «Эй-Би».

– Балтимор-Вашингтон? – Хосе по-простецки почесал затылок. – Простите, сэр, но на такси туда у меня может не хватить денег…

– Ах, да, – Борис сунул руку во внутренний карман пиджака, и достал оттуда пачку купюр – двадцатками, то бишь, две тысячи долларов. – А то еще подумаете, что я Вас разыгрываю.

– Но, сэр, я не могу просто взять эти деньги, – пробормотал Хосе, машинально протягивая руку к пачке банкнот.

– Можете и возьмете, – спокойно заметил Борис. – Вернете, когда Ваш старик переведет Вам деньги на первое время – тысяч десять, я думаю.

– С чего бы он так расщедрился? – удивился Хосе. – Он мне даже на эту поездку тысячу отслюнявил с большим скрипом…

Борис улыбался, и Хосе отметил, что у него не американские зубы – не белые, а желтоватые, мелкие, неправильной формы. Зато настоящие – очевидно, рука дантиста ни разу не касалась зубов его нового знакомого:

– Когда он узнает, куда Вас приняли студентом, он будет просто светиться от счастья, как радиоактивный мутант, поверьте мне, – сказал он. Потом добавил строго: – Так, время пошло. У Вас есть час, на все, про все, а на «I95» пробки не редкость. Не стойте, как соляной столб – Вам улыбнулась удача…

⁂

Годы меняют людей, и за прошедшие четверть века застенчивый юноша Хосе превратился в Его Высокопреосвященство кардинала Хосе Рамос-и-Гарсия.

Двадцать пять лет – целая жизнь, но для того, чтобы сделать простого эмигранта – мексиканца кардиналом этот срок был неправдоподобно мал. И все-таки, в свои сорок три Его Преосвященство был не только кардиналом, не только викарием одной из самых влиятельных римско-католических кафедр Америки, но и всерьез претендовал на папскую тиару.

Трон Святого Петра всегда напоминал норовистую лошадь, а в середине двадцатых этой лошади еще и вожжа под хвост попала. Конклав был недоволен эксцентричным, мятущимся Папой из Латинской Америки и то, что он все еще провозглашал проповеди с балкона площади Святого Петра объяснялось лишь тем, что в Конклаве не было единства по вопросу преемника.

Самые большие шансы были у кардинала Руджиери, но на теплое место претендовали и другие – черный кардинал Стефан Гарц, наместник Святого престола в Африке, польский кардинал Януш Сверчевский…

…и некто Хосе Рамос-и-Гарсия.

Шансы у Хосе были не особо велики – обжегшись на аргентинце, конклав с опаской посматривал на любого выходца из Нового света. У Хосе был расчет на то, что его коллеги, мечтающие поменять головной убор на более представительный, сцепятся настолько, что Конклав примет любую компромиссную фигуру. Правда, до этого надо было еще как-то устранить нынешнего Папу.

Приглашение от Фишера было неожиданным и приятным. Впрочем, некогда Хосе сделал все, чтобы голос Рима прозвучал в суде над Гарри с оправдательной интонацией – подопечный Гарри, некий Ройзельман, вероятно, сбрендив, распял католического епископа по каким-то своим, непонятным причинам, и это пятно с биографии Гарри свести мог только Хосе, ради этого пошедший на santo inganno[5]; впрочем, для Хосе это было несложно.

Хосе был примерным священником, иначе никакие связи не помогли бы ему забраться так высоко. Кроме всего прочего, он был профессором богословия, и его труды цитировал даже Папа. Это отнюдь не мешало Хосе быть в глубине души почти что агностиком. Он не сомневался в догматах своей Церкви. Возможно, все они были полностью истинны; возможно, не все, а, может, вообще ни слова правды в них не было. Хосе это ничуть не волновало.

Главное чудо в его жизни уже произошло. Но сделал это чудо не Бог, не Ангел, а человек в невзрачном, но дорогом сером костюме. И его ученик, тот самый, что приглашал его теперь к себе на юбилей.

Хосе понимал, что он обязан этим людям. А еще понимал, что длинные руки Гарри Фишера вполне способны дотянуться даже до Конклава Римско-Католической церкви.

Приглашение было еще одним чудом, и это чудо было, как нельзя, кстати.

Один из послушников, служивший у Хосе личным помощником, однажды прифотошопил к голове патрона папскую тиару, и забыл закрыть файл. А, может, и специально оставил, подольститься хотел.

Коллаж Хосе видел, но ничего не сказал – ни плохого, ни хорошего. Только решил, что тиара на нем смотрится неплохо.

И в переносном смысле тоже. В его епархии с католиками считались, хотя Америка все больше и больше напоминала Содом или Гоморру, а во многих штатах католические храмы перестраивали в отели, хостелы и ночные клубы.

Хосе думал, что был бы хорошим Папой. В конце концов, Католическая Церковь – могучий, совершенный механизм власти, но управляли им последнее время дураки и идеалисты.

А если дать этому диплодоку мозги? Если вдеть узду в ноздри Левиафана?

Хосе отзвонился Гарри, поблагодарил и принял предложение. Гарри, кажется, остался этим доволен. На него кардинальский сан впечатление не производил: Фишер, насколько Хосе знал, был иудеем, кажется, даже левитом. Впрочем, судя по всему, к иудаизму Гарри относился примерно так, как сам Хосе относился к католичеству.

На яхту Хосе прибыл на небольшом белом вертолетике, который пилотировал один из его послушников, оставшийся на яхте в качестве его свиты. Сообразительный парнишка, один из самых расторопных, и вертолет водить умеет.

Могло бы показаться (и, кому-то, наверное, так и казалось), что у Хосе имеются какие-то не особо традиционные наклонности в отношении этих подростков, но это не соответствовало действительности. У Его Преосвященства кардинала Рамос-и-Гарсия страсть в жизни была одна…

⁂

– Итак, Вы считаете себя неудачниками, – сказал Борис. – А какой антоним к этому слову? Кто знает?

– Удачник, – предположил хулиганистый Тед[6].

Профессор улыбнулся:

– Такого слова нет. Но ход Ваших мыслей правильный. Антоним к слову «неудачник» – «счастливчик».

Он оседлал стул, развернув его спинкой к аудитории, и продолжил:

– Между счастливчиком и неудачником много общего. Представьте себе, что вы играете в «орел-решку». У монеты две стороны, кто-то выберет орла, кто-то решку, но монета одна. Удача и неудача – просто две ее стороны. И тот, кто полагается на удачу, всегда рискует получить решку вместо орла, на которого он поставил.

Нет ни счастливчиков, ни неудачников. Есть глупые люди, полагающиеся на стечение обстоятельств. Вы – неудачники? Это ваше преимущество!

Кто сильнее – тот, кто родился сильным, знает об этом и доволен, или тот, кто качает железо каждый день? Вы изначально были не в лучших отношениях с миром, и считали это признаком своего лузерства. Но это уже многому вас научило.

Профессор встал и подошел к висевшей у него за спиной доске для записей. Взял мелок, и, размашистым почерком, написал одно слово: «Целеполагание».

– Смотрите внимательно! Мы все ставим перед собой цели. Иногда мы считаем их фантастическими. Но правда в том, что достигнуть можно любой цели. – Борис начертил рядом со словом фигурную скобку, и вписал в нее несколько слов: «удача», «связи», «деньги», «труд».

– Вот пути достижения цели. Но удача изменчива, – говоря, профессор зачеркивал те слова, которые отвергал, – связи ненадежны, они порождают зависимость; деньги – полезный инструмент, но многие добивались цели и без них. И что остается? Только труд. Труд, в котором ты не рассчитываешь ни на удачу, ни на чью-то поддержку, ни на наличные средства – только на себя. На свои собственные силы, мозги, харизму, личные отношения…

Каждый из вас не хотел оказаться здесь. У каждого из вас были свои цели, которых вы не достигли. Вы ловили рыбу, но сети пришли пустыми, однако, вы здесь. И я здесь – для того, чтобы научить вас ловить успех.

Успех – не синоним удачи; успех не зависит от того, какой стороной ляжет монета. На самом деле, все то, что я зачеркнул – это помеха для успеха. Есть те, кто более удачлив, более состоятелен, но, если это состояние построено на удаче, на везении – это дом, построенный на песке. Наш университет отличается тем, что здесь мы готовим успешных людей. И не важно, где вы потом окажетесь, в Белом Доме, Капитолии, в Лэнгли, Пентагоне, на престоле Святого Петра или на троне какой-то монархии третьего мира – вы будете успешны, если…

И профессор замолчал. Он молча смотрел на студентов, а они жадно смотрели на него.

Гарри хрустнул костяшками пальцев:

– Если мы сумеем понять то, что Вы намерены преподать нам? – предположил он.

– Не просто понять! – ответил Борис. – Впитать в себя, как вампир впитывает кровь жертвы. Причаститься тому, к чему я собираюсь вас причастить. Люди делятся на две группы. Одни понимают, потому правят; другие верят, потому подчиняются.

Поэтому я жду от вас вопросов, жду от вас критики, даже с ором и руганью. Не бойтесь спрашивать, не бойтесь возражать и спорить, не бойтесь до последнего отстаивать свою позицию, не смущаясь моим авторитетом. Наша теория и практика будут единым целым.

Моя задача – не рассказать вам о власти. Моя задача – научить вас властвовать. Сумеют не все. И те, кто не сумеют, тоже неплохо устроятся в жизни.

Но остальные станут той самой настоящей элитой. Вы были никем, когда пришли сюда. Теперь вы можете стать не просто кем-то – но развернуть успех к себе лицом и задать ему хорошую трепку.

⁂

Борис Мелкин погиб более десяти лет назад; самолет, в котором он летел, исчез с экранов радаров, и лишь через два года рыбаки обнаружили обломки, которые могли принадлежать этому борту. Еще через несколько лет подводная экспедиция, профинансированная «Фишер групп», нашла и само место крушения – участок дна с обломками самолета.

Фрагменты «Боинга-777» лежали на глубине более шести километров, и извлечь что-то с этой глубины экспедиции не удалось – подводный аппарат лишь заснял обломки на дне.

Кардинал Рамос-и-Гарсия огорчился, когда узнал, что профессор Мелкин погиб. Та встреча в Вашингтоне действительно изменила его жизнь, но еще больше ее изменили уроки профессора Мелкина.

Хосе искал Бога, он искал его вовне, на Небесах – а Борис Мелкин показал ему Бога.

Хосе не там его искал. Бог был в нем самом, Бог был частью его личности, даже, наверное, основой его «я».

С тех пор клирик Рамос-и-Гарсия равнодушно смотрел на Распятие, равнодушно выслушивал чужие грехи и давал прихожанам его церкви крохотные печения-облатки, называя это «причастием». Даже свои проповеди, ставшие очень популярными, он читал совершенно равнодушно.

Он был из тех немногих, кто понимает; остальных, тех, кто верит, он не презирал, он относился к ним совершенно равнодушно.

Мы не презираем собаку за то, что она не читала Шекспира и не может посчитать простенький интеграл. Мы не презираем обезьяну за то, что она никогда не нарисует «Монну Лизу» и не получит Нобелевскую премию.

«Каждому – свое», – эта фраза, полюбившаяся нацистам, тоже родом из Рима, популярной ее сделал Цицерон. Один из тех, о ком им рассказывал профессор Мелкин.

Хосе скорбел по профессору, но любая скорбь не вечна. Текущие дела сначала отодвинули ее на задний план, затем – и вовсе затмили собой. Но, наверное, встреча с друзьями юности всколыхнула мутный осадок в глубине подсознания.

Профессор Мелкин пришел к Хосе во сне.

…Ему показалось, что кто-то пихает его в бок.

Хосе открыл глаза. Было темно; за иллюминатором прямоугольной формы звездное небо сливалось с морем…

Толчок повторился.

– Кто здесь? – испугано вскрикнул Хосе, садясь на койке:

– Не узнаешь, Пепе? – спросил хорошо знакомый голос, и Хосе увидел человека, стоящего у его койки.

Лицо человека было скрыто тьмой, но голос Хосе узнал. Да и «Пепе», уменьшительной формой имени Хосе, его называли немногие – мать, отец и профессор Мелкин.

– Дон Борис? – спросил он.

– Когда я встретил тебя, Пепе, у тебя была мечта, – сказал Мелкин. – Смелая, как тебе казалось – недостижимая. В своих мечтах ты видел себя в тиаре. И ты боялся мечтать, ты не давал волю своим желаниям. Я научил тебя ставить цели и достигать их – и что же? Сейчас ты думаешь о том, как бы раздвинуть плечами конкурентов и занять место на престоле первого из Апостолов. Это больше не фантастика, Пепе. Это твоя жизнь.

– Спасибо Вам за это, дон Борис, – сказал Хосе. – Если бы не Вы…

– …но ты еще не стал тем, кем бы тебя хотел видеть я, – продолжил Мелкин. – Ты видишь себя Папой, но что это за цель? Риму предстоит умереть, он уже сегодня слаб, как никогда. Что ты получишь вместе с вожделенной тиарой? Церковь, чьи храмы перестраивают в кабаки, а священники ведут себя так, как некогда стеснялись вести себя жители Содома?

Об этом Хосе не думал, потому ничего не ответил. Но его гостю не нужен был его ответ:

– Зачем тебе служить чужому Богу? Мой любимый ученик дал тебе огромную власть, огромное преимущество. То, что уже вырвалось на свободу, и несет всеобщую гибель, для тебя безвредно. Скажу больше – твоя кровь способна исцелять, твое дыхание способно исцелять, и те, кто припадет к твоей деснице с поцелуем, смогут исцелиться. Зачем служить Богу, если богом можешь стать ты сам?

Хосе не перебивал учителя. Он жадно слушал его, и только удивлялся, как он сам не додумался до этого. Если все, что говорит Мелкин – правда… но надо спросить у Гарри, действительно ли это так.

– Когда ты проснешься, – сказал Мелкин, и Хосе на миг увидел нижнюю часть его лица – хорошо очерченный подбородок, иронично улыбающиеся губы, – ты спросишь у Гарри, правда ли то, что я сказал. А потом – попросишь его дать тебе возможность сойти на берег. Вернись на свою кафедру и начни с исцелений. Скоро ты станешь богом для всех, кто спасется, благодаря тебе…

11 июня 2026 года Ричмонд, Вирджиния

Они покинули здание больницы, но от этого мало что поменялось. Во дворе их встретили трупы.

Трупы были повсюду – они лежали возле машин «Скорой помощи», на приемных пандусах, на газоне… здесь, на открытом пространстве, разложение происходило быстрее, а запах чувствовался не так сильно, зато вокруг тел вились орды мух, от которых то и дело приходилось отмахиваться – кажется, мухи были удивлены присутствием живых, и с недоумением кружили вокруг Бориса. Его спутника они, понятное дело, не замечали.

– На улице станет полегче, – спокойно заметил Ройзельман, – но, если они тебе сильно досаждают, я сейчас попробую одну штуку…

В носу Бориса появился неприятный, резкий запах, который он не смог определить. Впрочем, запах был хоть и неприятным, но терпимым, и уж точно получше, чем трупная вонь, тем более, что мухи, действительно, с обиженным жужжанием поспешили вернуться к более съедобным объектам, благо, вокруг их хватало…

– И что это было? – спросил Борис.

– Немного совершенствую твое тело, – сообщил Ройзельман. – Добавляю полезные плюшки. Отпугивание мух – это еще не самое интересное, я сейчас дорабатываю твои слюнные железы. Если получится – будешь плеваться ядом не хуже кобры.

– Миленько, – ответил Борис. – Только в кого плеваться? Похоже, мы немного перестарались с истреблением первенцев.

– Мы? – улыбнулся Ройзельман. – Справедливости ради, ты в этом участие принимал опосредовано. Но я рад, что ты так воспринимаешь наш союз.

– Мне нравятся твои идеи, – пожал плечами Борис. – Людей действительно слишком много. И большинство из них живут, как в вагоне. Непонятно, зачем, как автоматы. Какая разница, живы они, или мертвы?

Они вышли на улицу. Она была пустынной, если не считать несколько брошенных автомобилей, два из которых столкнулись перед самыми воротами клиники.

Борис огляделся:

– Ты не ответил, – сказал он. – Как нам искать выживших? Я вижу только трупы, а сейчас я и трупов не вижу.

– На этот счет не волнуйся, – ответил Ройзельман. – Я чувствую все свои «я», отсюда до Калифорнии, Огненной земли и острова Элсмир.

Борис удивленно присвистнул.

– Я пользуюсь спутниками GPRS, – объяснил Ройзельман. – Видишь ли, я еще в две тысячи, кажется, восьмом году разработал систему биорадиосвязи, при которой человек мог принимать, и, что немаловажно, передавать сигналы напрямую, без технических устройств. У нас есть даже орган, подходящий для этого – эпифиз, чистый рудимент… но толком я разработать ничего не успел – нашелся «добрый человек», сливший полиции то, что я занимаюсь экспериментами над людьми, в частности, над эмбрионами. Потом как-то не до этого было, а сейчас у меня времени навалом.

– Я вижу, ты у меня в голове чувствуешь себя, как дома, – пробормотал Борис.

– Не в голове, – ответил Ройзельман. – вернее, не только в голове. Я теку по твоим кровеносным сосудам. Должен тебе заметить, здоровье ты свое запустил по полной – все сосуды в холестерине, печень разрушается… разрушалась, ее поправить было делом пары минут, почки опухли…

– Да, мамочка, – пробормотал Борис. – Я обещаю серьезно относиться к своему образу жизни, прямо с понедельника…

– …и, кстати, через пару лет ты мог познакомиться с таким неприятным персонажем, как простатит, – добавил Ройзельман. – Не говоря уж о бактериальных инфекциях сам знаешь, где. Теперь это в прошлом, а почему? А потому, что мне не наплевать. А ты тут ёрничаешь.

– Я, кроме шуток, благодарен тебе за заботу, – ответил Борис. – Но мне кажется, ты постоянно избегаешь ответа…

Внезапно Бориса передернуло, словно легкий тик пробежал у него по лицу справа.

– Ага, – сказал Ройзельман, – вот и оно. Переходим через дорогу, и во двор, где-то там.

– Там? – переспросил Борис. – Что там?

– Один из тех, кого ты выведешь из египетского рабства, – сказал Ройзельман. – Или одна, понятия не имею, если честно. Так что не удивляйся.

Они прошли мимо супермаркета с побитыми витринами, у которых царил хаос – было видно, что магазин грабили, прежде всего, его аптечную часть, остальное, видимо, за компанию.

Многие здесь же и остались. Возле большого джипа лежал мужчина в широкополой шляпе… вернее, без шляпы: шляпа валялась рядом, потому, что голова мужчины раздулась от водянки. Рядом с трупом на асфальте лежало ружье.

Борис наклонился и поднял его. Машинально проверил магазин дробовика – он был полон.

– Зачем тебе эта игрушка? – удивился Ройзельман.

– С ружьем лучше, чем без ружья, – пожал плечами Борис.

– Ты стрелять-то умеешь? – уточнил Ройзельман.

Борис кивнул, и пошел дальше. Вскоре, однако, ему пришлось перейти на бег.

– Помогите! – голосок был детским, и наполненным таким отчаяньем, таким страхом, что даже Борису стало не по себе.

Он забежал за магазин, проскочил между домами, протиснувшись мимо загораживающей проход перевернутой машины…

Большой внутренний двор занимала красивая лужайка с неработающим фонтаном. Возле фонтана в виде нимфы, прижимаясь к нему спиной, по щиколотку в воде стояла девочка лет семи в розовом платьице. Кричала она – к ней, окружив фонтан, приближалась собачья стая.

– А ты спрашивал, зачем мне ружье, – хищно улыбнулся Борис.

Он остановился и прицелился, стараясь бить по краю собачьего круга, чтобы не задеть девочку дробью. Выстрел в колодце из домов прозвучал громко, так, что у Бориса даже на миг заложило уши. За выстрелом последовал визг и рев. Несколько собак, получивших заряд дроби, завертелись волчками, одна забилась в конвульсиях. Внимание остальных переключилось на Бориса.

– Есть куда более цивилизованные методы, – заметил Ройзельман.

Борис его не слушал – собаки, не получившие живительного свинца, даже не думали в панике разбегаться – они бросились на своего обидчика, игнорируя то, что тот вооружен.

– Ляг на землю! – заорал Борис девочке и выпалил в приближающихся псов.

Дробь легла кучно, но атаку не остановило даже это. Борис выстрелил еще, еще… а потом уши у него опять заложило. Девочка завизжала, уцелевшие собаки, громко скуля, поспешили разбежаться кто куда.

– И что это было? – спросил Борис у Ройзельмана.

– Ультразвук, – ответил тот. – Собаки его не любят. Но у тебя тугие голосовые связки, быстро справиться не удалось…

– Вот затем-то и нужна винтовка, – сказал Борис, забрасывая дробовик на плечо. – Потом вернемся к супермаркету, я посмотрю, нет ли у этого дохляка запасных патронов.

– Держу пари, их полно в «спортивной» секции супермаркета, – ответил Ройзельман. – Если все не растащили ковбои, вроде тебя. Кстати, о собаках – добей уцелевших. Они – носители Януса-РНК, заодно, и подкрепишься.

И тут их диалог прервали:

– Дядя, а с кем это Вы разговариваете? – Борис обернулся и увидел девочку в мокром, грязном платьице, стоящую посреди фонтана.

Она смотрела на Бориса со странным выражением – не то испуга, не то интереса.

06 июня 2026 года, борт «Стигмы-три»

– Друзья мои, – сказал Гарри Фишер собравшимся на завтрак на палубе «Стигмы-три», – я вынужден сообщить вам крайне неприятную новость. Некоторые из вас ее уже знают, хотя я хотел все сохранить в тайне, но… Наши криворукие военные… Алек, я не имею в виду ВМФ; лучше бы я с тобой связался, ну, теперь уже поздно… так вот, наши криворукие военные не сумели справиться с поставленной им задачей. В результате, емкости с Янусом, которые я им передал, оказались разгерметизированы преждевременно. Самое худшее – на это никто не обратил внимания. В итоге, Янус вместо того, чтобы ударить по Старому свету, разгулялся у нас.

Гарри ожидал, что на него сразу же набросятся с расспросами, но за столом воцарилась гробовая тишина.

– Я предпринял меры для того, чтобы ваши родственники не пострадали, – сообщил Фишер. – Сами понимаете, сейчас это сделать очень трудно, но мне удалось собрать большинство из их числа в двух своих изолированных убежищах. У моих людей есть несколько доз того препарата, подобного тому, что я вчера дал вам, но не столь мощное. Зато оно может защитить от заражения и даже вылечить почти любую болезнь. Каждый из них, я имею ввиду ваших близких, получит одну такую дозу. Мне пришлось воспользоваться списком ваших контактов, возможно, там есть и лишние люди, не знаю. Времени разбираться было мало.

– Мою бывшую ты тоже учел, надеюсь? – спросил Фрэнк. – Она, конечно, та еще стерва, но…

– Не сомневайся, – ответил Гарри. – Спасают даже горничных и домашних питомцев. У каждого из вас будет файл со списком тех, кого удалось изолировать. Ознакомьтесь с ним; если я кого-то не учел, сообщите мне, может, еще не все потеряно…

– Не все потеряно? – возмутился Скайуокер, сидящий слева от Тэда. – Чувак, у меня вся родня на берегу, и девочка…

– …которая живет в Кренстоне, штат Род-Айленд, на Томас Феннер стрит, 12-б, – строгим голосом перебил его Гарри, а затем добавил уже мягче: – Я не могу спасти всех. Я могу спасти только некоторых.

– С учетом того, что именно ты заварил эту кашу… – начал Говард Филипс, номер тринадцать, но Фишер перебил и его:

– Я был одним из подрядчиков, – жестко сказал он. – Да, я оказался самым удачливым. Но всего этого я не хотел…

– И что теперь? – не унимался Филипс. – Предлагаешь нам всем успокоиться, и считать все это стихийным бедствием, вроде урагана Катрина?

– Да, – неожиданно сказал Данте Габриэль Шот. – Послушайте меня. Я – политик, и сейчас, как я понимаю, мои потенциальные избиратели дохнут, как мухи.

– Знаем мы, какой ты политик, – перебил четвертый номер, Ханс Леви, издатель и новый собственник нескольких газет, телеканалов и интернет-порталов. – Ты занимался тем, что оттягивал голоса у демпартии, или будешь отрицать?

– Тем не менее, – парировал Шот, – у меня есть президентские амбиции. Я еще молод. Моложе других кандидатов. У меня есть время…

– Так что ты хотел сказать, Данте? – мягко спросила Джинна.

Тэд отметил про себя, что та не выпускала руку Гарри все время, с тех пор, как они появились на палубе под ручку. Как будто не было страстной ночи с Тедом. Да и Гарри не сильно беспокоился, хотя не мог не знать…

– Мои избиратели умирают, – сказал Шот, – но они делают это последние двадцать лет. – Признаем честно: нашей Америки больше нет. Мы превратились в государство хлюпиков и нытиков. Нас захлестнули мигранты, превращающие процветающую страну в большую Мексику. А после событий двадцатого…

Скайуокер закашлялся.

Данте покосился на него с презрением, и продолжил:

– Принятая демократами программа «конструктивной репарации», которая каждому чернокожему предоставляла пожизненный бонус в триста пятьдесят тысяч долларов, окончательно добила наш бюджет. Мы сползали все глубже и глубже. Доллар уже обесценился в разы, социальная сфера задохнулась, зато сорок миллионов дармоедов…

– Чувак, ты сраный расист! – заорал Скайуокер, пытаясь вскочить, но Тед схватил его за руку и с неожиданной силой усадил на место.

– Дружище, – сказал он почти ласково, – мой друг Данте вовсе не считает темнокожих неполноценными. Он горячо поддерживал, насколько я знаю, движение «Жизнь черных имеет значение». Его партия часто выступала с BLM одним фронтом. Но посмотри правде в глаза – разве мало бразза, откровенно паразитирующих на нашем обществе? Ты захотел учиться – и ты здесь. Допускаю, что ты на это как раз потратил часть своей «репарации». Но почему мы не видели наплыва чернокожих студентов после того, как деньги начали выделять?

– Ну… – протянул Скайуокер, смешавшись, – это число выросло…

– На семь процентов! – воскликнул Тед. – Парень, пойми, тут не один ты из ущемленных. Мы все когда-то были неудачниками. Я, например, с Брайтона, даже сам Гарри приехал из какой-то жопы в бывшей Югославии. Но мы не ныли, не требовали к себе особого отношения. Как и ты. Но не твои бразза.

Тед встал:

– Друзья, – сказал он, – я вас понимаю. Это, конечно, сложно принять. Многие еще даже не верят, что это происходит. А когда поверят – некоторые испытают шок. У других он уже начался. Когда происходит такое, хочется куда-то бежать, что-то делать… но мы ничего не можем сделать. Самое разумное сейчас – думать, как мы будем разгребать ситуацию после того, как все закончится.

– Почему мы должны ее разгребать? – не понял Филипс.

– Потому, – сказал Гарри, с благодарностью глянув на Теда, который, увидев, что Гарри собирается говорить, сел на свое место, – что это – наша страна. И она не перестанет быть ей, даже если вымрет наполовину или на три четверти. Буду откровенен – остальное будет нашим призом.

– С этого места, пожалуйста, подробнее, – заинтересовался шестнадцатый номер, конгрессмен и преподаватель Веста Мэтт Матхаузен.

– А разве это не очевидно? – пожал плечами Фишер. – Чему нас учил профессор Мелкин, мир его памяти? Тому, чтобы мы ставили цели и достигали их, невзирая на обстоятельства. Когда-то давно, на берегу реки, я предложил вам свою кровь, чтобы все мы стали братьями. Я не знал, что получится из каждого из нас, но догадывался, что все мы достигнем высот, которые запланировали для себя. Вчера, когда вы получили от меня, скажем прямо, не просто молодость, но могущество, я увидел за столом будущий Олимп нашей страны. Умрут многие. Половина, две трети, может, и три четверти. Выживут самые жизнеспособные. Мы найдем их и поможем им выжить. И станем для них больше, чем новым Правительством. Мы – неуязвимые и дарующие неуязвимость, станем для них богами. Янус-ДНК существует в двух ипостасях. Простая, которую разработал мой сотрудник, Борис Койн, омолаживает и лечит, но имеет срок действия. Но я несколько усовершенствовал рецептуру, пользуясь записями… того, кто разработал саму концепцию. То, что принял каждый из вас, было разработано на основе ваших клеток, и у него куда большие возможности.

Кардинал Хосе, которого здесь звали просто Пепе, побарабанил пальцами по столу:

– Но, если мы неуязвимы для нового вируса, почему бы нам просто не сойти на берег?

– А в этом есть смысл? – спросил Гарри. – Зачем? Чтобы смотреть, как вокруг умирают люди?

– Можно дать им твою рецептуру, – предложил Хосе.

– Ее сначала надо произвести, – ответил Фишер. – На это уйдет время…

– Но, теоретически, мы ведь можем сойти на берег без вреда для себя? – продолжал Хосе.

Фишер кивнул:

– Более того, наша кровь обладает свойством генерировать Янус-ДНК, но очень медленно. Для того, чтобы спасать людей тысячами, нашей крови не хватит.

– А насколько хватит? – спросил Алек.

– Триста-пятьсот человек, – ответил Фишер. – потом активность препарата снизится на несколько дней. В это время кровь будет неактивна. В это время донор может и сам заболеть, то есть, существует определенный риск…

– Я должен отправиться на сушу, – сказал Хосе.

– А я – на свой флот, – добавил Алек.

– Кто еще хочет покинуть наше общество? – спросил Фишер, плотно сжав губы. – Тед?

– Я с тобой, Гарри, – пожал плечами Тед.

– Я тоже, – присоединился Данте.

– И я, – добавил Марк.

– И я с вами, – кивнул Фрэнк.

Остальные тоже согласились.

