Ольга Погодина

Пржевальский

Москва

Молодая гвардия

2023

Выражаю огромную благодарность Жанне Ивановской — за неизменную поддержку и ценные советы, Нике Батхен — за события и встречи, с которых все началось, Игорю Ежову — за поездку в Пржевальское, Антону Баргелю — за помощь в трудную минуту, Д. К. и Т. С. — за биение жизни, а также Ирине Анатольевне Майоровой, заведующей домом-музеем Н. М. Пржевальского, Вадиму Эрлихману, редактору этой книги, сотрудникам Российской государственной библиотеки.

© Погодина О. В., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

* * *

Посвящаю эту книгу моему отцу Владимиру Константиновичу Погодину

Предисловие. Великий неизвестный

Мы все о нем слышали. Но за бурными событиями, выпавшими на долю России за последние 150 лет, масштаб личности этого по-настоящему великого человека был незаслуженно забыт. На современных картах больше не найти многие названия, которые он давал озерам и горным хребтам по праву первооткрывателя: озеро Русское и озеро Экспедиции, хребет Московский, гора Кремль и гора Шапка Мономаха. Город, названный его именем в 1889 году указом императора Александра III, снова переименован в Каракол. Овации, которыми его встречали по возвращении из путешествий восторженные почитатели, стихли; императорские почести, которыми он был отмечен, забылись вместе с именами великих князей и княгинь. Но и приглушенного отсвета той далекой славы достаточно, чтобы потомки ощущали гордость за то, что этот человек родился на нашей земле и посвятил жизнь служению России.

В личности знаменитого человека всегда интересен вопрос, что сделало его таким, каким он стал. Характер? Гены? Стечение обстоятельств? Люди ли создают эпоху или эпоха — людей?

Эпоха, в которую жил Николай Пржевальский, была временем расцвета Российской империи. В советское время этот период истории преподносился сквозь призму классовой борьбы, но сейчас, опустив идеологические оценки, мы можем сказать, что это было время бурных перемен, тектонических сдвигов в социальном устройстве. И, без всякого сомнения, время высоких идеалов, вдохновлявших людей так, как мы в нашей современности с трудом можем себе представить.

Цель этой книги — вернуть современникам человека, оказавшего громадное влияние на историю нашей страны. Без Н. М. Пржевальского Россия не была бы той, которую мы знаем.

О нем написано много, ведь он стал всемирно знаменит еще при жизни. Им восхищались, им вдохновлялись, ему подражали. Только отчеты самого Пржевальского о его путешествиях — это пять полноценных, великолепно написанных книг. Первая его биография вышла меньше через 2 года после его смерти, всего их насчитывается более десятка только в нашей стране. И это не считая многочисленных отзывов, упоминаний, зарубежных трудов, статей на страницах периодических изданий, научных работ, посвященных самому Пржевальскому непосредственно или основанных на материалах его исследований, ценность которых была осознана в полной мере намного позже. Объем этой книги слишком мал, чтобы рассказать о нашем герое все, что заслуживает внимания.

Поэтому, в отличие от других его биографий, на страницах этой книги я сосредоточилась на том, чтобы читатель максимально услышал подлинный голос самого Пржевальского — и удивился тому, как легко он смог бы перешагнуть разделяющее нас время.

Часть первая. Начало пути

Глава первая. Юные годы

Россия перед рождением Пржевальского. — Загадка даты рождения. — История рода Пржевальских. — История семьи Елены Каретниковой. — Знакомство и женитьба родителей. — Сын Александра II? — Загадка рождения. — Спартанское детство. — Рождение охотника. — Гимназические годы. — «Воин без страха». — Прощание с домом.

Военная и научная карьера Пржевальского приходится на вторую половину XIX века — пожалуй, самое блестящее время в истории Россиийской империи.

Европу для России в то время олицетворяла Франция. Именно Франция в лице Наполеона всего за четверть века до рождения нашего героя вторглась в Россию — и была побеждена, побеждена сокрушительно, когда русские полки вступили в Париж, порождая ужас и восторг в сердцах обывателей. В первой половине столетия гордость этой великой победы еще наполняла сердца русского дворянства. Этому способствовало то, что к России с начала века начали активно присоединяться новые земли. После Заграничного похода 1813–1814 годов в состав империи вошла большая часть Польши, по итогам русско-шведской войны (1808–1809) — Финляндия, русско-турецкой войны (1806–1812) — Бессарабия, русско-персидской войны (1804–1813) — часть Азербайджана и Дагестан.

Первая половина XIX века была необычайно богата на подлинно легендарных исторических личностей, ставших образцами сильного человека, патриота и защитника родины. Такими личностями были, например, знаменитые полководцы М. И. Кутузов, П. И. Багратион, М. П. Ермолов, другие герои Отечественной войны. Взлет национального самосознания способствовал необычайному расцвету русской культуры, подарившей нам Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Тургенева, Островского, Глинку, Даргомыжского. В 1818 году выходит «История государства Российского» Н. М. Карамзина, оказавшая огромное влияние на современников. В 1826 году Н. И. Лобачевский создает новую, неевклидову геометрическую систему. Это и время великих первопроходцев. В 1803–1806 годах. И. Ф. Крузенштерн и Ю. Ф. Лисянский первыми из русских мореплавателей совершили кругосветное путешествие, открыв ряд островов в Тихом океане. А в 1820 году Ф. Ф. Беллинсгаузен и М. П. Лазарев в ходе своего кругосветного путешествия открыли целый неизвестный материк — Антарктиду.

Имена этих великих первооткрывателей, ученых, писателей и полководцев уже вошли к культурную среду и сформировали ее к тому моменту, когда 31 марта (12 апреля по новому стилю) 1839 года родился будущий великий путешественник и естествоиспытатель Николай Михайлович Пржевальский.

Во времена рождения и становления нашего героя стремительно расширяющейся российской империей правил Николай Александрович, император Всероссийский с 1 декабря 1825 по 2 марта 1855 года, царь Польский и великий князь Финляндский, третий сын императора Павла I и Марии Федоровны, родной брат императора Александра I и отец Александра II. Что характерно, самой часто приводимой его цитатой являются слова: «Где раз поднят русский флаг, там он уже спускаться не должен».

Возможно ли, что первенец семьи Пржевальских был назван в честь императора? В истории семьи по обеим линиям это имя прежде не встречалось. Бесспорно, имя оказывает большую роль в формировании личности. Будучи назван в честь императора, юный Николай мог с детства ощущать идею великого служения и пронести это чувство через свою жизнь.

Приведенная дата рождения Пржевальского является общепринятой и указывается большинством его биографов. Вместе с тем заведующей домом-музеем Н. М. Пржевальского Е. П. Гавриленковой проведено исследование[1], в результате которого найдена запись в церковно-приходской книге, где датой рождения указано 1 апреля. Однако биографы Пржевальского приводят дату 31 марта, поскольку ее неоднократно указывал в своих дневниках сам Пржевальский. Дата эта представляется более достоверной, так как в приходской книге запись могла быть сделана с опозданием, а Пржевальский, как показывают его многочисленные дневники и исследования, был человеком исключительно точным и не мог случайно ошибиться с указанием даты своего рождения. Вероятнее всего, называя эту дату, он основывался на том, что рассказала ему мать или няня Ольга Макарьевна — женщины, которым он безгранично доверял.

В семье его по обеим линиям мужчины несколько поколений несли военную службу. Отец, Михаил Кузьмич Пржевальский (1803–1846), происходил из древнего, но небогатого шляхетского рода, осевшего на Смоленщине. Начало роду Пржевальских положил в середине XVI века казак Корнила Анисимович Паровальский (по некоторым источникам — Паровал). Он поступил на польскую службу, где принял фамилию Пржевальский. 28 ноября 1581 года королем Стефаном Баторием за отличие в боях под Великими Луками казацкий ротмистр Корнила Пржевальский «возведен в дворянское достоинство на вечные времена и жалован гербом». На красном поле герба изображен натянутый лук с направленной вверх стрелой и шлем с тремя страусовыми перьями. В 1589 году именным указом Стефан Баторий жалует новому дворянину «пять служб людей»: в Суражской волости — Шищинку, Юдуневскую и Островскую, в Велижской волости — Пустовскую и Бобовую Луку.

Касательно происхождения основателя рода исследователи расходятся. Первым, кто изложил родословную Н. М. Пржевальского, был его биограф Н. Ф. Дубровин[2], написавший, что «Пржевальские ведут свой род от запорожского казака Корнилы Анисимовича Паровальского, поступившего в польскую службу и принявшего впоследствии фамилию Пржевальский». Эту версию повторяет большинство его биографов. Однако потомки рода Пржевальских провели собственное расследование. В статье Н. Пржевальского и Л. Пржевальской «Первый дворянин рода»[3] утверждается, что Корнила родился в семье витебского мещанина Онисима (Анисима). Витебск до первого раздела Речи Посполитой (1772) входил в ее состав, что делает логичным участие основателя рода в войнах под предводительством Стефана Батория и пожалование ему шляхетского звания.

Связь Пржевальских со Смоленской землей начинается с Казимира Фомича Пржевальского — представителя седьмого колена от родоначальника фамилии. Приняв православие и перекрестившись в Кузьму, он бежал из Полоцкой иезуитской школы, так и не окончив ее. Сначала жил в родовом имении Скуратове Витебской губернии, где женился на Варваре Терентьевне Красовской. Здесь в семье родились двое сыновей — Иероним (1802–1863) и Михаил (1803–1846). Потом Кузьма Фомич служил в городах Старице, Вышнем Волочке, Весьегонске Тверской губернии. В этот период родились сын Алексей (1823) и две дочери — Елена (1827) и Аграфена. В 1824 году он вышел в отставку, работал в канцелярии Тверского дворянского депутатского собрания в чине коллежского регистратора, имел усадьбу в Старицком уезде. На Смоленщину он попал уже в конце жизненного пути, устроившись управляющим у помещика Палибина неподалеку от деревни Кимборово в бывшем Ельнинском уезде.

В роду были сильны воинские традиции. Брат Кузьмы Фомича, Франц Фомич, также служил в русской армии. В послужном списке майора Франца Фомича Пржевальского значится, что он отличился в 1812 году при Тарутине, за что был награжден орденом Анны 4-го класса. Затем он участвовал в боях при Малом Ярославце и Вязьме, был ранен под Дорогобужем, а после излечения вторично ранен в 1813 году при взятии города Калиша.

Михаил Кузьмич Пржевальский, отец великого путешественника, родился в 1803 году. Четырнадцати лет поступил юнкером в бывший 4-й карабинерский полк; в том же году произведен в портупей-юнкера, а через три года (в 17 лет) вышел в отставку. В январе следующего 1821 года снова поступил на службу сначала в Бородинский, затем в Белевский пехотные полки. В 1824 году произведен в прапорщики с переводом в Эстляндский полк. В 1834 году, уже в чине поручика, переведен в Невский морской полк. Участвуя в 1831 году в подавлении Польского восстания, заболел воспалением глаз и болезнью легких. Лечился в клинике при Виленской медико-хирургической академии. Лечение было безуспешным, и оставаться на военной службе стало невозможно. Уволенный 10 мая 1835 года в отставку с пенсией в размере двух третей оклада в чине штабс-капитана, Михаил Кузьмич в возрасте 32 лет поселился у отца в имении Палибиных.

Недалеко от имения находилось село Кимборово, принадлежавшее Алексею Степановичу Каретникову, дочь которого Елена привлекла внимание Михаила Кузьмича. Мать знаменитого путешественника Елена Алексеевна Пржевальская (1816–1877), происходила из богатой семьи помещика. Ее отец, Алексей Степанович Каретников (до 1808–1842) был дворовым помещика Тульской губернии. Будучи отдан в солдаты, уже через пять лет сделался магазин-вахтером, а затем был переведен в фельдъегерский корпус. В 1805–1808 годах он находился в свите императора, а в 1809-м был переведен в гражданскую службу с чином коллежского регистратора (этот титул давал право на дворянство). В XIX веке это было редкостью — должно быть, его заслуги на ратном поприще были совершенно исключительными. Впрочем, существует версия, что Каретников получил дворянство за доставку важных депеш для императора Александра I, благодаря чему неоднократно бывал в Западной Европе.

Еще один биограф Пржевальского, А. В. Зеленин, пишет, что Алексей Степанович был «большого роста и обладал красивой наружностью. Женился он на женщине также не родовитой, дочери тульского купца, которая с своей стороны отличалась крепким здоровьем и красивою наружностью. В Петербурге у него отведена была особая комната, в которой собрано было множество птиц, а другая комната была предназначена для помещения обезьян»[4]. Биограф предполагает, что именно от деда по матери, с его опытом заграничных поездок и любовью к животным, унаследовал Николай Михайлович черты своего характера.