– Что ж, – Фишер поставил локти на стол и сцепил пальцы, – я не буду никого удерживать. Хотя, признаться, мне не хочется с вами расставаться.

– Мне надо хотя бы попытаться спасти флот, – упрямо сказал Алек.

– А мне – свою паству, – добавил Хосе со странно-довольным видом.

– Скажи еще, что будешь молиться за нас, – буркнул Гарри.

– В некотором роде, – спокойно ответил Хосе.

– Если с флотом все нормально, я отдам приказы, и сразу вернусь, – сказал Алек.

– А если ненормально? – спросил Гарри, прищурившись.

Алек пожал плечами:

– Попытаюсь спасти то, что еще можно спасти. Догадываюсь, что тебе что-то известно. В первую эпидемию флот почти лег, а сейчас все еще хуже. Но ты же понимаешь…

– Понимаю, – сказал Гарри. – Я дам тебе две пробирки. В каждой – двести пятьдесят доз лайтовой версии. Хосе, тебе я дам столько же. Больше не могу, я много с собой не брал. Если кого-то из вас постигнет неудача – бросайте все, и возвращайтесь. Вы мне дороги. А пока вас не будет, мы с ребятами будем думать, что делать дальше.

11 июня 2026 года Ричмонд, Вирджиния

– У меня гарнитура в ухе, – соврал Борис. – И что мне с ней делать? – последний вопрос относился уже к Ройзельману.

– Возьмем с собой, конечно, – ответил тот. – Она из детей R[7], ей даже Янус не нужен, он в ней от рождения.

– Ерунда какая-то, – заметил Борис. – Ей же лет семь, если не больше.

– Пять, – ответил Ройзельман. – Дети Программы растут быстрее. И ты же не думаешь, что я начал свои эксперименты только по прилету кометы? Несколько образцов я сделал заранее…

Борис, тем временем, подошел к одной из еще живых собак.

Животное пыталось подняться, но не могло, должно быть, дробь повредила ей позвоночник. На миг Борису стало жаль несуразную псину, но, при его приближении та угрожающе оскалилась, и он, почти машинально, раскроил ей череп прикладом дробовика. И жадно втянул носом воздух, чувствуя, как по телу прокатывается ободряющая волна.

– Дядя, а почему Вы убили собачку? – спросила девочка.

Ее голос подрагивал, как рыбацкий колокольчик на ветру, но Борис не обратил на это внимания. Он подошел ко второй псине со вспоротым дробью брюхом и повторил операцию. И вновь – словно хорошая доза энергетика или даже экстази, пробежала у него по венам.

Он добил еще одну собаку, и направился к четвертой. Эта была самая мелкая, и казалась безобидной, к тому же, почти истекла кровью.

При его приближении собака слабо вильнула хвостом. И тут, за спиной у Бориса явственно раздались всхлипывания.

– Ты чего? – спросил Борис, слегка обернувшись к девочке, но не выпуская из виду и собаку.

– Не надо ее бить, дядя, – всхлипнула девочка. – Мне ее жаль.

Собака еще раз вильнула хвостом и заскулила – очень слабо.

– Мне тоже, – признался Борис. – Но ведь она злая, да и все равно умрет…

Ройзельман деликатно кашлянул:

– Вообще-то, не обязательно, – сказал он, когда Борис обратил на него внимания. – Честно говоря, я не приветствую такую жестокость к животным, особенно, к собакам. Я бы посоветовал тебе ее вылечить.

Борис критически осмотрел пса.

Собака (это была самка), еще была жива, но жизнь уходила из ее глаз, вытекала, как вода из простреленного кувшина. При этом она по-прежнему пыталась вилять хвостом.

– Она вот-вот умрет, – с сомнением в голосе сказал Борис.

– Плюнь на ладонь, – приказал Ройзельман. Борис с сомнением покосился на него, но подчинился. – Дай ей облизать ладони, остальное я сам сделаю.

Борис с сомнением поднес руку к носу собаки. Та слабо лизнула его ладонь – и замерла.

– Ну, все, – сказал Борис. – Кажись, собачка ушла по радуге. Еще идеи…

…Теплый мягкий язык коснулся его руки. Борис обернулся к псине. Та, по-прежнему, лежала на боку в луже крови, но ее глаза оживали, и даже хвост слегка подёргивался.

– Надо дать ей поесть, – заметил Ройзельман. – Нужно было прихватить что-нибудь из супермаркета.

– Кстати, – сказал Борис, вновь оборачиваясь к девочке. Та смотрела на него, удивленно раскрыв глаза, – девочка…

– Дядя, а Вы – супергерой? – спросила та.

Борис смешался и неуверенно кивнул.

– Конечно, супергерой, – хохотнул Ройзельман. – Ходячая машина смерти и исцеления. Мы долго стоять будем? Пес, конечно, вылечится, но считай, что у него термальная стадия анемии.

– Не знал, что Вы так заботитесь о собаках, – холодно ответил Борис и продолжил, уже обратившись к девочке: – Можешь называть меня Человек из Розуэлла[8]. А тебя как зовут?

– Так Вы с другой звезды? – обрадовалась девочка, но потом спохватилась: – Меня зовут Конкордия. Я здесь живу.

– А где твои родители, Конкордия? – спросил Борис. – Иди сюда, ты еще простудишься в фонтане.

– Дети R так просто не простужаются, – заметил Ройзельман, но Борис просто проигнорировал это замечание.

Девочка послушно выбралась из фонтана, и уселась на его бортик. Тем временем, спасенный Борисом пес подполз к нему ближе и положил голову на его кроссовок.

– У меня нет родителей, – заметила Корделия. – Только сестра Клодия. Мы живем вот в том таунхаусе. Только у меня сестра заболела. Дядя…

– Что? – спросил Борис.

– А Вы… вы ведь настоящий супермен? – девочка с надеждой посмотрела на Бориса, и тот отметил, что глаза у нее необычного цвета, почти фиолетовые.

«Таких глаз в природе не бывает» – решил Борис.

– Потому, что, если Вы правда супермен, не могли бы вы вылечить Клодию?

Борис обернулся к Ройзельману.

– Можем, – ответил тот. – А оно тебе надо? Исцеление расходует много энергии, а я только-только привел себя в более-менее устойчивый порядок.

– Ты меня сравнивал с Моисеем, – сказал Борис.

– Я? – удивилась Корделия.

Борис, не обращая на нее внимания, продолжил:

– …но ведь Моисей заботился о своем народе?

– Ее сестра не из твоего народа, – жестко ответил Ройзельман. – Если она умирает, значит, Янус ее забраковал. Не годится она…

– А Корделия? – спросил Борис. – Она ведь из моего народа? Я не хочу, чтобы ей было плохо.

– Сочувствие, – вздохнул Ройзельман. – Гуманизм. Как я его ненавижу…

– Пять минут назад кто-то меня уговаривал спасти собаку, – напомнил Борис.

– В отличие от людей, собаки не верят в выдуманных ими богов, – парировал Ройзельман, – и не издеваются над другими во имя своей веры. Но ты прав, так будет проще. Придется нам немного задержаться. Надо будет найти других умирающих и немного поживиться, если ты меня понимаешь.

– С удовольствием, – улыбнулся Борис, вставая.

Он наклонился, поднимая лежащую у его ног собаку. Руки его моментально стали липкими от крови, ноздри защекотал знакомый запах.

Ему вдруг захотелось убить – не из ненависти, а лишь для того, чтобы вожделенного аромата стало больше. Но потом пес, через силу изогнувшись, лизнул ему подбородок, и, окончательно ослабнув, повис у него на руках – и желание исчезло.

– Идем, Корделия, будем спасать твою сестру, – сказал Борис. – Показывай дорогу, я же не знаю, где ты живешь. Надеюсь, у вас дома есть какая-нибудь еда?

06 июня 2026 года, борт «Стигмы-три»

Оставив своих собратьев по «Стигме-три» на верхней палубе одноименной яхты, Тед спустился на две палубы ниже, на тот самый балкончик, куда он отправился после вчерашнего приема.

Балкончик этот, похоже, никто не посещал, кроме его самого и Джинны. Чтобы на него выйти, надо было пройти мимо генераторной с гудевшими почти на инфразвуке потенциал-преобразователями – новыми устройствами, буквально выжимавшими энергию от окружающей среды – от солнца, ветра, течения воды вокруг корпуса яхты, разности потенциалов между бортом и окружающей его водой…

У «Стигмы-три» преобразователи были довольно мощными, и гул от них, действительно, был неприятным.

Было солнечно и безветренно. Океан был абсолютно пустынен – от горизонта до горизонта на его глади не было ничего, да и в небесной синеве над ним тоже ничего, кроме солнца и редких облаков не было. Эта пустота, если не пугала, то интриговала. Яхта шла курсом на юго-восток-восток, и пересекала самые оживленные морские трассы, и какие-то воздушные или морские суда должны были находиться в пределах горизонта.

Тед ухмыльнулся, подумав, уж не потому ли так пустынно, что они сейчас как раз входили в пресловутый Бермудский треугольник?

На самом деле, это «гиблое место» могло будоражить воображение исключительно у инфантильных любителей конспирологии. Для людей серьезных никакой загадки не было – роковой треугольник находился на пересечении самых оживленных морских дорог, его ежедневно пересекали десятки, порой сотни морских и воздушных судов, а где собирается толпа – обязательно произойдет какая-то коллизия. Кроме того, весной и осенью здесь рождались ураганы, ставшие бичом от Флориды и дальше до Вирджинии – а это не самые идеальные условия для спокойного мореплавания…

От мысли Теда, начавшего распечатывать сигару, но не закончившего, отвлек тихий шорох шагов. Шаги Тед узнал:

– Привет, Гарри. Меня ищешь, или просто зашел подышать морским воздухом?

– Хотел с тобой поговорить, – ответил Фишер, присаживаясь на камеру со спасательным плотиком.

– Хочешь сигару? – предложил Тед, оставаясь совершенно спокойным. Интересно, в чем дело? Это из-за Джинны?

– Спасибо, нет, – ответил Гарри. – Ты дыми, я воздержусь. С утра высмолил полторы пачки, пока со всеми разобрался, дым из ушей идет…

– Сочувствую, – кивнул Тед, – так, о чем ты хотел поговорить?

Фишер достал свернутый в трубочку планшет и активировал его.

На экране возник хорошо узнаваемый контур Мексиканского залива и Восточного побережья – до Лонг-Айленда. Морскую гладь пересекали тонкие линии разных цветов.

Тед мысленно кивнул: в другое время линий было куда больше, и человек без подготовки вряд ли бы в них разобрался.

Правительственная система Навсат не только отслеживала местоположение судов – воздушных, надводных и подводных, чьи размеры превышали десять футов, но и предсказывала их вероятный курс. Или выкладывала тот, что заявили «добросовестные» судовладельцы.

– Тебя здесь ничего не удивляет? – спросил Гарри.

Он явно знал, что Тед умеет читать такие карты. Впрочем, это было немудрено – особый специалист аналитического отдела ЦРУ, коим Тед являлся, хотя мог бы уже возглавить и саму «шарагу в Лэнгли», конечно, разбирался и в более замысловатых системах предоставления информации.

– Только то, что судов очень мало, – ответил Тед. – Позавчера еще свободного места от курсов не было, карту приходилось по слоям просматривать.

– Это как раз неудивительно, – отмахнулся Гарри. – Старый свет закрылся, как ракушка. Наши натовские партнеры моментально согласились на управление Москвы, как только узнали, что у нас беда. Даже поляки – повоняли, но согласились. Все их суда получили приказ возвращаться. Наши и те, что идут обратным рейсом, гонят к Азорам, они там карантинную стоянку устроили.

– Оперативно сработано, – сказал Тед, выпуская дым из ноздрей. Табак был с Кубы, его Тед любил больше, чем доминиканские и гвианские подделки. – А что самолет?

Объяснять, о каком самолете идет речь, не пришлось.

– Стартовал, – ответил Гарри, опуская взгляд, – но пропал с флайт-радара между Чикаго, Детройтом и Индианополисом. Почему – не понятно, но я догадываюсь – кто-то из экипажа был с Янусом. Так что накрылся мой проект медным тазом, хотя…

Фишер поднял глаза и встретился взглядом с Тедом:

– Тэдди-бир, могу я быть с тобой откровенным? – спросил он. Тед кивнул, – но тогда ты тоже ответишь мне на мой вопрос, идет?

– Договорились, Гарри, – сказал Тед. – Впрочем, напомни мне, когда я тебе лгал последний раз?

– На втором курсе, – улыбнулся Фишер, – когда сказал, что у всех русских член длиной в шестнадцать дюймов или больше.

Тед картинно округлил глаза:

– А ты проверял?

– Нет, конечно, – признался Фишер. – Но ведь это же чушь… или нет?

Тед смотрел на Гарри с покер-фейсом, но потом расхохотался:

– Конечно, чушь, дружище. Так что ты хотел меня спросить?

– Сначала рассказать, – ответил Гарри. – Ты мою историю знаешь, конечно, и лучше других. Знаешь, к чему я стремился всю жизнь. Не только к вечной молодости – никому не интересно быть вечным клерком. Я хотел власти.

– А зачем тебе власть? – спросил Тед, затянувшись, и задерживая дым в себе.

– Для того, чтобы… – Гарри словно подыскивал нужные слова, – чтобы не жить по чужим правилам. Почему кто-то должен решать за меня? Моя жизнь – мои правила. Но скоро я понял одну простую истину – один ты ничего не добьешься. Я собрал вас, но потом осознал, что и этого мало.

Мало стать самым жирным куском закваски. Важен не только субъект, но и объект власти. Ты помнишь двадцатый, когда демократы и республиканцы, стараясь побольнее уесть друг друга, выпустили джинна из бутылки? И к чему мы пришли? Страной правят меньшинства, страна прогибается под эти меньшинства. Мы потеряли все свое влияние, все величие. Нас никто не воспринимает всерьез. Америка – стареющий дядюшка, впадающий в маразм. Когда-то он был крутым ковбоем, но теперь у него дрожат коленки, а внучатые племянники плюют ему на спину. Такую страну мы строили для себя? В такой стране мечтали жить?

И самое смешное – я прекрасно понимаю те самые меньшинства. Я бы даже сочувствовал им. Я сам – еврей, ашкенази, а мой род можно проследить до Аарона, брата Моисея. И я знаю, что такое антисемитизм. Что такое, когда тебя угнетают просто потому, что ты родился не таким, как они. Ты ничего им не сделал – ты просто родился, но они уже ненавидят тебя.

Я могу поставить себя на место афроамериканца или даже гея, но на этом месте я вижу то, что не видят они. «Положительная дискриминация» не делает нас лучше. Мы все те же, презираемые и используемые, просто временно сверху, но в этой борьбе ты всегда можешь оказаться на лопатках, в угоду скалящейся толпы. Такое уже было – в середине прошлого века. Кто-то очень умный сделал весь мир своим личным гладиаторским цирком. Я могу быть самым богатым человеком в США, я могу стать Президентом, могу посещать собрания в Богемской роще или останавливаться в отелях Бильдербергского клуба, но я все равно для них – дрессированная обезьяна. Мы все – дрессированные обезьяны.

Сегодня ты в цепях, завтра – подкуриваешь сигары от тысячедолларовой купюры с Флойдом[9], а послезавтра – опять в оранжевом, и те, кто вчера становились перед тобой на колени, с гоготом поливают тебя водой из шланга. А я не желаю быть «калифом на час»! Не хочу быть обезьяной в зоопарке, понимаешь? Я – еврей, ашкенази, я по субботам хожу в синагогу… иногда. Но это мое личное дело. Мои личные правила. Я не хочу быть членом какой-то группы, я хочу быть собой. Для этого мне нужна власть, но не опереточная власть короля с картонной короной, а вся ее полнота.

Мир нуждается в чистке, но больше всего в ней нуждаются сами Штаты. Я сделал все, чтобы костлявые пальцы моего детища дотянулись до заплывшего жиром горла тех сволочей, которые считают нас своими марионетками. Не русские, не китайцы наши главные враги, а потомственные республиканцы, наследственные демократы, их карманные армии, газетные лизоблюды и прочие подпевалы и подтанцовщики.

– Внезапно, – сказал Тед, выпустив струю дыма вверх. – Ты задумал революцию?

– Нет, – ответил Фишер. – Все революции – это только очередные обезьяньи бои. Я задумал ликвидацию. Как это… люстрацию, вот! Причем, в древнеримском смысле этого слова – путем сакральной жертвы. Я позаботился о том, чтобы «пациент номер ноль» оказался в нужное время, в нужном месте… и в нужной компании. И понеслись над страной ласточки с горящей паклей…

– А Россия? – спросил Тед.

– Далась тебе та Россия, – ответил Фишер. – Хотя, естественно, я использовал их опыт. То, как они сохранились в девяностых. Конечно, perestroika – это не вирус, но результат был похлеще иных эпидемий. Моя страна – это Америка…

– И ты ее убиваешь, – спокойно сказал Тед.

– Когда мы срезаем с винограда сухие ветви, мы его не убиваем, – ответил Гарри. – На сухих побегах, порой, остаются зеленые листочки, но это не повод оставлять такой побег. Листочки усохнут, а лоза не только не принесет плода, но и погубит здоровые ветви.

Они замолчали. Тед курил с непроницаемым лицом; Гарри прилег на борт лодки, подперев голову локтем. Он ждал.

– То есть, это не случайность, – медленно сказал Тед. – Ты сам все просчитал и подготовил. Зная тебя, скажу, что все было проделано блестяще. Не говорим о моральном аспекте. Человек смертен. Но вот что мне интересно – какой реакции ты ждешь от меня? Думаешь, я стану тебя осуждать? За последние сто лет ЦРУ убило больше американских граждан, чем все разведки внешнего мира вместе взятые. Мы уничтожили Кеннеди и Трампа, мы обрушили башни-близнецы, не говоря уж о прочих мелких шалостях, вроде Уотергейта или… не важно. Я стану осуждать тебя – я, человек с лицензией на убийство? Если я войду в кинотеатр с миниганом и устрою форшмак из зрителей, объяснив это служебной необходимостью – любые стражи порядка возьмут под козырек и постараются побыстрее меня забыть.

Гарри, я был никем, босяком из Бруклина, и я прекрасно понимаю твою боль, с поправкой на то, что я еще и приблудой был, мне даже фамилию маменька придумала. А потом я встретил Гарри Фишера, которого едва не убил из-за девочки, оставшейся с ним, а не со мной, несмотря на все мои чувства. И этот парень стал моим другом, и не просто другом. Если «Стигма-три» – стая, то ты – вожак. А я – тот, кто разорвет за тебя глотку… или подставит свою. И если ты хотел услышать от меня осуждение – хрен тебе на воротник. А теперь задавай мне свой вопрос о странном судёнышке, преследующем нас с четырех часов утра.

Фишер воздел руки к небу:

– О, Боже, я и забыл, что разговариваю с цээрушником! Это ваши ребята? Но зачем, Тэдди-бир?

– Не параной, – посоветовал Тед, выбрасывая окурок в кильватерный след яхты. – Это всего лишь моя дочь со своим парнем. Они взяли мою яхту «Немезида», чтобы покататься, а я подумал – почему бы нам не встретиться в море, чисто случайно…

– Я отключил транспондер, – буркнул Фишер.

– Но не Навсат же, – пожал плечами Тед. – Ты же не думаешь, что моя дочь встречается абы с кем? Парень из наших, понятно. У них все идет к свадьбе, кхм… шло.

Фишер встал и подошел к Теду:

– Как? – спросил он, глядя в глаза Орлоффу.

– Переливание крови, – ответил тот, не отводя взгляда. – Дочь унаследовала от меня вторую, у парня – честная четверка, можно хоть керосин заливать.

Гарри рассмеялся, задорно и весело:

– Тэдди-бир, ты действительно похож на медвежонка! Я же говорил тебе: мы одна семья. Я ценю тебя, после Джинны ты для меня самый близкий человек. Я дам тебе полную рецептуру, из своих запасов. Там на троих хватит, но остаток можешь не возвращать – вдруг ребятам понадобится…

11 июня 2026 года Ричмонд, Вирджиния

Они не успели.

Клодия оказалась красивой молодой девушкой – наверное, ровесницей Бориса, или чуть моложе. Внешность у нее была модельная, хотя и со следами очень дорогой пластики. Судя по температуре кожных покровов, умерла она буквально полчаса или час назад. Другие признаки указывали на смерть от удушья.

Конкордию в комнату предусмотрительно не пустили, отослав поискать еды для «собачки», и попробовать ее покормить. Собаку тоже оставили в коридоре, на коврике у дверей.

Борис озадачено почесал затылок:

– И что теперь делать?

– Коснись лбом ее лба, – сказал Ройзельман. – Посмотрим, что у нее в голове творится.

– Ты еще и телепат? – спросил Борис.

– Не я, а ты, – возразил Ройзельман. – Телепат, хилер, и немного некромант. Так и будешь стоять соляным столбом?

Борис, словно вырвавшись из какого-то оцепенения, приложил лоб к еще чуть теплому лбу Клодии. И тут в комнату влетела Корделия:

– Дядя из Розуэла, а Мэгги покушала, – радостно сообщила она – и запнулась, увидев застывшее тело сестры. – А Клодия умерла?

– Девица не умерла, но спит, – сообщил Ройзельман. – Успокой ребенка, олух, не то она орать начнет. Терпеть не могу орущих детей.

– Нет-нет, Корделия, – быстро сказал Борис. – У твоей сестры, хм… просто кома. Так надо. Она выздоровеет.

– Она умерла, – упрямо повторила девочка.

На глаза у нее навернулись слезы. Борис беспомощно обернулся к Ройзельману. Тот криво ухмылялся:

– Дети, говорят, любят сказки. Мне сказок никто не рассказывал, отец был против, мать – боялась. Но что-то я знаю. Наклонись и поцелуй Клодию.

– Что?! – вытаращился на него Борис.

Ройзельман вздохнул:

– С поцелуем ты передашь ей немного вирионов Януса. Они покормятся тем Янусом-РНК, что у нее в крови, и займутся делом. Необратимые изменения еще не начались.

– Ну, у тебя и юмор, – буркнул Борис, и обратился к Корделии: – Милая, ты не забыла, что я – супермен? Сейчас я поцелую твою сестру, и она оживет. Не веришь? Подойди и приложи ухо к ее груди, хорошо?

С неприятным ощущением (целовать труп? всю жизнь мечтал!) Борис припал к губам Клодии. Губы девушки были еще теплыми, и, кажется, даже не совсем потеряли тонус.

– Все еще лучше, чем мы думали, – сообщил Ройзельман. – В крови достаточно кислорода, в легких, правда, полно жидкости. Поверни ей голову на бок, ее сейчас…

Тело девушки вздрогнуло в сильной конвульсии.

Корделия с криком отпрыгнула в сторону, а Клодия вырвала – прямо на кроссовки и низ штанин Бориса.

– …вырвет, – закончил Ройзельман a posteriori. – Прости, я не думал, что так быстро получится.

– Ты это сделал специально, – обиделся Борис.

– Вовсе нет, – оправдывался Ройзельман.

– Корделия? – раздался незнакомый мягкий грудной голос. – Я… что случилось? Кто эти люди?

Борис обернулся. Клодия сидела на кровати, Корделия обнимала ее, вцепившись ручонками в сестру, словно та могла исчезнуть, раствориться как призрак.

– Люди? – удивился Борис.

– Ну, вы же с кем-то разговаривали, – сказала Клодия, подозрительно прищурившись. – Кто вы, что вы делаете в нашей квартире? Что вообще произошло?

– Я ее знаю, – заметил Ройзельман. – Интересное совпадение… Клодия Д’Эвре, ее отец был моим коллегой, инженером-трансплантологом. У нее несколько имплантатов в теле, кажется, она меня видит.

– И слышу, – ответила Клодия. – Хотя впервые разговариваю с призраками. Мистер Ройзельман?

– Для Вас – просто Лев, – ответил Ройзельман.

– Клодия, ты знаешь дядю из Розуэла? – удивилась Корделия.

– Вы же мертвы, – отметила Клодия, не обращая внимания на вопрос «сестры».

– Вы пять минут назад тоже были мертвее мертвой, – ответил Ройзельман. – Что последнее Вы помните?

– Панику, – ответила Клодия. – По телевизору сказали, чтобы все сидели по домам. Я вышла на балкон и почувствовала жар. Вернулась и легла в постель. Потом… не помню.

– Вы болели, – ответил Ройзельман. – Потом умерли. К счастью, Ваша смерть длилась недолго. Полагаю, имплантаты Вашего отца помогли Вам продержаться. Он был гений, и, что бы там не говорили, я его всегда уважал. Добро пожаловать в наш новый мир. Каково это – быть дочерью Иаира?

– Моего отца звали Мишель, – ответила Клодия. – Вам это хорошо известно.

– Клодия, с кем это ты разговариваешь? – с подозрением спросила Корделия.

– Твоя сестра тоже супердевушка, – ответил ей Борис. – Вот что, Корделия, пусть твоя сестра, хм… приходит в себя, а мы пойдем посмотрим, как там наша собачка.

– Мэгги, – сообщила Корделия. – Я назвала ее Мэгги. Нельзя называть собаку просто собакой, это все равно, что человека называть просто человек.

– Ты права, милая, – согласился Борис, выводя девочку из комнаты, где Клодия и Ройзельман схлестнулись взглядами.

Интересно, как они познакомились? Хотя нет, не интересно. Черти что вокруг творится. Надо покормить собаку… ах, да, не собаку, а Мэгги.

Борис чувствовал, что не контролирует ситуацию, и это выводило его из себя.

08 июня 2026 года, борт атомного авианосца «Энтерпрайз»

Седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года внезапный налет японской авианосной авиации ознаменовал для Соединенных Штатов не только начало войны, но и крупнейшее в их истории военно-морское поражение. Два американских линкора (именно такие корабли были тогда основой военно-морской мощи) погибли безвозвратно. Еще два – затонули, но, впоследствии, были подняты. И еще четыре – надолго вышли из строя.

Но по сравнению с событиями июня две тысячи двадцать шестого даже Перл-Харбор казался невинными учениями.

Конвертоплан Алека, который пилотировала вызвавшаяся лететь с ним Мэри, прошел в центр ордера его авианосной группы, как нож в масло. Ни одного сигнала об облучении на его борт так и не поступило. Да и ордером, собственно, назвать это можно было с огромной натяжкой – корабли лежали в дрейфе, и, видно, давно – их сильно снесло к западу, так, что ордер получился каким-то сплющенным, напоминающим полумесяц. К тому же, нескольких кораблей не хватало.

Алеку (вернее, Мэри) едва удалось посадить конвертоплан на палубу «Энтерпрайза» – приводная система даже не думала отвечать, и садились они по старинке, вручную. К тому же, массивная туша авианосца ощутимо вздрагивала на волнении – океанские волны даже при легком ветерке довольно круты, а сейчас погода была, что называется, «свежей».

Оказавшись на палубе, Алек в сопровождении Мэри поспешил на мостик.

На первый труп он наткнулся, еще не заходя внутрь надстройки. Вероятно, это был вахтенный. Вероятно, лежал он уже долго, и его основательно поколотило о надстройку.

К счастью, флот сделал некоторые уроки из предыдущих эпидемий, хотя, очевидно, и недостаточные. Большая часть экипажа была еще жива, запертая по своим БИПам[10], но многие уже умирали.

Как объяснил Алеку старпом авианосца (капитан, к сожалению, успел отчалить туда, где в военных кораблях нет никакой надобности), суда эскорта пострадали намного больше.

– Мы потеряли треть ордера, – отрапортовал он, пока Мэри ставила ему вакцину.

Крохотную, едва заметную рубиновую искорку инъектор отправлял прямо в верхнюю полую вену. Пока кровь несла ее к сердцу, горстка Янус-ДНК находила своих близнецов, пожирала и размножалась уже в товарных количествах.

Не сделав ни единого выстрела, авианосная группа потеряла шесть кораблей. А именно: оба «Зумволта», два «Арли Берка», транспорт снабжения и спасательное судно. Из этого числа крейсер «Хью Ньютон» отстал от ордера и исчез с радаров. Та же судьба постигла океанский спасательный буксир «Ортолан». «Линдон Джонсон» протаранил эсминец «Томас Харднер» – затонули оба, а эскадренный снабженец «Миантономо» повторил этот номер со старичком «Черчиллем» – с тем же результатом. Крейсер «Анцио» как-то получил повреждения и сидел кормой по вертолетную площадку – машинное отделение, вероятно, было затоплено целиком. Он тоже сильно отставал от остальных кораблей, и вскоре должен был либо затонуть, либо уйти за радиогоризонт.

Но хуже всего были людские потери. На «Энтерпрайзе» вышла из строя половина экипажа, а что творилось на остальных кораблях, не оборудованных изолированными пунктами управления, оставалось только догадываться.

Поставив на ноги часть офицерского состава, Алек выслал вертолеты со здоровыми людьми и готовыми микродозами Януса на остальные корабли.

Вернулись посланцы с неутешительными известиями – от половины до ста процентов личного состава было мертво, либо умирало.

Алек приложил колоссальные усилия, и вскоре сумел собрать кое-какой боевой ордер – собственно «Энтерпрайз», старый крейсер «Монтеррей», уже предписанный к исключению из списков флота в резерв, и вышедший с эскадрой последний раз, и три «Берка» – «Томас Тракстан», «Форест Шерман» и «Майкл Мёрфи».

Лишившиеся команды «Джейсон Данхем» и «Джеймс Уильямс» пришлось бросить.

Алек хотел бы отправить на эти корабли хотя бы минимальные экипажи, но у него и так людей не хватало. К тому же, на исходе был Янус – вернее, совсем закончился, а число «привитых» все еще было недостаточно.

Тогда Алек приказал брать у него кровь и переливать ее живым, но не привитым. Крови брали понемногу, но много раз, благо I группа крови адмирала это позволяла.

Когда Мэри, тоже вымотавшаяся, а потому прилегшая вздремнуть, появилась на мостике, из полутора галлонов крови в организме Алека осталось примерно три с четвертью пинты.

– Что Вы делаете? – возмутилась Мэри. – Вы же убиваете себя!

– Да, – признал Алек. – Но я спасаю свой флот.

– Не Вам одному он дорог, – тихо сказала Мэри, и обратилась к врачу, стоявшему с кровозаборником наготове: – Теперь моя очередь.

– Мэри, – возразил Алек, – Вы не обязаны. Вы не принимали присягу.

– Присяга в моем сердце, – ответила девушка, садясь в кресло рядом с адмиралом, и опуская спинку. – У меня третья группа, но в сложившихся обстоятельствах, полагаю, это не имеет значения. Алек, – она впервые назвала его не «адмирал, сэр», не нейтральным «Вы», а по имени, – пусть они берут мою кровь. Вы – адмирал этого флота, я же – штатское лицо. Если даже я умру…

– Отставить думать о смерти! – скомандовал адмирал. – Мы пришли, чтобы победить смерть, – он обратился к медику, и приказал: – Берите у нас кровь по очереди. Надеюсь, теперь нам хватит, – а потом, устало склонив голову набок, взглянул в глаза Мэри.

Они были зелеными… нет, какими-то другими, Алек с трудом вспомнил название этого цвета. Как глубокая часть Карибского моря – ультрамариновые.

– Мэри, я не хочу, чтобы Вы умирали, – сказал он. – Вы будете хорошим офицером. Я уже вижу это. Я отдам под Ваше командование самый современный из уцелевших кораблей первого ранга. А если мы и умрем, то только вместе.

16 июня 2026 года, Чикаго, Иллинойс

К Собору Святого Имени Иисуса стекались люди. Точнее, не так. Во-первых, не совсем люди – одни едва шли, другие то и дело падали, кого-то несли на носилках, едва не роняя их.

А во-вторых – собор назывался в честь Святого Имени Иисуса раньше. Теперь это был собор Хосе-Сальвадора.

– Время, – один из юношей-клириков протянул кардиналу митру, обшитую золотом.

Хосе жевал батончик гематогена. Принимая митру, он с досадой спрятал его в карман подрясника. Ел он очень много – до десяти фунтов мяса в день, плюс гематоген, дрожжевая крошка, витамины…

Об этом не знал почти никто, кроме самых доверенных Хосе лиц. Кардинал вырабатывал кровь. Крови требовалось много.

В Чикаго беда пришла не сразу – первые случаи заболевания произошли только седьмого к полудню. Но скорость, с которой Янус убивал, напоминала пожар. Тем не менее, выжили многие. И те, кто выжили, больше не были католиками. Они вынесли из храма все статуи и изображения. Их богом теперь был Хосе.

Его кровь спасала жизни.

Торжественная часть службы была предельно короткой. Хосе вышел на кафедру, вокруг которой столпились больные и увечные, и сказал:

– Ни один бог не пришел вам на помощь, кроме меня. Вот, я готов отдавать вам свою кровь, чтобы вы не умерли, но имели жизнь. Кто страждет, иди ко мне и пей.

Тут же прихожане стали открывать рты и высовывать языки, словно дразнясь. Хосе проколол себе палец, и стал кровью помазывать высунутые языки. Его стражники проворно оттесняли «причастившихся», чтобы дать место нуждающимся. Один из юношей – клириков вел подсчет.

Поток людей не иссякал. Хосе повторил операцию с каждым из десяти пальцев, но народ напирал и напирал.

Наконец, Хосе выпрямился и воздел руки:

– Возблагодарите меня, причастившиеся! Следующее причастие состоится на завтрашней утреней! Любите меня и друг друга! Причастившиеся, если видите, что непричастному плохо – целуйте его целованием святых. Это замедлит ток болезни.

И Хосе обернулся к пастве спиной, а его «гвардия» стала оттеснять тех, кто не причастился, к выходу из храма.

Скорее всего, они умрут до утра, ну и что? Who care? Вокруг и так полно мертвых. Умрут эти – придут еще.

– Дон Пепе, я Вам нужен? – спросил его доверенный клирик, бывший певчий, обладатель ангельской внешности, достойной кисти Караваджо.

Хосе покачал головой:

– Нет-нет, на сегодня все. Иди отдыхать, дитя мое.

Он поднялся по узкой лестнице на второй этаж, где была его резиденция. Хосе жил прямо в соборе, благо, бывший кардинал, которого теперь считали богом, был неприхотлив.

Чтобы добраться до покоев, надо было пройти по полутемному коридору и дойти до небольшой открытой приемной. Для помолодевшего Хосе это не представляло затруднений, равно как и подъем по крутой лестнице, но…

…словно что-то мягко останавливало его: «не ходи туда, не ходи…»

Переборов странную робость, бывший кардинал вошел в коридор и успел пройти его до середины, когда из приемной навстречу ему вышла девочка лет семи.

– Дядя, а правда, что Вас называют «спаситель»? – спросила она.

Хосе, хоть и удивился присутствию одинокой девочки в его личных покоях (и как ее пропустила охрана?!), тем не менее, ответил:

– Да, я – спаситель.

– Здорово, – улыбнулась девчушка, – а кого Вы спасаете?

– Людей, – ответил Хосе.

– А собак? – поинтересовалась девочка, и рядом с ней появилась крупная, устрашающего вида псина.

Хосе растерялся и разозлился. Ладно, девочку они прошляпили, но пса?

– Я очень волнуюсь за Мэгги, – сказала девочка, поглаживая высокий лоб чудовища. – Мэгги – это вот она. А вдруг, она тоже заболеет? Все вокруг болеют…

Девочка шагнула к Хосе, и тот попятился, хотя собака и осталась на месте:

– Дяденька, а спасите мою собачку, пожалуйста, – попросила девочка. – Дайте ей чуточку своей крови. А я могу дать вам за это денег. Или еще что-то…

Кое-как собравшись с силами, Хосе, прочистив горло, сказал, как можно спокойнее:

– Девочка, нельзя давать святыню псам.

Забывшись, он сказал часть фразы на латыни: nolite sanctum dare canibus.

– Novit iustus animas iumentorum suorum viscera autem impiorum crudelia[11] – нараспев произнес мягкий женский голос с легким французским акцентом.

Голос доносился откуда-то сзади.

Кардинал, позабыв даже о собаке, резко развернулся – и тут же получил сильный удар кулаком по лицу от мужчины, внешность которого не разглядел.

И наступила тьма.

06 июня 2026 года, борт яхты «Немезида»

– Нам обязательно было делать себе инъекции? – спросил мужчина. – Ладно ты, я понимаю. Но мне-то зачем?

– Затем, Боб, что Фишер мог проверить, – ответила молодая женщина, почти девушка, лет двадцати трех. Женщина была беременна, хотя заметно это было пока лишь наметанному глазу. – Он страшный человек, ты же знаешь не хуже меня. Папе могло не поздоровиться. К тому же, он мог потребовать пробирку назад, и тогда Янус остался бы только в нашей крови.

Она подняла пробирку, и посмотрела ее на просвет:

– Даже не верится, что это он. Но тесты показывают – действие Янус-ДНК на нас уже началось.

– А ребенку это не повредит? – тревожно спросил Боб.

– Насколько я знаю, скорее, наоборот, – улыбнулась женщина, но тут же стала серьезной, – так, ты проверил нас на предмет привязки?

– Ничего, – ответил Боб.

– А «жучка» мы не подцепили? – уточнила женщина.

– Контрольные суммы совпадают по всем характеристикам, – ответил мужчина.

– «Призрака» запустил? – строго спросила женщина.

– Да, мамочка, – улыбнулся Боб.

– А транспондер отключил? – продолжила она.

Боб спал с лица, даже побледнел. Вслед за ним испуг показался на лице его спутницы, но тут Боб широко улыбнулся:

– Ну, конечно, отключил.

– Кретин, – облегченно вздохнула девушка. – Хочешь, чтобы я преждевременно родила?

Она осторожно поставила пробирку в холодильник и закрыла дверцу агрегата, напоследок набрав код на клавиатуре, встроенной в эту дверцу:

– Ну, и чего ты ждешь, Белого кита? Поворачивай на восток, юморист.

– Так точно, мой капитан, – сказал мужчина и выбежал из рубки.

Ни дочь Теда Орлоффа, никогда дотоле не видевшая Гарри, ни сам Гарри Фишер не знали одной вещи. Янус-ДНК отличался от Януса-РНК. Зеленоватый Янус-РНК можно было спутать с красноватым Янусом-ДНК только в темноте или после хорошей дозы алкоголя. Но Янус-2, комбинированный суперпрепарат Бориса, отличался от Янус-ДНК лишь едва заметным коричневым оттенком.

Как и жидкость в пробирке, которую дочь Теда только что поставила в холодильник.

«И Я стесню людей, и они будут ходить, как слепые,

потому что они согрешили против Господа,

и разметана будет кровь их, как прах, и плоть их – как помет.

Ни серебро их, ни золото их не может спасти их в день гнева Господа,

и огнем ревности Его пожрана будет вся эта земля,

ибо истребление, и притом внезапное,

совершит Он над всеми жителями земли».

Библия. Книга Пророка Софонии…

Часть III: Лжепророк

22 июня 2026 года, Атлантический океан,

22°44’ северной широты, 37°09’ восточной долготы.

В середине нулевых, когда казалось, что наступил конец истории, и мир навсегда стал однополярным, две страны, входящих в НАТО, решили строить для своего флота корабли по одному проекту. Хотя нет, такие попытки предпринимались постоянно. Какие-то из кораблей получались удачными, какие-то – не очень.

В общем, как бы там ни было, решение было принято, и в две тысячи седьмом на верфях атлантического Бреста заложили «Аквитанию» для флота Франции, а год спустя, в Триесте – ее брата-близнеца «Карло Бергамини», уже для морских сил Италии.

К этому типу кораблей относился и новенький, что называется, с иголочки, фрегат «Ульпино Траяно», который рассекал сейчас чернильно-черные волны Атлантики. «Траяно» спустили год назад, и он стал первым кораблем Италии, на котором не подняли гюйс НАТО, потому что эта организация не так давно самораспустилась. Зато теперь, вместо него, реяло бело-золотое полотнище с черным двуглавым орлом.

Это означало, что корабль входил в состав новой организации – Объединенного патруля Атлантического океана.

В патруль вошли корабли бывших европейских стран НАТО – без британских, конечно, но с российскими. Задача у патруля была ответственной – перехватывать и отводить в карантинные пункты любое плавсредство, приближающееся с запада.

Пункты карантинного отстоя были созданы на Фарерских и Азорских островах, островах Зеленого Мыса, Вознесения, Святой Елены, Тристан-да-Кунья, даже элитные курорты Канар не избежали этой участи.

В карантинных портах уже собралось под две сотни судов, вышедших с американского континента после и незадолго до начала эпидемии. Пока никаких признаков того, что какое-то из них привезло с собой заразу, не было, но это только пока…

Молодой адмирал итальянского флота Витторио Матурано спал, и сон его был тревожен. Потому он вовсе не рассердился, когда среди ночи его разбудил вестовой.

– Что случилось? – спросил адмирал.

Само появление вестового было странно – Витторио могли вызвать по внутрикорабельной связи, зачем в наше время посылать нарочного?

– Синьор адмирал, командир корабля просит Вас подойти на мостик, – сообщил вестовой.

– Это я уже понял, – кивнул Витторио. – А зачем?

– Он не сообщил, – ответил вестовой, – но, судя по всему, это связано с неопознанным объектом в поле нашего наблюдения.

– Неопознанный объект? – удивился адмирал. – Вот как… ладно, сообщи командиру, что я буду через десять минут.

Жизнь научила Витторио не удивляться ничему. Хоть ему и было всего-то около пятидесяти (для адмирала даже в наше время немного), но он на своем веку видел крушение двух империй, рождение и распад Евросоюза, распад НАТО… в общем, много чего видел.

Говорят, у китайцев есть проклятие: «чтоб ты жил в эпоху перемен».

Витторио не знал, кто и за что проклял его, но он как раз и жил в эту самую эпоху. В две тысячи двадцатом он едва не умер в Турине от коронавируса, ему даже аппарата ИВЛ не досталось, врач решил, что крепкий морской офицер сам справится. И Витторио справился, хотя три недели чувствовал себя в аду, каждый вдох был болью, а по окончанию от крепкого парня весом в девяносто два килограмма хорошо тренированных мышц остался сорокакилограммовый доходяга.

Ничего, восстановился.

– Ну, и что у тебя тут за НЛО? – панибратски спросил Витторио у Джузеппе, командира фрегата, с которым вне службы приятельствовал, а потому позволял себе подобные вольности.

– Скорее уж, НПО, – сказал Джузеппе, добавив, по своему неаполитанскому обыкновению, пару смачных ругательств. – Судя по всему, яхта, но наш радар ее не видит, а оптоэлектронка фиксирует слепое пятно. Только глазами и можно рассмотреть, хотя в такой темноте… гляди, он опять начал!

Джузеппе ткнул пальцем в остекление рубки.

В океане никогда не бывает такой темноты, как на земле, даже в самых северных и самых южных широтах, во время полярных ночей. Океан словно аккумулирует свет днем, чтобы возвращать его ночью в виде тусклого, едва заметного сияния.

На зрение Витторио не жаловался, потому сразу отыскал впереди по курсу едва заметное темное пятно. И на этом пятне то вспыхивала, то гасла крохотная искорка света.

Витторио наморщился:

– …т… с… я… с… тьфу ты, почти разучился. У тебя блокнот есть?

– Так точно! – ответил Джузеппе доставая планшет со старомодным «световым пером». – А что это за ахинея?

– И чему вас только учат в Академии? – развел руками Витторио. – Семафор это. Азбука Морзе.

– Che cazza? – удивился Джузеппе. – Ею же уже сто лет не пользуются!

– Положим, не сто лет, а намного меньше, – возразил Витторио. – Тьфу, погас. Стоп, ты сказал, он и раньше это делал?

– Ну, да, – ответил Джузеппе. – Как только мы с ним установили визуальный контакт, может, и до того…

– Начинает с восьми коротких вспышек? – уточнил адмирал.

Капитан кивнул.

– О’кей, подготовьте наш прожектор, на нем, кажется, был стробоскоп. Черт знает, что такое! То, что над нами постоянно стадо спутников шляется, еще не повод забывать такие элементарные вещи, как семафор.

– Синьор адмирал, разрешите обратиться? – подал голос один из вахтенных.

– Обращайтесь, – ответил адмирал.

– У нас есть пульт для передачи светосемафорных сигналов, – подсказал офицер. – Правда, им никто не пользовался, он опломбирован. Позади экрана тактической обстановки.

– Отлично, – довольно потер руки адмирал. – Ведите меня к нему…

⁂

– Ну, что там у него? – спросил адмирал, закончив манипуляции с пультом.

– Пока молчит, – пожал плечами капитан.

– Он и должен молчать, – ответил Витторио. – Я передал ему, чтобы начинал с двадцатисекундной…

Огонек на волнах ожил, выдав восемь коротких.

– Записывай! – скомандовал адмирал. – Кью-ар-зет, Ар-Оу-Вай. Так, нас вызывает некто Рой. Дальше по буквам: «Не приближайтесь, не высылайте даже дронов. Имею на борту источник крайне опасного заражения»… опять код – кью-икс-эс… ого…

– И что это за чушь собачья? – несмотря на непонимание, капитан прилежно записывал все, что говорил адмирал, но, подняв глаза от планшета, увидел, что лицо его шефа стало тревожным, если не сказать больше.

– Джузеппе, – медленно сказал адмирал. – Срочно свяжись с флагманом, у них есть прямой выход на Москву. Пусть сообщат туда: «Код аквила, Рой спешит домой». Не спрашивай меня, что это. Поверь мне, этого нам лучше не знать. Мы сейчас в дрейфе? Тьфу, ну, конечно. Так и лежим, пока из Москвы не ответят. И не вздумай высылать к нему дроны. На борту у этой яхты – то, что сейчас превращает Америку в огромное кладбище…

– Так может, мы их просто потопим? – предложил капитан. – Очередь из «Компакта» – и только круги по воде…

– Тебя в детстве об стену головой ударили? – жестко ответил адмирал. – Или ты просто кретином родился? Эти ребята тащат вирус московским биологам, причем, заметь – в себе. Мы не сможем сдерживать инфекцию вечно. Британия уже болеет, Япония болеет, Исландия, про Гренландию молчу. Доберется он и до нас. И единственная надежда сейчас – на русских.

– Как в двадцатом, – вздохнул капитан.

Витторио понимал, почему он вздыхает. Джузеппе был родом из Болоньи, и его родители едва не умерли от ковида, и умерли бы, если бы не помощь как раз русских врачей.

А сейчас неизвестные русские, возможно, умирают прямо по курсу их корабля. Умирают страшно – Витторио видел кадры, которые приходили из крупных городов, вроде Нью-Йорка или Сан-Франциско. Может быть, они не доживут до прибытия медиков со всем необходимым оборудованием…

…но доставят образец смертоносного вируса – чтобы спасти миллионы жизней. И не только русских – итальянцев, испанцев, немцев, французов – всех, кто участвует в новой программе «Восточная Конфедерация», чей белый с золотом флаг и развевается на носу «Ульпино Траяно» вместо голубого флага с четырехконечной звездой.

– Как в двадцатом, – подтвердил адмирал.

⁂

18 июня 2026 года, г. Норфолк, Вирджиния

Космонавты разных стран очень любят это зрелище. Говорят, оно не приедается даже во время многодневных полетов.

Когда космический корабль входит в ночное полушарие и проходит над одним из континентов, кажется, что очертания материка покрыты волшебной золотистой искрящейся вуалью.

Это свет, который излучают человеческие города и поселения. Очаги его – городские агломерации – связаны друг с другом золотистой паутиной освещенных полос шоссе. То тут, то там на темных кляксах лесных массивов, степей, пустынь горят искорки небольших поселений.

К этому зрелищу привыкнуть невозможно… но, когда привычный вид за бортом внезапно меняется, на душе возникает тревога, и ты понимаешь – произошло что-то ужасное.

Вот уже несколько дней Американский континент с каждым днем становился все более тусклым. Тускнели некогда яркие пятна крупных городов, агломераций вроде Нью-Йоркской или Калифорнийской. Тускнели потому, что некому было больше зажигать свет по ночам – жители мегаполисов вымерли в первую очередь…

Затем падение нагрузки вызвало срабатывание аварийной автоматики электростанций. Снижение забора мощности было опасно, прежде всего, для атомной энергетики – и интеллектуальные аварийные посты стали выключать генерацию один за другим.

К двадцатому числу заглушились все реакторы американского континента, встала также примерно половина ТЭЦ.

Оставшемуся населению хватало и той энергии, которую вырабатывали гидроэлектростанции и местные тепловые станции, а также развитая зеленая энергетика. Но с орбиты казалось, что Америка, бывшая некогда сияющей, набросила на себя темную вдовью вуаль, и лишь кое-где на этой вуали золотились искорки небольших городков и поселений, куда вирус еще не нашел дороги.

Одной из самых крупных таких искорок был город Норфолк, расположенный в самом эпицентре катастрофы – штате Вирджиния, на берегу океана.

Норфолку повезло – главная военно-морская база на Атлантике, во многом стараниями нового главкома второго флота Алека Дэвидсона, сумела хорошо самоизолироваться, и сейчас уже даже гражданские жители города, поначалу бунтовавшие, понимали – их спасло только чудо и воинская дисциплина.

А потом вернулся флот, вернулся с потерями, но хотя бы сумел дотянуть до базы. С флотом вернулся и адмирал Дэвидсон.

Алек принес в город вести, которые можно было назвать добрыми – от вируса есть лекарство. Это лекарство содержится у него в крови. Но этой крови было слишком мало, чтобы спасти триста с лишним тысяч человек, уцелевших в небольшом городе на огромном мертвом побережье умирающей страны…

⁂

– Гарри, это Алек. Если ты меня слышишь, ответь. Ответь же! Гарри, мне нужно с тобой поговорить! Это срочно и важно. Гарри Фишер, вызывает Алек Дэвидсон. Ответь…

Он пытался вызвать Фишера уже несколько дней, но эфир упорно молчал.

Фишер словно сквозь землю провалился. Или утонул вместе со своей яхтой. Беспилотники Алека бороздили воздушное пространство от экватора до полярного круга, но «Стигма-три» словно растворилась в пространстве. Ее не видели спутники, даже самые секретные, ее не находили воздушные ищейки адмирала Дэвидсона, голос ее пропульсивных двигателей на слышали чуткие гидрофоны.

Фишер исчез. А Алеку он был нужен кровь из носу. Хотя, в данном случае – из вены.

Кровь они с Мэри сдавали ежедневно, и, хотя и старались максимально стимулировать кроветворение всеми доступными методами, симптомы анемии были уже у обоих.

Мэри исхудала, как скелет, да и сам Алек из пышущего здоровьем морского офицера постепенно превращался в старика.

А кровь была нужна – не только для новых граждан, тонкой струйкой вливавшихся в общество Норфолка через обсерватор, но и для тех, кто уже был «привит».

Вторая генерация антител Фишера оказалась ненадежной, она давала лишь кратковременный, нестойкий эффект. Несколько человек уже заболели, их, конечно, вылечили – новой дозой крови, но вскоре процесс мог стать массовым.

И все насмарку.

– Гарри, черт тебя подери, ну, ответь же! Мы же твоя семья! Сам сказал! Гарри, ты мне нужен!

Нужен, даже необходим.

Перед Алеком замаячил призрак его собственного маленького военно-морского государства, острова жизни в океане смерти. Его люди смотрели на него, как на бога. Они верили ему. Он не мог не оправдать их ожиданий.

– Гарри, я не знаю, сколько еще продержусь! Если ты мне не ответишь – я умру! Как Вальтер…

И вдруг сквозь равнодушное молчание эфира донесся четкий, хорошо различимый голос:

– Ты мне это брось, седьмой. Вижу, ты там совсем расклеился, адмирал?

– Гарри! – обрадовался Алек. – Где тебя черти носят? Я же обещал тебе вернуться. Куда мне возвращаться? Я найти тебя не могу.

– Видел я твоих воронов и голубей, – ответил Фишер. – Но мне тоже нужно было время на подготовку. Догадываюсь, что ты не просто соскучился по старине Гарри.

Алек почувствовал, что краснеет, – и смутился еще больше, хотя Фишер и не мог его видеть:

– Гарри, я приготовил для нас, для «Стигмы», плацдарм на берегу. У меня здесь почти триста пятьдесят тысяч человек, и каждый из них считает меня богом. У меня остатки второго флота, вторая дивизия морской пехоты, две бригады национальной гвардии. И триста тысяч гражданских.

– Хорошо, – одобрил Фишер. – Я рад, Алек. Семерка всегда была счастливым числом. Сколько ты сейчас весишь?

– Сто семь фунтов[12], – без запинки ответил Алек. – А Мэри и того меньше, поэтому…

– Слушай меня внимательно, – перебил его Фишер. – Я пришлю тебе еще полсотни доз. Это новый тип, разработал его прямо на яхте. Продержишься до моего подхода. Говоришь, у тебя есть морпехи и нацгвардия?

– Да, – ответил Алек.

– Дозы, в первую очередь, для них, – сказал Фишер. – Подготовь мне двенадцать – пятнадцать специалистов РХБЗ. Они будут делать новые дозы. Но это еще не все…

Фишер замолчал, и Алек не решился его перебивать.

Наконец, Гарри продолжил:

– Вот что, собирайся и лети ко мне. У тебя та птичка, на которой ты улетал, на ходу?

– Да, – ответил Алек.

– Как взлетишь, бери курс на Гавану, – сказал Фишер. – По дороге поймаешь от меня пеленг. Передам тебе дозы, заодно и обсудим, что делать дальше.

⁂

18 июня 2026 года, г. Чикаго, Иллинойс

Хосе пришел в себя… он сразу и не понял, где именно находится, но затем сообразил – это какой-то давно не используемый подвал.

Хосе лежал на скамейке; другой мебели в камере не было. На потолке часто-часто мигала галогенная лампа. Лицо болело, нос неприятно саднил, возможно, был сломан.

Хосе попытался встать, и это ему удалось. К его удивлению, никто не стал его связывать. К его ужасу – он сразу понял, почему, стоило ему увидеть свои руки…

Кардинал заорал, почти завизжал – его раздутые кисти напоминали клешни вареного рака.

Что это была за болезнь, Хосе понятия не имел, но, судя по виду мягкой поверхности рук с темными, похожими на кору старого дерева, пятнами или наростами, руки придется ампутировать – не дай Бог, если это переберется выше.

– Не ори, – посоветовал незнакомый голос.

Хосе резко обернулся – и увидел сидящего в углу на корточках мужчину. Его силуэт был полупрозрачным, сам мужчина больше напоминал большую птицу, чем человека, особенно в стробоскопическом мигании галогенной лампы.

Хосе торопливо перекрестил силуэт своей ластой, хотя согнуть безымянный палец и мизинец ему так и не удалось.

Мужчина издал странный звук, похожий на кашель или лай, он смеялся.

– А ведь я видел твою проповедь, – сказал он. – И мне показалось, что ты считаешь себя богом. И, возможно, даже имеешь на это основания. Воду в вино превращать не пробовал?

Хосе машинально отрицательно покачал головой. Голова отозвалась тупой болью.

– И правильно, – мужчина распрямился и встал. – Поскольку я не наделил тебя этим даром. Кстати, это просто – если знаешь, как.

Мужчина подошел ближе, и Хосе понял – зрение его не подвело. Силуэт действительно был полупрозрачным, словно призрак.

Бывший кардинал попытался торопливо перекреститься, чем вызвал у гостя еще один приступ смеха:

– Вы на него посмотрите! Какой набожный! Вспомнил, что когда-то у него был Бог. Поздно каяться, сын мой. Ты свою дорогу выбрал, и прочее тут же утратило смысл.

– Кто ты? – испугано спросил Хосе.

– Странно слышать этот вопрос от того, кого слова интересуют меньше, чем деньги или власть, – ответил мужчина. – Я – дух, привыкший все на свете отрицать, во всем на свете сомневаться… а еще – я твой бог, Хосе. Тот, кто дает тебе силу… и отнять ее может запросто. Хочешь знамения, лукавый раб?

– Я… – Хосе попытался гордо вскинуть голову… и охнул от боли, пронзившей его от макушки до пяток.

– Но-но-но, – погрозил ему пальцем собеседник, – я – бог-ревнитель, и не потерплю несерьезного отношения ко мне. Не веришь, что я – бог? Посмотри на свои руки!

Кардинал поднес ладони к лицу. От водянки и покрывавшей кожу парши и следа не осталось.

– Хочу помиловать – милую, – сказал мужчина. – Захочу покарать – покараю…

Руки Хосе словно опустили в чан с кипятком. Прямо перед его лицом кожа покрылась отвратительными струпьями, какими-то язвами.

– А у него следы проказы на руках, – пропел мужчина. – Эх, Хосе, Хосе, почему ты такой теплопрохладный? Ты нравился мне, когда служил своему Богу, еще больше – когда начал служить себе самому, но что с тобой случилось, Пепе? Тебе страшно?

Кардинал осторожно кивнул.

– Я не люблю трусов, – заметил мужчина. – Почти так же, как попов, если они, конечно, не такие, как ты. Хотя… те врут из убеждений, ты врешь из корысти – среди гнилых яблок выбирать трудно. Если честно, я и не ожидал от тебя многого… Но суть в том, Пепе, у тебя есть одно преимущество перед другими. У тебя есть фирма, которой ты неплохо управляешь. Я имею ввиду твою паству. Тебе придется немного подкорректировать свое учение под новые реалии. Да хотя бы просто потому, что это честно. Ты ведь не сам исцеляешь, я делаю это за тебя. Не удивляйся: видишь ли, я теку у тебя в крови. В классическом богословском смысле, ты сейчас одержим. Но одержим ты не бесом. Разреши представиться: Лев Ройзельман.

Хосе сглотнул ком, вставший в горле, и спросил осипшим голосом:

– А проказа?

– Хосе, ты же священник! – рассмеялся Ройзельман. – Вспомни уже своего Моисея – у него было почти так же. Сунул руку за пазуху – вся в проказе, сунул снова – очистился. Хотя Моисей у меня уже есть. А место Аарона пока вакантно. Хочешь быть моим Аароном? Пророком великого Льва Ройзельмана?

– Д-да, – поспешно, запинаясь, ответил Хосе.

– Не слышу, – сказал Ройзельман. – Ну-ка, еще раз – кто твой бог, Пепе?

– Р-ройзелдьман! – гаркнул бывший кардинал. – Мой бог – Лев Ройзельман.

– А ты быстро сломался, – удовлетворенно кивнул Ройзельман. – Знавал я таких попов, что на распятье шли за веру. Толку никакого, но даже у меня какое-то уважение появилось… ты не из таких, тем лучше. Теперь слушай меня внимательно…

⁂

Исцелений не было уже двое суток. У храма умирали люди, умирали, не дождавшись чуда, и кто-то уже начал звать новоявленного «бога» обманщиком…

И тут двери храма распахнулись, но людей внутрь не пустили. Вместо этого глава культа сам вышел на площадь. Его окружали его телохранители, а еще – какие-то новые люди: моложавый, но седой мужчина, красивая темноволосая женщина и девочка лет семи с огромной собакой. От собаки кардинал-гуру старался держаться подальше.

Толпа загудела, гул перешел в рев… и враз стих, стоило Хосе поднять посох, на который он опирался:

– Слушайте меня! – сказал кардинал громким, хорошо поставленным голосом, ничуть не напоминавшим то блеянье, которое он издавал в присутствии Ройзельмана. Последний, конечно, тоже присутствовал, стоял по левую руку от Хосе, но толпа его не замечала. – Я давал вам свою кровь. Многих из вас она исцелила. Но есть тот, кто больше меня, и я недостоин даже шнурки ему развязать. Я бог, а он – бог богов, Лев Ройзельман!