В Петербурге Алексей Степанович женился на Ксении Ефимовне Демидовой. У них было четыре сына: первенец (имя неизвестно), Александр, Гавриил, Павел — и три дочери: Елизавета, в замужестве Завадовская; Александра, в замужестве Потемкина; Елена, в замужестве Пржевальская. Сыновья окончили коммерческое училище, дочери — престижный пансионат Зейдлер в Петербурге. Один из сыновей, Павел Алексеевич Каретников, станет основным наперсником для рано осиротевших племянников и фактически заменит Николаю Пржевальскому рано умершего отца.

В 1830-х годах А. С. Каретников купил на Смоленщине у помещика Лесли сельцо Кимборово, в котором было 160 ревизских душ с 1200 десятинами земли, поселился в нем и занялся хозяйством.

Первое время Михаил Кузьмич очень не нравился семейству Каретниковых. Родители Елены, удачно выдавшие замуж старших дочерей, не слишком поощряли это знакомство. Автор биографии Пржевальского в «павленковской» серии «ЖЗЛ» М. А. Энгельгардт пишет: «Отставной поручик, бедный, болезненный и некрасивый (он был высокого роста, худой, бледный, с мутными глазами и колтуном на голове) не мог назваться завидным женихом. Тем не менее, увлечение было взаимным, и родители Елены Алексеевны, возмутившиеся было притязаниями Пржевальского и отказавшие ему от дома, в конце концов уступили и согласились на брак»[5], который явно считали мезальянсом. И у них, судя по всему, были основания так считать — никаких следов наследства и участия родственников Михаила Кузьмича в жизни молодой семьи впоследствии не обнаруживается. Тем не менее в 1838 году брак состоялся. Венчались в церкви ближайшего села Лобкова, а праздновали свадьбу в Кимборове.

Таковы основные факты, связанные с происхождением великого путешественника. Однако, как и вся последующая его жизнь, рождение Пржевальского стало почвой для легенд, одна из них утверждает, что на самом деле его отцом являлся… император Александр II!

Что ж, приведем одну из версий этой захватывающей легенды:

«В июле 1837 года Василий Андреевич Жуковский, сопровождавший в поездке по России 19-летнего наследника престола (будущего императора Александра II), прибыл в Воронеж. Посетили губернскую гимназию, встречались и беседовали с поэтом А. В. Кольцовым, гуляли с ним по улицам города. Об этой встрече русских поэтов сообщает мемориальная доска, установленная на доме, принадлежавшем в прошлом веке дворянам Тулиновым (проспект Революции, 30). Сохранилось несколько рисунков В. А. Жуковского с изображением видов Воронежа в 1837 году.

В этом путешествии на В. А. Жуковского была возложена нелегкая обязанность — присматривать за наследником, чтобы тот неукоснительно выполнял все наставления царственного батюшки. Но в родных местах Воронежской губернии Василий Андреевич не удержался от соблазна посетить своих близких. На три дня он оставил кортеж наследника, который отправился по намеченному маршруту в Смоленск. Его путь лежал через Починок и Кимборово, где решено было заночевать 13 июля перед въездом в Смоленск.

Здесь, в Кимборово, у великого князя случился довольно быстрый роман с местной красавицей Еленой Алексеевной Каретниковой. Они познакомились на ужине в доме ее отца — Алексея Степановича Каретникова. Знакомство продолжилось в Смоленске на балу 15 июля в частном доме. Красивая, хорошо образованная девушка очень понравилась великому князю Александру Николаевичу. И в те жаркие дни середины июля 1837 года ярко вспыхнул огонь взаимной страсти, помешать которой был не в силах никто. Впечатлительная душа девятнадцатилетнего Александра Николаевича была покорена. В ней не осталось и следа от тех петербургских романов, против которых так был царственный батюшка Николай Павлович. Лечение путешествием и временное отсутствие Жуковского оказалось весьма кстати, как для наследника престола, так и для России. Помазанник Божий Николай Павлович знал, что делал, отправляя сына в дальнюю дорогу…»[6]

В этой легенде прекрасно всё, кроме того, что в этом случае беременность Елены Алексеевны длилась… год и девять месяцев!

Следом за Николаем (31.03.1839) в семье Пржевальских появляются сыновья Владимир (06.07.1840–26.01.1900), Евгений (15.01.1844–10.09.1925) и дочь Елена (17.05.1846).

В 1840 году А. С. Каретников подарил дочери Елене Пржевальской небольшое сельцо Отрадное. Отрадное, как и Кимборово, располагалось на одном из притоков реки Россожи в ее верховье и имело одноименное с ним название. Отрадное упоминается среди населенных пунктов Смоленщины с середины XVIII века. По переписи 1859 года сельцо насчитывало всего два двора с 16 жителями (7 душ мужского и 9 душ женского пола). Примерно в это время скончалась сестра Елены Алексеевны, оставив ей по завещанию 2500 рублей. На эти деньги решено было построить новую усадьбу, куда в 1843 году переехала из Кимборова семья Пржевальских. Усадьба Отрадное на всю жизнь станет для Николая родным домом — местом, к которому он будет стремиться душой из будущих странствий.

Усадьба в Отрадном не сохранилась до наших дней. Место, где она ранее находилась, установила бывшая заведующая домом-музеем Пржевальского Е. П. Гавриленкова.

В 1842 году, когда Николаю было всего три года, умер его дед, отец Елены Алексеевны. Незадолго перед смертью он разделил Кимборово на несколько частей, содержащих по 35 ревизских душ. Елене Каретниковой-Пржевальской достались три части.

Елена Алексеевна была довольно жесткой, умной и энергичной женщиной и умело вела хозяйство. Здоровье же Михаила Кузьмича, как уже говорилось, было подорвано на военной службе — он страдал болезнями легких и воспалением глаз. Вскоре после рождения дочери болезнь его обострилась и на 42-м году жизни 27 октября 1846 года он умер. Его вдове на тот момент исполнилось тридцать лет, а Николаю, ее первенцу — семь.

Еще при жизни Михаила Кузьмича в дом Пржевальских переехал брат Елены Алексеевны Павел Алексеевич, ставший для ее сыновей первым наставником после того, как они вышли из младенческого возраста.

О детстве Пржевальского замечательно написано у М. А. Энгельгардта в его биографическом очерке, изданном более ста лет назад:

«Вторым лицом после барыни была нянька Макарьевна, она же ключница и экономка — тип, не раз изображавшийся в нашей литературе: преданная до самозабвения господам, сварливая и злая для своей братии — крепостных. Пуще всего допекала она дворовых девушек, строго наблюдая за их поведением (сама она осталась незамужней) и донося барыне в случае „греха“. Виновную выдавали за первого попавшегося мужика — по уставу старопомещичьей морали. Она смотрела за паничами, баловала их, подкармливала сластями и яблоками, рассказывала сказки и так далее. „Из всех сказок, — говорит Пржевальский, — особенно нравилась мне, мальчику непокорному и шаловливому, `Иван, великий охотник`; бывало, как только закапризничаю, нянька и говорит: `Хочешь, я расскажу тебе об Иване, великом охотнике?` — и я тотчас стихаю“. Пржевальский любил ее и со свойственным ему постоянством в привязанностях сохранил эту любовь в течение всей жизни. Он не замечал ее злобного отношения к окружающим, но высоко ценил ее нелицемерную преданность господам, какой не встретишь „в нынешнее огульно развратное время“, как он выражался. „Рос я в деревне дикарем, — рассказывает он, — воспитание было самое спартанское, я мог выходить из дома во всякую погоду“. Дети мокли под дождем, бегали по снегу, гуляли одни в лесу, где водились и медведи, лазили по деревьям — словом, пользовались большою свободой. Но и потачки им не давалось: мать относилась к ним очень строго, розги играли выдающуюся роль в ее педагогике, и будущему путешественнику досталось их немало: он уродился порядочным сорванцом, и за свои проказы получал неукоснительное воздаяние по предписаниям Домостроя. Это, впрочем, не портило семейных отношений: напротив, Пржевальский нежно любил свою мать и всегда вспоминал о ней с благодарностью. Она да нянька Макарьевна — едва ли не единственные женщины, к которым он, заклятый женоненавистник, относился с искренним уважением.

Воспитание и окружающая среда имеют большее или меньшее значение для человека в зависимости от его прирожденных свойств. Одни поддаются внешним воздействиям легче, другие труднее: Пржевальский принадлежал к числу последних. Натура стойкая, неподатливая, упорная — он с юных лет обнаруживал замечательную самостоятельность и всегда был „сам по себе“. Но и самые неподатливые люди не могут вполне освободиться от внешних влияний. „Спартанское воспитание“ не прошло для него бесследно: некоторая грубоватость характера, неприятно поражавшая многих, кто сталкивался с ним впоследствии, развилась под влиянием грубой среды.

На пятом году засадили его за ученье — в день пророка Наума, 1 декабря, потому что „пророк Наум наставляет на ум“. Учителем был дядя Павел Алексеевич, брат Елены Алексеевны, промотавший собственное имение и приютившийся у сестры. Человек беспечный и страстный охотник, он представлял легкомысленный элемент в их суровой, ветхозаветной семье, но имел благотворное влияние на своих питомцев (Николая Михайловича и его брата Владимира), обучая их не только грамоте и французскому языку, но также стрельбе и охоте. „Сначала стрелял я из игрушечного ружья желудями, — рассказывает Пржевальский. — Потом из лука, а лет в двенадцать получил настоящее ружье. Руководителем в охоте был мой дядя, Павел Алексеевич Каретников, который, помимо охоты, имел другую страсть — запивал время от времени, и тогда на охоту не ходил“. Под его влиянием развивалась в мальчике рано пробудившаяся любовь к природе, превратившаяся наконец в истинную страсть и создавшая из него путешественника-натуралиста»[7].

Здесь нужно сказать несколько слов об охоте — истинной страсти Пржевальского, которая, как мы видим, зародилась в нем с самого детства. Что представляла собой охота в жизни русского помещика тех лет, можно представить по ярким книгам замечательных современников, вышедшим примерно в это время и вошедшим в золотой фонд русской литературы, — И. С. Тургенева «Записки охотника» (издавались в 1847–1851 годах в журнале «Современник») и С. Т. Аксакова — «Записки об уженьи рыбы» (1846) и «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» (1852).

В 1852 году Николаю было 12 лет и, судя по всему, вряд ли его семья выписывала издания, в которых выходили эти произведения. Но в них выражены то же глубокое знание природы, та же любовь к ней, которые Пржевальский пронесет через всю жизнь. Именно эта страсть во многом направила его к великой цели. «Русская пословица говорит глубоко и верно, что охота пуще неволи… Все охоты: с ружьем, с собаками, ястребами, соколами, с тенетами за зверьми, с неводами, сетьми и удочкой за рыбою — все имеют одно основание. Все разнородные охотники должны понимать друг друга: ибо охота, сближая их с природою, должна сближать между собою», — пишет С. Т. Аксаков.

Определяющее влияние детских лет на личность Пржевальского отмечает и крупнейший русский географ, многолетний руководитель Русского географического общества П. П. Семенов-Тян-Шанский:

«Всему высокому, всему прекрасному научился богато одаренный юноша в лоне матери-природы; ее непосредственному влиянию обязан он и нравственною чистотою и детскою простотою своей прекрасной души, и тонкою наблюдательностью своего ума, и своею неутомимою силою и энергиею в борьбе с физическими и духовными препятствиями, и замечательным здоровьем души и тела, и беспредельною своею преданностью науке и отечеству. В течение всей дальнейшей своей жизни Н. М. Пржевальский не разорвал своей связи с своею смоленскою родиною, с тем дорогим ему уголком земли, где прошло его беззаботное детство, где природа в юношеские его годы выработала из него, почти без посторонней помощи, все то, что сделало его одним из самых выдающихся деятелей своего времени и своего Отечества».

Домашнее обучение в доме Пржевальских между тем проходило не особенно успешно и тем удивительнее для нас будут последующие успехи юношей — всех троих.

Личность Пржевальского в силу его громадных заслуг перекрыла в глазах потомков достижения его братьев. Тем не менее брат Владимир стал одним из самых блестящих юристов своего времени, соперничавших со знаменитым Ф. Н. Плевако, а младший брат Евгений — не менее знаменитым математиком, преподавателем, автором известного учебника геометрии[8], а также генерал-майором.