Толпа совсем стихла. Люди, еще не так давно считавшие себя кто христианином, кто мусульманином, кто атеистом или агностиком; потом поверившие новому самозваному богу Хосе, недоуменно переглядывались.

Какой еще «бог богов»? И разве Ройзельман – это не тот изверг, которого казнили? Замерли даже те, кто стремился исцелиться, кто уже чувствовал, что умирает…

– Я принес вам благую весть! – продолжил Хосе. – Знайте, что бог богов сжалился над вами! Сегодня вы все исцелитесь, а некоторые из умерших братьев и сестер, достойные этого, воскреснут! Вы должны увидеть силу моего бога!

Борис, стоявший справа от Хосе, пододвинул ему кресло, и помог сесть.

Сев в кресло, Хосе сбросил ботинки … и толпа отшатнулась в ужасе – ступни кардинала были покрыты ужасающего вида язвами.

– Я взял на себя ваши грехи, чтобы вы исцелились! – провозгласил Хосе. – Вам больше не нужно пить мою кровь – всякий, с благоговением прикоснувшийся к язвам на моих ногах, немедленно будет исцелен…

Люди замерли. Ужасный вид язв на ногах кардинала делал его слова какой-то жуткой насмешкой.

Неожиданно через толпу стала протискиваться женщина. Лет сорока, может, старше – определить было трудно. Женщина совершенно облысела, ее голова и шея были покрыты бурыми буграми, лицо обезображено почти до неузнаваемости.

Растолкав локтями тех, кто мешал ей, женщина упала на колени перед Хосе, и захрипела что-то не разборчивое.

– Хочешь исцелиться, дитя? – догадался Хосе.

Дама энергично закивала.

Хосе протянул ей ступню. Женщина схватила ее – ее руки напоминали черные, сухие ветви – и прижалась к ноге обезображенным лицом.

Несколько секунд ничего не происходило; потом – страшная судорога пронзила тело страдалицы. Из горла вырвалось жуткое клокотание, словно оттуда рвалось нечто потустороннее.

– Экспресс-терапия, – тихо заметил Ройзельман. – Дешево и сердито, поэтому без спецэффектов не обойтись.

Женщина повалилась набок. Ее сотрясали конвульсии, но кожа ее светлела, меняясь на глазах, чудовищная опухоль спадала…

– Не бойтесь, – мягко сказал Хосе, – человек рождается с болью, и с болью возрождается!

Женщина у ног кардинала, свернувшись в клубок, затихла.

Толпа стояла в оцепенении, слышались лишь стоны, покашливание, приглушенные голоса доносились откуда-то сзади.

Кардинал подался вперед:

– Встань, дочь моя. Ты исцелилась! Святая Клодия, помогите ей встать, пожалуйста.

Красивая темноволосая женщина грациозно приблизилась к лежащей женщине и осторожно взяла ее за руку, на которой больше не было ни следа черноты. Ладонь исцелившейся обхватила тонкое запястье темноволосой, рука напряглась, ища опору, и та, кто на глазах умирала, поднялась сначала на колени, потом встала на ноги.

Народ в один голос ахнул – о том, какой женщина была до прикосновения к стопе кардинала, напоминало лишь отсутствие волос на голове.

Перед ними, опираясь на руку помощницы кардинала, стояла молодая, значительно моложе сорока, привлекательная, несмотря даже на отсутствие волос, практически – юная женщина.

Клодия услужливо поднесла даме зеркальце.

Та заглянула в него. По щекам исцеленной потекли слезы:

– Боже мой, я так хорошо и в молодости не выглядела! Жаль, что волосы выпали…

– Сколько тебе лет, дитя мое? – участливо спросил Хосе.

– Пятьдесят два, – сказала женщина, – но, клянусь преисподней, я выгляжу на двадцать пять! Мать твою, это же чудо!

– И это чудо сотворил бог богов – милосердный и милостивый Лев Ройзельман! – воскликнул Хосе. – Возблагодари его, и иди в храм, там тебя накормят.

– Я не верю, – выкрикнули из толпы, и сквозь людскую стену протиснулся здоровенный реднек в канадской рубахе.

У реднека были все признаки не то цинги на термальной стадии, не то онкологии – крупный от природы мужчина исхудал настолько, что кожа обтянула череп так, что можно было разглядеть мельчайшие детали его строения.

– Это не может быть, это чертовы фокусы!

– Подойди ко мне, и убедись, – посоветовал Хосе.

– Это что, я тебе ногу должен поцеловать? – возмутился мужчина. – Да я скорее…

Кардинал, не дожидаясь продолжения тирады, смачно плюнул в лицо мужчины. Тот сначала часто-часто заморгал, потом взревел… а потом упал и стал корчиться, как до того женщина.

– Наш милосердный бог Ройзельман может исцелить разными способами, – заметил Хосе. – У нашего друга – запущенный рак кишечника. Он постоянно чувствует боль, и боль довольно сильна, потому я… потому мой бог Ройзельман прощает ему его дерзость. Когда боль отступит, мужчина поймет, что…

– Да чтоб меня гризли отсношали! – заорал реднек, самостоятельно поднимаясь с земли. – Я не знаю, что это за грёбаная магия, но она работает, шланг мне в задницу!

– Вы только что избавились от шланга в заднице, – усмехнулся Хосе. – Но помните: своим исцелением Вы обязаны Льву Ройзельману! Благодарите только его, и не поклоняйтесь никому, кроме него!

– Жрать хочу, – по-детски улыбнулся реднек. – А, что касается всего остального – вот это, я понимаю, бог. Не то, что все остальные.

– Проходите в церковь, там вам дадут поесть, – сказал Хосе. – Ну, кто следующий?

Толпа немедленно рванулась к нему, давя и толкая друг друга, но Хосе знаком остановил их:

– Не спешите! Проходите по одному, силы Ройзельмана безграничны! Не бойтесь – если кто-то умрет, не дождавшись исцеления, я… мой бог Ройзельман сумеет его воскресить. Прекрасная дева, святая Клодия, была мертва, но для Ройзельмана нет ничего невозможного! Подходите, дети, мой бог хочет исцелить всех вас!

Но люди не слушали, они бросались к источнику исцелений, расталкивая друг друга локтями.

Ройзельман тихо хихикал, благо, его никто не слышал.

Борис отвернулся – зрелище показалось ему неприятным – и встретился глазами с Клодией. Та задумчиво смотрела на него, закусив губу.

Борис ободряюще подмигнул «святой Клодии» и бочком-бочком постарался отойти подальше от толпы исцеляющихся…

20 июня 2026 года, Атлантика, р-н Бермудских о-вов, борт яхты «Стигма-3»

Похожий на белку-летягу или детскую игрушку, небольшой двухместный квадракоптер тихо опустился на палубу аутригера яхты – и замер, словно исчерпав силы.

Некоторое время он так и стоял в полной тишине, и ожидавший в лацпорте Тед даже забеспокоился. Но затем бортовая дверь аппарата поднялась вверх, и из его чрева, кряхтя, выбрался Алек Дэвидсон.

Тед ужаснулся тому, как изменился его друг, – от него кожа, да кости остались. Волосы поседели, залысины углубились.

Казалось, адмирал постарел лет на двадцать, и исхудал так, словно провел полгода в Гуантанамо. А тем временем, открылась дверь и с противоположной стороны машины, и оттуда появилась…

Тед поначалу принял эту женщину за старушку, но потом узнал – седая, хрупкая от худобы девушка в летном комбинезоне была подругой адмирала, Мэри.

Стоявший рядом с Тедом Скайуокер нервно присвистнул.

– Не свисти, денег не будет, – сказал ему Тед и шагнул навстречу ковыляющему по палубе Алеку.

Надо сказать, что, несмотря на общую неуверенность движений, двигался адмирал по-прежнему сноровисто, напрочь игнорируя легкую, но для сухопутного человека заметную качку. Он еще и Мэри придерживал за руку – та, видно, с морем пока была не на «ты».

– Черт возьми, Алек, – сказал Тед. – Это никуда не годится! Ты выглядишь так, будто только что из могилы.

– А чувствую себя еще хуже, – хохотнул адмирал. – Поддерживать жизнь города с населением в треть миллиона человек – это тебе не чем-то груши околачивать… кажется, у вас в России так говорят, Тедди?

– Понятия не имею, – пожал плечами Тед, осторожно обнимая друга. – Я в России никогда не был. Рад тебя видеть, дружище!

– Взаимно, – ответил адмирал, пожимая руку Теда. Рукопожатие его было по-прежнему крепким. – А где виновник всего этого праздника смерти?

– Колдует у себя в лаборатории, – ответил Тед, пропуская Алека вперед. – Я, например, понятия не имел, что у него здесь, на яхте, лаборатория. Думаю, пока мы доберемся до салона, он уже закончит… Скайуокер, не стой столбом, фляжку доставай.

– Раскомандовался, – фыркнул афроамериканец, доставая из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку. – Встретил бы ты меня в Мемфисе, летом двадцатого…

– Тебе повезло, что ты оттуда вовремя смылся, – сказал Тед, отбирая фляжку у ассистента, и передавая Алеку.

И поделом – мемфисская бойня в октябре мятежного года, когда верные Президенту части окружили город и методически зачистили его от распоясавшихся «черных пантер», до сих пор заставляла темнокожих нервно вздрагивать. Шутка ли – двадцать тысяч трупов за два дня – не боев, истребления…

– Так, Алек, босс велел вам с Мэри принять лекарство. Тут двойная доза препарата. А потом вас ждет хороший обед. Силы нам еще понадобятся.

– Уступлю даме, – сказал Алек, протягивая фляжку Мэри.

Та отрицательно покачала головой:

– Вам нужнее, сэр.

– Хватит играть в леди и джентльменов, – посоветовал Тед. – Во фляжке пинта, на двоих должно хватить. Пейте, Мэри, половину оставите Алеку.

– Интересно, с чего ты, действительно, раскомандовался? – то ли в шутку, то ли всерьез, спросил Алек, пока Мэри пила. – Насколько я знаю, ты ниже меня по званию…

– Зато старше по номеру, – ответил Тед. – В данной ситуации это важно. А еще – хотя мое руководство и кукует в бункере, если уцелело, конечно, но техника работает исправно, в чем ты сам мог убедиться.

– Цээрушники, – Алек взял протянутую Мэри флягу с остатками «лекарства». Впрочем, судя по всему, девушка отпила совсем чуть-чуть, но даже столь незначительная доза, кажется, подействовала – на бледных, слегка желтушных щеках Мэри начал появляться румянец. – Если бы вам меньше выделяли денег…

– …нас давно бы завоевали мои соотечественники, – улыбнулся Тед. – Ладно, не будем спорить. Хорошо, что ты сохранил хотя бы часть флота. А кстати, с остальными что?

Алек скривился, словно больной зуб надкусил:

– На западном побережье все глухо. Сан-Диего, Перл-Харбор, Йокосука – мертвы, ни малейших признаков жизни. Походу, Японию и Тайвань тоже накрыло. Корабли в Средиземном море отогнаны на карантинную стоянку у Мальты. Наши сперва артачились, но русские им быстро показали, кто в море хозяин. Получилось, как с «Дональдом Куком», только в масштабах целого флота. На Диего-Гарсии пятый флот, вроде, живой, но их главком, адмирал Морган, заявила мне, что никуда не рыпнется, пока все это не прекратится. В общем, у нас осталось полтора флота, если русские вернут нам шестой – два с половиной. Хотя я на их месте не стал бы этого делать, да и адмирал Филипп не горит желанием возвращаться на родину. Было бы, куда возвращаться…

– А вот эту тему, дружище, мы сейчас с тобой и обсудим, – донесся из темноты голос Гарри, а затем появился и сам Фишер в компании Джинны. Джинна выглядела какой-то напряженной. – Прошу вас, проходите в салон, уже и стол накрыт. Вопрос питания, по моим наблюдениям, для вас актуален, как никогда.

⁂

– Хуже всего, – адмирал говорил с набитым ртом, ничуть этого не стесняясь. Его друзья смотрели на внезапную вспышку их с Мэри аппетита с одобрением, а обсуждение вопросов откладывать было нельзя, – что крови становится меньше. Вначале я отдавал полторы пинты за раз, потом пинту, сейчас и полпинты не нацедить. У Мэри и того меньше получается. А народу много, и препарат нужен всем.

– Я даю тебе двадцать пробирок, – сказал Гарри. – Это пять тысяч доз, если экономно – можно получить десять. Пока «Стигма-три» придет в Норфолк, я приготовлю еще столько же.

– Ч-черт, – скрипнул зубами Алек, не то от злости, не то о куриную кость, которую грыз. – Но ты же понимаешь, что это – почти что ничто?

– Я не могу производить их быстрее, – сказал Гарри. – У меня не настолько мощное оборудование. Но есть один вариант… точнее, даже два.

– Я весь во внимании, – Алек потянулся за банкой с пивом. Гарри предложил ему именно этот напиток, поскольку, по его словам, Алеку и Мэри просто необходимы были витамины группы В, которых в пиве, как раз, довольно много.

– Во-первых, какое-то количество препарата осталось в моей лаборатории в Ричмонде, точнее, в его окрестностях, – сказал Гарри. – Ричмонд сегодня – громадное кладбище, но от Норфолка до него час езды, не больше.

– Отлично, – сказал Алек. – Мы с морпехами туда прокатимся.

– Я должен быть с вами, – сказал Фишер. – Двери хранилища открываются биометрикой, она настроена на троих людей, и я один из них.

– А кто остальные двое? – уточнил Алек.

– Один генерал – неудачник, ныне покойный, – ответил Фишер, – и мой бывший помощник, Борис Койн. О нем скажу дальше… кстати…

– Что? – насторожился Алек.

– Надо будет еще кое-куда заскочить, – сказал Фишер. – И обязательно с морпехами. Почему – сейчас расскажу. Так вот, второй вариант лучше, но сложнее. Перед началом всего этого бардака мы с военными построили небольшой завод для выпуска Януса-РНК. На этом оборудовании можно запустить и ДНК-модификацию. Мощность у завода приличная – до ста пробирок, двадцать пять тысяч доз, может, чуть меньше. Но есть одна загвоздка…

– Любую проблему можно решить, – сказал Алек, обгладывая тушку перепелки. – Если ее решать. В чем загвоздка?

– Производство расположено на авиабазе Скотт, штат Иллинойс, – ответил Фишер, и, видя недоуменный взгляд Алека, продолжил: – а теперь, друзья, придется мне вам кое-что рассказать… и показать.

19 июня 2026 года, г. Чикаго, Иллинойс

– Можете снять свой защитный костюм, – сказал Борис, однако мужчина, одетый в изолирующий комплект высшего класса радиохимбиозащиты, отрицательно покачал головой:

– Не могу рисковать, до тех пор, пока не закончим наши переговоры. Я должен иметь гарантии…

– Интересно, какие? – фыркнул Ройзельман.

Ройзельмана мужчина, понятное дело, не видел.

– Хорошо, – кивнул Борис, указывая на стул, – присаживайтесь. Итак, Вы…

– Бригадный генерал Дуглас Бриггс, – ответил мужчина.

«Он похож на Дарта Вейдера в этой своей маске», – некстати подумал Борис.

– Фактический командующий первой армии США.

– Целой армии? – удивился Борис. – А что входит в эту армию?

– Три дивизии: вторая пехотная, десятая горнопехотная и основная часть сто первой воздушно-штурмовой, – ответил генерал. – И другие части. Около пятидесяти тысяч солдат с тяжелым вооружением и полтораста тысяч гражданских, расквартированных в убежище Рок-Айлендского арсенала.

– Неплохо, – заметил Ройзельман. – Если бы мы собирались с кем-нибудь воевать.

– И что Вы хотите от меня? – спросил Борис.

– Мои люди находятся под землей, – сказал Бриггс. – У нас полностью автономное убежище, довольно хорошие запасы всего необходимого, но… вы же понимаете, человек не должен жить под землей, как крыса! До нас дошли слухи, что у вас происходят исцеления…

– Происходят, – кивнул Борис, – но об исцелениях лучше поговорить с пророком Ройзельмана, святым Хосе.

Бриггс молчал.

Борис дорого бы отдал за то, чтобы видеть его лицо – что там себе думает этот вояка, было совершенно непонятно.

– Я привык говорить с людьми, которые способны что-то решать, – наконец, сказал генерал.

– Я не делаю ничего, на что не будет воли бога Ройзельмана, – пожал плечами Борис.

Генерал неожиданно хлопнул кулаком по столу:

– Сэр, всем известно, что Ройзельман мертв уже три года! Хотите создавать культ в честь него – пожалуйста. Мы присоединимся к нему всей армией. Какая разница, в какого бога верить, если ни один не спасает?

– Наш спасает, – возразил Борис. – В том-то и разница. Вы сами может убедиться. Мертвые говорят… то есть, ходят… тьфу, в смысле, мертвые оживают. Больные исцеляются. Вы все еще сомневаетесь в могуществе Льва Ройзельмана?

– Если честно, мне наплевать, как вы это делаете, – сказал генерал. – За пределами этого кабинета я и сам готов буду рассказывать каждому встречному и поперечном о могуществе Ройзельмана-спасителя…

Ройзельман, видимый и слышимый только Борису, довольно хмыкнул.

– …но здесь мы можем говорить начистоту, – добавил генерал. – Мои аналитики говорят, что исцеляющая сила исходит от Вас. Если Вы называете эту силу Ройзельманом – мне плевать. Но именно Вы – эпицентр исцелений. Так говорят мои аналитики, и я им доверяю.

Борис посмотрел на Ройзельмана.

– Мне нравится этот парень, – заметил тот. – Узнай, что он предлагает. Кстати, фильтры в его защитном костюме плохонькие. Я уже у него в легких. Зная военных, могу предположить, что он начнет склонять тебя к сотрудничеству угрозами…

– Чего молчите? – спросил генерал. – Видите ли, я хочу защитить моих людей. Мы могли бы захватить Вас и удерживать, пока Вы не начнете сотрудничать.

Ройзельман показал жест «бинго»:

– Люди такие предсказуемые… начинай угрожать ему в ответ.

– Чем? – вслух спросил Борис.

Он порой забывал, что Ройзельман с легкостью читает его мысли.

– Что «чем»? – не понял генерал.

– Всеми карами египетскими, – ухмыльнулся Ройзельман. – Шучу. У нас арсенал специфический, но более широкий. Давай, я его ослеплю?

Борис кивнул.

– Когда скажешь ему: «ослепни», – улыбнулся Ройзельман, – у него глаза на лоб полезут.

Борис встал из-за стола:

– Так-так, – сказал он. – Вы трусите даже снять свою защиту, но сомневаетесь в могуществе моего бога? Вы пришли просить о помощи – и начали с угроз? Вы думаете, если бы Вы могли угрожать мне, я пустил бы Вас сюда?

– Между прочим, – заметил генерал, – у меня в костюм встроено два штурмовых автомата, и я тебя хоть сейчас могу изрешетить! Только…

– Только этого у вас не получится, если Вы, скажем, ослепнете, – улыбнулся Борис, а затем, повинуясь жесту Ройзельмана, отскочил в сторону.

Вероятно, его «бог» полагал, что генерал может начать палить с перепугу в белый свет, как в копеечку.

Однако, стрелять генерал не стал. Вместо этого он тихо застонал и выругался:

– Что происходит, чтоб вас конь-тяжеловоз драл?! Я ничего не вижу!

Борис рассмеялся:

– Конечно, ведь Вы пришли иметь дело с человеком. Которого можно напугать, пленить, пытать, убить. Но я – всего лишь посланец, а тот, кто меня послал – бог. И для него фильтры вашего противогаза – сущая ерунда, поверьте. Вы считали, что сможете сделать со мной что угодно, а теперь что вы думаете по этому поводу?

– Я… теперь я умру? – спросил генерал.

– Все зависит от воли Ройзельмана, – ответил Борис. – Вам нужно помолиться ему – может, он согласится вернуть Вам ваше зрение.

– Я никогда не молился, – признался Бриггс. – Я атеист, ни в каких богов не верю… не верил…

– А теперь верите? – спросил Борис.

Ройзельман с интересом подался вперед.

Бриггс молчал, потом ответил:

– Нет. Не могу врать. Не знаю, как Вы это сотворили, но в то, что какой-то бог мог со мной такое сделать – это просто нереально.

– Какое сильное неверие! – рассмеялся Ройзельман. – Вот таким я хотел видеть все человечество… до недавнего времени. Однако, быть богом оказалось приятно. Возможно, я сделаю его зрячим… хм… то есть, более зрячим, чем он был до того, как ослепнуть. Спроси его, хочет ли он исцелиться?

– Хотите ли Вы прозреть? – спросил Борис.

Генерал кивнул:

– Дурацкий вопрос, простите. А Вы на моем месте не хотели бы?

Борис вопросительно посмотрел на Ройзельмана.

– Вели ему снять маску, – сказал тот. – И возьми несколько салфеток со стола, они тебе понадобятся.

– Снимите маску, – сказал Борис.

– А я не заболею? – неуверенно спросил генерал.

– А сейчас Вы, можно подумать, здоровы, – сказал Борис, доставая из пачки пару салфеток.

Однако, чувство юмора у его… хм… божества, весьма… своеобразное. Борис уже догадался, что удумал его патрон. Ройзельману, кажется, доставляло извращенное удовольствие пародировать Христа.

Бриггс, тем временем, неуверенно снял маску. Он оказался пожилым, упитанным мужчиной, лысым, как коленка фотомодели. Лицо генерала было красно-бурым, по цвету оно напоминало свеклу, которую Борис с детства не любил.

– Плюнь ему в рожу, – посоветовал Ройзельман.

Борис пожал плечами и смачно плюнул, метя в глаза (хотя, как он подозревал, точность тут совершенно не имела значения).

– Что Вы себе позволяете! – возмутился генерал, но тут же сменил тон: – Будь я проклят! Я опять вижу!

Ройзельман довольно кивнул. Борис протянул генералу салфетки:

– Утритесь. Видите ли, генерал, у всего на свете есть цена. Вопрос в том, какую цену Вы готовы заплатить?

– Какую скажете, – пробурчал генерал, вытираясь.

Его лицо постепенно принимало нормальную окраску – должно быть, в костюме ему было ужасно жарко.

– Наша цена – полная, безоговорочная лояльность ваших людей, – ответил Борис. – Кроме того, будьте готовы к тому, что в новую жизнь войдут не все, вернее, войдут все, но некоторых внесут вперед ногами.

– Почему? – удивился генерал.

Рука с салфеткой замерла.

– Потому, что и в вашем отборном армейском стаде есть паршивые овцы, – ответил Борис. – Ройзельман сам решит, кого взять, кого выбросить на помойку. Наш бог – не просто строгий, он предельно рациональный. Вы видите перед собой будущее человечества. Новый этап эволюции, человекобогов. Хотите стать одним из нас – принимайте наш дар.

– Надеюсь, я не вхожу в число генетического мусора? – уточнил Бриггс. – У меня подагра, доктор говорит… говорил, помер он недавно, так вот, он говорил, это наследственное.

– А он быстро улавливает суть, – заметил Ройзельман. – Обнадёжь его.

– А вы быстро улавливаете суть, – сказал Борис. – Ройзельман доволен Вами. Для него скорректировать Вашу подагру проще, чем для меня плюнуть.

– Плюете Вы метко, – проворчал Бриггс. – Если господин Ройзельман слышит меня сейчас, я признаю его своим богом, и… тьфу, ты, в общем, я готов служить ему верой и правдой с теми людьми, что пойдут за мной.

– Тогда давайте обсудим наши планы, – сказал Борис, глядя на Ройзельмана. Призрак казался довольным…

⁂

– Кстати, о планах, – задумчиво сказал Ройзельман, когда Бриггс отбыл. – У нас есть одна интересная проблема. В общем, я собираюсь продолжить наше с тобой сотрудничество в отношении совершенствования Януса.

– А разве он не совершенен? – удивился Борис.

– Нет предела совершенству, – отметил Ройзельман. – Если честно, то, что есть сейчас, меня не совсем устраивает. На основе твоего второго штамма надо разработать два образца – для элиты и для простецов. Твой бывший шеф и мой дорогой друг Фишер пошел по этому пути. У него остались кой-какие возможности. Его штамм Януса неуязвим для твоего… но наш можно усовершенствовать.

– И что для этого надо? – спросил Борис.

– Много чего, – нахмурился Ройзельман. – Ингредиенты, оборудование. К счастью, я знаю, где все это достать.

– У Фишера было производство, – сказал Борис. – Но я понятия не имею, где именно.

– Зато я имею понятие, – улыбнулся Ройзельман. – И наши новые друзья нам в этом смысле более чем пригодятся.

– Почему? – удивился Борис.

– Потому, что придется поиграть в войнушки, – ответил Ройзельман. – Не люблю войну. Я вообще убежденный пацифист.

– А еще Вы – известный всему миру гуманист, – кивнул Борис.

– Можно и так сказать, – согласился Ройзельман. – Абсолютное большинство войн на земле развязывалось, как ни парадоксально, во благо людей. Если бы я хоть на секунду допускал, что Бог существует, я бы решил, что мы прокляты: любое благое начинание, любая попытка сделать человека лучше тонет в крови и трупном яде. Так что придется повоевать немного.

– С кем? – спросил Борис.

– Как минимум – с роботизированной охраной авиабазы Скотт, – ответил Ройзельман. – Это в лучшем случае. А в худшем – с твоим бывшим шефом и его дружками из «Стигмы-три». Один из них, между прочим, обзавелся флотом и небольшой армией. И им тоже нужно то, что стоит в ангарах этой базы. Так что стычки, скорее всего, не миновать, и Бриггс появился очень вовремя. Если бы я сам не поучаствовал в организации его благого порыва, я, наверное, посчитал бы это чертовски удачным совпадением…

– То есть, это Вы привели сюда Бриггса? – удивился Борис.

Ройзельман кивнул:

– Ну да. Как-нибудь расскажу тебе, как именно. А пока…

Ройзельман поднялся с корточек – почему-то ему нравилось сидеть в этой неудобной, с точки зрения Бориса, позе.

– А пока вся наша конница и вся наша рать собирается нам во всем помогать, мы с тобой сделаем небольшую вылазку на юг. Только вдвоем, как в старые, добрые времена. Хосе сейчас и без нас справится.

20 июня 2026 года, Атлантика, район Бермудских островов,

борт яхты «Стигма-3»

Оставив Гарри и Алека обсуждать дальнейшие планы, Тед вышел прогуляться. Ему захотелось подымить, и он вновь отправился на «свой» балкончик.

Проходя мимо машинного отделения, Тед отметил, что машины яхты гудят как-то более напряженно – наверное, Гарри решил не ждать конца переговоров и направил яхту в сторону Норфолка. Разумно…

В любом случае, с чего-то надо было начинать.

Тед был в курсе того, чем занимался Гарри, а он исследовал свойства Януса. Казалось бы – что там еще можно было исследовать? – но Янус, как оказалось, был намного сложнее, чем представлялся изначально.

Например, вирус не только мог создавать новые штаммы – он, казалось, создавал их под конкретную задачу.

Для Фишера это стало полной неожиданностью, и он, двинувшись в этом направлении, сумел усовершенствовать формулу своего препарата еще больше.

Обратной стороной медали было то, что надежда на «самоустранение» вируса по окончанию периода вирусной активности оказалась напрасной.

Вирус мог (в теории, конечно; на практике проверить это не представлялось возможным) годами жить в «капсулированном» состоянии, размножаться в телах животных-носителей, не причиняя им вреда, и дожидаться свою главную цель – представителя рода Homo Sapiens.

Стоило человеку попасть в «поле зрения» зараженной популяции, и любое живое существо старалось передать ему болезнь как можно скорее. А уж в человеческом теле вирус сбрасывал уютный халатик добрячка, и устраивал иммунной системе «хрустальную ночь», как выразился Гарри Фишер.

То есть, надеяться, что «все само по себе рассосется», к огромному огорчению Теда, не приходилось. К тому же, на арене появилась, как ее назвал Гарри, третья сила. И она, увы, оказалась даже через чур активной.

⁂

… на экране проектора был храм. Обычный, ничем не примечательный католический собор. На первый взгляд, конечно.

Вокруг храма был разбит импровизированный лагерь. Здесь – кто в палатках, кто в картонных коробках, более счастливые – в автомобилях и прицепах, более несчастные – прямо под открытым небом, расположились люди. Больные и умирающие.

Между ними то тут, то там ходили мужчины и женщины в золотистой одежде. Снимали, вероятно, с квадракоптера, потому, чем занимались люди в золотом, понять было невозможно. Периметр храма охраняли суровые гвардейцы в полевой форме.

Коптер перевел камеру, опять заинтересовавшись людьми в золотом.

Четверо из них тащили что-то, завернутое в одеяло. Они осторожно уложили этот сверток на ступени паперти между гвардейцев, где уже лежало несколько таких же свертков, очень похожих на упакованные в тряпье трупы. Возле некоторых свертков стояли какие-то люди, некоторые из них, по-видимому, плакали.

Раздался колокольный звон. Люди стали подниматься с земли, некоторым помогали те, что в золотом.

Двери храма раскрылись, и на паперть вышел Хосе. Он был в полном кардинальском облачении, с которого, однако, удалили все христианские символы.

– А вот и наш иудушка, – криво улыбнулся Фишер. – Решил начать свое дело, гадёныш. Обратите внимание на того парня справа.

– Седого? – спросил Алек.

– Он такой же седой, каким был ты пару часов назад, – сказал Фишер (его снадобье, тем временем, действовало – Алек и Мэри оживали прямо на глазах; к ним даже, вопреки всем законам биологии, постепенно возвращался пигмент волос – шевелюра Алека заметно потемнела, волосы Мэри, еще седые, уже отдавали рыжинкой). – Когда я с ним попрощался, он был шатеном. Вероятно, последствия воздействия одного из штаммов Януса. Это мой ведущий специалист Борис Койн, по совместительству – пресловутый пациент номер ноль. По моим прогнозам, он должен был уже неделю, как разложиться, но что-то пошло не так.