В 1849 году 10-летнего Николая отправили учиться в Смоленскую гимназию, о чем также рассказывает в своей книге М. А. Энгельгардт:

«Года через два стали приглашать учителей-семинаристов, которые, впрочем, плохо соответствовали своему назначению и часто менялись. Наконец попался сносный ментор, подготовивший мальчиков в училище. Мать хотела отдать их в кадетский корпус, но это не удалось, и она отправила их в Смоленск, где они были приняты во второй класс гимназии. В Смоленске вели они очень скромную жизнь, помещаясь на квартире, стоившей два рубля в месяц, под присмотром крепостного дядьки Игната, который водил их в гимназию и сопровождал на прогулках. Николай Пржевальский был хорошим товарищем, но близких друзей не имел. Сверстники невольно подчинялись его влиянию: он был коноводом своего класса. Он всегда заступался за новичков — черта, свидетельствующая не только о великодушии, но и о независимом характере: в то время травля новичков считалась как бы священной обязанностью, — надо же „отшлифовать“ парня, рассуждали товарищи… Но Пржевальский, как мы сказали, был сам по себе.

Ученье давалось ему легко: он обладал изумительной памятью — качество очень важное при тогдашней системе преподавания. Нелюбимым предметом его была математика, но и тут выручала память: „ему всегда ясно представлялась и страница книги, где был ответ на заданные вопросы, и каким шрифтом она напечатана, и какие буквы на геометрическом чертеже, и сами формулы со всеми их буквами и знаками“. Живое воображение и феноменальная память определили весь склад его ума. Он, как сам выражался, мыслил образами. Суждения его о тех или других явлениях складывались непосредственно, интуитивно; он скорее смотрел и видел, чем думал и заключал. Ясный и здравый ум помогал ему быстро ориентироваться и схватывать сущность явления; книги и письма его полны метких замечаний, блестящих характеристик; но, полагаясь на первое впечатление, он нередко впадал в поверхностные суждения, образчики которых увидим ниже.

Как противовес слишком одностороннему развитию памяти и воображения, было бы полезно развитие склонности к отвлеченному мышлению, но гимназия не могла оказать влияния в этом отношении. Вакации, тянувшиеся очень долго, с мая до октября и даже ноября, мальчики проводили дома, в Отрадном. Они помещались с дядей во флигеле, куда приходили только на ночь, проводя весь день на охоте и рыбной ловле. Это была бесспорно полезнейшая часть в воспитании будущего путешественника. Под влиянием жизни в лесу, на воздухе закалялось и крепло здоровье; развивались энергия, неутомимость, выносливость, изощрялась наблюдательность, росла и укреплялась любовь к природе, придавшая всей его жизни такую своеобразную окраску.

Зато книжная сторона его воспитания сильно хромала. Литературу в доме его родителей заменяли лубочные издания, покупаемые у коробейников. В числе прочей дребедени попалась ему книжка „Воин без страха“, сыгравшая немаловажную роль в его жизни. „Написанная прекрасным языком“ и рисовавшая воинские добродетели самыми яркими красками, она произвела на него глубокое впечатление. Рассказы о севастопольских подвигах тоже кружили ему голову, и в конце концов он решил поступить на военную службу»[9].

Гимназическое воспитание кончилось в 1855 году, когда Пржевальскому исполнилось 16 лет. Лето он провел в деревне, привычно занимаясь охотой и рыбной ловлей, а осенью должен был отправиться в Москву и поступить в полк. В те времена это было целое путешествие, к которому готовились заблаговременно: ладили экипажи, закупали необходимые вещи и так далее. Как ни мечтал Николай о военных подвигах, но расставаться с родительским домом было ему тяжело. Позже он вспоминал: «Наконец наступила роковая минута. Меня позвали к матери; я вошел в залу. У большого образа теплилась лампада, а на коленях перед ним молилась моя мать. В углу стояла няня, несколько дворовых, и все плакали. „Станьте здесь и молитесь“, — обратилась ко мне и брату мать. Мы молча исполнили ее приказание. Глубокая тишина водворилась в комнате, изредка прерываемая тяжкими вздохами. Наконец мать встала и взяла образ; я подошел к ней. „Да сохранит тебя Господь Бог во всей твоей жизни“, — сказала она и начала благословлять. Этой минуты не вынесла моя переполненная душа. Долго сдерживаемые слезы разом брызнули из глаз, и я заплакал как ребенок. „Прощай, мой голубчик“, — сказала, поцеловав меня, старая няня. — „Прощайте, барин, прощайте! Дай Бог вам счастья!“ — слышалось со всех сторон. Да, это была минута тяжкого испытания; я не забуду ее никогда»[10].

Когда эта сцена рисуется в воображении, образ матери, провожающей сыновей, будет неполным без того факта, что 15 марта 1855 года родилась их сводная сестра Александра, а за год до этого Елена Алексеевна повторно вышла замуж за соседского помещика Ивана Демьяновича Толпыго, служащего Смоленской палаты государственных имуществ. Помимо дочери Александры, от этого брака родились в скором времени еще двое сыновей: Николай (1856) и Ипполит (1858). Александра Ивановна Толпыго впоследствии наследовала имение Отрадное. Надо сказать, что с отчимом, а потом и со сводными братьями и сестрой, у Николая сложились вполне добрые отношения.

Итак, детство будущего знаменитого путешественника полностью соответствовало тому занятию, которое он впоследствии выбрал. Отличительными чертами его, по свидетельствам биографов, была ярко выраженная самостоятельность, некоторая грубоватость, резкость в суждениях, неукротимая энергия и одновременно способность к глубоким душевным порывам, что проявлялось в стремлении к справедливости при защите новичков. Не из-за этого ли детского противостояния брат его Владимир, обладавший более покладистым и дипломатичным характером, выберет профессию адвоката?

По словам Владимира Михайловича, сказанным им позднее, умственное развитие его и брата началось после окончания курса гимназии. «Хотя я, — писал позднее Николай Михайлович, — отлично кончил курс гимназии, но, скажу по истине, слишком мало вынес оттуда». Тем не менее юноша окончил курс с правом на первый гражданский чин. Да и Владимир поступил в Московский университет на юридический факультет, куда из-за юного возраста был зачислен только в следующем, 1856 году. С этого момента дороги братьев надолго расходятся.

1855 год — год окончания братьями Пржевальскими гимназии и перехода во взрослую жизнь — стал переломным не только для них, но и для России в целом. Император Николай I, правивший страной с самого рождения Пржевальского, умер, а на престол Российской империи 19 февраля 1855 года взошел его сын Александр II, которого история назовет Освободителем.

Глава вторая. Смена устремлений

Начало военной службы. — Смена устремлений. — Прошение о переводе на Амур. — Предыдущие исследования Приамурья. — Поступление в Академию и переезд в столицу. — Первая научная работа и прием в члены Русского географического общества. — Участие в подавлении Польского восстания. — Определение в Варшавское юнкерское училище. — Библиотекарь. — Была ли погибшая невеста?

После отъезда из родительского имения наш герой, заядлый охотник с жестким характером, романтическим настроем, атлетическим здоровьем и спартанским воспитанием, погрузился в армейскую обстановку. Он был принят унтер-офицером в Рязанский пехотный полк. Вскоре полк из Москвы выступил в поход через Калугу в город Белев, где Пржевальский попал в особую юнкерскую команду.

Контраст между романтическими книгами, рассказами близких о славных воинских традициях предков и реальной полковой жизнью был огромен. Поскольку военных действий на тот момент не велось, офицеры занимали себя пьянством, разгулом, пустыми разговорами и бессмысленной муштрой. Все устремления, составлявшие армейскую жизнь, были Пржевальскому глубоко чужды. «Он не наш, а только среди нас» — говорили о нем другие офицеры[11].

В первую очередь Пржевальский был абсолютно равнодушен или даже испытывал отвращение к алкоголю, а это свойство в мужском сообществе, имеющем прочную традицию пьянства, не способствует дружескому настрою. Жестокое, зачастую бессмысленно жестокое обращение с солдатами не могло не вызвать негодования в бывшем школяре, защищавшем новичков вопреки тогдашним традициям, сходным с современной «дедовщиной». Ну а пошлые шутки, волочение за юбками и посещение публичных домов (неизменно сопровождавшееся пьянством) тоже вряд ли вызывали сочувствие у этого юного русского Маугли. Вкупе с ветхозаветным воспитанием матери и няньки, нещадно наказывавшей крепостных девок «за разврат», именно изнанка армейской жизни могла породить широко известное презрение Пржевальского к прекрасному полу. Впрочем, презрительное отношение к «бабам» в то время было вполне обычным, особенно в деревенской среде — можно почитать, к примеру, рассказ Тургенева «Хорь и Калиныч».

Единственным занятием, которое могло объединять Пржевальского с сослуживцами, была карточная игра. Обладая азартом, определенной выдержкой и фотографической памятью, он быстро стал играть профессионально. Позднее он сядет за карточный стол, чтобы добыть денег на свою первую экспедицию — и обыграет половину владивостокских игроков, за что ему, как не знающему проигрыша, дадут прозвище «Золотой фазан». Но во Владивостоке у него был уже иной статус, там он был офицером Генштаба, прибывшим с «материка». А здесь… как быстро кончились приятели, желающие без конца проигрывать грубоватому юнцу?

В ноябре 1856 года Пржевальского произвели в прапорщики и перевели в Полоцкий полк, который стоял в Смоленской губернии. Офицеры и здесь предавались кутежам и карточной игре, заставляли солдат воровать продовольствие у местного населения. Пржевальский не без увлечения играл в карты, однако пить отказывался категорически. Ротный командир, отъявленный пьяница, заставляя его пить, уговаривал, стыдил, грозил, но, натолкнувшись на твердый отказ, сказал: «Из тебя, брат, прок будет!»

Не разделяя интересов сослуживцев, Пржевальский проводил свободное время за чтением книг, охотой, сбором растений тех мест, где он бывал. Думаю, в современном обществе сослуживцы тоже вряд ли принимали его за своего. С его несомненным самомнением, резким характером и странными предпочтениями, скорее всего, его бы тоже игнорировали и подвергали насмешкам.

Позднее он напишет об этом периоде своей жизни горькие строки:

«Я невольно задавал себе вопрос: где же нравственное совершенство человека, где бескорыстие и благородство его поступков, где те высокие идеалы, перед которыми я привык благоговеть с детства? И не мог дать себе удовлетворительного ответа на эти вопросы, и каждый месяц, можно сказать, каждый день дальнейшей жизни убеждал меня в противном, а пять лет, проведенные на службе, совершенно переменили прежние мои взгляды на жизнь и человека»[12].

Ему приходилось так нелегко, что временами он уходил в лес и плакал.

«Поддержкой в этом тяжелом положении являлись, кроме любви к природе, переписка с матерью и случайные побывки в родном доме. Матери он писал очень часто, сообщая ей о всех мелочах своей военной жизни. То, что было хорошего в его спартанском воспитании — нежная любовь матери, сознание долга, твердость в исполнении обязанностей, которые она старалась привить детям, — оказали здесь благотворное влияние.

Материальное положение Пржевальского было незавидным — особенно в первое время службы. Собственных денег имелось мало, а содержали юнкеров плохо. Но материальные невзгоды еще не так угнетали его, как нравственная неудовлетворенность. Долго он терпел ее, утешаясь охотой и чтением — преимущественно исторических книг и путешествий, — но наконец решился выйти из своего безотрадного положения»[13].

Проведя таким образом пять лет, Пржевальский решил, наконец, изменить свою жизнь, о чем позже писал: «Прослужив пять лет в армии, протаскавшись в караулы, по всевозможным гауптвахтам, на стрельбу со взводом, я наконец ясно осознал необходимость изменить подобный образ жизни и избрать более обширное поприще деятельности, где бы можно было тратить труд и время для разумной цели. Однако эти пять лет не пропали для меня даром. Не говоря уже о том, что они изменили мой возраст с 17 на 22 года и что в продолжение этого периода в моих понятиях и взглядах на жизнь произошла огромная перемена, — я хорошо понял и изучил то общество, в котором находился».

В то время многие европейские путешественники занимались исследованием Африки. Об их экспедициях и открытиях печатались отчеты в газетах, выходили книги. Вдохновленный романтикой дальних странствий, Пржевальский тоже загорелся мечтой поехать в Африку, однако найти средства на финансирование этой экспедиции было практически невозможно. Но и в самой России тогда можно было найти столь же неизведанные и труднодоступные земли. В 1856–1857 годах Петр Петрович Семенов открыл для науки огромную горную страну Тянь-Шань, лежащую на южной границе России. В 1858 году был подписан Айгуньский договор с Китаем, закрепивший присоединение к России огромной территории к северу от Амура. В 1860 году по новому, Пекинскому договору империи досталась территория между Амуром и Уссури — нынешний Приморский край. Эти области были малонаселены и практически неизучены. Вот она, возможность совместить воинские традиции предков и мечту первооткрывателя!

Пржевальский подает начальству просьбу о переводе его на Амур. Однако вместо ответа его сажают под арест на трое суток. Он приходит к убеждению, что порвать с полковой службой можно, поступив в Академию Генерального штаба, получив высшее военное образование.

В 1860 году Полоцкий полк переводят в Волынскую губернию, в город Кременец. Здесь Пржевальский прожил 11 месяцев, усиленно (до шестнадцати часов в сутки!) готовясь к экзаменам в академию и в то же время изучая труды по ботанике, зоологии, географии, пополняя свой багаж будущего исследователя природы. Свободное от занятий время он посвящал охоте, знакомству с живописными окрестностями города, в первую очередь с Кременецкими горами — отрогами Карпат.

«В Петербург он поехал налегке, заняв у одной знакомой 170 рублей с обязательством возвратить 270. К его великому ужасу, на экзамен в академию явилось 180 человек: он уже решил, что провалится, но несмотря на сильную конкуренцию был принят одним из первых — большинство явившихся оказались плохо подготовленными. Живя в крайне стесненном материальном положении, нередко впроголодь, он сторонился товарищей, не примыкал ни к какому кружку и распределял время между посещением лекций и чтением книг по истории и естествознанию…

Вообще, стремление к одиночеству было у него всегда, начиная с гимназии и кончая последними годами жизни. Не нравились ему суета, шум и дрязги общественной жизни, стеснения, которые она налагает; наконец и характер его, повелительный и не лишенный властолюбия и нетерпимости, препятствовал слишком тесному сближению с людьми. Он был отличный товарищ, радушный хозяин, надежный вождь, заботливый патрон, но окружал себя только такими лицами, над которыми мог господствовать»[14].

Возможно еще и поэтому, переселившись в столицу, что было пределом мечтаний большинства его современников, он не отступил от ранее поставленной цели.

При переходе на второй курс Пржевальский написал работу «Военно-географическое обозрение Приамурского края». Выбор темы был неслучаен. Со времен, когда было подано злополучное прошение о переводе на Амур, Николай изучал литературу по географии Азии, особенно интересуясь малоизученными территориями, в частности Дальним Востоком. При составлении описания (заочного!) Приамурского края пригодились его знания по разным наукам, умение ориентироваться в источниках, логически излагать свои мысли. Не мог он обойти вниманием и то, к чему всецело стремилась его душа — материалы последних экспедиций на Амур.

Устремления его были на редкость своевременны. Незадолго до описываемых событий состоялось как минимум три крупных экспедиции в Амурский край, и одна из них как раз и легла в основу создания Русского географического общества.

Фундамент исследований Приамурья и Уссурийского края заложила экспедиция Александра Федоровича Миддендорфа (1842–1845). До устья Амура путешественники не дошли, зато обследовали район, расположенный к югу от Станового хребта, в январе 1845 года вышли к Амуру и по его льду добрались до русского караула в Усть-Стрелке, стоявшей при слиянии Аргуни и Шилки. Привезенные Миддендорфом сведения о географии Восточной Сибири и Дальнего Востока, а главное Приамурья, были настолько обширными и ценными, во многом опровергавшими устоявшиеся в науке представления, что по приезде ученого в Петербург он был восторженно встречен научной общественностью. Собственно, на волне положительных эмоций, вызванных успехом этого путешествия, и было решено создать Русское географическое общество, учредителями которого стали известнейшие люди России.

Общество было основано по Высочайшему повелению императора Николая I в 1845 году. 6 августа (18 августа по новому стилю) 1845 года император утвердил временный устав РГО. Идея создания общества принадлежала адмиралу Федору Петровичу Литке, воспитателю будущего первого председателя РГО великого князя Константина Николаевича. Главной задачей новой организации было собрать и направить лучшие молодые силы России на всестороннее изучение родной земли.

Среди учредителей Русского географического общества были знаменитые мореплаватели: адмиралы Федор Петрович Литке, Иван Федорович Крузенштерн, Фердинанд Петрович Врангель, Петр Иванович Рикорд; члены Петербургской Академии наук естествоиспытатель Карл Максимович Бэр, астроном Василий Яковлевич Струве, геолог Григорий Петрович Гельмерсен, статистик Петр Иванович Кеппен; видные военные деятели (бывшие и действующие офицеры Генерального штаба) генерал-квартирмейстер Федор Федорович Берг, геодезист Михаил Павлович Вронченко, государственный деятель Михаил Николаевич Муравьев; представители русской интеллигенции — лингвист Владимир Иванович Даль и меценат князь Владимир Федорович Одоевский[15].

В 1849–1855 годах состоялась огромнейшая по значению для освоения края Амурская морская экспедиция Г. И. Невельского. Капитан-лейтенант Невельской на корабле «Байкал» отбыл из Кронштадта 21 августа 1848 года. Был выбран Западный маршрут плавания: Кронштадт — Портсмут — Рио-де-Жанейро — Мыс Горн — Вальпараисо — Гавайские острова — Петропавловск-Камчатский. Спустя восемь с лишним месяцев, 12 мая 1849 года, «Байкал» в целости прибыл в Петропавловский порт. Оттуда началась экспедиция, в ходе которой был открыт остров Сахалин (до того он считался полуостровом), открыто и исследовано устье Амура, а также объявлено о присоединении Амурского края к России и основано сразу несколько русских поселений.

В то же время в обстановке крайней секретности была проведена сухопутная экспедиция подполковника Генерального штаба Н. Х. Агте. В восьмом номере журнала «Русское слово» за 1859 год в статье Д. Романова «Приобретение Амура» сообщается, что экспедиция Агте «доставила достоверные сведения о стране, к северу от Амура лежащей, хотя и не была на самой реке, за исключением топографа экспедиции, который спускался в лодке до устья реки Камары».

В 1852 году генерал-губернатор Восточной Сибири Н. Н. Муравьев предпринял так называемый первый сплав по Амуру, перебросив на судах к его устью из Забайкалья весьма внушительный для здешних мест воинский контингент. Учитывая, что Муравьев был опытным военным, а отнюдь не дилетантом-авантюристом, он мог решиться на такое мероприятие только будучи твердо уверенным в его успешном осуществлении — подвергать сотни людей и свою репутацию неоправданному риску он бы не стал. Значит, он был полностью уверен в проходимости Амура для судов его флотилии. Забайкальская экспедиция завершилась к осени 1852 года, а в начале следующего года ее начальник Агте уже был в Петербурге. Вскоре туда же приехал и Муравьев, вероятно, по воспоминаниям которого представлены дальнейшие события в статье П. Шумахера в «Русском архиве»:

Государь Николай Павлович, по прибытии подполковника Агте, приказал доложить себе все эти дела, когда приедет генерал Муравьев, и по приезде его доклад этот был назначен 22 апреля 1853 г. в присутствии Наследника Престола, Великого Князя Константина Николаевича и военного министра. К докладу потребованы были генерал-губернатор и подполковник Агте. В то же время представлены Государю Императору все съемки и карты Восточной Сибири, составленные как экспедицией полковника Агте, так и другими членами генерального штаба Восточной Сибири.

Государь принял очень милостиво полковника Агте, рассматривал все карты, расспрашивал его подробно о его путешествии и сведениях, им собранных, и по рассмотрении той карты о которой выше упомянуто, и соображении ее с Нерчинским трактатом, изволил сказать о том пространстве Приамурья, которое лежит от реки Буреи к морю: «Итак, это наше!» Обратившись к военному министру, Николай Павлович сказал: «Так и снестись об этом с китайцами».

Потом, подозвав к общей карте Амура генерал-губернатора, говорит ему: «Все это хорошо, но я ведь должен посылать защищать это из Кронштадта (указывая на устье Амура). Тогда Муравьев сказал ему: „Кажется, нет надобности, Государь, так издалека“, — и, проводя рукою по течению Амура из Забайкальского края, прибавил: „Можно и ближе подкрепить“.

Государь при этих словах положил ему руку на голову и сказал: „Эх, Муравьев, ты право когда-нибудь сойдешь с ума от Амура!“. Муравьев отвечал: „Государь! Сами обстоятельства указывают этот путь“. Николай Павлович, ударив его рукой по плечу, сказал: „Ну, так пусть же обстоятельства к этому и приведут: подождем“. Что Государь был очень доволен и всеми теми сведениями, которые он тут получил, ясно было: потому что на другой же день 23 апреля, генерал Муравьев, полковник Агте и все члены экспедиции были осыпаны наградами».

Эти исследования (уже по составу экспедиций мы видим, что они носили не столько научный, сколько военно-политический характер) были исключительно важны для расширяющейся Российской империи, и устремления Николая Пржевальского безошибочно совпали с высшими политическим интересами.

Свою первую научную географическую работу Пржевальский выполнил столь хорошо, что за нее Русское географическое общество в феврале 1864 года избрало его своим действительным членом. По отзыву П. П. Семенова-Тян-Шанского (в то время председателя отделения физической географии Географического общества), эта первая научная работа Пржевальского была выполнена блестяще и «основана на самом дельном и тщательном изучении источников, а главное, на самом тонком понимании страны». От выхода «Военно-статистического обозрения Амурского края» до этого момента прошло почти два года. Тем временем Пржевальский написал и первое свое литературное произведение. Под названием «Воспоминание охотника» оно попало на страницы журнала «Охота и коневодство».

В 1863 году судьба Пржевальского совершила резкий разворот. В январе началось второе Польское восстание (в первом, как мы помним, участвовал Михаил Кузьмич, отец Николая, и именно там потерял здоровье, отчего и умер так рано). В Академии Генерального штаба было принято решение о досрочном окончании учебы Пржевальского в академии с правом второго разряда при условии возвращения в свой полк, который отправлялся в Польшу для подавления восстания. Николай немедленно подал прошение и вернулся в полк, где был назначен полковым адъютантом и уже в июле был произведен в поручики. О его участии в подавлении восстания сохранилось не так много сведений, но Н. Ф. Дубровин описывает случай, когда один из его сослуживцев совершил растрату, и Николай Михайлович написал офицерам письмо с просьбой поучаствовать в спасении чести товарища. Благодаря ему нужная сумма была собрана и человек избежал разжалования и суда.

Сохранились от того периода и забавные эпизоды: «Охотничья страсть едва не сыграла с ним злую шутку: увлекшись преследованием какой-то дичи, он попал однажды в шайку повстанцев и еле успел ускакать от них»[16].

После окончательного подавления восстания в западных губерниях еще какое-то время сохранялось военное положение. Привилегии польских помещиков, бывших главной движущей силой восстания, были существенно урезаны, а вот крестьянство и городское население получили некоторые льготы. Власти также запоздало озаботились развитием образования, так как до этого образование велось на польском языке и сильны были иезуитско-католические традиции. В 1864 году Пржевальский, получив отпуск, провел некоторое время на родине в Смоленской губернии, а в конце того же года получил назначение в качестве взводного офицера (а также предподавателя истории и географии) в Варшавское юнкерское училище.

Казалось бы, обучение школяров и перебирание пыльных книг совсем не подходили для такого деятельного, закаленного и решительного человека, каким был Пржевальский. Кроме того, это противоречило раз и навсегда выбранной им для себя цели. Однако в училище ему было по-настоящему хорошо: «Здесь, в течение 2-х лет и нескольких месяцев, я, в уверенности, что рано или поздно, но осуществлю заветную мечту о путешествии, усиленно изучал ботанику, зоологию, физическую географию и пр., а в летнее время ездил к себе в деревню, где, продолжая те же занятия, составлял гербарий. В то же время читал я публичные лекции в училище по истории географических открытий трех последних веков и написал учебник географии для юнкеров… Вставал я очень рано и почти все время, свободное от лекций, сидел за книгами, так как, подав прошение о назначении меня в Восточную Сибирь, уже наметил план своего будущего путешествия».

Именно здесь Пржевальский, сам еще по современным меркам очень молодой человек, обнаруживает тот талант, который, пожалуй, остался самым недооцененным, заслоненным гигантским масштабом его заслуг как первооткрывателя и исследователя. Это талант Учителя. Именно так, с большой буквы, потому что этот человек всю свою жизнь учил, наставлял, опекал и заботился о многих и многих младших своих товарищах. Некоторые из бывших его учеников разделили его путь и стали частью его великого дела.