– А девица? – спросил Тед, указывая на симпатичную брюнетку, словно сошедшую со страниц глянца начала века.

Гарри пожал плечами:

– Понятия не имею. Судя по другим кадрам, это девка Бориса. Ребенок с собакой для меня тоже загадка. Смотрите, что будет дальше.

Тем временем Хосе спустился по ступеням и присел возле одного из мешков, того, что принесли последним. Деловито провел руками по поверхности «пакета», потом воздел руки к небу, как ветхозаветный первосвященник, и принялся что-то бормотать.

Через мгновение мешок зашевелился, потом начал судорожно изгибаться, как громадный червяк, а потом – развернулся, обнажив тело бьющегося в судорогах человека. Вскоре мужчина затих, потом очень осторожно оперся на руку и сел. Хосе тем временем встал и направился к следующему мешку. За ним следовал Борис, темноволосая красавица и девочка с большой собакой.

Женщина остановилась возле «воскрешенного», порылась в сумке, которую несла, и достала оттуда какую-то еду, не то гамбургер, не то большой сабвеевский лонгер. Она протянула это мужчине. Тот, буквально, выхватил еду из ее рук.

Девушка отстранилась, и мужчину это, кажется, несколько смутило. Он прекратил жевать, неуклюже встал на колени и поклонился даме. Та, в ответ, показала пальцем на фасад храма.

И только теперь Тед увидел, что на фасад проецируют изображение. Это волевое, хищное лицо невозможно было не узнать…

– Они что, поклоняются Ройзельману? – удивился Тед.

– Ага, – ответил Гарри, сцепив руки на колене. – А я разве не говорил, что Янус – это продукт разработки моего бывшего коллеги? Борис только довел его до ума. Но думаю, что ими движет отнюдь не благодарность – особенно, если учесть, что сама болячка – тоже результат работы Левушки-гуманиста.

– В смысле? – не понял Тед. – Я могу понять, что они персонифицируют эпидемию, как гнев Ройзельмана за казнь, и пытаются его умаслить…

– …и его именем воскрешают мертвых? – резко спросил Гарри. – Тед, ты верующий?

– Издеваешься? – сказал Тед. – Я рационален, как автомат Калашникова. В данный момент я просто пытаюсь понять, что происходит, и как, черт побери, встроить все это в мою картину мира.

– Тут я тебе помогу, – сказал Гарри. – Беда в том, что я сам не столько учёный, сколько управленец. Надо признаться, Лев два раза меня запнул – сначала с этой чертовой кометой… я, действительно, не был в курсе, что он там химичит! – а теперь и с вирусом.

Поскольку вы не биологи, буду краток: вирус – это очень странная штука. По сути, это просто носитель информации, как те же флэшки, например. И в эту флэшку записать можно что угодно. Например, информацию из ДНК какого-нибудь человека. А потом заразить этим другого человека, и получится… весьма интересная вещь получится.

Я тут, от нечего делать, поэксперементировал. Вернее, не так – я постоянно этим занимаюсь, должен же я контролировать то, что делают мои подчиненные. Борис как-то обмолвился мне, что пытается соединить ДНК– и РНК-версии Януса. Я решил попробовать, а вдруг получится. Получилось, не такой уж я бездарь, как оказалось. Полученного зверя я запер в клетку и стал исследовать всеми доступными способами. Так вот…

Гарри сделал паузу и потянулся за графином. В графине было вино – крепкое, похожее на мадеру, но слаще. По цвету оно напоминало кровь, и слегка отдавало уксусной горечью.

Теду вино не понравилось, а Гарри, похоже, его любил.

Налив себе рюмку, он отпил, а потом сказал:

– В общем, вирус… как бы это сформулировать, чтобы не звучало совсем уж дико? У нашего вируса есть имя, и зовут его Лев Ройзельман. То-то он лыбился, когда ему приговор выносили! «Даже если расшибусь вдрызг, отыщу среди живых щель, распадусь на миллион брызг, хоть одна, да попадет в цель». Если бы я знал, что он – такая язва, я бы его сам потихоньку придушил.

– Стоп, – перебил его Тед. – То есть, американцы болеют, хм… Ройзельманом, и умирают от Ройзельмана?

Алек нервно хихикнул, Мэри, похоже, испугалась.

– Что-то вроде того, – сказал Фишер.

– А мы? – в лоб спросил Тед. – Мы тоже… хм… ну, и дела, мы тоже помолодели, благодаря Ройзельману?

– Ну, нет, – ответил Гарри. – Я, когда только получил Янус-ДНК от Бориса, сразу проверил его, проанализировал, и понял, что в основе формулы лежит чья-то ДНК. Жаль, не догадался посмотреть, чья именно. Я потихоньку собрал генетический материал у всех стигмовцев, от первого до… какой там сейчас последний, не помню… и для каждого сделал индивидуальную рецептуру. Потому мы с Ройзельманом никак не связаны, мы – боги сами по себе.

Черт возьми, мне кажется, что у этой штуки куда больше возможностей, чем казалось сначала: мертвых я, например, воскрешать не могу, а иуда Хосе, как видишь, запросто. Я изолировал нас от Ройзельмана, но потерял возможность пользоваться его знаниями. Именно потому я и говорю, что нам надо будет еще кой-куда заглянуть. Может, удастся немного больше понять возможности нашего нового состояния…

Тед встал из-за стола:

– Это все здорово, конечно… но, кажется, мне надо проветриться. Не возражаете, если я ненадолго вас покину? Думаю, у вас есть о чем поговорить. А как вернусь, продолжим…

⁂

Тед прошел мимо гудящего машинного отделения и вышел на облюбованный им балкончик.

Он не спешил. Спешить вообще вредно.

В России на эту тему есть поговорка: «Не спеши, все вокруг смеяться будут».

От того, что он медленно снимет целлофан с сигары, выбросит его за борт, провожая взглядом бликующий на солнце мусор (за такое поведение его сосед по поселку, постоянно донативший Гринпис, наверное, подверг бы Теда остракизму), потом прикусит кончик, не отламывая, ровно настолько, чтобы дым проходил сквозь плотно свернутые табачные листья – от этого всего не затрубят трубы Армагеддона, и небо не свернется, как свиток. Не изменится, ровным счетом, вообще ничего. Он подкурит, насладится первым, самым забористым глотком ароматного дыма, потом достанет свой аппарат для связи, и…

…его планам не суждено было сбыться.

Неожиданно Тед почувствовал, как чьи-то руки касаются его плеч, скользят вдоль лопаток, по бокам, поднимаются к груди…

– Ты любишь это место, – сказала Джинна. – Я думаю, не потому ли, что здесь опасно? Ограждение хлипенькое, один толчок – и Тедди-бир на дне…

20-21 июня 2026 года, г. Чикаго, Иллинойс

Борис устал.

Он выключил проектор, украшавший фасад их церкви портретом Ройзельмана, проверил электронного стража периметра (хотя, зачем он нужен? У храма круглосуточная охрана из бойцов Бриггса, прибывших накануне, но уже освоившихся, к тому же вирус оберегает их почище любого другого стража), потом подумал, не пройти ли ему на кухню.

Наверное, у этого помещения было какое-то другое, возвышенное название, скажем, трапезная, но Борис не знал его, и называл просторное сводчатое помещение, часть которого занимали столы, а другую – большая печь, плита, вместительная мойка и пара холодильников – по старинке, кухней. Тем более, что там была еда. А помещение, где есть еда, и ее готовят, это кухня, как ее не называй.

Борис чувствовал странную опустошенность, упадок сил, какую-то глухую тоску.

Итак, на сегодняшний день, он – самая любимая игрушка Льва Ройзельмана, считающего себя богом и получающего от этого удовольствие, как от секса.

Что до Бориса, то сейчас ему казалось, что он живет как-то по инерции, как машина, которую злодей-шахид разогнал и направил на толпу, а сам, скотина, выпрыгнул на ходу.

С другой стороны… а раньше было не так? Алкоголь, амфетамины, наркотики, секс – все то, о чем он последнее время даже не вспоминал, не говоря о том, чтобы вернуться к этому – разве не для того это все было, чтобы отключить его от реального восприятия мира?

Того мира, в котором у Бориса не было цели в жизни. Он – талантливый, даже гениальный ученый, но он никогда не мечтал о чем-то таком, что нельзя было назвать планом.

Может быть, теперь он, наконец-то, это понял. Может быть, именно потому он и чувствовал какую-то глухую тоску внутри себя…

К его удивлению, на кухне кто-то был, и этот «кто-то» оказался Клодией.

Борис поймал себя на мысли, что не видел, как Клодия ест с того момента, как они с Корделией покормили ее после «воскрешения». Вот и сейчас, Клодия не ела – она сидела за столиком с отсутствующим видом и, как показалось Борису, стрейфилась в телефоне.

Удивительно, как за несколько дней может поменяться привычный уклад жизни! До эпидемии люди то и делали, что «сидели» в своих гаджетах. Даже идя по улице в толпе, ты видел массу людей, уткнувшихся в свои смартфоны и планшеты. А сейчас – как отрезало, и это при том, что, хоть мобильная связь и работала с перебоями, но интернет-то никуда не девался!

С другой стороны – а о чем сейчас писать в блог? Что постить в Инстаграм? Фото своих болячек? Диагноз, которого и поставить-то некому?

Борис был бы очень удивлен, если бы узнал, что, на самом деле, так и есть. Интернет-общение, конечно, снизилось, но не замерло вовсе, и люди, действительно, вели в соцсетях «календари смерти», а Инстаграм, к ужасу не затронутого пока эпидемией Старого света, полнился фото опухолей и язв.

Впрочем, наверное, это все-таки не удивило бы Бориса настолько уж – он всегда был мизантропом. А вот то, что Клодия проводит время в Сети, стало для него открытием.

Тем временем девушка его заметила, но не отреагировала на его приход никак – ни хорошо, ни плохо.

Они вообще с Клодией до этого почти не общались, зато Борис, в некоторой мере, привязался к малышке Корделии, умной не по годам. Он даже помогал обучать Мэгги командам – пока безуспешно, хотя животное было умное, и порой вело себя более, чем осмысленно. В Борисе Мэгги души не чаяла, и была привязана к нему не меньше, чем к Корделии.

– Не возражаешь, если я возьму себе перекусить? – спросил Борис. – Я разогрею и сразу уйду.

– Зачем уходить? – буркнула Клодия, не отрываясь от телефона. – Поешь здесь, ты мне не мешаешь. Можешь и мне пару гамбургеров разогреть, если есть без зелени.

Борис прошествовал к холодильникам.

В одном из них лежали лотки с гамбургерами – их готовил кто-то из церкви, должно быть, раньше работавший в «Макдональдсе». Судя по всему, среди «прихожан» были и работники «Сабвея» – в другом холодильнике лежали штабеля сабвеевских футеров.

Борис «Сабвей» не жаловал, и отдавал предпочтение старым, добрым макбургерам.

– Есть с яйцом и перцем, – сказал он. – Без зелени. Будешь?

– Угу, – отозвалась Клодия. – В крайнем холодильнике пиво, захвати мне баночку, о’кей?

Борис поставил в две микроволновки по паре гамбургеров (себе он взял большие мексиканские бургеры; о чем Борис жалел, так это о том, что невозможно раздобыть приличного бурито или фахито – последнее время ему хотелось остренького), и пошел добывать пиво.

Взяв четыре пинтовки «Короны» (удачное название для пива по нынешним временам, с учетом того, что Янус тоже, по сути, был коронавирусной инфекцией), он вернулся к микроволновкам, вынул из них сэндвичи, кое-как уместил все на большом подносе, и отправился к Клодии.

Только подойдя ближе, он заметил, что в руке девушки не телефон, а простой белый прямоугольный кусок пластика, по которому та задумчиво водила острым концом ногтя.

Что за чертовщина? Но спрашивать Борис не стал – вместо этого он поставил поднос на стол и сел напротив Клодии.

Он не сразу приступил к еде, хотя и был голоден, как Мэгги перед их знакомством. Вместо этого он смотрел на Клодию.

Ее лицо было сосредоточенным; она хмурилась, словно решала какую-то задачу. Девушка даже чуть прикусила нижнюю губу острыми зубками…

– Ты удивительно тактичен, – заметила Клодия, – учитывая то, что ты беззастенчиво пялишься на меня, вместо того, чтобы задавать вопросы, с твоей точки зрения, неуместные.

– Прости, – сказал Борис. – Если тебе неприятно, когда на тебя смотрят…

– Мне все равно, если честно, – ответила Клодия. – Папа говорил, что, как бы мы ни относились к людям, они все равно будут вести себя так, как им хочется, потому не стоит принимать их действия близко к сердцу.

Борис поймал себя на мысли, что ему нравится просто смотреть на Клодию. Не с целью затащить ее в постель (ничего против этой перспективы Борис не имел, но предпринимать какие-то действия в этом отношении не собирался), а чисто с эстетической, что ли. У Клодии было странное лицо – временами застывшее, как маска, затем – оживляющееся на какой-то миг, выражая богатейшую гамму чувств, и вновь застывающее…

Но эстетика – эстетикой, а есть хотелось.

Борис развернул гамбургер, открыл банку с пивом, отхлебнул и откусил от бутерброда.

– А кто твой отец? – спросил он. – В смысле, я знаю, как его зовут, чем он занимался… в общих чертах, конечно, но этого мало…

– Был, – сказала Клодия. – Мой отец мертв, и вирус здесь не при чем. Открой и мне пива, хорошо?

Она отложила пластиковый квадратик и взяла протянутую Борисом банку.

– Великий инженер, – сказала она, отхлебнув пива, – может, и величайший. В год Кометы он разрабатывал имплантаты для «Фишер Групп». А еще он стремился подарить мне бессмертие, вечную молодость, могущество, в общем, все то, что хорошие отцы дарят своим дочерям, если представляется возможность. Потому я нафарширована имплантатами, как киборг, хотя со стороны это и незаметно. Ах да, большая часть моей машинерии сделана с использованием моей же ДНК, и в этом как раз заслуга Ройзельмана. Хотя… самое страшное мое переживание тоже связано с ним. Терпеть его не могу!

Борис вытаращился на Клодию, и та рассмеялась, вернее, хихикнула:

– Что? Во-первых, он и так это знает, а во-вторых… Лев Ройзельман сейчас не с нами. Где точно – не знаю, но, выражаясь в его же стилистике, есть у него и другие овцы.

– Я не овца, – машинально сказал Борис.

– Ну да, овцой ты быть не можешь, – ответила Клодия. – В этом стаде ты даже не баран, ты козел. Козлы – они ведь умнее, чем бараны, и часто хитрые пастухи делают их вожаками своих овец. Такие козлы приводят свои послушные стада прямо на бойню.

– Тьфу ты, – сплюнул Борис. – Скажешь такое. Разве Ройзельман…

– Он может говорить все, что угодно, – ответила Клодия. – Он мнит себя пастырем, но он даже не овчарка. Ладно, это и так через чур много.

– Для чего? – не понял Борис.

– Для первого разговора, – ответила Клодия.

Она, наконец-то, уделила внимание своему гамбургеру и впилась в него зубами.

Борис смотрел, как она откусывает кусок, в этом было что-то дикое, хищное и сексуальное, хотя трудно себе представить что-то менее дикое, хищное и сексуальное, чем гамбургер с яйцом.

– А будет и второй раз? – спросил он.

– Зависит от того, насколько ты боишься Льва Ройзельмана, – ответила Клодия.

– Трудно его не бояться, – признался Борис.

– Это правда, – сказала Клодия. – Открою тебе маленькую тайну – он пытается сделать из тебя улучшенную версию меня. Вырастить в тебе то, что мне имплантировали. Должна заметить, кое-что у него получается.

– И зачем ему это? – спросил Борис.

– Такой простой вопрос, а ответить сложно, – призналась Клодия. – Ройзельман постоянно чем-то занят. Он совершенствует человеческую природу, но не понимает, почему. Он, как и всякий гений, очень односторонен, и в некоторых вещах просто пещерно отсталый. Этот его атеизм ребенка, которому не купили велосипед. «Ах, mon cher, papa выбил мне зуб, потому его Бога нет, а настоящий бог – это я», – Клодия фыркнула. – Как ребенок, честное слово.

– А ты что, верующая? – удивился Борис.

Как можно верить, когда вокруг такое? Почему Бог, тот, чьи образы еще виднелись на побитых, затянутых плёнкой витражах их храма, не помог? Почему равнодушно смотрел, как в муках умирают те, кто Ему молился?

– Я агностик, – ответила Клодия. – Если Бог есть, то мы, люди, должны вызывать у него отвращение. А другие – тем более. Дело не в Боге, а в Льве Ройзельмане. Он хочет сделать человека лучше, но не понимает, что делает…

– А ты? – спросил Борис. – Ты разве понимаешь?

– Нет, – ответила Клодия. – И не горю желанием. Зато я по опыту знаю, что иногда такие эксперименты крайне неприятны тем, на ком их ставят. И уж точно не делают никого счастливее.

Она откусила еще кусок и запила его пивом – странно, Борис сначала откусывал, потом запивал…

– Посмотри вокруг, – сказала она. – Города завалены трупами тех, кто еще вчера жил, ел, пил, любил, ненавидел, смеялся, ругался, ходил в кино, трахался – и все ради того, чтобы создать новую расу сверхлюдей, которые могут бросить вызов неведомым звездным богам! Да, отлично, человечество выживет в схватке, которая может никогда не произойти, но как быть с теми, кто сейчас гниет и разлагается? Им-то что до грядущей победы человеческого духа? Да, большинство из них жили, как скоты – но что, это повод превращать их в перегной?

– Ну, вообще-то, Ройзельман немного не это задумывал… – озадачено сказал Борис.

Определенно, Клодия знала о планах Ройзельмана куда больше, чем он сам. Или… Что это все означает? Какие межзвездные боги?

– Именно это он и задумывал, – ответила Клодия. – «Девяносто процентов человечества – бесполезный балласт, который мы сохраняем ради ложного гуманизма. Настоящий гуманизм состоит в том, чтобы убивать нежизнеспособных, порабощать тех, кто способен только к тяжелому труду, и развивать остальные два-три процента. Люди должны быть как боги – могущественные, способные мановением руки перестраивать мироздание, иначе – мы просто биологическое недоразумение, животные, достойная добыча любого из тех, кто дерзнет назвать нас своей дичью».

– Откуда это? – Борис даже жевать перестал.

– «Генная инженерия и будущее Человечества», – ответила Клодия. – «Гардиан Сайнс, октябрь шестнадцатого. Они ее, правда, потерли, но на сайте Cornell University Library ее можно найти в куки-файлах, я проверяла. Глянь на досуге, если не веришь…

Борис откусил еще кусок от гамбургера, запив пивом, а потом пожал плечами:

– С чего бы мне тебе не верить?

– Потому, что я – посторонний человек в твоей жизни, – сказала Клодия, употребив французское слово: «l’autre». – А ты…

– А я – просто генный инженер, которого заставил работать на себя вирус с именем собственным, – ответил Борис. – И если ты думаешь, что Ройзельман – мой личный спаситель, то…

Клодия изменилась в лице:

– Тихо, он возвращается. Договорим потом. Ты как насчет того, чтобы посидеть еще чуть-чуть? Спать не хочется, к тому же, мне нужно закончить карту…

20 июня 2026 года, Атлантика, направление Норфолка, борт яхты «Стигма-3»

– Джинна, – сказал Тед, не оборачиваясь. – Ты последнее время какая-то грустная.

Джинна слегка отстранилась от Теда, чтобы проскользнуть вперед:

– Тедди-бир, вот что я в тебе не люблю – ты всегда серьезен, когда не надо.

Тед пожал плечами:

– Говорят, это национальная черта. Бескрайние просторы Сиберии, долгие зимние вечера – все это располагает к меланхоличности характера. Как в том анекдоте: «нафиг мне все эти прибамбасы в Бруклине». И все-таки…

– Сволочь ты, – сказала Джинна. – А если я не хочу об этом говорить?

– Не говори, – сказал Тед, затягиваясь.

Повисло молчание.

– Я чувствую себя так, словно играю на скрипке в горящем Риме, – сказала Джинна, не глядя на Теда. – Или танцую под музыку оркестра на «Титанике».

– Мы не тонем, – отметил Тед.

Джинна покосилась на него:

– Наш мир тонет, Тедди-бир. Пока все было нормально, мы все пили, ели и веселились. Как те, на «Титанике» – они танцевали, а корабль несся к айсбергу, понимаешь?

Тед кивнул.

– Мы… – сказала Джинна, доставая пачку каких-то дамских сигарет, – я, черт побери, имею ввиду нашу «Стигму-три», не яхту, а нашу команду… Мы так гордились нашим кораблем! Черт, я опять не про яхту, конечно. Мы – хозяева жизни. Все для нас! Завтра не умрет никогда! «Титаник» не потопит сам Господь Бог! А теперь – бабах, и через пробоину в трюм течет вода, а на палубе играет оркестр, и мы танцуем, понимая, что скоро все…

– Что «все»? – спросил Тед. – Ты не заболеешь…

– А мои дети? – Джинна вскрикнула, как раненая чайка. – Сейчас они в Европе; вируса на материке еще нет, но Британию уже косит по полной программе. Мир стал слишком тесным и прозрачным, чтобы можно было захлопнуть двери перед эпидемией. Смерть придет и туда. Я выживу? А они?

Тед молча курил.

– Я была плохой матерью, – сказала Джинна. – Я пыталась не быть похожей на мою собственную мать. Ее неврастения и меня сделала истеричкой, и мне стоило много сил избавиться от этого. Но моя мать хотя бы общалась со мной, а я? Я спихнула заботу о детях на учителей и бэби-ситтеров, я заботилась о том, чтобы у них было все лучшее из того, что можно купить за деньги, но у них не было того, что я могла дать им даром. И вот, я здесь – живая, молодая, почти бессмертная – а они там. И я ничего не могу сделать для них…

– Я могу, – сказал Тед.

– Ты? – удивилась Джинна. – Что ты можешь, Тедди-бир?

– У ЦРУ длинные руки, – ответил Тед. – Там есть наши люди. Если будет плохо – обещаю, их вытащат…

– Куда? – вновь воскликнула Джинна. – На Марс? Америка уже превратилась в громадный морг, скоро то же будет и со всем остальным миром.

– Почему на Марс? – удивился Тед.

– Гарри спонсировал колонизацию Марса, – ответила Джинна. – Я не знаю подробностей, но, вроде бы, у него там есть развернутая база. Он говорил… не важно. Это все равно фантастика. Сначала превратить весь мир в помойку, а потом смыться на безжизненную планету, где начать все с нуля. Безумие…

– Не такое уж безумие, – заметил Тед. – Ладно, речь не о том. Джинна, я разве тебя хоть раз обманывал?

– Нет, Тедди-бир, – покачала головой Джинна.

– Я обещаю тебе, – твердо сказал Тед, – с твоими детьми ничего плохого не случится. Не спрашивай меня, как. Это мои проблемы. Но ты можешь быть за них спокойна…

– Гарри тоже обещал помочь, – кивнула Джинна. – Но он не знает, как. В Старом Свете, несмотря на оправдательный приговор, его по-прежнему считают исчадием ада. А все из-за этого паскудного Ройзельмана… страшно даже представить себе, что он не умер…

«Интересно, – подумал Тед, – когда Гарри говорил о том, что вирус очистит Азию, Африку и Европу для нас, это тебя не пугало, милая?»

Но вслух сказал другое:

– Мы живем в безумное время. Я другого времени уже и не помню, если честно. Все, что происходит последние десять лет, похоже на плохой голливудский сценарий. Но ты права – мы действительно на «Титанике». У русского поэта Пушкина есть пьеса: «Пир во время чумы». Очень похоже на то, что происходит с нами… только хуже, ведь этой чуме мы сами открыли дверь.

– Ты читаешь русские книги? – спросила Джинна.

Она уже докурила и просто сидела на том же бортике лодки, что до нее Гарри.

– Noblesse oblige, – ответил Тед. – Меня и в ЦРУ взяли с оглядкой на мое происхождение… Хотя какой я русский? Только по крови. Я – парень из Бронкса, даже не из Брайтона, я учился в школе с итальянцами, ирландцами, черными, и по-русски говорю с акцентом. Но книги я читал, да. Пытался понять, что такое русский. Честно говоря, так и не понял, и забросил это дело.

– А что там непонятного? – удивилась Джинна.

– Они – не такие, – сказал Тед. – Честно говоря, в какой-то момент мне стало страшно. Я подумал, что понимаю, почему они всегда побеждают. И почему никогда не нападут первыми. А так нельзя. Нельзя бояться тех, с кем завтра можешь воевать. Потому я и оставил это дело.

Они молчали и смотрели, как пенится вода в кильватерной колонне. Океан был совершенно пустынен.

– Пошли, – сказал, наконец, Тед. – Нас, наверное, уже ждут. При принятии важных решений мы все должны быть в сборе.

– Чего-то Гарри всех не зовет, – заметила Джинна, подавая ему руку. – Только нас с тобой и Алека с его Мэри. Девочка меня удивила: похоже, она действительно больше любит флот, чем жизнь. Мне это непонятно.

– Просто ты – женщина, – пожал плечами Тед.

– Она тоже не мужчина, – парировала Джинна. – И все-таки, Тедди-бир, ты законченный махровый консерватор. Сексист, шовинист…

– И расист, ага, – согласился Тед, – потому корешусь с черным бразза.

– Да он у тебя как мальчик на побегушках! – парировала Джинна.

– Он – мой падаван, – ответил Тед. – Для полноты канона я должен быть маленьким и зеленым. Ладно, пошли, а то пропустим самое интересное.

20-21 июня 2026 года, г. Чикаго, Иллинойс

– Карту? – удивился Борис.

Клодия улыбнулась:

– Ну да, карту. Можешь считать это моим хобби.

Она взяла со стола прямоугольник и принялась водить по нему пальцем, сосредоточенно хмурясь.

Борис отхлебнул пива и спросил:

– А я тебе не мешаю?

– Чем ты можешь мне помешать? – удивилась Клодия. – Хобби – это такая вещь, которой ты можешь заниматься… даже на палубе тонущего «Титаника».

– Тогда у меня хобби было… – странно, Борис почувствовал, что слегка захмелел, хотя доза алкоголя была совсем детской – пару пинт пива, это же для него как слону мармеладина. – Тогда у меня хобби совпадает с работой.

– Бывает, – ответила Клодия. – Интересно, наверное?

– Не то слово, – ответил Борис. – Хотя мне, наверное, не хватает воображения. Я вот подумал только что, что никогда не ставил перед собой каких-то серьезных целей. Вот Ройзельман…

– Что Ройзельман? – нахмурилась Клодия.

– К нему можно относиться, как угодно, – сказал Борис. – Но нельзя не признать, что он – гений. Он поставил перед собой фантастическую задачу и решил ее. А я… я даже не ставил перед собой таких задач. Даже не думал над этим.

– Никогда не поздно начать, – заметила Клодия. – Перефразируя древних: «dum spiro, somnia»[13].

– А о чем мечтаешь ты? – спросил Борис, осторожно заглядывая на по-прежнему белоснежный прямоугольник, над которыми порхали тонкие пальцы Клодии.

– Как ни странно, о том же, что и Ройзельман, – ответила Клодия. – О новых людях. Таких, которым будут подвластны земля и небеса. О богоподобных людях. Я даже представляю их себе – тех, кто сможет делать то, что мне подвластно благодаря имплантатам, безо всяких имплантатов.

Борис хотел, было, спросить, так в чем же разница между ее мечтами и целями Ройзельмана, но Клодия не дала ему это сделать:

– Я прямо-таки их вижу – юноши и девушки, устремленные к звездам. Иногда мне кажется, что я знаю их по именам, словно это – мои дети.

– Это их ты рисуешь? – догадался Борис.

– Да, но нет, – ответила Клодия, вновь на французском. – Вообще-то, это просто оракул, но…

– Оракул? – удивился Борис.

Клодия вздохнула:

– Дилетанты называют это «картами Таро», но Таро имеет очень строгие каноны, оракулы же более свободны в оформлении. Хотя порядок там тот же – двадцать два старших аркана, пятьдесят шесть младших и две бланковые карты.

– Ты сейчас рисуешь бланковую карту? – спросил Борис.

Клодия усмехнулась:

– С чего ты взял?

– Ну… она ведь белая, – пожал плечами Борис.

Клодия рассмеялась:

– Во-первых, на бланковых картах оракула тоже есть изображение. А во-вторых… я просто еще не закончила работу.

– Понятно, – кивнул Борис. – Слушай… прости меня, но ты, и правда, веришь в то, что карты могут что-то предсказать?

– Да, но нет, – вновь сказала Клодия, улыбаясь.

Борис подумал, что ему нравится ее улыбка. Жаль, что она так редко улыбается. И вообще… Борис считал себя мизогином – не то, чтобы он как-то особо плохо относился к женщинам, скорее, воспринимал их не как субъект, а как объект – например, для удовлетворения половой потребности. А с Клодией так не получалось. Клодия была ему интересна. Не только в половом смысле. Как человек.

– Если предсказание возможно, значит, все предопределено, а это не так. По крайней мере, на нашем уровне восприятия реальности.

– Тогда зачем нужен оракул? – Борис немного наклонился вперед, даже банку с пивом отодвинул, чтобы локтем не задеть.

Клодия вздохнула:

– Наш мозг, как тебе известно, штука очень сложная. Прямо скажем: толком пользоваться им мы пока не научились. Но если мы не умеем пользоваться включенным и работающим прибором, работать он от этого не перестает. Мы поглощаем в день терабайты информации, внутри наших нейронных сетей эта информация фильтруется и записывается на подкорке в виде хорошо структурированной памяти, в виде многомерной голограммы. И таких голограмм там петабайты, если не эксабайты. Оценки биологов в этом смысле не точны: когда отец подключил мне сурдокомпьютер к мозгу, он не сумел оценить объем доступной памяти. Так вот, вся эта информация содержится в нас, но мы не можем, не умеем пользоваться ей. Точнее, не совсем умеем.

Люди подсознательно веками мечтали найти ключ к этому бездонному хранилищу. В результате и была разработана система таро. Арканы – это и есть ключи, открывающие двери нашего «я». Мы знаем и понимаем намного больше, чем мы себе представляем. Надо лишь извлечь это знание из глубин памяти… ага, вот смотри.

Она провела рукой над поверхностью карты, и из-под ее ладони проступило изображение.

Зловещего вида мотоцикл, мчащийся по ночному шоссе на фоне мегаполиса. Всадником на мотоцикле был одетый в байкерскую куртку, кожаные джинсы и ботинки-берцы скелет. Череп скелета пылал.

– Проклятый гонщик? – удивился Борис. – Ты это серьезно? И что же это за аркан?

– Один из младших, – ответила Клодия. – Рыцарь пентаклей.

– А что он означает? – спросил Борис.

Вместо ответа Клодия просто протянула ему карту.

Борис осторожно взял ее…

Он стоял в каком-то помещении, довольно просторном, но лишенном окон; помещение опоясывал узкий балкон, больше ничего в нем не было – кроме…

Эта штука была настолько чужой, что казалась просто кляксой на реальности – трехмерной кляксой, от которой исходил леденящий, парализующий ужас.

Парализующий?! Nean’che cazza!

Он выхватил из-за пояса пару пистолетов – классических, на первый взгляд, «Беретт», но, видимо, китайского производства – уж больно грубой была обработка ствольных кожухов.

– Ti sparo, cagna, ora sparo a mia fottuta madre, capisci, merda?! – заорал Борис, и нажал спусковые скобы обоих пистолетов. Раздались выстрелы…

…и Борис очнулся.

Карта была теплой, как аккумулятор смартфона после долгих переговоров по сети.

– Cazzarolla, что это было, nel nome della Beata Madonna? – спросил он ошарашено.

– Ты знаешь итальянский? – спросила в ответ Клодия.

– Откуда? – удивился Борис.

Его познания в иностранных языках ограничивались французским, который он изучал в начальной школе, и латынью, которую преподавали в медицинском колледже.

– Правильно, – кивнула Клодия. – Значит, карта работает так, как надо. Я не знаю, кто этот парень, если честно. Судя по всему – кто-то из детей Ройзельмана. Но это – его карта. Как и другие карты, она связана с кем-то… или чем-то.

– А что это за страшная штука? – спросил Борис.

– Какая? – удивилась Клодия.

– Та, которую я расстреливал, боюсь, не особо удачно, – ответил Борис.

Клодия нахмурилась:

– Расскажи мне об этом подробнее, хорошо?

И Борис начал короткий рассказ.

20 июня 2026 года, Атлантика, направление Норфолка, борт яхты «Стигма-3»

– Итак, Ройзельман обзавелся армией, – констатировал Гарри.

– У нас тоже есть армия, – ответил Алек (выглядел он сейчас намного лучше, хотя еще и не вернулся к прежним своим кондициям). – Правда, у нас почти нет тяжелого вооружения. Зато есть авиация.

– А ты уверен, что он тоже нацелился на авиабазу Скотт? – спросил Марк, присоединившийся к обсуждению дальнейших планов; впрочем, в салоне «Стигмы-три» сейчас собрались все старшие участники сообщества, бывшие на борту, даже Фрэнк, последнее время хандривший и выглядящий перманентно испуганным.

– Выяснить, где у меня было производство, для него пара пустяков, – сказал Фишер, – если я правильно оцениваю его возможности. А если нет – тем лучше. Но идти на базу надо с расчетом, что там мы встретим солдат Ройзельмана.

– Ройзельман – не полководец, – заметил Шот.

– Судя по всему, на него работает генерал Бриггс, – ответил ему Алек. – Я его знаю. Талантливый малый, но засиделся в бригадных. Вы же знаете, как у нас последнее время давали повышения? Чтобы получить пару звезд, надо было быть черным, голубым или женщиной.

– С учетом того, что ты не черный, и сисек у тебя я тоже не вижу, в душ с тобой лучше не заходить, – заметил Шот.

– Что Вы себе позволяете?! – взвилась Мэри.

Алек с улыбкой остановил ее:

– Данте шутит. На правах старого друга, ему это позволено. Хотя в том, что я ему за это не наподдам коленом при случае, ему не стоит быть столь уж уверенным.

– Как дети, ей-Богу, – тихо пробормотал Фрэнк, подливая себе мартини.

Кстати, на столе прибавилось закуски и выпивки, и Тед внезапно понял, что голоден. А также то, что вмешиваться в обсуждение пока не стоит. У человека два уха, и только один рот, что, как бы, намекает на то, с какой частотой надо использовать слух и речь.

Впрочем, долго молчать ему не удалось. Гарри задумчиво побарабанил по столу и обратился к Теду:

– Алё, ЦРУ. Если бы тебе надо было срочно вооружить дивизию морпехов для столкновения с превосходящими силами противника, где бы ты взял оружие?

– В Форф-фуд, – ответил Тед, жуя, – там этого добра навалом.

– Форт-Худ… – протянул Алек. – А поближе ничего нет?

– Хосе хорошо, – заметил Тед, прожевав. – У него Рок-Айленд под боком. А у нас – только нацгвардия… – и тут он хлопнул себя ладонью по лбу. – Вот черт! Как я мог забыть? Форт-Брэгг!

– Там же одно старье… – поморщился Алек.

– Не скажи, – ответил Тед. – Кстати, «Абрамсы», которые забрали у твоих ребят, как раз там. Там вообще много чего забавного – М110, MLRS, «Лансы», «Першинги»…

– А разве их не порезали? – удивился Алек. – Еще в восьмидесятых?

– Сказали, что порезали, – ответил Тед. – А на самом деле… кстати, Гарри, у меня к тебе есть важный вопрос.

– Я весь во внимании, – улыбнулся Фишер.

– Я так понял, твоя новая рецептура кроет Ройзельмана, который вирус? Или…

– При определенных условиях кроет, – кивнул Фишер. – Но только в том случае, если исходная матричная ДНК была твоя собственная. Потому и скорость, с которой я произвожу препарат, такая низкая. Ваше ДНК у меня было, но, чтобы разработать то же для всех остальных…

– О’кей, перефразирую вопрос, – сказал Тед. – Если мы не ставим целью лечить, омолаживать и даровать божественное могущество? Нам надо просто изгнать Ройзельмана из зараженных им людей. Такое можно сделать… в товарных количествах?

– Интересная задачка, – кивнул Гарри. – Я поработаю в этом направлении. Вот только… если мы каким-то образом запустим наш «антивирус» в секту Хосе – понадобится время для его распространения…

Тед сделал жест «бинго»:

– Ракеты Форт-Брэгга имеют боеголовки, предназначенные для бактериологического оружия. Хоть твердую рецептуру закладывай, хоть жидкую, есть даже такие, которые можно нафаршировать клопами или комарами с вирусом.

– Янус не переносится насекомыми, – буркнул Гарри.

– Неужели у нас есть такое оружие? – удивилась Джинна.

– Зачем далеко ходить, – сказал Алек. – У меня на самолетах есть и кассеты, и ВАПы для такого применения. В принципе, можно попробовать обойтись малой кровью, ударив по Чикаго самолетами. Бриггс, конечно, развернет там ПВО, но игра стоит свеч.

– Это если у нас будет рецептура, – сказал Гарри. – И потом, Алек, ракета лучше самолета – хотя бы тем, что в ней нет пилота. Кстати, а твои «Томагавки» такими боеголовками не оснащены?

– Нет, – ответил Алек. – У меня даже ядерных нет, а жаль, иначе у нас была бы жареная секта ройзельманопоклонников… Ну что ж, тогда будет марш-бросок на Форт-Брэгг.

Алек хохотнул:

– Всю жизнь мечтал порассекать на танках по хайвею! Я думаю, взять всех мехводов и оба транспортных батальона. Туда махнем на вертолетах, этого добра у меня хватает. Обратно пойдем по семьдесят пятому до Эмпории, дальше по пятьдесят восьмому. Или лучше до Ричмонда, а потом шестьдесят четвертым до Лексингтона?

– До Ричмонда лучше, – кивнул Гарри. – Там разделимся. Выделишь мне небольшую группу, мы прошвырнемся до моей лаборатории.

– Мы? – спросил Тед. – Кто «мы»? Я, ты…

– И Фрэнк, – ответил Гарри. Без Фрэнка нам не обойтись…

20-21 июня 2026 года, г. Чикаго, Иллинойс

Клодия задумчиво посмотрела на Бориса:

– Слушай… ты мне доверяешь?

– Вообще-то, – сказал Борис, – я никому не доверяю. Но… знаешь, да. И не спрашивай, почему. В этом есть какая-то магия, но да.

– А если я попрошу тебя не удивляться тому, что я делаю? – спросила Клодия. – Ты доверишься мне?

– Если ты мне расскажешь больше о том, как работают эти карты – то да, – сказал Борис.

Он чувствовал себя странно. Как-то по-новому, словно что-то мутное вытекало из него, очищая его изнутри.

Клодия встала со стула, подошла к Борису, наклонилась… и поцеловала его в губы. Борис, конечно, ожидал, что она поведет себя странно… но к такому он явно готов не был.

– Я так тебе понравился? – удивился он. – Не думал…

– Вообще-то, ты действительно мне нравишься, – заметила Клодия. – Но не сегодня. Не таким, какой ты сейчас, тем более, не таким, каким ты был вчера. Таким, каким ты будешь завтра.

– А ты знаешь, каким я буду? – удивился Борис. – Черт, у меня голова кружится.

Клодия коротко кивнула:

– Собственно, все люди меняются, но не каждый способен увидеть эти изменения в других. А у тебя выхода другого нет. Сейчас я лучше тебя понимаю, Борис. Даже знаю, что тебя сломало.

– А разве я похож на сломанного? – Борис расстегнул рубаху на груди. В кухне определенно стало душно. – Тебе не кажется, что становится жарковато?

– У тебя температура поднялась, – сообщила ему Клодия. – С поцелуем я передала тебе порцию наноботов. Своего рода ниндзя – они мимикрируют под что угодно, но ни на что другое не способны. «Янус» счел их инфекцией и атаковал, так что сейчас твой иммунитет воюет с ними, вызывая воспалительную реакцию. Это не опасно – Янус расправится с моими малышами за двадцать три минуты… но все это время Ройзельман в тебе будет занят, и мы сможем поговорить.

– Круто, – заметил Борис. – В тебе столько загадок! Я, наверное, должен был бы разозлиться на тебя…

– Но ты привык к тому, что тобой пользуются. Сначала одноклассники, которые списывали у тебя, и потому не трогали, как других; потом девушки, с которыми ты встречался, потом твой научник, для которого ты писал статьи, потом Фишер, потом Ройзельман, потом я… тебя так заездили, что у тебя даже мечтаний собственных не осталось. Знаешь, Борис, а ведь ты прекрасен. Твой интеллектуальный потенциал не меньше, чем у нашего самозваного божка. Вот только этот мощный инструмент не находится в твоей власти. Скажи мне, ты бы хотел освободиться?

– От чего? – удивился Борис. – Меня, вроде бы, в подвале не заперли, и наручников на своих запястьях я тоже не вижу.

У современного человека его кандалы внутри. Люди совершенствовали механизмы порабощения всю писанную историю человечества. Нам казалось, что мы становимся свободнее, но это не так – просто наши цепи становились невесомее – и, одновременно прочнее. Твоя цепь в твоем мозгу, Борис, но я хочу видеть тебя свободным.

– Почему? – удивился Борис.

– Я знаю, что ты уговорил Ройзельмана спасти меня, когда я была мертва, – сказала Клодия. – Признаюсь честно – тогда я проиграла Ройзельману. Но он знал, что второй раз я учту свои ошибки. Ему очень не хотелось возвращать меня к жизни, а ты сумел его уговорить.

– Честно говоря, мне это особых усилий не стоило, – буркнул Борис, чувствуя, что краснеет (хотя, возможно, это было от повышенной температуры).

– И все-таки, я у тебя в долгу, – сказала Клодия. – И думаю, что, если я сумею разорвать твои цепи, я отдам этот долг.

– Хорошо, – сказал Борис. – Значит, ты пытаешься остановить Ройзельмана. Почему?

– Он – безумец, – ответила Клодия. – Он только кажется нормальным. Его картина мира чудовищно искажена. Для него люди – только материал для того, чтобы доказать Богу, что он круче. Разве все происходящее не кажется тебе кошмаром?

– Не кажется, – ответил Борис. – Это и есть кошмар. Но что, если Ройзельман прав, и нам действительно надо измениться? Знаешь, ведь вирус создал не он, а я. А Гарри Фишер это спонсировал. А заказчиком выступали ВВС США. И Президент был в курсе, и… мне кажется, многие были в курсе. Мы готовили все это для России, для Китая, для Европы, Азии и Африки – а выстрелило оно у нас. Может, это правильно? Если люди такие – может, им не место в этом мире? Мы говорим о морали, о человечности – и выпускаем новые болезни только для того, чтобы разрабатывать для них лекарства, которые потом продаем! Мы считаем себя добрыми, но даже черти злее нас…

– И все-таки, люди другие, – сказала Клодия. – Тебе просто не повезло, ты был окружен людьми алчными и беспринципными. Но не все такие, есть те, кто физически не способен пойти по головам. Есть те, кто готов рискнуть всем ради другого, иногда даже незнакомого. Люди намного лучше, чем нам кажется. Впрочем, если ты не в состоянии отказаться от своей мизантропии – значит, я ошиблась в тебе…

– Я не мизантроп, – ответил Борис. – Если честно, мне просто плевать на людей. Лишь бы меня не трогали. Потому, что они постоянно лезут ко мне в жизнь. Постоянно указывают, руководят, чего-то требуют, будто я всем вокруг должен, а мне не должен никто…

– Тебя не научили говорить «нет», – кивнула Клодия. – Ничего, это поправимо. Прости меня, Борис, но это правда: мизантропия – это защитная броня, которую надевают на ранимую душу. Когда интеллектуально развитый человек понимает, что в мире много несправедливого, я бы сказала – чудовищно несправедливого, он пытается отгородиться от этого жестокого мира, развивая в себе собственную жестокость. Иногда это получается, у тебя вот получилось.

– Да, – сказал Борис. – А что, у меня был выбор? Сочувствовать нельзя. Если начнешь сочувствовать – с ума сойдешь. Посмотри вокруг: улицы городов заполнены трупами, и убил их я! Если я начну их жалеть – как я смогу жить дальше?!

– Можно попытаться все исправить, – спокойно ответила Клодия.

– Как?! – воскликнул Борис, сжав в кулаке пустую банку из-под пива. – Оживить их? Я – не Ройзельман, и воскрешать не умею… Да и у Ройзельмана сил не хватит, погибли уже десятки миллионов…

– Мертвых не оживить, – согласилась Клодия. – Но, если не остановить это безумие, умрут все, а те, кто не умрут, станут рабами Ройзельмана. Того, кто мнит себя богом, но сам лишь исполняет чужую волю. Все мы совершаем ошибки – это так. Но можешь ли ты сказать, что хуже – убить одного человека или миллионы? Или даже не убить, а сломать чью-то жизнь? Да, мы можем сказать: я такой-сякой, сделал то-то и то-то, нет мне никакого прощения… пойду творить зло дальше. Это хорошо?

– Нет, – пожал плечами Борис, – наверное, нет. Но…

– Сдаться всегда проще, – сказала Клодия. – Зло вообще проще делать, чем добро. И исправить сделанное уже не получится – течение реки времени слишком быстрое, чтобы плыть против него. Но только от нас зависит, будет ли зло распространяться дальше. Ты меня понял?

Борис кивнул.

– Обними меня, – сказала Клодия.

Борис встал, а Клодия, напротив, села на край стола. Странно…

Борис, мягко говоря, девственником не был уже давно. В сексе он испробовал много из такого, что не во всякой порнографии увидишь. И никакого пиетета в отношении чувственных связей он давным-давно не испытывал – так давно, что даже позабыл, как это бывает…

…позабыл, чтобы вспомнить. Он обнял Клодию неуклюже, как подросток. Она обвила его своими руками, положив голову ему на плечо. Он чувствовал ее запах – какой-то ненавязчивый, несовременный аромат с нотками дыма и горьких степных трав.

– У тебя очень тонкая талия, – сказал Борис. – Никогда такую не встречал…

– Особая конструкция грудной клетки, – ответила Клодия. – Мое тело на девяносто процентов перестроено, например, скелет у меня из особого биометалокерамического материала – легкий и прочный. Надеюсь, тебя это не шокирует?

Борис коснулся губами ее шеи, чуть ниже челюсти. Биомодифицированная? Ну и что? Главное, что человечности в Клодии было, пожалуй, больше, чем у всех знакомых из его прошлой жизни.

Ее слова, ее интонации волновали Бориса. Если бы все это говорил кто-то другой, он бы даже не воспринял бы всерьез эти слова. Но она…

Ей можно было говорить это. И к ее словам Борис не мог относиться несерьезно.

– У тебя падает температура, – сообщила Клодия. – Ройзельман добивает моих посланцев, и вот-вот начнет подглядывать за нами. Договорим завтра; может, получится пообщаться дольше. Пока подумай над тем, что я сказала. А сейчас – поцелуй меня, пожалуйста.

Борис коснулся губами щеки Клодии.

– Не так, – сказала она. – В губы. Я хочу, чтобы ты это сделал. Прошлый раз я сама тебя поцеловала, а мне хочется, чтобы это сделал ты.

«Поцеловал себя?» – мысленно съехидничал Борис, и, неожиданно для себя, одернул сам себя – над Клодией почему-то иронизировать не хотелось.

Вместо этого он крепче прижал ее к себе, и коснулся губами ее чуть приоткрытых губ. Они были сухими, но мягкими и теплыми.

Борис вспомнил, что не так давно Клодия была мертва. Что его поцелуй вернул ее к жизни.

Она говорила, что чувствует себя обязанной ему. В других обстоятельствах, Борису было бы это по душе. Он любил, когда должны ему. Но сейчас…

Сейчас ему хотелось, чтобы между ними не было никаких долгов. Чтобы не было Ройзельмана, подглядывающего за ними изнутри.

Чтобы их поцелуй был просто поцелуем…

20 июня 2026 года, Атлантика, направление Норфолка, борт яхты «Стигма-3»

Переживания Джинны Теду были близки и понятны. Она беспокоилась о своих детях, переживала, что слишком мало уделяла им внимания все это время, а теперь и вовсе может их потерять…

Да, общечеловеческие трагедии нас трогают только тогда, когда они касаются кого-то из близких людей. Пока эпидемия убивает абстрактных Джонов и Джейн Доу, она для нас – только источник новостей… в лучшем случае. А в худшем – во время эпидемии коронавируса тотализаторы принимали ставки на то, сколько заболеет в разных городах и странах, сколько умрет. Сейчас ставки делать было некому, только и всего.

Но стоит костлявой руке заражения коснуться кого-то из наших близких – и абстракция обретает очень мрачную конкретику. И вот тогда нам становится не до ставок, не до смешных мемов – мы понимаем, что беда пришла, и начинаем осознавать, насколько мы бессильны перед этой бедой…

Теду не в чем было упрекнуть себя, как отца – кроме, разве что, развода. Но даже развод у него с женой был без скандала, без трагедий, и по Хельге он не ударил. Тед сделал для этого все, и у него получилось. Во всяком случае, он не видел никаких свидетельств обратного. В остальном у него отношения с дочерью были столь хороши, что, когда встал вопрос о ее будущем – в профессиональном смысле, из всех дорог она выбрала ту, по которой шел ее отец.

Да и ее парень – Тед не мог не замечать, насколько Роберт Уоллес был похож на него самого в молодости. Несмотря даже на то, что происходил из довольно обеспеченной семьи. Его предки, конечно, тоже были эмигрантами – но они прибыли из Шотландии еще в те времена, когда Великобританией правила королева Виктория, еще даже не вышедшая замуж за Альберта. Уоллесы стали миллионерами еще до Великой депрессии, из этого рода вышло несколько конгрессменов и сенаторов…

Но парнишку это не испортило. Из всех своих учеников Тед всегда выделял Роберта – как самого прилежного, сообразительного и ответственного. И самого отважного. И когда Хельга начала встречаться с ним, Тед почувствовал радость. Он знал, что с Робертом Хельга будет как за каменной стеной.

В общем, Тед не мог себя ни в чем упрекнуть… и все-таки упрекал. Его дети рисковали, ввязавшись в его игру. А ведь Хельга, как оказалось, была беременна! Получается, он рискнул не только дочерью, но и внуком. Если бы он знал это раньше…

«То что? – спросил его холодный, как сталь, внутренний голос разведчика. – Ты поступил бы по-другому? Ты мог поступить по-другому? У тебя был какой-то выбор?»

Тед хотел попробовать связаться с детьми. Просто узнать, что у них все нормально. Конечно, не только это – Роберту надо было передать информацию, очень важную для их дела. Но важнее всего было просто услышать голос дочери. Удастся ли им когда-нибудь еще увидеться?

При первой же возможности Тед улизнул «покурить», но уединиться ему вновь не удалось.

В астрологию Тед не верил, но в тот день звезды явно сошлись так, что ему пришлось превратиться из порядочного «человека в сером костюме» в жилетку для утешения близких друзей.

– Кажется, мой мостик становится популярным местом, – заметил Тед, привычно освобождая от целлофана очередную сигару. – Тебя угостить, или как?

– Или как, – буркнул Гарри. – Свои покурю. Могу, кстати, сам тебя угостить, если хочется чего-то полегче твоей портативной смолокурни.

– Я к ней уже привык, – ответил Тед. – Ты просто покурить вышел, или…?

– Или, – признался Гарри, протягивая ему огонек зажигалки. – Так уж получилось, что с тобой я могу быть откровенным, Тедди-бир. Все остальные видят во мне вожака. А что такое быть вожаком, еще Киплинг писал. Стоит тебе промахнуться – и все. Нет, не набросятся, не убьют – просто пойдут в разнос. А «Стигма» выживет, только оставаясь единым целым. Я не могу показать слабость. Я не могу сомневаться. Иначе сомневаться начнут все. Пока я в силе – они идут за мной, но, если я ослабею – разбредутся.

– А это так страшно? – больше всего Тед любил первые две затяжки, и тщательно их смаковал. – Может быть, не всем хочется быть богами?

– А по-другому никак, – пожал плечами Гарри. – Мир жесток, в нем ты или бог, или лох, а посредине ничего.

– Не знаю, – пожал плечами Тед. – Я всегда был номером три, и это не доставляло мне беспокойства.

– Ты не был третьим номером, – ответил Гарри. – Только по списку. Ты не в стае, Тедди-бир, ты всегда был одиночкой. Попутчиком, союзником. Всегда играл свою игру. Но я рад, что нам с тобой всегда было по дороге.

– Так что же тебя тревожит, Гарри? – спросил Тед. – То, что ты заварил самую крутую кашу в истории, переплюнув самого Ройзельмана, великого и ужасного?

– Если бы, – с досадой сказал Гарри. – По всему выходит, что Лев все это сам и спланировал, а я просто повелся. Я не хотел всего этого! Я вообще не хотел, чтобы применяли РНК-версию. Я хотел Янус-ДНК, тот, что дает вечную молодость. Что позволит мне вернуть утраченное время… Тед, я успел очень мало. Я даже не понял, зачем все это. Я не нашел главное – самого себя. Я был кем-то, но не тем, кого зовут Гарри Фишер. Я вообще не знаю, кто это. Нам говорили, что на востоке люди порабощены коллективным сознательным – они воспринимают себя как часть чего-то: церкви, партии, народа. Я нашел в себе силы от этого освободиться – и что я обрел? Проклятую пустоту, бездну, которой я настолько неинтересен, что она на меня даже не смотрит…

– Может, именно потому, что ты избавился от всего, что составляло твое «я»? – осторожно спросил Тед. – Мы не можем знать, как мы выглядим, до тех пор, пока не увидим свое отражение в зеркале. Мы не можем сказать, какие мы, пока не найдем себя в обществе других людей.

– Для меня таким обществом всегда была «Стигма», – Гарри выбросил за борт окурок и тут же достал новую сигарету. – А потом я понял, что «Стигма» – просто призрак. Старина Мелкин воспитал нас индивидуалистами. Мы все пытаемся отразиться друг в друге, но нам нечего отражать…

Тед затянулся и подумал, что зря никто из них не догадался захватить с собой бутылку бренди. Дым сушил легкие:

– Раз уж мы с тобой философствуем… – сказал он. – Ты ищешь бессмертия, но ты не понимаешь, что смерть человеку необходима. Вечная жизнь – это вечный день сурка, и, рано или поздно, ты начнешь бросаться на окружающих. Когда тебе все осточертеет, ты найдешь утешение в насилии, и, чем дальше, тем более жестоким оно будет, пока ты не превратишься в кровожадное чудовище. Ты уже переступил черту, Гарри. Выражаясь в спортивных терминах, заступил ее, пока случайно. А что будет дальше? Когда ты обретешь свою вечную жизнь? Когда станешь богом? Не будешь ли ты богом тьмы?

– Черт тебя подери, с твоей достоевщиной, – фыркнул Гарри. – Вы, русские, всегда красите все в мрачные тона. Я представлял себе другое. Я представлял себе вечную жизнь как вечный Диснейленд. Ты был в Диснейленде?

– Спрашиваешь, – фыркнул Тед. – У меня же дочь. Какой ребенок не мечтает о Диснейленде?

– О, да, – кивнул Гарри, – я тоже мечтал. Но не был ни разу. Когда я приехал в Америку, для Диснейленда я был уже через чур взрослым. Выпить хочешь?

– Если для этого надо возвращаться в салон… – начал Тед.

– Не надо, – перебил его Гарри.

Загадочно ухмыляясь, он сунул руку за борт спасательной шлюпки и выудил оттуда плоскую квадратную бутылку.

– А ты запасливый, – хохотнул Тед. – Что там у тебя?

– «Уайлд Тёки», – ответил Гарри, – Лонгбрэнч. Содовой, правда, нет, льда тоже, да и со стаканами не сложилось…

– Теплое виски, – сказал Тед задумчиво, – без содовой. Из горлышка. Нет-нет… ни за что не откажусь!

Фишер рассмеялся и откупорил бутылку, протянув ее Теду.

Тот взял и отхлебнул.

Виски было не совсем, чтобы теплым, но на вкус резким и неприятным.

Тед вернул бутылку Гарри и посмотрел, как тот пьет. От глотка виски острый кадык Фишера резко дернулся – он, должно быть, тоже к такому варварству не привык, в смысле, Фишер, а не его кадык.

– Я хотел бы свозить тебя в Диснейленд, Гарри, – сказал Тед, когда Фишер отставил бутылку. – Именно сейчас. Я иногда балуюсь тем, что просматриваю уличные камеры, и что сейчас в Диснейленде, тоже знаю.

– И что там? – спросил Фишер, кривясь.

– Трупы, – ответил Тед. – Дети, взрослые, но детей очень много. Трупы прямо на аттракционах, на каруселях. Понятия не имею, почему так.

– Дети от Януса умирают быстро, – ответил Фишер. – К тому же, когда порог заражения прыгнул вверх, вирус стал вести себя, как волк в отаре овец – убивал прямо на лету. Потом, конечно, это сошло на нет – более бойкие штаммы повымерли вместе с носителями, нынешние вирусы убивают медленнее – дней пять, неделю… – Он вздрогнул, и потянулся за бутылкой.

Открыв ее, вновь протянул виски Теду.

– Страшно? – спросил Тед, забирая бутылку.

Гарри кивнул:

– Страшно, не то слово. Я, правда, не хотел этого.

– Если что-то где-то убудет, в другом месте ровно столько же и прибавится, – сказал Тед. – Это закон сохранения энергии, в том виде, в каком его сформулировал Ломоносов еще в восемнадцатом веке. Но, кажется, касается это не только энергии. Ты хотел вечной жизни – ты не думал о том, что за все нужно платить?

– Тем не менее, ты принял мой дар, – сказал Гарри, сделав глоток. На сей раз его кадык лишь слегка вздрогнул. – И детям своим дал.

– Да, – сказал Тед. – Потому я тоже соучастник, и твоя вина также и моя вина.

– Ты не знаешь, как для меня дороги твои слова, – сказал Фишер. – Мы все ждем, что близкие люди разделят с нами горе и радость, но никто не ждет, что кто-то разделит его вину. А бремя вины намного тяжелее, чем любое горе…

– Потому, что то, что мы сделали, нам не простят, – ответил Тед, забирая у Гарри бутылку. – А главное – мы сами себе этого не простим, если…

– Что «если»? – спросил Гарри, подавшись вперед – не то для того, чтобы взять у Теда бутылку, не то для того, чтобы лучше слышать.

– Мы не оправдаемся перед миром, – сказал Тед задумчиво. – Но сможем оправдаться перед собой, если… ты зря берешь всю вину на себя, Гарри. Тебя, в конце концов, тоже обманули и использовали.

– Кто? – удивленно спросил Гарри, но потом понял: – А, Лев… ух, не напоминай. Мог бы – голову ему открутил бы, но вот беда, у вируса головы нет.

– Собственно, это я тебе и советываю… советува… тьфу, вроде, не так много выпил, – это я тебе и советую. Надо устроить Ройзельману дезинфекцию. С вирусом без Ройзельмана справятся без нас. А насчет Ройзельмана с вирусом или без – не уверен.

За кормой пролетела чайка, истошно вопя.

– Берег близко, – заметил Гарри, отхлёбывая виски. – Но какая воля к жизни!

– У чайки? – удивился Тед, проследив взгляд Гарри.

– У Льва, – ответил Фишер. – А я думал – как это он позволил так легко себя убить? Эх… я должен был догадаться, что у него есть запасной выход, и, наверное, не один.

Он обернулся к Теду, опасно зависнув над кормой, наклонившись назад через бортик:

– Ты прав, Тедди-бир. Я породил это чудовище, я его и убью.