«Лекции его имели огромный успех: юнкера из других отделений класса собирались послушать его живую, картинную, энергическую речь. Удивительная память позволяла ему цитировать лучшие страницы из авторов, писавших о трактуемом предмете. Он умел возбудить в своих учениках охоту к знаниям, так что многие из них поступали впоследствии в университет, земледельческую академию и тому подобное: результат красноречивый, если принять во внимание, что в юнкерское училище поступали молодые люди, скорее бежавшие от науки, чем стремившиеся к ней. Только некоторые из коллег Пржевальского были недовольны им и жаловались начальству, что он отбивает у них учеников. Он сформировал училищную библиотеку, руководил чтением юнкеров и пользовался среди них большой популярностью — как за преподавание, так и за безусловную справедливость.

Система поблажки любимчикам находилась у него в полном отсутствии. Он был вполне беспристрастен и зачастую ставил единицу и нуль самым любимым юнкерам.

Часто посещавшему его и довольно близко к нему стоявшему юнкеру К. пришлось остаться на второй год за неудачу экзамена именно по истории и географии. Сам Пржевальский настоял на этом. Ни слезы матери, ни уверения К., что он будет учиться, ни просьбы за него товарищей и начальников не могли поколебать справедливого решения Пржевальского.

На все докучливые моления он отвечал нам: „Не буду ли я вам, юноши, смешон и жалок после такой уступки? Где же справедливость? Переправив К. двойку на тройку, во имя той же справедливости необходимо сделать это и для А., для Р. И других. Вспомните прекрасные слова: я знаю один народ — человечество, один закон — справедливость“»[17].

Говорят, что человек часто делает своей целью, своим призванием то, чего сам бы хотел от окружающих, но так и не смог получить. Возможно, именно глубоко спрятанная тоска по родительской любви (отец умер рано и перед смертью долго болел; мать, несомненно, любила его, но все его детство была занята младшими детьми и хозяйством — вряд ли у нее оставалось время для того, чтобы приласкать своего первенца, да и не в ее это было характере) сделала Николая Пржевальского «отцом родным» для своих воспитанников.

«Юнкера нередко собирались у него на квартире, состоявшей из трех комнат с очень простым убранством: несколько боковых стульев, простой стол, кровать, ружья и полка с книгами, на которые он тратил большую часть свободных денег. Он был очень радушным и хлебосольным хозяином, любил поесть и накормить гостей до отвалу. Водки не пил и пьянство ненавидел, но был большим охотником до шипучих вод — яблочных, грушевых и так далее, которые держал целыми бочонками. Любил также сладости — „услады“, как он выражался — и закуски. За чаем вместе с хлебом, вареньем, конфетами подавались у него колбасы, сыр, сардинки, яблоки, фиги, финики, а вместо ужина — сельди, семга и лососина.

Ел он много и быстро; копаться и смаковать кушанья по энергическому характеру своему не любил и часто удивлял гостей своих аппетитом.

„Николаю Михайловичу подали большую миску супа. По размерам посуды я думал, что он, вероятно, ожидает кого-нибудь из гостей; но каково было мое удивление, когда между разговорами он уничтожил все содержимое миски, затем налил полстакана красного вина, залпом выпил его, потом стакан сельтерской воды и приказал подать второе блюдо, которое заключалось в подобной же миске, но меньших размеров. В этой миске находилось три куска бифштекса, которые были уничтожены один за другим; при этом повторилось запивание их красным вином пополам с сельтерской водой“.

„Мы никогда не стесняли его и не мешали ему, да он и не принадлежал к числу таких лиц, которые церемонятся. Чутьем мы знали, когда он намеревался заниматься: тогда никто из нас не дерзал войти в ту комнату, где он сидел. В таких случаях брали мы с заветных полок книги и просиживали целые вечера за чтением. Случались и такие дни, когда мы уходили, не видав его, пробыв в его квартире 6–7 часов. Заикин (слуга Пржевальского) в такие вечера, подавая чай и всевозможные закуски, грозил нам пальцем и говорил беспрерывно шепотом: `Тише, тише, господа юнкаря, Николай Михайлович не уважают шуму, когда в книжку читают`. Затем он наливал чай, клал на тарелку яства и на цыпочках входил безмолвно к своему господину“.

За время пребывания в Варшаве Пржевальский составил учебник географии, по отзывам сведущих в этом деле людей, представляющий большие достоинства, и много занимался историей, зоологией и ботаникой. Среднерусскую флору он изучил очень основательно: составил гербарий из растений Смоленской, Радомской и Варшавской губерний, посещал зоологический музей и ботанический сад, пользовался указаниями известного орнитолога Тачановского и ботаника Александровича. Мечтая о путешествии в Азию, он тщательно изучил географию этой части света. Гумбольдт и Риттер были его настольными книгами.

Погруженный в занятия, он редко ходил в гости, да и по характеру своему не любил балов, вечеринок и прочего. Вообще, это была замечательно цельная натура. Человек дела, он ненавидел суету и толчею; человек непосредственный и искренний, он питал какую-то органическую ненависть ко всему, что отдавало условностью, искусственностью и фальшью, хотя бы самой невинной. Это отражалось на его вкусах и привычках. Общественная жизнь с ее сложным кодексом условных правил отталкивала его, театра он не выносил, беллетристику недолюбливал. Ему нравилось только безыскуственное, неподкрашенное, простое, как сама природа.

Любимое развлечение его — охота — в окрестностях Варшавы оказалось почти недоступным вследствие смутного времени; однажды, охотясь в штатском платье, он был арестован и просидел в части, пока полиция не убедилась в его благонадежности.

Изредка навещал он своих сослуживцев, с которыми играл в карты, преимущественно в азартные игры, причем „собирал с товарищей иногда почтенную дань, которая совместно с деньгами, вырученными за издание учебника географии, послужила основанием скромного фонда при поездке в Сибирь“.

Кроме юнкеров, с которыми, как мы видели, возился он очень заботливо, собирались иногда у него товарищи, офицеры генерального штаба и юнкерского училища, студенты университета и другие. В таких случаях засиживались иногда до поздней ночи, коротая время в разговорах, предметом которых были естественные науки или история.

Образ жизни он вел довольно правильный: вставал в 6 часов и занимался до 8, затем отправлялся в училище, около 12 часов уходил и, позавтракав где-нибудь в городе, шел в зоологический музей или ботанический сад; к трем часам возвращался в училище и занимался служебными делами. Вечера по большей части проводил дома и в 9 часов ложился спать, если не было гостей»[18].

Популярность Пржевальского у юнкеров была столь велика, что другие преподаватели жаловались начальству, что он отбирает у них учеников. Бесполезно, конечно. Только представьте себе этого молодого учителя, который, в придачу ко всему вышеописанному, любит Байрона и Лермонтова, а поэму «Демон» может рассказать наизусть!

Сложился у Пржевальского и узкий круг товарищей, офицеров Генштаба, которые тоже собирались у него и были единственными, кому он сам наносил визиты. В их числе были начальник юнкерского училища Акимов, офицеры Лауниц, Энгель, Фатеев, Желтухин, консерватор зоологического музея Тачановский (научивший его препарировать и помогавший впоследствии с определением видов птиц) и еще несколько человек. Это был совсем другой круг — круг образованных и неравнодушных людей, заложивший научный фундамент его будущих путешествий.

Как мы видим, детство и юность Пржевальского прошли почти исключительно в мужском окружении. Однако юность — время романтических увлечений. Мог ли Пржевальский избежать их совсем?

Его друг по Варшавскому юнкерскому училищу И. Л. Фатеев вспоминал: «Не любя пересудов о достоинствах и недостатках как знакомых, так и общественных деятелей, он говорил, что женщины исключительно занимаются этим. Называл их вообще фантазерками и судашницами, он мало ценил их суждения, относился к ним с недоверием и бежал от их общества, часто назойливого и для него крайне неприятного»[19].

Однако среди фотографий, которые хранились у Пржевальского, имеется портрет Таси Нуромской — практически единственный женский портрет в его бумагах, не считая родственниц. Чернобровая, статная, с четкими крупными чертами лица, с густыми волосами, уложенными в строгую прическу, Тася училась в Смоленске, где и познакомилась с Пржевальским. Он был старше, но они сдружились. Николай Михайлович стал посещать имение ее родителей. По семейному преданию, в последнюю встречу с Николаем Михайловичем, перед его отъездом в экспедицию, Тася отрезала свою косу и подарила ему на прощанье. Она объявила сестрам, что коса ее будет путешествовать с Николаем Михайловичем до их свадьбы… Но свадьба не состоялась. Пока Пржевальский был в экспедиции, Тася умерла — неожиданно, от солнечного удара во время купания…

Возможно ли, что отзвуки этой трагедии Пржевальский пронес через долгие годы? Трудно представить такое — даже если его отношение к симпатичной девушке было более глубоким, чем обычная дружба, оно оставалось на периферии его жизни. Этот человек был не просто цельным — он был монолитен, и возможно именно это полное, всепоглощающее посвящение себя великой цели, масштаб которого мы сейчас с трудом можем вообразить, и позволило ему достичь таких невероятных результатов.

Глава третья. Путешествие в Уссурийский край

Перевод в Восточно-Сибирский округ. — Приезд в Иркутск и подготовка экспедиции. — Влюбленный немец. — История открытия Уссурийского края. — Пароходное путешествие. — Первые впечатления. — Албазин. — Пророческие слова о Хабаровке. — Жадность торговцев, нищета и местные нравы. — По Шилке. — Невероятные истории о рыбном богатстве. — Цветущие лотосы на Сунгаче. — Прибытие на озеро Ханка.

Наконец благодаря содействию некоторых важных лиц Пржевальскому удалось добиться причисления к Генеральному штабу и перевода в Восточно-Сибирский округ. Приказ о новом назначении был подписан 17 ноября 1866 года. В январе следующего года он выехал из Варшавы. С ним отправился немец-препаратор Роберт Кехер; они условились делить пополам коллекции, которые соберут в путешествии.

Проездом через Петербург Пржевальский впервые лично познакомился с П. П. Семеновым-Тян-Шанским, тогда уже известным путешественником, председателем секции физической географии Русского географического общества. Будущий путешественник объяснил план своего путешествия в Центральную Азию и просил содействия РГО. Однако организовать такую дальнюю экспедицию под руководством молодого и практически неизвестного Пржевальского общество не решилось.

«В то время, — писал Семенов-Тян-Шанский, — Общество крайне редко помогало материальными средствами молодым путешественникам, отправлявшимся в путешествие по своей инициативе, может быть, потому, что такая инициатива проявлялась еще слишком редко; но от времени до времени оно снаряжало свои экспедиции, подбирая состав их исключительно из лиц, уже известных своими научными трудами и рекомендуемых организаторами экспедиций. H. M. Пржевальский был в научном мире еще совершенно неизвестной величиной, и дать пособие ему на его предприятие, а тем более организовать под его руководством целую экспедицию Совет Общества не решился. В качестве председательствующего в отделении и в глубокой уверенности, что из талантливого молодого человека может выйти замечательный путешественник, я однако же старался ободрить Н. М. и теплым участием и рекомендательными письмами… При этом я обещал H. M., что если он на собственные средства сделает какие бы то ни было интересные поездки и исследования в Уссурийском крае, которыми докажет свою способность к путешествиям, то, по возвращении из Сибири, он может надеяться на организацию со стороны Общества, под его руководством, более серьезной экспедиции в Среднюю Азию»[20].

В конце марта 1867 года с письмами к администрации и руководителям филиала Русского географического общества в Сибири Пржевальский прибыл в Иркутск, а в начале мая получил командировку в Уссурийский край. Сибирский отдел общества оказал ему содействие выдачей топографических и астрономических инструментов и небольшой суммы денег, что было очень кстати при скудных средствах путешественника. Помимо офицерского жалованья, Пржевальский располагал некоей суммой денег за прочитанные лекции, прогонными за двух лошадей и тысячей рублей, выигранной у товарищей в карты. В Иркутске он продолжает усиленно готовиться к эспедиции. Все имеющиеся в городе книги, рукописи, заметки, касающиеся Уссурийского края, были им прочитаны. Перед отъездом он составил памятную книжку-справочник для предстоящего путешествия.

«В научном отношении, — пишет Пржевальский, — я был достаточно подготовлен по занимаемому меня предмету: хорошо знал ботанику, орнитологию и пр.; при этом имел с собой большой запас разных книг»[21]. Научное оборудование было простое и состояло из термометра, компаса и маршрутных карт. Не было с собой даже барометра, и Пржевальский определял впоследствии высоты гор по разнице температур у подножия и на вершине. Единственно, чего было вдоволь, — это дроби и пороху. Одной только дроби он имел с собой четыре пуда.