– Ты от борта отойди, – посоветовал Тед. – Еще грохнешься в кильватер – и кто тогда Ройзельмана побеждать будет?

– И опять ты прав, – ответил Фишер, неуверенно отходя от борта яхты.

21 июня 2026 года, г. Чикаго, Иллинойс

Борис проснулся моментально, словно его включили тумблером.

В предрассветной темноте он увидел Ройзельмана, сидящего на краю его кровати.

– Который час? – спросил он, потягиваясь.

– Полпятого, – ответил Ройзельман.

– Ты меня разбудил? – спросил Борис.

Ройзельман кивнул:

– Между прочим, – заметил он, – инфекционные болезни – это не веселая забава. Даже при условии успешного лечения без последствий для организма они не проходят…

– Странно слышать это от тебя, – сказал Борис, – если учесть, что ты сам – та еще зараза… в смысле, существуешь в форме разумного вируса.

– В том-то и дело, что разумного, – ответил Ройзельман. – Видишь ли, я контролирую то, что делаю с телом своего носителя. В отличие от неразумных инфекций.

– И к чему эта лекция в предрассветный час? – поинтересовался Борис.

– К тому, – вздохнул Ройзельман, – что, если вам с Клодией опять захочется потрахаться, проще договориться со мной, чем заражать тебя относительно, но не совсем безвредным ротавирусом!

– Ах, прости, папочка, я был плохим мальчиком, – скривился Борис. – И как же ты меня накажешь?

– Тьфу на тебя, – ответил Ройзельман. – Нет, я, конечно, понимаю, что меня трудно считать белым и пушистым, после того, как я ополовинил население обоих Америк, но пойми ты – я не злодей! Я просто пытаюсь выжить…

– …и устроиться как можно лучше, – в тон ему продолжил Борис. – А раз Америка, по сути, и так отказалась от Христа – почему бы не занять Его место? Хотя стигматы остаются не у тебя, а от тебя. Ладно, это все поэзия, ты лучше скажи – ты меня разбудил только для того, чтобы прочитать мне нотации? Похоже, ты действительно чувствуешь себя богом. Когда будем записывать десять заповедей? Или у тебя другое число?

– Ага, одиннадцать, – ответил Ройзельман. – И первая из них: «не будь идиотом». Половая жизнь явно идет тебе на пользу – прости, но до этого ты был какой-то словно мешком прихлопнутый. Ты так и будешь валяться кулём, или все-таки изволишь встать?

– Умираешь, все-таки, не каждый день, – пожал плечами Борис, вставая с постели. – Так что у нас за аврал? Будем на кого-то наводить кары египетские?

– Угадал, – кивнул Ройзельман. – Одевайся давай. Ты вертолетом управлять умеешь?

– Откуда? – удивился Борис. – Ты еще спроси, умею ли я жонглировать тарелочками.

– Я тоже не умею, – сказал Ройзельман. – В смысле, вертолет водить. Ну, и тарелочками жонглировать, если на то пошло. Придется учиться… в смысле, водить вертолет, ясное дело.

– А я бы поучился тарелочками жонглировать, – заметил Борис. Он натянул брюки и оглядывал комнату в поиске носков. – Ты не ответил. Зачем я понадобился тебе в такую рань? Между прочим, чертовски не люблю просыпаться с утра пораньше.

– Мы с тобой совершим тот bon voyage, о котором я уже тебе говорил.

– Ты, вроде, планировал сделать это попозже, – Борис решил проблему носков, распечатав новую пачку, и теперь обувался в сапоги с высоким берцем.

– Есть повод половить рыбку в мутной водичке, – ощерился Ройзельман. – Возьми свой дробовик, на всякий случай. Хотя в вертолете, наверное, найдется какое-нибудь оружие.

– А где мы, кстати, возьмем вертолет? – спросил Борис.

– Вот чего-чего, а этого добра у нас как грязи, – ответил Ройзельман. – У нас целый вертолетный полк под боком. Не думаю, что старина Бриггс будет против того, чтобы мы воспользовались его имуществом.

– Я готов, – сказал Борис, набрасывая куртку. – А где мне искать этот вертолетный полк?

⁂

Наверное, о полетах мечтает каждый ребенок, и Борис (когда был ребенком) тоже этого не избежал, но… мечты так и остались мечтами. Вот только в детстве его мечта не исполнилась, а потом… детские мечты уходят вместе с детством, а детство покинуло Бориса довольно рано – когда он понял, что мир вокруг – не Диснейленд, а довольно жестокое место. Но теперь его охватил почти что детский восторг, хотя, по сути, «рулил» Ройзельман, а он только предоставлял ему «доверенность» на управление своим бренным телом.

Вертолет – это был «Команч», довольно новый разведывательно-ударный геликоптер – вполне плавно, без рывков поднялся в воздух, а потом резко, у Бориса даже дух перехватило, рванул вперед.

– Итак, куда мы все-таки летим? – спросил Борис. – А главное – зачем?

– Мы летим к тебе домой, – ответил Ройзельман (его призрачный образ сидел на сидении второго пилота, при этом Ройзельман «напялил» лётный комбинезон и шлем, причем, из дилетанства, и то, и другое было не вертолетным, а истребительным). – Хочу посмотреть, как ты живешь.

Борис почувствовал, что краснеет. В новом доме, который он не так давно страшно боялся потерять, за короткое время, прошедшее от покупки до заражения, Борис ухитрился развести настоящий свинарник.

– Да прекрати ты, – ответил его мыслям Ройзельман. – Мы туда не с инспекцией летим.

– А зачем? – не понял Борис.

– Во-первых, забрать пробирки, – ответил Ройзельман, – а во-вторых, мы устроим там небольшую засаду.

– На кого? – спросил Борис.

Ройзельман вздохнул:

– Знаешь, Борис, я ведь искренне симпатизировал твоему бывшему шефу. Мне нравился его здоровый цинизм, к тому же, однажды он вытащил меня из такой задницы… Но приходит время расстаться даже с таким хорошим инструментом…

«Вот, значит, как… – подумал Борис. – Вот, значит, как ты относишься к людям, которых используешь… инструмент».

Ройзельман вновь вздохнул:

– Какие вы все-таки скучные, Homines Sapientis… Фишер и ты – это совершенно разные случаи. Ты мне как сын, и это не преувеличение – считай, что я родил тебя. Борис Койн умер, пришло время для нового человека. Следующей ступени эволюции. Ты идешь в будущее, а бедный Гарри навсегда застрял в прошлом. К тому же, он опасен. Был бы он бесталанным капиталюгой – может, и стоило бы его оставить в покое, но как раз сейчас Гарри Фишер ищет возможность устроить нам всем хрустальную ночь, и не только мне, но и тебе, и Клодии, и малышке Корделии. Хотя Мэгги он, возможно, пожалеет.

Борис стиснул зубы:

– Почему я должен тебе верить?

– Потому, что ты сам знаешь своего шефа. А еще потому, что ты его совсем не знаешь. Например, ты не знаешь, что, кроме основного бизнеса, у Гарри было полным-полно побочных, включая, например, риелторские агентства.

– И что с того? – не понял Борис.

– А то, – ответил Ройзельман. – Дом, в который мы сегодня попадем, некогда принадлежал Фрэнку Барзини, тринадцатому, если я ничего не путаю, номеру «Стигмы-три». У Фрэнка были долги, и Гарри выкупил у него дом… а потом подсунул тебе.

– То есть… дом принадлежал ему? – удивился Борис.

– Ты с рычагами поосторожнее, – посоветовал Ройзельман. – Эта птичка тяжело выходит из штопора, а я летать научился полчаса назад, и то на вертолете. Если ты устроишь нам маленькое одиннадцатое сентября, я себе шею не сломаю, в отличие от тебя. А если ты и выживешь, добираться придется пешком.

– Ты не ответил, – сказал Борис, выровняв вертолет (вернее, вертолет выровнял Ройзельман, пользуясь телом Бориса).

– Да, дом принадлежал ему, – сказал Ройзельман. – И он запросто мог сделать тебе отсрочку платежа, но накручивал тебя, чтобы ты работал быстрее. И не только поэтому. После того, как Гарри доработал Янус-ДНК…

– Доработал? – удивился Борис. – В каком направлении?

– Создал индивидуализированную версию, – объяснил Ройзельман, – для каждого из своих «Стигм», от первой до последней генерации. Что-то он подозревал, старина Гарри, а, может, просто, мне не доверял, не важно уже. Эту версию пробить почти невозможно, я над этим работаю, но пока не очень, потому и попросил тебя вооружиться. Так вот, после этого Гарри подумал, что лучше синица в руках, чем журавль над Россией и Китаем. У тебя весь дом был нафарширован микроэлектроникой, твои джамшуты с этой задачей прекрасно справились, когда ты их в подвале закрыл… ну да, рабочие тоже были от Гарри. Короче, он использовал одну мою старую фичу, чтобы подтолкнуть тебя принять Янус-ДНК, при этом поменяв маркировку пробирок на противоположную. Но тут на сцене появился я (еле успел), и ты принял продвинутую версию. Если бы не это – ты бы сейчас уже разложился, а мне куда труднее было бы прорваться в реальность. Теперь ты понимаешь, почему я с удовольствием оторвал бы другу Гарри его мужские половые признаки, если бы у меня были хоть какие-то руки?

– Честно говоря, солидарен с тобой в этом желании, – хмуро заметил Борис.

– Да и вообще, у меня их «Стигма» уже в печенках сидит, – добавил Ройзельман. – Вечно вчерашние. О, каким бы крутым тайным мировым правительством они бы стали, родись они во времена президента-грузовика[14]! Унылые отсталые существа, тупиковая ветка эволюции, не удивительно, что это поколение неудачников спустило в унитаз все величие вашей страны. Хотя мне лично плевать на Соединенные Штаты, я мыслю в категориях всего человечества… Но ведь все шло так хорошо! Евгеника была под запретом, но цвела бурным цветом. Пропасть между бедными и богатыми становилась все глубже. Автоматизация, роботизация, компьютеризация – все это делало миллиарды людей ненужным балластом цивилизации, который можно было обрезать, как моэль причиндалы маленького Гарри. Как они могли выпустить из рук жар-птицу?! Они заигрались в хозяев мира и оказались у мусорного бака. А «Стигма» еще круче – они даже за столом посидеть не успели как следует, убогие…

Внезапно, Ройзельман спохватился:

– Тьфу ты, ну-ка, давай, на круг. Заболтались мы, пролетели мимо цели. Разворачивай машину, пока далеко не улетели. Нам на обратном пути еще заправку искать. С таким запасом до Чикаго мы не дотянем…

20 июня 2026 года, г. Норфолк, Вирджиния

В прошлой жизни, смачно перечеркнутой эпидемией, пожалуй, немногие события могли заставить собраться у экранов телевизоров целый город. Особенно в последние годы, когда телевизор стал уступать в популярности Интернету. Тем более, в отношении новостных программ – люди предпочитали узнавать новости из Сети, ведь там всегда можно было найти разные точки зрения, в отличие от массового телевещания.

Но времена изменились, и вот, в восемнадцать часов по местному времени весь город приник к экранам – без преувеличения, весь. Потому, что должен был выстукать тот, кто пользовался в городе непререкаемым авторитетом – адмирал Алек Дэвидсон.

Зрители сразу заметили перемену, случившуюся с их вождем. Алек словно помолодел на четверть века. Впрочем, люди просто успели подзабыть, как выглядел адмирал до того, как стал, буквально, питать своей кровью вверенных ему людей. Но цветущий вид их вождя пробуждал какую-то смутную надежду.

– Друзья, – сказал Алек, – мы с вами проделали огромную работу. Мы сумели спасти город, сумели спасти друг друга от неминуемой смерти. Две недели стоял наш бастион – Норфолк, и, я надеюсь, будет стоять и дальше. Но ни для кого из вас не секрет, что постепенно наш бастион слабел. Моей крови и крови моей Мэри стало не хватать для всех вас. Я умирал, и вместе со мной к гибели приближались все мы. Рад сообщить вам, что нам удалось не только остановить этот процесс, но и повернуть его вспять. И на горизонте появилась полная, окончательная победа над эпидемией. Но никакая победа не бывает без борьбы. Я хочу передать слово моему другу, виднейшему биохимику, доктору Фишеру.

Фишер появился в кадре, широко улыбаясь, и сразу пошел аллюром:

– На самом деле мы столкнулись с чем-то большим, чем простая эпидемия. Мой бывший коллега, известный преступник, доктор Лев Ройзельман, придумал способ транслировать свое сознание на основу из вируса. Вирус можно представить себе маленьким, созданным природой, компьютером. Сам по себе он способен только передавать информацию, как и простой компьютер способен обрабатывать только не самые сложные программы. Но, если объединить эти компьютеры в сеть – они становятся способны на куда более серьезные операции. Открытие Ройзельмана заключается в том, что он сумел «фрагментировать» свое сознание и записать эти фрагменты на множество микроносителей, способных объединяться в своего рода сеть. Это прозвучит дико, но наш вирус разумный, он имеет личность, и эта личность – преступник Лев Ройзельман. Но не стоит бояться. Я долго работал с Ройзельманом и был в курсе некоторых его разработок. Мне удалось синтезировать препарат, делающий заражение невозможным. Но есть несколько сложных моментов. Во-первых, оборудование, пригодное для массового производства такого препарата, находится на авиабазе Скотт, в Ливане, штат Иллинойс. Однако, это еще не самое плохое. Плохо то, что в Чикаго Ройзельману удалось создать секту, поклоняющуюся ему, и что он сумел заманить в эту секту весь состав первой американской армии. Эти люди приносили когда-то присягу нашему народу – как и многие из вас. Но, в отличие от вас, они изменили своей присяге. Теперь они больше не ваши братья по оружию – теперь они враги. И, чтобы выжить, нам придется сразиться с ними.

Фишер кивнул стоящему рядом Дэвидсону, и тот продолжил:

– Враг превосходит нас числом и оснащением, потому я сейчас обращаюсь не только к тем, кто сегодня состоит на службе в Морской пехоте или Национальной гвардии, но и ко всем, кто имеет опыт управления военной техникой. Вы нужны нам! Мы намерены раздобыть необходимое нам вооружение. Завтра в четыре утра мы совершим бросок в Форт-Брэгг, где на консервации содержится все, чего душа пожелает. Мы возьмем только механиков-водителей и перебросим их вертолетами. К счастью, незадолго перед эпидемией руководство армии решило расконсервировать часть тяжелого вооружения, так что предварительные работы уже проведены. Завладев боевыми машинами, загрузившись боеприпасами, мы перебросим технику в Ричмонд, куда заранее выдвинется остальной личный состав. Соединившись, наша ударная группа сделает марш-бросок в сторону авиабазы Скотт. Через одиннадцать – двенадцать часов мы окажемся там, и, возможно, нам предстоит бой. В этом поединке ставка очень высока – наши жизни и жизни наших близких. Потому у меня каждый человек на счету. Прошу всех мужчин и женщин, кто может хоть как-то обращаться с оружием, записываться в ополчение. Кого-то мы оставим на охрану базы, а с остальными – пойдем отвоевывать жизнь и свободу для всех нас. Вербовочные пункты откроются через полчаса, и будут работать всю ночь. Участники рейдовой группы получат новый препарат для защиты от инфекции – его необходимо принять перед марш-броском, ведь мы ударим в самое сердце эпидемии…

…пока шло выступление адмирала и Фишера, улицы Норфолка были пустынны. Но сразу по окончании трансляции их тут же наводнили люди. Все спешили к вербовочным пунктам, путь к которым указывали установленные в «дополнительной реальности» указатели. Тем, кто не имел опыта обращения с дополнительной реальностью, дорогу показывали волонтеры.

– С ума сойти, – сказал Тед Алеку. – Ты, действительно, гениальный организатор. Ведь и двух часов не прошло, как мы сошли на берег…

– У хорошего начальника всегда есть заготовки на все случаи жизни, – довольно усмехнулся Алек.

Они зашли на один из вербовочных участков, расположившийся в спортивном зале бывшего колледжа. У входа в участок клубилась разношерстная толпа, но внутри все было налажено лучше некуда: к стоявшим в центре столам ровными шеренгами выстроились очереди – военных и гражданских, мужчин и женщин, совсем молодых подростков и дряхлых стариков.

Очереди двигались быстро.

Руководила процессом Мэри, и она же сидела за одним из столов. Справа светился голографический экран ноутбука – на нем в реальном масштабе отражалось заполнение заранее составленного Алеком штатного расписания.

Перед Мэри сидел пожилой мужчина, пожалуй, даже старик. Время его не пощадило, но держался он бодрячком.

– Имя? – спросила Мэри.

– Джон Фицжеральд, – ответил мужчина.

– Фамилия? – продолжала Мэри.

– Мэтрикс, – ответил Джон Фицджеральд.

– Звание? – спросила Мэри.

– Ефрейтор, – ответил Мэтрикс.

– Квалификация? – уточнила Мэри.

– Механик-водитель, – мужчина даже как-то приосанился, словно уже чувствовал в своих руках вожделенные рычаги.

– Тип техники, которой Вы управляли? – спросила Мэри.

Мэтрикс сник:

– LVT(P)5, плавающий бронетранспортер.

– На данные машины заявки нет, – сказала Мэри с сочувствием. – Запишу в ополчение.

– Но я же умею… – растеряно бормотал Мэтрикс. – Я же высаживался… в Ираке! Мы наступали к Мосулу…

– Что-нибудь еще водили? – спросил Алек.

– Ну… «Хамви» немного, – потупился старик. – Но…

– Записывай его на «Хамви» пока, – сказал Алек Мэри. – Когда прибудем на место, посмотрим, какая из машин Вам подойдет, – добавил он для Мэтрикса.

Старик засиял, как начищенная для парада медаль Конгресса.

– Я пойду, пожалуй, – сказал Тед. – Не буду вам мешать.

– Да ты не мешаешь, – начал, было, Алек, но потом понимающе кивнул. – Дела Лэнгли?

– Ага, – ответил Тед. – Время пить «Хайнекен». Скоро начнется обзвон, мне надо еще своих проверить.

– Понятия не имею, о чем ты, – улыбнулся Алек, – но, в любом случае, удачи тебе!

– И тебе, дружище, – сказал Тед и ушел.

⁂

Тед соврал Алеку, хоть и не хотел этого делать. Адмирал ему всегда нравился, еще с того дня на первом курсе, когда они с ним подрались.

Причину драки никто из них уже не помнил, но наваляли они друг дружке тогда знатно. Что, конечно, не помешало им потом столь же крепко задружиться.

Тед соврал, но не потому, что не доверял Алеку. Точнее… а точнее, пожалуй, не надо. Царь Соломон говорил: «меньше знаешь, крепче спишь», а Алек был, как говорится, lawful good, и многого не понимал. А объяснять, увы, времени не было.

Как и Джинне. Как Гарри. Не говоря обо всех остальных.

Та же самая дополнительная реальность подсказала ему дорогу.

Он поднялся по лестнице, прошел по длинному коридору, свернул, поднялся по еще одной лестнице…

Когда-то здесь висел колокол. Потом его сняли, а площадку использовали просто как прогулочную. Потом, видимо, просто забросили: сетка, закрывавшая проемы между колоннами, давно прорвалась во многих местах.

На самой площадке было полно мусора как естественного, так и явно искусственного происхождения – упаковки от снеков, пустые банки, окурки, презервативы, даже шприцы говорили о том, что молодежь все-таки порой пользовалась ею… скажем, не только для прогулок.

Тед присел на заботливо оставленную кем-то камеру от колеса (интересно, как ее сюда затащили? охраны в колледже не было, что ли, или видеонаблюдения?), и достал свой необычный прибор связи.

Антенна выпорхнула, словно фея из кружки ирландского пьяницы, и вскоре спутник поймался.

Тед снял блокировку и стал набирать что-то на клавиатуре со странными символами.

Закончив набор, он присоединил к аппарату старинную проводную гарнитуру и стал ждать.

Наконец, микрофон наушника ожил и ответил приятным женским голосом:

– Федя?

На мгновение лицо Теда сделалось каменным, в глазах промелькнул страх… но он быстро взял себя в руки:

– Катя? Что с детьми?

– Не волнуйся, Федя, – ответила женщина. – Уже все нормально.

– А было ненормально? – уточнил Тед.

– Ну… можно и так сказать, – ответила женщина. – Ты уже знаешь, что штаммов не два, а три?

– Даже больше, – ответил Тед, – как минимум четыре. Фишер работает, не покладая рук.

– Понятно, – сказала женщина. – И чего ему неймется?

– Пытается исправить ситуацию, – ответил Тед. – Он не хотел такого развития событий…

– Ну да, – жестко сказала женщина. – Он всего лишь хотел, чтобы мы тут все передохли, а они потом взяли тепленьким все наше добро. Душка прямо твой Гарри.

– Я его не оправдываю, – ответил Тед. – Он совершил ужасные вещи. Но он уже это понял.

– Понял только потому, что его кобра ужалила его самого, – не менее жестко сказала женщина. – Как подумаю, что остаток дней доведется провести в компании этого мерзавца…

– Почему это? – удивился Тед. – Тебя-то это как касается?

– Знаешь, Федя, – сказала женщина, – мне семи лет разлуки с головой хватит. Я знаю, куда ты собрался, и решила, что пойду с тобой.

– То есть, они одобрили мой план? – уточнил Тед.

– Учитывая все твои заслуги, не могли не одобрить, – ответила женщина. – Эх, Федя… тебя бы здесь на руках носили, как Гагарина. Тебе бы памятник поставили размером с Петра. А вместо этого что? Одна скамья подсудимых с этими… с Гарри Фишером?

– Да, – ответил Тед. – И я тебе уже объяснил почему. Слушай… тебе не надо.

– Давай ты не будешь опять за меня решать? – отрезала женщина. – Мы теряем время, а время разговора на этом канале, буквально, золотое. Итак: не знаю, специально, или случайно, но вместо Янус-ДНК дети получили третий штамм. Они обнаружили это еще в море. В общем, их перевели на карантин, самый серьезный уровень изоляции. Ребята сильно рисковали – сеть Ройзельмана имеет ограничение по дальности, и когда вирус в организме теряет связь с общей сетью, он начинает вести себя как Янус-РНК. Хельга поняла это еще в море, но они все равно решили не менять курс. В изоляции их пришлось реанимировать – там был такой букет был, что у него, что у нее…

– А ребенок? – спросил Тед, внутренне холодея.

Если вирус так ударил по Хельге – что же могло произойти с ребенком, которого она носила?

– Как ни странно, ребенок перенес все это намного лучше, чем родители, – успокоила его женщина. – Роды, конечно, пришлось ускорить, так что у тебя внук. Сейчас в барокамере. Само собой, его исследуют: похоже, Янус встроился в его иммунную систему, при этом окончательно «обезличившись», потеряв связь с Ройзельманом и способность заражать других людей. Очень интересный механизм, мы его изучаем. Сам понимаешь, чтобы со всем этим разобраться, нужно будет время. Но главное – врачи в один голос говорят, что у всех троих опасность миновала.

– А как удалось справиться с Янусом у ребят? – спросил Тед. – Антибиотики уже разработали?

– Федя, ну, ты и неуч… – в голосе женщины послышались веселые нотки, – какие антибиотики? На вирусы они не действуют. Но да, противовирусный препарат уже есть, спасибо, Рою…

– Кому? – удивился Тед.

– Господи, Федя, – ответила женщина. – Я в курсе, что вы все зовете его Бобом. Но он – из старинного шотландского рода Уолласов, и его «домашнее имя» – Рой Уоллас Второй. А наш с тобой внук, чтобы ты знал, Рой Уоллас Третий. Мы с Хельгой решили, что это правильно, а чтобы ты не обижался, крестим мы его Федором, в честь тебя. Когда можно будет его крестить, конечно.

– Я… тронут, – ответил Тед. – Но ты права. Время у нас золотое. Что с выпуском препарата?

– Пошел в производство на ХимРаре, – ответила женщина. – Лицензию передали китайцам в Ухань и немцам на АйДжи. Китайцы тестируют его у себя на Пэнхуледао – туда вирус проник, через Тайвань, но разгуляться не успел, к счастью. По сведеньям китайских товарищей, наш препарат работает. Нужны, конечно, еще испытания, но за этим дело не станет – мы готовимся высадиться на Алеутах и Хоккайдо, китайцы собираются почистить Тайвань. Немцы ведут переговоры с Лондоном – Ее Величество никак не поймет, что, если она скоро не предпримет каких-то действий, ее подданными будут только трупы.

– Хорошо, – кивнул Тед. – Теперь вот что передай наверх: Фишер подтвердил возможность «очистки», и работает над «чистящим препаратом». Завтра мы с ним наведаемся в гости к Борису – тому, кто разработал рецептуру Януса. Посмотрим, что можно там обнаружить, и, возможно, столкнемся с самим хозяином и сумеем нейтрализовать его. Без Бориса Ройзельмана можно брать голыми руками, потому он за него так и держится.

– И ты, конечно, опять полезешь на рожон, – вздохнула женщина. – И за что я только тебя люблю, Федя?

– Зато я знаю, за что люблю тебя, – сказал Тед, и его голос изменился – деловые нотки в нем уступили место теплым интонациями. – Потому, что ты – это ты. Прости, что я выбрал такой путь, Катя. Прости, что испортил тебе жизнь.

– Ничего ты не испортил, – ответила женщина. – Без тебя… без тебя, такого, как ты есть, у меня не было бы счастья, Федя. Ты – мой мужчина, и поэтому я люблю тебя таким, какой ты есть. И поэтому пойду с тобой даже в ад, не то, что…

– Это ведь тоже ад, – перебил ее Тед. – Только холодный, а не раскалённый…

– Холодный, раскалённый – какая разница? – ответила женщина. – Если я буду в аду с тобой, это будет мой рай…

…Когда Тед закончил разговор, то с горечью подумал о том, что Кате он тоже соврал. Пусть и в малом, но…

Хотя шут его разберет, что малое, а что важное…

21 июня 2026 года, г. Чикаго, Иллинойс

В центре Чикаго есть большая лужайка. Называется она Орланд Грасслендс.

Это огромное поле, заросшее травой и редким кустарником. С четырех сторон его окружают городские кварталы, но из центра поля не видно их высотных домов. Эта земля всегда была заповедным парком отдыха….

А в полдень, двадцать первого июня две тысячи двадцать шестого года ее от края до края заполнили войска.

Солдаты стояли возле своих боевых машин и ждали появления Пророка. Они тихонько переговаривались, и эти тихие разговоры шепотом превращались в глухой гул, как будто на поле вот-вот должна была разверзнуться земля. Однако, знамение пришло не с земли, а с неба.

Легкие облака стали собираться над головами солдат, словно небесный пастух сгонял разбредшихся овец в отару. Постепенно, получавшееся большое облако принимало вид человеческой головы, и чем дальше, тем больше.

Вскоре у «головы» стали проступать черты, которые солдаты за прошедшие несколько дней успели хорошо запомнить. А потом «челюсть» головы двинулась, и над полем раздался громоподобный голос. Голос принадлежал Льву Ройзельману.

– Солдаты! – пронеслось над войсками. – Я избавил вас и ваших близких от смертельной эпидемии! Более того – я превратил вас из простых, смертных людей в совершенных уберменш. Я сделал вас полубогами, и продолжаю совершенствовать вас. Именно вы – основа нового, могущественного человечества! Но наш враг не собирается отступать и сдаваться. Алчный делец Гарри Фишер, которому плевать на чужие жизни и смерти, собирается вновь выпустить смертельного джинна эпидемии из бутылки. Он готовит для вас новую, более мощную волну заразы. Но для этого ему нужно оборудование, которое, к счастью, ему пока недоступно. Это оборудование находится на военной базе Скотт, и Фишер вместе с верными ему продажными отщепенцами из корпуса Морской пехоты уже спешит, чтобы завладеть им. К счастью, мы имеем фору по времени. Поэтому – слушай мою команду! Мы выдвигаемся к авиабазе Скотт. Наша задача – захватить территорию базы до подхода сил Фишера, занять оборону и ждать.

Мы разобьем его слабые силы и предотвратим страшную угрозу. А оборудование Фишера еще послужит нам самим. Пока государства Старого Света напуганы нашей эпидемией, но придет время, и они захотят оккупировать нашу ослабленную страну. Мы, американцы, конечно, никогда этого не допустим, поэтому мы должны будем ударить первыми. Когда мы победим наших врагов, уже ничто не помешает нам вместе достигнуть бессмертия и божественного могущества! Генерал Бриггс, принимайте командование! Идите и возьмите для меня базу Скотт!

Голос замолк; но ожили шлемофоны, передавая солдатам один и тот же приказ: «по машинам». И уже через минуту поле заполнил рев сотен моторов.

Первая армия готовилась к броску на авиабазу Скотт…

21 июня 2026 года, г. Ричмонд, Вирджиния

Ранним утром двадцать первого июня город Ричмонд ожил. Такого военного парада его население не видело никогда. Колонна военной техники растянулась так, что ее голова выходила из города в направлении Шарлотсвила, хвост стоял на девяносто пятом шоссе на южной окраине города, а в самом центре, некогда оживленном и праздничном, морпехи и нацгвардейцы пересаживались из грузовиков в подходящие с юга боевые машины. Танки и тяжелые гусеничные машины везли на транспортерах, но их экипажи занимали места на борту, чтобы, при необходимости, сразу пойти в бой.

Да, такого парада население Ричмонда никогда не видело. Впрочем, и сейчас наблюдать его было некому. Все жители города были мертвы.

– Здесь мы и расстанемся, – сказал Гарри Алеку, командовавшему войсками. – Потом мы вас нагоним, когда разберемся со своими вопросами. Твой пилот не заблудится?

– Боевая информационная система все помнит, – ответил Алек, ткнув пальцем в планшет, который вертел в руках. – Пилот отвезет на базу пробирки из твоей лаборатории, разгрузится и сразу вылетит за вами. Вам двух часов хватит?