Одно омрачало настроение путешественника. Роберт Кехер, которого Пржевальский взял из Варшавы в качестве препаратора, отказался разделить планы товарища. И когда Пржевальский объявил, что едет на Амур, немец решительно заявил: «Нет, я и так далеко заехал, дальше не поеду!» Причиной такого упорства была некая Амалия, по которой Керхер все время тосковал, вызывая раздражение партнера. «Лишившись неожиданно спутника, — вспоминал Николай Михайлович, — я был этим огорчен, но тут случайно зашел ко мне из штаба Ягунов, только что поступивший в топографы. Мы разговорились. Ягунов настолько понравился мне, что я предложил ему ехать со мной на Уссури; тот согласился. Кроме того, с нами отправился Николаев».

Восторженное настроение, в котором находился молодой исследователь, отразилось в следующем письме: «Через 3 дня, то есть 26 мая, я еду на Амур, потом на реку Уссури, озеро Ханка и на берега Великого океана к границам Кореи. Вообще экспедиция великолепная. Я рад до безумия! Главное, что я один и могу свободно располагать своим временем, местопребыванием и занятиями. Да, мне выпала завидная доля и трудная обязанность — исследовать местности, в большей части которых еще не ступала нога европейца».

По сравнению с более поздними грандиозными по своему масштабу и результатам экспедициями Пржевальского его первое путешествие по Уссурийскому краю можно назвать «пробой пера», и биографы обычно не заостряют на нем внимание. Однако именно оно заложило основу и структуру всех его последующих экспедиций, поэтому в этой книге я остановлюсь на нем подробнее. Кроме того, нам представляется великолепная возможность посмотреть на Уссурийский край метким и неравнодушным взглядом нашего героя.

В первой главе описания своего четвертого путешествия в Центральную Азию Пржевальский писал: «Путешественнику-новичку необходимо сперва испробовать свои силы на небольшой и не особенно трудной экспедиции, какой для меня было путешествие в Уссурийском крае в 1867, 68 и 69 гг., дабы приобресть некоторую опытность и потом уже пускаться в более крупное предприятие»[22].

Он не был первым путешественником по Уссурийскому краю, но он по праву может считаться первым исследователем, давшим всестороннее описание этой неизученной тогда обширной области.

Первым русским путешественником, поднявшимся в 1855 году вверх по Уссури на 130 км (до устья реки Хора), был К. И. Максимович. Первое же обстоятельное географическое исследование Уссури произвел М. И. Венюков в 1858 году. Поднявшись вверх по Уссури до устья реки Сунгачи, Венюков оставил в стороне бассейн озера Ханка и направился далее вверх по Уссури, затем по реке Лифудин и ее притокам — к гавани Владимира. Но обстоятельства не позволили Венюкову дойти до гавани, находящейся от него только в 35 км; он вынужден был вернуться. Путешествие Венюкова, продолжавшееся два месяца, было описано им в статье «Обозрение реки Уссури».

В 1859 году, по поручению Сибирского отдела Географического общества, долину Уссури исследовали ботаник Р. К. Маак и этнограф Брылкин. Они поднялись вверх по Уссури, далее по реке Сунгачи к посту на озере Ханка, который и был конечным пунктом экспедиции. Путешествие Маака и Брылкина продолжалось четыре месяца.

В 1860 году К. И. Максимович снова командируется Ботаническим садом в Уссурийский край. На этот раз он поднялся по Уссури до реки Фудзи, а затем перевалил через хребет, вышел к заливу Владимира, откуда на пароходе отправился в Посьет.

Геолог и ботаник Ф. Б. Шмидт, занимаясь изучением долины Амура и острова Сахалина, посетил в 1861 году Уссурийский край; он пересек его с юга на север от Владивостока до Хабаровска (вверх по Суйфуну к озеру Ханка, и далее вниз по Сунгаче к Уссури). Путешествие Шмидта в пределах Уссурийского края продолжалось около четырех месяцев.

В 1859–1863 годах в Уссурийском крае путешествовал капитан корпуса лесничих А. Ф. Будищев, давший в результате путешествия описание лесов Приморской области, напечатанное в 1867 г. в «Записках Сибирского отдела Географического общества».

В 1863–1864 годах Уссурийский край посетил горный инженер И. А. Лопатин, изучивший месторождения каменного угля на реке Суйфуне. В это же время горный инженер Н. П. Аносов посетил Сихотэ-Алинь и озеро Ханка. Из предшественников Пржевальского, изучавших с той или иной точки зрения Уссурийский край, достойны упоминания также натуралист Г. И. Радде, занимавшийся изучением млекопитающих и птиц Дальнего Востока, и штабс-капитан Г. П. Гельмерсен, пополнивший своими съемками картографические материалы по Уссурийскому краю и собравший ценные географические сведения.

«Дорог и памятен для каждого человека тот день, в который осуществляются его заветные стремления, когда после долгих препятствий он видит, наконец, достижение цели, давно желанной. Таким незабвенным днем было для меня 26 мая 1867 года, когда, получив служебную командировку в Уссурийский край и наскоро запасшись всем необходимым для предстоящего путешествия, я выехал из Иркутска по дороге, ведущей к озеру Байкалу и далее через все Забайкалье к Амуру»[23] — такими словами начинает Пржевальский книгу о своем первом путешествии, которую, как и всю свою экспедицию, великий путешественник посвятил своей горячо любимой матери.

На Байкале в это вермя уже существовало пароходное сообщение: «Летнее сообщение через Байкал производилось в то время двумя частными купеческими пароходами, которые возили пассажиров и грузы товаров (оба эти парохода погибли осенью 1869 года). Пристанями для всех пароходов служили: на западном берегу озера селение Лиственничное, лежащее у истока р. Ангары, а на восточном — Посольское, расстояние между которыми около 90 верст».[24] Как подмечает Пржевальский, кроме водного сообщения через Байкал, вокруг южной оконечности озера существовало еще сухопутное почтовое, по Кругобайкальской дороге, устроенной за несколько лет до начала путешествия. Впрочем, летом по этой дороге почти никто не ездил, так как пароходное сообщение все находили более удобным.

«Миновав небольшое шестидесятиверстное расстояние между Иркутском и Байкалом, я вскоре увидел перед собой громадную водную гладь этого озера, обставленного высокими горами, на вершине которых еще виднелся, местами лежащий, снег». Переправившись через Байкал, путешественники дальше пустились в путь на «лихой тройке» и так преодолели почти тысячу верст забайкальской степи до селения Сретенское на р. Шилке, где начиналось пароходное сообщение с Амуром. Острый взгляд путешественника подмечал и рельеф местности, и виды цветущих растений, и встречавшихся по дороге людей, их привычки, одежду, предпочтения в еде.

«Местность на всем вышеозначенном протяжении носит вообще гористый характер, то дикий и угрюмый там, где горы покрыты дремучими, преимущественно хвойными лесами, то более смягченный там, где расстилаются безлесные степные пространства. Последние преобладают в восточной части Забайкалья по Ингоде, Аргуни и, наконец, по Шилке. В таких степных местностях, представляющих на каждом шагу превосходные пастбища, весьма обширно развито всякое скотоводство как у наших русских крестьян и казаков, так и у кочевых инородцев — бурят, известных в здешних местах под именем братских. Однако Забайкалье произвело на меня не совсем благоприятное впечатление. Суровый континентальный климат этой части Азии давал вполне знать о себе, и, несмотря на конец мая, по ночам бывало так холодно, что я едва мог согреваться в полушубке, а на рассвете 30-го числа этого месяца (мая. — О. П.) даже появился небольшой мороз, и земля, по низменным местам, покрылась инеем. Растительная жизнь также еще мало была развита: деревья и кустарники не вполне развернули свои листья, а трава на песчаной и частью глинистой почве степей едва поднималась на вершок [4,4 см] и почти вовсе не прикрывала грязносерого грунта. С большей отрадой останавливался взор только на плодородных долинах рек Селенги, Уды, Кыргылея и др., которые уже были покрыты яркой зеленью и пестрым ковром весенних цветов, преимущественно лютика и синего касатика. Даже птиц по дороге встречалось сравнительно немного, так как время весенного пролета уже прошло, а оставшиеся по большей части сидели на яйцах. Только кой-где важно расхаживал одинокий журавль или бегали небольшие стада дроф, а на озерах плавали утки различных пород. Иногда раздавался звонкий голос лебедя-кликуна, между тем как знакомый европейский певец жаворонок заливался в вышине своей звонкой трелью и сильно оживлял ею безмолвные степи.

С перевалом за Яблонный хребет, главный кряж которого проходит недалеко от областного города Читы и имеет здесь до 4000 футов (1220 м. — О. П.) абсолютной высоты, характер местности несколько изменился: она сделалась более открытой, степной. Вместе с тем и сам климат стал как будто теплее, так что на живописных берегах Ингоды уже были в полном цвету боярка, шиповник, черемуха, яблоня, а по лугам красовались касатик, лютик, лапчатка, одуванчик, первоцвет и другие весенние цветы…»

Просто удивительно, с какой ласковой поэтичностью и одновременно научной точностью этот могучий человек описывает природу края!

Ну и конечно, страстный охотник Пржевальский никак не мог не пройти мимо повадок местных животных и особенностей охоты на них: «Из животного царства характерным явлением этой степной части Забайкалья служат байбаки, или, по-местному, тарабаганы (Arctomys bobac), небольшие зверьки из отряда грызунов, живущие в норках, устраиваемых под землей. Впрочем, большую часть дня, в особенности утро и вечер, эти зверьки проводят на поверхности земли, добывая себе пищу или просто греясь на солнце возле своих нор, от которых никогда не удаляются на большое расстояние. Застигнутый врасплох, тарабаган пускается бежать, что есть духу, к своей норе и останавливается только у ее отверстия, где уже считает себя вполне безопасным. Если предмет, возбудивший его страх, например, человек или собака, находится еще не слишком близко, то, будучи крайне любопытен, этот зверек обыкновенно не прячется в нору, но с удивлением рассматривает своего неприятеля.

Часто он становится при этом на задние лапы и подпускает к себе человека шагов на сто, так что убить его в подобном положении пулей из штуцера для хорошего стрелка довольно легко. Однако, будучи даже смертельно ранен, тарабаган все еще успеет заползти в свою нору, откуда уже его нельзя иначе достать, как откапывая. Мне самому во время проезда случилось убить несколько тарабаганов, но я не взял ни одного из них, так как не имел ни времени, ни охоты заняться откапыванием норы».

Милые сердцу путешественника охотничьи обычаи тем не менее не заслоняли основной цели. Прибыв в Сретенское, Пржевальский с той же прилежностью описывает особенности амурского судоходства:

«Нужно заметить, что Сретенск есть крайний пункт, откуда отправляются пароходы, плавающие по Амуру. Выше этого места они могут подниматься не более как верст на сто до г. Нерчинска и то лишь при большой воде. В тех видах, что Сретенск есть крайний пункт амурского пароходства, здесь устроена гавань для починки и зимовки пароходов. Впрочем, большая часть этих пароходов зимует в г. Николаевске, а в Сретенске остается не более двух или трех. Вообще все водное сообщение по Амуру производится в настоящее время 12 казенными (в том числе два парохода ходят собственно по реке Уссури и озеру Ханка) и 5 частными пароходами; кроме того, здесь есть еще 4 парохода телеграфного и 3 инженерного ведомства, так что всего 24 паровых судна».

Пароходное сообщение было нерегулярным, так как Шилка в этом месте быстра, камениста, но мелка, и пароходам случалось получать пробоину. Это и случилось с судном, на котором отбыл путешественник. Понимая, что ремонт может затянуться, Пржевальский нанял лодку и вместе со спутниками отправился вниз по реке самостоятельно.

«Вскоре мы прибыли в казачью станицу Горбицу, откуда до слияния Шилки с Аргунью тянется на протяжении двухсот верст пустынное, ненаселенное место. Для поддержания почтового сообщения здесь расположено только семь одиноких почтовых домиков, известных по всему Амуру и Забайкалью под метким именем „семи смертных грехов“. Действительно, эти станции вполне заслуживают такого названия по тем всевозможным неприятностям, которые встречает здесь зимой каждый проезжающий как относительно помещения, так и относительно почтовых лошадей, содержимых крайне небрежно и едва способных волочить свои собственные ноги, а не возить путников.

На всем вышеозначенном двухсотверстном протяжении берега Шилки носят дикий, мрачный характер. Сжатая в одно русло шириной 70–100 сажен (140–200 м. — О. П.), эта река быстро стремится между горами, которые часто вдвигаются в нее голыми, отвесными утесами и только изредка образуют неширокие пади и долины.