– С головой, – заверил его Гарри.

– Мы будем идти на максималках, – сказал Алек. – Времени у нас мало, от Чикаго до Скотта ближе, а вторая, по данным спутника, вот-вот снимется с якоря. Я дал указание авиации и командам кораблей – на подходе противника ждет сюрприз, но у них ПВО неплохое, думаю, отобьются. Ну, хоть продвижение замедлим. А еще, я послал десант в окрестностях аэродрома, они должны будут занять твой ангар. Их, конечно, выбьют оттуда, но, опять-таки, понадобится время… а там посмотрим.

– Мы победим, Алек, – пообещал Фишер.

– Конечно, победим, – кивнул адмирал. – У нас выбора другого нет.

– Ну, все, ребята, – сказал Фишер Теду и Фрэнку. – У нас дела. Фрэнки, поведешь машину? Дорогу ты знаешь лучше меня, я ее лишь на карте видел.

Барзини коротко кивнул. Его лицо было серым.

Тед тем временем шагнул к Алеку и обнял его.

– Ни пуха, ни пера, – сказал он по-русски, и добавил по-английски: – удачи!

– И тебе, Тедди-бир, – улыбнулся адмирал. – И сделай лицо попроще. Я просто на свою работу еду, а вы все чего-то переживаете…

⁂

– Значит, на виллу Бориса, – резюмировал Гарри в машине. – Задницей чувствую – наши друзья уже там.

– А как их на уконтрапупить, тебе задница не подсказывает? – спросил Тед.

Гарри посерьезнел:

– Как я уже говорил тебе, Борис – пациент номер ноль. Ройзельман с ним связан сильнее, чем с остальными носителями. Именно Борис – одержимый Ройзельманом, именно он – носитель его, если можно так сказать, магии. Убьем Бориса – и эффективность Ройзельмана снизится наполовину. А это хорошо.

– Конечно, хорошо, – согласился Тед. – А почему, кстати?

– С Ройзельманом его армия действует, как единый организм, – пояснил Гарри. – В этом ее сила, но в этом и ее слабость. Если выбить Ройзельмана из колеи, у армии расстроится управление, и она из грозной волчьей стаи превратится в отару овец на бойне, на этом и строится наш с Алеком расчет.

– Хорошо, – согласился Тед. – Но, если Ройзельман понимает, где его ахиллесова пята, зачем он ее сует прямо в муравейник?

– Чтобы выманить меня, – объяснил Фишер. – Он повышает ставки, как в покере. Без меня вы тоже ничего с ним сделать не сможете. В мире есть только два человека, знающих, как работать с Янусом – Борис и я. Если он уничтожит меня – у вас тоже нет никаких шансов.

– Тогда почему бы мне не пойти самому? – спросил Тед. – Зачем подвергать тебя риску?

– Ты так обо мне беспокоишься, папочка, – криво улыбнулся Гарри. – Потому, что на тебя он не клюнет. И да, Тед, я рассчитываю на твою ЦРУ-шную подготовку. Ты должен достать Бориса.

– Завалить ботана-микробиолога? – фыркнул Тед. – Да это проще, чем у ребенка отнять конфетку.

– Упс, – сказал Гарри, – вот только вместо ботана ты встретишь совершенную машину убийства. Ройзельман уже неделю модифицирует парня изнутри, и каких прибамбасов он в Бориса понапихивал, одному Богу известно…

Над шоссе пронесся вертолет – низко-низко, и как-то странно неуверенно.

Фрэнк вздрогнул, машина вильнула.

– На ловца и зверь бежит, – обрадовался Гарри. – Ну что ж, карты мы сдали, ставки сделали, поедем вскрываться. Фрэнк, нам еще далеко?

– Сейчас свернем, пять минут – и мы на месте, – ответил Фрэнк.

Было видно, что он совсем не рад подобной перспективе.

21 июня 2026 года, г. Стенфорд, Вирджиния, дом Бориса

Многие люди живут, не думая. Борис в этом почти не сомневался. Он так часто сталкивался с человеческой глупостью и недалекостью, что был практически уверен в этом.

И только сейчас он понял, как трудно это – не думать.

Думать было нельзя. Когда твой враг, твой тюремщик сидит в тебе, когда он может контролировать твои движения – думать нельзя. Особенно нельзя думать о том, что ты собираешься сделать.

Он взял с полки в кладовой пару контейнеров для перевозки специальных реагентов – родом эти контейнеры были из фишеровской лаборатории и полностью исключали любую утечку биоматериала.

Система обеспечения дома, рассчитанная на четверть века автономной эксплуатации, не подвела. Работало все – охранные системы, холодильники, изоляция «красной зоны»…

…и виварий. О виварии думать было можно. Живых животных в нем не было, но Борису они и не были нужны. Ему нужно было кое-что из оборудования.

Об оборудовании думать было нельзя.

Интересно, считал ли Ройзельман в его памяти план дома? И, если да, насколько внимательно изучил?

Расчет Бориса строился на том, что Ройзельман не обратил внимания на некоторые мелкие детали.

«Ройзельман не всесведущий», – говорила Клодия.

Клодия… единственная женщина, единственный человек, вызвавший у Бориса интерес. Нет, не просто интерес… от мысли о Клодии становилось светлее. Очень жаль.

Стоп. Нельзя.

– Что «стоп»? – спросил Ройзельман.

– Подслушивать некрасиво, – ответил Борис.

– Я не подслушиваю, – сказал Ройзельман. – Я контролирую. Люди, люди… вы состоите из атавизмов.

– И что во мне атавизм? – спросил Борис. – Кроме аппендикса?

– То, что ты называешь моралью, – ответил Ройзельман. – Честь, совесть…

– Любовь? – подсказал Борис, входя в «красную» зону. Переодеваться он не стал, как был, так и вошел. Мертвому инфекции не страшны. – Верность?

Ройзельман не ответил.

Борис подошел к холодильнику, открыл его, поставил оба контейнера на столик рядом и осмотрел содержимое камеры.

Ройзельман смотрел его глазами.

– Я весь такой моральный, – сказал Борис. – Например, сейчас я собираюсь передать тебе все мои запасы Януса. Наверное, это очень морально.

Ройзельман молчал.

Борис стал выбирать пробирки:

– Эта, вот эти, ага, еще вот эти три. А это у нас что?

Действовать надо было быстро, так быстро, чтобы Ройзельман не успел отреагировать.

Борис резко вскрыл «пробирку» – на самом деле, конечно, герметичный мини-контейнер, и залпом выпил мутную жидкость, которую она содержала.

И скорчился от боли:

– Ты что это удумал?! – зло прошипел Ройзельман. – Какого черта…? Убить себя захотел? Или ты забыл, что один раз ты уже умер? Пока я не захочу, ты не умрешь!

– Ну, я не такой беспамятный, – ответил Борис, приходя в себя после нервного шока, устроенного ему разгневанным Ройзельманом. – Да не боись, ничего там страшного не было. Обычная сибирская язва. Ты с ней за пять минут справишься.

– Справлюсь, – подтвердил Ройзельман. Его голос слабел: – а потом и с тобой разберусь, гадёныш. Что это за фокусы? А если сейчас Фишер нагрянет?

– Сибиркой от меня заразится, – сказал Борис, закрывая контейнеры. – Тебе же лучше.

Он взял оба контейнера, захлопнул морозильную камеру и направился к выходу из красной зоны.

– Ты это куда? – с подозрением спросил Ройзельман.

– Зверушек своих проведаю, – ответил Борис, заходя в виварий.

В дальнюю стену этого продолговатого помещения была встроена камера шоковой заморозки на жидком азоте, достаточно большая, чтобы вместить лошадь.

Замораживать лошадей Борис не собирался… но мало ли что может понадобиться ученому?

Камеру Борис взял подержанную, но все равно она ему влетела в копеечку.

Мигавший огонек над камерой свидетельствовал о ее готовности к работе.

Борясь со слабыми попытками Ройзельмана развернуться, выбежать прочь из вивария, Борис поставил оба контейнера на пол:

– Фишер был хорошим инструментом, – сказал Борис, криво улыбаясь. – Я тоже. Может ли глина сказать горшечнику: «Ты не так меня слепил»? Но, наверное, ты опять где-то ошибся. Твой инструмент сломался.

Он открыл дверь камеры, чувствуя страшный жар – сибирская язва атаковала его организм, а клетки Ройзельмана с не меньшей яростью атаковали ее.

Ройзельман пытался вылечить его как можно быстрее. А сам Борис действовал в строго противоположном направлении.

– Не вздумай, – тихо просипел Ройзельман. – Борис, ну, ты же не идиот? Почему?

– Потому, что я был таким, как ты, – ответил Борис, – и не был счастлив. Как и ты. Ты когда-нибудь был счастлив? Думаю, нет. А знаешь, почему?

Борис вошел в камеру и попытался закрыть дверь. Он знал, что камера сработает автоматически, стоит только двери закрыться. Но проклятая створка не поддавалась, вернее, не так – рука Бориса раздвоилась в своих усилиях, пытаясь и закрыть, и открыть дверь одновременно.

– Так вот, – продолжил Борис, до крови закусив губу. – Ты не был счастлив потому, что в тебе нет никаких «атавизмов». Чести, совести, сострадания, преданности, любви. Ты как этот холодильник – пустой, холодный и убивающий все, что…

И в этот момент Ройзельман потерял контроль над его телом. Створка тут же захлопнулась, и фразу Борис не закончил.

Камера заполнилась жидким азотом, и через несколько секунд Борис стал льдом.

21 июня 2026 года, г. Чикаго, Иллинойс

Как, все-таки, легко управлять толпой!

Его Преосвященство выключил аппаратуру, транслирующую заранее подготовленную речь Ройзельмана на небесную твердь, а потом вызвал своего адъютанта:

– Кен, вертолет готов?

– Да, ваше Преосвященство, – ответил адъютант. – Мы очистили площадь, чтобы Вы сразу могли взлететь.

– Тогда готовьтесь, – приказал Хосе. – Я выхожу.

Ему незачем было рисковать. Он мог отсидеться в храме, ожидая победы его нового бога над еретиками, а потом встречать возвращающиеся с триумфом войска. Но он хотел видеть победу, хотел быть к ней причастным. И Ройзельман согласился с его желаниями.

На выходе из храма он встретил святую Корделию. Та учила Мэгги давать лапу.

Мэгги команду выучила, но капризничала.

– Благослови тебя Ройзельман, – сказал Хосе, возложив руку на белокурую головку девочки. Кажется, третьего дня она была рыжей – или ему, действительно, это привиделось? – А где святая Клодия?

– Сидит у себя, – ответила Корделия. – Волнуется. Она с утра сама не своя.

Интересно, почему? Хосе не понимал, зачем Ройзельман держит рядом с собой святую Клодию. Напряжение между ними чувствовалось почти на физическом уровне.

– …наверное, из-за знамений, – продолжила Корделия. – Моя сестра видит знамения, и они не всегда благоприятны. Но Вы не волнуйтесь – скоро мы снова все увидимся.

– Спасибо, – сказал Хосе, уходя. – Храни тебя Го… Ройзельман!

«Все-таки, нельзя вот так вот взять, и в один момент изменить веру, забыть Того, Кому ты служил четверть века», – думал Хосе, сидя в не очень удобном кресле во чреве транспортного вертолета, новенького конвертоплана Сикорского CH-166 «Сил». Но Хосе всегда был реалистом. Его бог – тот, кто имеет власть и делится ею. Сейчас его бог – Ройзельман…

…А если что-то пойдет не так – кто мешает ему вновь поменять веру?

– О чем ты, все-таки, думаешь? – от голоса Ройзельмана Хосе вздрогнул. Вертолет уже нагнал колонну войск, и пилот отключил реактивную тягу, замедляя машину, так что они, скорее, парили со скоростью не больше ста миль в час. – Ты не веришь в мою победу?

Хосе оцепенел от ужаса. Что сейчас будет! А если Ройзельман захочет с ним расправиться…?

– Кругом одни скептики, – фыркнул Ройзельман. – Я люблю скепсис, но не в отношении себя. Да не дрожи ты, кролик Хосе! В окно лучше посмотри.

Хосе боялся высоты; когда ему надо было куда-то лететь, он всегда брал место подальше от иллюминатора. Но ослушаться Ройзельмана было нельзя. Нельзя быть непослушным тому, кого называешь богом….

Внизу и впереди виднелся какой-то городок (если бы Хосе изучал карты Гугла, он легко бы узнал Шампейн). Город казался светло-серым пятном на зелено-буром фоне полей. И на этот город, как саранча, надвигалась техника первой армии: танки, бронемашины, самоходная артиллерия, системы ПВО – развернутые и, кажется, даже ведущие по кому-то огонь. Справа и слева от «Сила» Хосе шли боевые вертолеты генерала Бриггса.

– Ну, что? – сказал Ройзельман, – как ты думаешь, кто может остановить такую силу? Нет на земле ничего подобного ей, она – воплощенное бесстрашие! Нет никого столь отважного, чтобы остановить наш натиск!

Но тут, словно сама Вселенная решила опровергнуть мятежного ученого – в боевых порядках армии, один за одним, стали вспыхивать мощные разрывы…

Корабли Дэвидсона ударили «Томагавками».

21 июня 2026 года,

65 шоссе, между Лексингтоном и Индианополисом,

Индиана/Кентукки

Алек некстати вспомнил виски «Уайлд Тёки», которым его, как и Теда, угощал Фишер. Лоренсбург, где это виски производилось, осталось к югу от их маршрута.

Вторая колонна, отделившаяся от их группы, чтобы зайти к Скотту с юга, должна была пройти в нескольких милях к северу. А его колонна двигалась по направлению к Индианаполису, заходя на цель с северо-запада.

Бой уже начался, хотя войска и не видели друг друга. Сначала ударил флот – едва только патрульный беспилотник обнаружил противника, выходящего с южной окраины Чикаго, как Алек отдал приказ запустить «Томагавки». Сто двадцать восемь ракет, все, что были готовы к пуску… но Алек не особо обольщался: «летающий топор», как окрестили ракету «вероятные противники», устарел еще тогда, когда будущий адмирал был студентом.

Несколько ракет просто не долетели, большую часть сбила ПВО первой армии – в распоряжении Бриггса были лазерные установки на шоссе автотягача, да и других средств ПВО хватало. Прорваться удалось десятку ракет, но особого вреда противнику они не причинили.

Потом настала очередь авиации. У его пилотов дела пошли чуть лучше, хотя они и напоролись на неприятный сюрприз в виде дюжины «Иглов» и трех пар «Лайтнингов». Но, видимо, пилоты у Бриггса были не ахти – вскоре все это богатство догорало в тылу наступавших «чумных гвардейцев»… вперемешку, увы, с обломками нескольких его палубных самолетов. ПВО колонны вновь сработало хорошо, хотя и не без потерь.

Уцелевшие самолеты ушли на дозаправку.

Алек думал, бросать ли их во второй волне, или отправить, скажем, бомбить собор Ройзельмана, просто для проформы? Вряд ли Бриггс оставил там много зениток, у него и так каждая единица на счету, а разрушенный собор, наверное, деморализирует противника.

Или, как вариант, обозлит еще больше…

– Эрик на связи! – Мэри, сидевшая на радиостанции, протянула адмиралу гарнитуру.

Вызывал командир десанта, который Алек заблаговременно высадил на авиабазе…

Адмирал сверился со временем. Они в пути уже больше десяти часов. Бриггсу хорошо, у него Скотт почти на соседней улице – два, ну три часа езды, а тут весь день едешь, прежде чем вступить в бой.

Интересно, кстати, почему Ройзельман раньше не захватил базу? Причина могла быть только одна – его главной целью была не база, не оборудование. Он хотел разбить войска Алека. А оборудование – так, приятный бонус.

Сука такая.

– Что там у тебя? – не здороваясь, спросил Алек.

– Объект у нас под контролем, – отрапортовал Эрик. – Укрепляемся, как можем. Выставили подсветку для нашей арты. Проскакивали беспилотники. С севера гул, приближается. Судя по мощности рева, на нас прется что-то страшное.

– Это называется «Первая армия США», сынок, – сказал Алек. – Никогда не мечтал повоевать со своими?

– А в двадцатом я чем занимался? – ответил Эрик. – Среди BLM тоже отставных было, как грязи… так, сэр, наша птичка зафиксировала их. Расстояние миль семь-восемь. Идут широким фронтом, берут базу в кольцо. Вы через сколько будете?

– Через час. Примерно, – ответил Алек. – Постарайтесь продержаться!

– Есть, сэр, – ответил Эрик, и выключился.

Алек набрал общий вызов:

– Артиллерии остановиться у Ланвила. Постарайтесь открыть огонь до того, как мы пройдем Шампейн. Целеуказание готово. Остальным – как пройдем Ланвил – приготовиться! Если повезет, ударим им по брюху. Не повезет – ну, будем бодаться. Вперед, черти!

21 июня 2026 года, г. Стенфорд, Вирджиния, дом Бориса

– Ройзельман, выходи! – заорал Тед, едва они вошли в дом. – Выходи, подлый трус!

Фишер зашипел на него:

– Да тише ты!

– Зачем? – удивился Тед. – Ройзельман здесь, он уже нас ждет. Дом нам незнаком, Фрэнк сидит в машине, полумертвый от страха, и в этом состоянии он нам не помощник. Если Ройзельман затаился – все равно мы его не найдем, так что пусть знает, что мы готовы к его нападению. Ройзельман – подлый трус, голова как арбуз!

– Как ребенок, ей-Богу, – хихикнул Гарри. – Где, Фрэнк говорил, вход в этот подвал?

– Сюда, и направо, – хоть Тед и сказал, что дом ему незнаком, ориентировался он в нем так, словно Борис по субботам его приглашал сюда на пинту чая. – Ага, смотри, они здесь проходили.

На ступенях, ведущих в подвал, валялась какая-то бумажка (поднимать ее Тед не стал), очевидно, попавшая сюда совсем недавно. Кроме того, в подвале горел свет.

В руках у Теда появился пистолет – плоский «Маузер С96» со стомилиметровым стволом.

Они зашли в подвал, и Гарри даже присвистнул:

– А он неплохо тут все обустроил! Лаборатория не хуже, чем у нас в Ричмонде, ей-Богу…

– Это там холодильник? – спросил Тед, ткнув пальцем в сторону помещения с двойной дверью из тяжелых металлических полос.

Гарри придержал его за локоть:

– Туда не ходи, там красная зона. Без спецкостюма заходить туда не стоит.

– А разве Янус нас не защитит? – поинтересовался Тед.

– Кто его знает, что там Борис нахимичил, – пожал плечами Гарри. – Защитить-то защитит, но во время иммунной реакции ощущения не всегда приятные.

– Ясно, – кивнул Тед, пристально глядя на пол. – Но там их все равно нет. Борис заходил внутрь, но потом вышел, причем, судя по походке, у него там кроме ужасных болячек была припасена бутылочка вискаря. Бухать в окружении смертоносной заразы – я начинаю уважать этого парня… держись за мной, нам туда.

Они прошли по коридору и вошли в приоткрытую дверь. Вернее, сначала в помещение осторожно заглянул Тед, а потом он отсигналил Гарри: чисто, мол, заходим.

– Ничего не понимаю, – Тед был, откровенно говоря, сбит с толку.

Он стоял в помещении, заставленном пустыми клетками и стеллажами, на которых теснились упаковки кормов, подстилки и прочих зоотоваров. Задняя стена помещения была из металла, с плотно пригнанной, как у красной зоны, дверью, над которой мигала лампочка. Рядом с дверью был терминал, показывающий серую рябь.

– Они вошли сюда и обратно не выходили. Может, они за той дверью? Что там, как ты думаешь?

– Холодильник, – ответил Гарри. – Камера шоковой заморозки, если точнее.

– Они прячутся от нас в холодильнике? – удивился Тед.

– Это невозможно, – ответил Гарри. – Судя по индикатору над дверью, внутри сейчас минус сто девяносто восемь градусов, – Гарри коротко хохотнул, – теперь я понимаю, почему у Бориса денег не было. Он в оборудование вложил несколько миллионов, как минимум.

Он обошел Теда слева и подошел к терминалу.

При его приближении тот сменил серую рябь на компактное меню.

Гарри коснулся одной из клавиш, и меню исчезло, а на его месте появилась панорама камеры, заполненной темной жидкостью, в которой, в позе эмбриона, плавало человеческое тело.

Фишер вздохнул:

– Requiescat in pace… не ожидал. Похоже, одной проблемой у нас с тобой стало меньше: Борис мертв.

– Ты уверен? – спросил Тед.

Гарри кивнул:

– Как в том, что с утра поел. Шоковая заморозка – умно, ничего не скажешь. Ройзельман может многое. Он может воскресить тело, которое уже начало разлагаться – это всегда было его мечтой, сам понимаешь. Но вывести Бориса из его нынешнего состояния он не может – потому, что его вирионы внутри Бориса заморозились вместе с ним.

– Ройзельман… мертв? – с недоверием спросил Тед.

Гарри отрицательно покачал головой:

– Борис был первым, но не единственным носителем. Ройзельман жив, но ослаблен. И это для нас хорошо. Охотник и дичь поменялись местами: ему надо забрать тело Бориса, а мы будем ждать его здесь.

– А я думал присоединиться к Алеку, – разочарованно сказал Тед, пряча пистолет куда-то под куртку. – Конечно, от меня на поле боя толку мало, но…

Он развернулся, чтобы выйти из помещения, но его остановил голос Гарри:

– Кстати, давно хотел тебя спросить…

– Что? – Тед обернулся к Гарри и увидел, что в руках у него небольшой пистолет, нацеленный Теду в грудь.

Пистолет был не особо мощный, тоже «Маузер», но HSK, под короткий патрон; к тому же Тед был уверен, что Гарри – никудышний стрелок, но…

Расстояние было идеальным, чтобы попасть даже с плохим глазомером. И слишком большим, чтобы попытаться выбить оружие до того, как Гарри спустит курок.

– Тедди-бир, ты всегда был мне другом, – сказал Гарри, слегка улыбаясь. – Не знаю, нравится ли тебе то имя, которое придумала Джинна. Ты ей всегда напоминал плюшевого медвежонка. Может, тебя обижает такое обращение?

– Гарри, – мягко сказал Тед, – осторожно перенося вес на другую ногу, может, и получится что-то сделать, пусть и с риском. – Ты в своем уме? Ты меня четверть века знаешь, я хоть раз на тебя обиделся?

– Люди меняются, – ответил Фишер, – а ты – настоящий джентльмен. И ты умеешь хранить тайны. Ты ведь из ЦРУ. И, как я понял, ты даже круче ЦРУ. Я в тебе не ошибся – ты, действительно, лучший из лучших, Тед. Самый крутой. Круче тебя только звезды, да?

– Выше, – поправил его Тед. – Гарри, к чему этот поток комплиментов?

– Скажи мне, – мягко спросил Гарри, – может, тебе больше нравится, когда тебя называют просто Тед? Или, скажем… Федья?

21 июня 2026 года,

а/б Скотт, окрестности г. Спрингфилд, Иллинойс

Взрывы не остановили армию Бриггса. Его боевые машины, потеряв несколько единиц, продолжали брать авиабазу в кольцо.

– Ну что, насмотрелся? – спросил Ройзельман. Хосе кивнул. – Скомандуй пилоту взять курс на Ричмонд.

– Зачем? – спросил Хосе.

– У меня осталось там одно неоконченное дело, – ответил Ройзельман. – Бриггс справится и без нас.

– Ну что ж, Ричмонд, так Ричмонд, – кто он такой, чтобы спорить с богом?

Его богу нужно в Ричмонд? Да будет так!

И Хосе потянулся за гарнитурой.

⁂

В две тысячи двадцать четвертом году во флот начали поступать беспилотники FQ-14 «Хантер-киллер». Небольшие, размером с ракету ближнего боя, медленные, поскольку двигались с помощью электромотора, они сбрасывались пилотами и барражировали в воздухе, отыскивая цель и поражая ее боевой частью весом всего в пятьдесят килограмм в самое чувствительное место – в двигатель, на который они наводились с помощью инфракрасной головки самонаведения.

«Охотники-убийцы» имели один секрет – они были снабжены ускорителем, на несколько секунд превращавшим их в гиперзвуковое оружие. Для перехвата, скажем, истребителя, этого вполне хватало.

У «Хантер-киллера», сброшенного «Хорнетом» с авианосца «Энтерпрайз» почти закончился заряд батареи, когда рядом возникло не слишком яркое тепловое пятно. Это был последний шанс маленького убийцы, и он использовал его сполна, даже не узнав, что поразил не турбину истребителя, а воздуховод большого транспортного вертолета.

⁂

Кардинал Хосе так и не отдал приказ пилоту. Сверкнула вспышка, и пол кабины встал дыбом.

Потеряв равновесие, Хосе со всей дури впечатался в шпангоут вертолета и вырубился, не зная, что осколки «Хантер-киллера» не только разрушили мощный, но легкий двигатель геликоптера, но и убили его пилота, и винтокрылая машина, сорвавшись в штопор, планировала к земле, медленно, но с ускорением.

Ночь с 20 на 21 июня 2026 года,

г. Чикаго, Иллинойс

Однажды Людовик Д’Эвре, талантливейший инженер – киберпротезист, пришел к другу со своим горем. Его дочь сразила саркома кости.

Диагноз был поставлен поздно, и болезнь зашла в стадию, когда любое вмешательство уже невозможно. Клодия умирала.

Друг Людовика был талантливейшим биологом, но находился в опале. Его лишили всех званий, у него отняли все награды – все потому, что он делал опыты на живых людях. И он решил помочь своему Людовику, но не из жалости, а исходя из своих личных целей.

Он замедлил течение болезни, законсервировал ее, и девушка жила… а в ней жила болезнь. Ройзельман не спешил ее лечить, а Клодия была слишком слаба, чтобы убить себя, как ей того хотелось, поскольку ее жизнь была сплошным мучением. А Ройзельман следил за тем, чтобы у нее не появлялось такой возможности.

И все-таки, за всем не уследишь. Клодии удалось вытащить скрепку из задней стенки тумбочки у ее кровати, а затем – сунуть эту скрепку в розетку с мощным вольтажом – розетка использовалась для подключения диагностического оборудования.

Когда Ройзельман и д’Эвре примчались в ее палату, Клодия была мертва.

Людовик д’Эвре был безутешен, как может быть безутешен рано овдовевший мужчина, потерявший единственную дочь.

Разум у него помутился, но навыки никуда не делись. Он использовал тело своей дочери для того, чтобы создать первого в мире и единственного в своем роде киборга.

Новая Клодия сохранила память и характер старой, но они словно существовали вне ее. Клодия была другим человеком, и тот человек умер. Умер, и требовал отмщения.

Сейчас в теле Клодии с потоком крови переносились вирионы Ройзельмана, но они не могли ни контролировать ее, как Бориса, ни даже «слушать», как других, получивших любой из штаммов Януса. Хотя Ройзельман был уверен в обратном. Но нельзя подслушать того, кто уже умер.

У мертвецов свои секреты.

Когда ее наношпионы подсказали, что Борис заснул, Клодия вытянулась на постели.

Несколько минут она дышала быстро и глубоко, насыщая тело кислородом, а затем прикрыла глаза, расслабилась, выждала двенадцать ударов сердца…

И умерла. Ее сердце остановилось, ее дыхание замерло, кровь стала замедляться, поскольку вечный мотор не подталкивал ее больше ни по большому, ни по малому кругу кровообращения…

Мертвец идет.

Мертвая Клодия встала с постели и пошла к выходу из комнаты.

Специальные имплантаты ее отца окутали ее полем, препятствующим обнаружению ее любыми техническими устройствами. А люди не могли ее увидеть по совершенно другим причинам.

Впрочем, она старательно избегала встреч с другими людьми и осторожно покинула церковь через полуподвал, где были ворота, куда опускали гроб, чтобы доставить его в храм для отпевания.

Идеальный выход для мертвеца.

Она перемахнула через забор, приземлилась, почувствовав головокружение, включила сердце и вдохнула. Воняло разложением, но ей было все равно. Она побежала прочь от оскверненной культом Ройзельмана церкви.

Пробежав несколько кварталов, Клодия наткнулась на стоянку и пошла между рядов машин. Ее интересовали крупные – джиппы, минивэны.

Она приоткрывала горловины топливных баков, проверяя с помощью имплантированного радиодальномера уровень топлива.

Наконец, она нашла брутальный дизельный джип, чей бак был залит под завязку.

Чтобы добраться до Стенфорда, штат Вирджиния, этого хватит.

Сноски

1

Harry M. Melkin, DSW.

2

От слова Θάνατος (греч.) – смерть.

3

Язык мой – враг мой (лат).

4

Мужской характер (жарг. исп).

5

Santo inganno (лат) – благочестивый обман, ложь во спасение.

6

Профессор употребил слово looser, Тед на ходу придумал несуществующее слово unluser.

7

Дети R – дети, появившиеся на свет в результате грандиозной аферы Ройзельмана, за которую его, собственно, и казнили. См. роман Олега Роя «Страх».

8

Игра слов – Rosuell man напоминает фамилию Ройзельман. Розуэл, Нью-Мексико – авиабаза, на которой (по мнению конспирологов) исследуют пришельцев.

9

Редкая купюра. Первый тираж тысячедоларовых банкнот регулярного обращения был выпущен с литографией Джорджа Флойда, ставшего символом американских протестов двадцатых годов. Впоследствии его заменили на более нейтральное изображение Мартина Лютера Кинга.

10

БИП – Боевой Изолированный Пост – автономный центр управления, оснащенный системами жизнеобеспечения и РХБЗ.

11

Блажен муж, иже скоты милует, а недра нечестивых сердец жестоки (Притчи 12:10, лат.).

12

47 кг.

13

Пока живу, мечтаю (лат.).

14

Джеральд Форд. Стал Президентом США в 1977 году.

Content

Олег Рой
Будем как боги

Часть I: Алхимик

Часть II: Некромант

Часть III: Лжепророк

Сноски