Сами горы покрыты хвойными лесами, состоящими из сосны и лиственницы, а в иных местах, в особенности на так называемых россыпях, т. е. рассыпавшихся от выветривания горных породах, совершенно обнажены.

Хотя животная жизнь в здешних горных лесах весьма обильна и в них водится множество различных зверей: медведей, сохатых, изюбров, белок, кабарги и отчасти соболей, но все-таки эти леса, как вообще все сибирские тайги, характеризуются своей могильной тишиной и производят на непривычного человека мрачное, подавляющее впечатление.

Даже певчую птицу в них можно услышать только изредка: она как будто боится петь в этой глуши.

Остановишься, бывало, в таком лесу, прислушаешься, и ни малейший звук не нарушает тишины. Разве только изредка стукнет дятел или прожужжит насекомое и улетит бог знает куда. Столетние деревья угрюмо смотрят кругом, густое мелколесье и гниющие пни затрудняют путь на каждом шагу и дают живо чувствовать, что находишься в лесах девственных, до которых еще не коснулась рука человека…

Несколько оживленнее были только горные пади, где показывался лиственный лес, и редкие, неширокие луга по берегам Шилки там, где горы отходили в сторону на небольшое расстояние. Травянистая флора таких местностей была весьма разнообразна и являлась в полной весенней свежести и красоте.

Замечательно, что, несмотря на половину июня, по берегам Шилки иногда еще попадался лед, пластами сажен в семьдесят (150 метров. — О. П.) длиной при толщине более двух футов (60 см. — О. П.). Гребцы-казаки говорили мне, что тут можно встретить лед до начала июля, и это служит весьма красноречивой рекомендацией суровости здешнего климата.

Во время плавания по реке нам везде попадались различные птицы: кулики, утки, чомги, цапли, черные аисты, и как страстный охотник я не мог утерпеть, чтобы не выстрелить в ту или другую из них.

Обыкновенно я помещался на носу лодки и постоянно посылал приветствия всем встречающимся тварям то из ружья, то из штуцера, смотря по расстоянию».

Этот отрывок из дневников Пржевальского настолько ярко описывает происходящее, что из него одного можно уже представить, как происходили и первое, и все последующие путешествия: этим человеком владела неутолимая, мальчишеская страсть и она же увлекала за ним других, невзирая на все тяготы и неизбежный ропот.

«Благодаря быстрому течению Шилки мы успевали, несмотря на частые остановки, проезжать верст по сто в сутки и 14 июня прибыли к тому месту, где эта река, сливаясь с Аргунью, дает начало великому Амуру. Последний имеет здесь не более полутораста сажен (320 м. — О. П.) ширины и, почти не изменяя характера берегов Шилки, прорывается через северную часть Хинганского хребта, который, как известно, отделяет собой Маньчжурию от Монголии[25]. Как здесь, так и несколько далее река имеет общее направление к востоку до Албазина, — казачьей станицы, выстроенной на месте бывшего городка, знаменитого геройской защитой в конце XVII столетия горсти наших казаков против многочисленного китайского войска, их осаждавшего. В самой станице до сих пор еще видны остатки валов прежнего укрепления, а на острове противоположного берега реки сохранились следы китайской батареи».

Здесь нужно немного отступить от описания путешествия и привести несколько фактов. Албазин — первое русское поселение на Амуре. Отсчет жизни первой русской «столицы Приамурья» начинается еще в XVII веке. В 1650 году первопроходец Ерофей Хабаров заложил укрепление в расположении даурского поселения князя Албазы, где русские казаки пережили зиму.

Опорный пункт русских казаков на Амуре рос и развивался, не давая покоя цинскому Китаю. На Албазин начались набеги маньчжуров. В 1685 году маньчжурской армии, вооруженной артиллерией, удалось разрушить деревянные укрепления острога и добиться ухода албазинцев в Нерчинск. Но в том же году русские казаки вернулись и восстановили крепость, насыпав земляные стены, которым уже не страшны были цинские ядра. С нового похода маньчжуров в 1686 году началось так называемое Албазинское сидение. Сначала цинская армия упорно штурмовала крепость, потом началась блокада, которая продлилась три года. Албазинцы не отступали, несмотря на неравные силы, голод, цингу и потери в боях. Казаки ушли лишь в 1689-м, после подписания Нерчинского договора и согласия России на уничтожение острога.

С Албазином связан и первый православный монастырь на Амуре — Спасский, сожженный во время штурма острога маньчжурами в 1685 году. И именно в Албазин иеромонах Гермоген принес чудотворную Албазинскую икону Божией Матери «Слово плоть бысть» — ныне главную святыню Амурской области, чествование которой установлено Русской православной церковью 9 (22) марта.

Прибыв в Албазин, Пржевальский совершенно неожиданно застал частный пароход, шедший к Амуру, и сел на него. Сразу за поворотом течение реки изменилось — теперь Амур разливался на широкие рукава, образуя острова и старицы. Менялся и характер растительности — хвойные леса постепенно уступали место широколиственным и начали встречаться в причудливом смешении растения, которые в глазах жителя Центральной России выглядели южными и даже субтропическими. Путешественник отмечал, что местные казаки живут относительно хорошо и в мире с инородцами.

«Кроме казаков, на верхнем Амуре встречается два племени инородцев: орочоны, кочующие по Шилке и Амуру до Албазина, и манегры, обитающие далее вниз, почти до устья Зеи[26]. Как те, так и другие занимаются исключительно охотой и рыбной ловлей, а потому кочуют с места на место, смотря по времени года и условиям своего промысла. Для меновой торговли с русскими купцами орочоны собираются ежегодно в декабре в долину реки Олдоя, одного из левых притоков верхнего Амура, а манегры в то же время приезжают на устье Кумары, куда являются маньчжуры со своими товарами. Во время проезда я часто видал по берегам Амура берестяные юрты этих инородцев, прикочевавших сюда для ловли рыбы, преимущественно осетров (Acipenser schrenckii) и калуг (Acipenser orientalis), которые в это время идут вверх по реке для метания икры.

Услыхав шум пароходных колес, вся эта толпа обыкновенно выбегала на песчаный берег и смотрела на нас с изумленным любопытством. Быстро катил мимо них пароход, и вслед за ним опять водворялась безмолвная тишина, постоянно царствующая в здешних местах и только изредка нарушаемая завыванием ветра в вершинах деревьев, журчанием горного ручья или отрывистым криком какого-нибудь зверя и птицы… Но, по мере того как мы спускались к югу, делалась явственно заметна большая теплота климата и большее развитие растительной жизни. Луга уже везде красовались множеством пионов и лилий, а по мокрым местам сплошными полосами великолепного синего касатика; желтоголовник, синюха, ломонос, а по лесам ландыш, водосбор и кукушьи сапожки были также в полном цвету.

Миновав, наконец, известную замечательность верхнего Амура — излучину Улус-Модонскую, где река, сделав дугу в 28 верст, снова подходит версты на две к прежнему месту, мы прибыли 20 июня в город Благовещенск, лежащий в двух верстах выше устьи Зеи».

На момент первого путешествия Пржевальского весь принадлежащий России бассейн Амура был поделен на две области — Амурскую (с центром в Благовещенске), включающую в себя земли по верхнему и среднему течению до впадения в Амур реки Уссури, и Приморскую, включающую в себя земли вдоль нижнего течения Амура, равно как и все побережье Японского и Охотского морей вместе с Камчаткой, Сахалином, Курильскими и Алеутскими островами.

Благовещенск, насчитывавший на тот момент до 3500 душ населения обоего пола, характеризуется Пржевальским как город, не предназначенный для путешественников. Его поражают огромные цены (в 2–3 раза выше привычных ему) на самые простые вещи, отсутствие гостиниц и постоялых дворов, а также то, что отойдя от береговых построек на несколько сотен метров вглубь, город резко обрывается, сменяясь пустой равниной (впрочем, примерно так, — длинными лентами вдоль побережья, — выстроено большинство русских городов, стоящих на крупных реках).

Всего через двое суток по счастливой случайности Пржевальскому сотоварищи удалось сесть на пароход, шедший вниз по Амуру до Николаевска: «На другой день по выходе из Благовещенска мы достигли Буреинских гор, через которые на протяжении 140 верст проходит Амур ниже устья Буреи. Узкой, чуть заметной полосой начинают синеть эти горы на горизонте необозримой равнины, которая тянется, не перерываясь, на левом берегу реки от самого Благовещенска. По мере того как пароход подвигается вперед, очертания самого хребта и его вершин делаются яснее и, наконец, у станицы Пашковой вы вступаете в горы, сплошь покрытые лиственными лесами, придающими несравненно более красоты ландшафту, нежели те хвойные породы, которые преобладают в шилкинских горах.

Притом же здесь начинают попадаться многие виды деревьев и кустарников, свойственных более южным частям амурского бассейна, так что Буреинские горы принимаются границей между верхним и средним течением Амура. Прорыв этой реки через главный кряж Малого Хингана происходит собственно между станицами Раддевой и Помпеевкой на протяжении 70 верст. Здесь Амур вдруг суживает свое русло сажен на двести и без всяких рукавов быстро и извилисто стремится между горами, представляя на каждом шагу великолепные ландшафты.

Высокой отвесной стеной подходят горы к самому берегу, и вот кажется, что пароход стремится прямо на скалу, как вдруг новый крутой поворот реки открывает иную чудную панораму, но не успеешь достаточно полюбоваться ее красотой, как опять являются еще лучшие картины и так быстро сменяют одна другую, что едва успеваешь удерживать их в своем воображении…

Оставив позади Буреинские горы, быстро катили мы вниз по широкой реке, и 26 июня, ровно через месяц по выезде из Иркутска, я высадился в селении Хабаровке, лежащем при устье Уссури, по которой мог уже ехать не торопясь и значительную часть времени посвящать по мере своих сил и знаний на изучение страны, ее природы и жителей».

С этого момента начинается, собственно, изучение Пржевальским этого удивительного края. Исследователем он оказался отличным — страстным и точным одновременно. Глубокое знание природы европейской части России, опыт академической работы с латинскими названиями и классификациями, навыки составления описаний и гербариев позволяют ему с легкостью отличать растения-эндемики от распространенных видов, правильно определять виды и семейства. В его дневниках со скрупулезной точностью появляются описания актинидии, амурского винограда, маньчжурского (он не вполне правильно называет его грецким) ореха, элеутерококка и десятков других растений. Вместе с верным Николаем Ягуновым Пржевальский с энтузиазмом карабкается по горным склонам и собирает образцы, которые составят драгоценный багаж экспедиции.

Одновременно Пржевальский выполняет свою вторую (с точки зрения начальства куда более важную) задачу — глазами военного оценивает топографию, демографию и быт местного населения. В своих дневниках он описывает каждое встречающееся на пути селение, удобство его местоположения, количество жителей, их зажиточность и источники дохода. Его возмущает обменный курс купюр к серебряным монетам (китайские торговцы принимают только серебро, потому спрос на серебряные деньги велик и на бумажные деньги они обмениваются в соотношении один к полутора), а также жадность китайских (да и русских) купцов при торговле соболями, в том числе беззастенчивый грабеж ими доверчивых и неграмотных инородцев.

«При отсутствии всякой конкуренции цены на товары не имеют определенной нормы, а совершенно зависят от произвола продавца. Появится ли большой запас на какой-нибудь товар или просто он остается в продаже только у одного какого-нибудь купца, сейчас же цена на него накладывается двойная или, если уже сильно совесть зазрит, то полуторная.

Немного дешевле можно купить все вообще товары только летом, когда с верховьев Амура приходят в Хабаровку баржи с различными товарами, отправляемыми некоторыми купцами из Читы и из Иркутска собственно для продажи по амурским станицам и в городах Благовещенске и Николаевске. Однако названные баржи никогда не плавают по Уссури, население которой лишено даже и этой незначительной выгоды.

Такими-то спекуляциями и наживают себе деньги все аферисты, которые являются сюда нищими, а через несколько лет уже ворочают большими капиталами. Они сами открыто говорят, что „если на один рубль нельзя заработать в год три, то не стоит денег брать в руки“, и подобное правило, конечно, может быть применимо в здешних местах, где вся торговля основана на эксплуатации и афере, а не на правильных и честных оборотах».

Он метко подмечает, что поскольку переселение в Уссурийский край было для многих русских крестьян принудительным — иные и вовсе попали сюда вместо «откупившихся» ими богачей, — люди считают себя скорее ссыльными, чем переселенцами, лишены энтузиазма и потому поселения куда более неряшливы и запущены, нежели попадавшиеся ему ранее. Непривычные к местному климату, они теряют урожай и вынуждены залезать к государству в долг, а зачастую голодают, довольствуясь бурдуком — болтушкой из ржаной муки — и шультой — напитком вроде чая из гнилушек березы и дуба.

Пржевальский описывает царящие вокруг нравы со смесью недоумения и отвращения, со свойственной ему беспощадной откровенностью:

«Результатами такой ужасающей нищеты являются, с одной стороны, различные болезни, а с другой — крайняя деморализация населения, самый гнусный разврат и апатия ко всякому честному труду. Действительно, небывалому человеку трудно даже поверить, до какой степени доходит разврат среди уссурийского населения. Здесь везде мужья торгуют своими женами, матери дочерьми и делают это не задумываясь, часто публично, без всякого зазрения совести. В несколько минут обыкновенно слаживается дело, и невинная девушка, иногда едва достигшая пятнадцатилетнего возраста, продается своею же матерью много, много если за 25 рублей, а часто и того менее.

Не только местные, но даже проезжие личности обыкновенно запасаются таким товаром, нисколько не думая о будущей судьбе невинной жертвы. Для последней исход в подобном случае всегда бывает один и тот же: наскучив через год или два своему первому владельцу, она идет к другому, потом к третьему, четвертому, наконец, пускается на все стороны и гибнет безвозвратно. Во многих станицах можно видеть подобные личности, для которых стыд, совесть и другие лучшие стороны человеческой природы не существуют.

Мало того, разврат до такой степени проник все население, что нисколько не считается пороком, и на зимних вечерних сходбищах, или так называемых „вечерках“, постоянно разыгрываются такие сцены, о которых даже и неудобно говорить в печати.

С другой стороны, не менее резко бросается в глаза совершенное равнодушие казаков к своему настоящему положению и полная апатия ко всякому необязательному труду.

Конечно, с первого раза кажется весьма странным: каким образом население может умирать с голоду в стране, где воды кишат рыбой, а леса полны всякого зверя? Ведь здесь стоит только пойти с ружьем, чтобы убить козу или изюбра, а не то забросить сеть, или какой-нибудь другой снаряд, чтобы наловить сколько угодно рыбы.

Борьба с нуждой, голодом и различными невзгодами отражается не только на нравственной стороне, но даже и на самой физиономии уссурийских казаков. Бледный цвет лица, впалые щеки, выдавшиеся скулы, иногда вывороченные губы, по большей части невысокий рост и общий болезненный вид — вот характерные черты физиономии этих казаков.

Не увидите вы здесь красивого великорусского мужика, с его окладистой бородой, или молодого краснощекого парня. Нет! сами дети казаков, живой тип своих отцов, какие-то вялые, неигривые. Ни разу не слыхал я на Уссури русской песни, которая так часто звучит на берегах Волги; не запоет ямщик, который вас везет, про „не белы снеги“ или про что-либо другое в этом роде; нет даже здесь обычного русского покрикивания на лошадей, а какое-то особенное вроде: цсши, цсши, цсши… которое произносится тихо, вполголоса и так звучит неприятно, что иногда мороз дерет по коже.

Вообще все, что вы видите на Уссури, — казаков и их быт, — все действует крайне неприятно, в особенности на свежего человека.

Везде встречаешь грязь, голод, нищету, так что невольно болеет сердце при виде всех явлений».

Пржевальский задается причинами такого контраста нравов в увиденных поселениях и пытается их проанализировать. Кстати, этот его неравнодушный анализ по возвращении из экспедиции вызвал изрядный скандал. Он делает весьма глубокие выводы о дальнейшем развитии края — и это выводы не просто естествоиспытателя, даже не просто военного, — это выводы человека, обладающего ясным системным умом, мыслящего в масштабах государства, что при его молодости тем более удивительно:

«Обращаясь еще раз к самой Хабаровке, следует сказать, что выгодное положение этого селения при слиянии двух громадных водных систем — амурской и уссурийской — обещает ему широкое развитие даже в недалеком будущем. Что бы ни говорили, а рано или поздно Николаевск должен потерять свое значение как порта и как места центрального управления Приморской областью. В первом отношении он имеет весьма сильных конкурентов во Владивостоке и Посьете, наших южных гаванях, во втором — в Хабаровке. При самом поверхностном знакомстве с Приморской областью можно утвердительно сказать, что вся ее будущность как страны земледельческой заключается в Уссурийском и в особенности Южноуссурийском крае, а никак не на низовьях Амура или в других, еще более северных частях. Понятно, что и центральное управление краем должно находиться как можно ближе к тем местностям, куда направлена главная его деятельность; между тем как в настоящее время оно удалено от этих мест более чем на тысячу верст. И тем сильнее чувствуется подобный недостаток в стране без дорог, где сообщение совершенно прекращается весной и осенью на продолжительное время».

Проведя несколько дней в Хабаровке, нынешнем городе Хабаровск, Пржевальский далее отправился в станицу Буссе. Путешествие протяженностью более 500 км продолжалось 23 дня на лодке с посменными гребцами, чтобы лучше исследовать природу края. К сожалению, погода не способствовала сбору качественного материала для коллекции — начались дожди, собранные гербарии и чучела как следует не просыхали, что вызывало у путешественника большое огорчение.

Однако, верный своему призванию, Пржевальский заносит в дневники особенности течения Уссури, окружающий рельеф, рукава и притоки, растущие по берегам и в поймах растения с указанием их латинских названий (наверняка по памяти — вряд ли в его багаже были атласы-определители!)

«Береговые утесы, которыми часто обрываются в реку боковые отроги главных хребтов, состоят, по исследованиям специалистов, из глинистого сланца, песчаника и известняка; реже попадается гранит, иногда измененный в гнейс. На таких утесах, в особенности обращенных к югу, встречаются самые разнообразные и интересные формы травянистых растений: гвоздика (Silene inflata), череда (Bidens parvinora), очиток (Sedum selskianum), колокольчик (Campanula punctata), Selaginella rupestris, Aspidium fragans и др., а боковые, пологие их скаты одеты густыми зарослями различных кустарников, среди которых чаще других встречаются леспедеца, лещина, елейтерококкус, бузина, таволга, бересклет, калина; панакс, шиповник и сирень; виноград, максимовичия и диоскорея переплетают собой эти чащи и делают их почти непроходимыми.

Береговые леса, которые по мере удаления от реки становятся еще гуще и величественнее, состоят из смеси различных лиственных пород: ясеня, клена, ильма, акации, ореха, пробки, маакии, между которыми попадаются изредка яблоня, черешня и довольно обширные кущи дуба, осины и черной березы. Среди этих лесов разбросано множество лужаек, покрытых самым разнообразным ковром цветов и отчасти напоминающих европейские луга… Но лишь только перейти к низменным равнинам, то опять являются непроходимые заросли тростеполевицы, многочисленные озера с тростником и кочками, поросшими осокою; словом, все те страшные трущобы, которыми так богато нижнее течение Уссури и через которые в иных местах совершенно невозможно пробраться».

Надо ли говорить, что исследования Пржевальского, особенно собирание им гербариев, вызывали непонимание и насмешки у его малограмотных спутников и случайных знакомых? Это и сейчас было бы так, а что говорить о нравах, царивших в тех местах более 150 лет назад? Этот увлеченный и хорошо образованный человек был достаточно молод, чтобы не сдержаться и об этом с горечью упомянуть:

«Во время следования в лодке, что происходило крайне медленно против быстрого течения, мы с товарищем обыкновенно шли берегом, собирали растения и стреляли попадавшихся птиц. То и другое сильно замедлило движение вперед и невообразимо несносно было для гребцов-казаков, которые на подобного рода занятия смотрели как на глупость и ребячество. Одни, из них, более флегматические, постоянно презрительно относились к моим птицам и травам; другие же, думая, что собираемые растения какие-нибудь особенно ценные, но только они не знают в них толку, просили открыть им свой секрет. Станичные писари и старшины как люди более образованные зачастую лезли с вопросами вроде таких: „Какие вы это, ваше благородие, климаты составляете?“ А однажды старик-казак, видя, что я долго не сплю и сушу растения, с полным участием и вздохом сказал: „Ох, служба, служба царская, много она делает заботы и господам“.

Про ботаника Максимовича[27], который был на Уссури в 1860 году, казаки помнят до сих пор и часто у меня спрашивали: „Кто такой он был, полковник или нет?“ В станице Буссе, на верхней Уссури, мне случилось остановиться на той же самой квартире, где жил Максимович, и когда я спросил про него хозяйку, то она отвечала: „Жил-то он у нас, да бог его знает, был какой-то травник“. „Что же он здесь делал?“ — спрашивал я хозяина. „Травы собирал и сушил, зверьков и птичек разных набирал, даже ловил мышей, козявок и червяков, — одно слово, гнус всякий“, — отвечал он мне с видимым презрением к подобного рода занятиям.

Оставим всю эту пошлость и глупость, от которых нет спасения даже в далеких дебрях Сибири…»

В 12 верстах выше станции Буссе Уссури принимает в себя реку Сунгачу, являющуюся стоком озера Ханка. Поскольку маршрут экспедиции лежал к этому озеру, путешественники на маленьком пароходе пошли вверх по Сунгаче, однако из-за ее извилистого течения, прозванного спутниками Пржевальского «восьмерками», прямой путь в 90 верст растянулся на все 250. Впрочем, путешественники были вознаграждены неожиданным экзотическим зрелищем:

«Если взор путешественника томится однообразием как местности, так и флоры сунгачинских равнин, то он бывает с избытком вознагражден появлением великолепного цветка нелюмбии (Nelumbium speciosum), который местами во множестве растет по береговым озерам и заливам Сунгачи. Это водное растение, близкий родственник гвианской царственной виктории, разве только ей и уступает место по своей красоте. Чудно впечатление, производимое, в особенности в первый раз, озером, сплошь покрытым этими цветами. Огромные (более аршина в диаметре) круглые кожистые листья, немного приподнятые над водою, совершеннно закрывают ее своею яркой зеленью, а над ними высятся на толстых стеблях целые сотни розовых цветов, из которых иные имеют шесть вершков (25 см. — О. П.) в диаметре своих развернутых лепестков».

Налюбовавшись чудесным зрелищем, Пржевальский и его спутники через два дня после выхода из Буссе прибыли на озеро Ханка, где планировали остаться до осени.

Глава четвертая. Дорога к океану

Озеро Ханка. — Рассказы об осетрах и калугах. — Курс на Японское море. — Неведомые руины и печальная притча. — Путешествие на шхуне «Алеут». — Посещение Кореи. — Владивосток глазами Пржевальского. — Злосчастная переправа. — Китайские игроки. — Гастрономические предпочтения отдельно взятого манзы.

Озеро Ханка было известно европейцам еще за полтора века до путешествия Пржевальского. На карте Делиля 1706 года озеро названо Химгон и из него вытекает река, имеющая две подписи — Усуроу и Оусури. На карте 1860 года, приложенной к Пекинскому договору, показаны два озера: большое «Оз. Ханкай» со второй подписью «Тихое», но без маньчжурских подписей, и малое озеро «Оз. Добику» с маньчжурской подписью. Из большого озера вытекает река, имеющая две подписи на русском языке: «Ужу» и «Сунгачан», второе название имеет подпись на маньчжурском языке.

На карте 1861 года М. Попова большое озеро названо «Кенгка», а малое — «Ацъ-Кенгка», что можно понимать как транскрипцию китайского Сяоху, то есть Малое озеро.

Пржевальский отмечает как странность, что до заселения берегов Ханки русскими здесь было на удивление мало китайцев, но в последнее время русские поселения быстро разрастаются, крестьяне засевают поля, и даже бахчи, где хорошо родятся арбузы и дыни (которые, впрочем, сильно портят зловредные бурундуки, водящиеся здесь в огромных количествах, прогрызая в них дырки ради семян, которые они очень любят).

Путешественник подробно описывает рельеф озера, впадающие в него реки, а также объясняет, почему озеро из-за неравномерности стоков периодически распадается на Большое и Малое. Учитывая, что в Ханку впадает 24 реки, а вытекает только Сунгача, через Уссури соединяющая его с Амуром, а также тот факт, что озеро мелкое и хорошо прогревается летом, Пржевальского немало удивляет, что рыбный промысел здесь развит слабо. Путешественник приводит перечень рыб, водящихся в озере из 33 наименований (включая тайменя, сазана, щуку, стерлядь, осетра и калугу), данный ему ихтиологом Дыбосским, посетившим озеро в 1860 году, а также сообщает совершенно замечательные истории о рыбном изобилии тех мест:

«Действительно, неглубокие, мутные и сильно нагреваемые {Температура воды, измеренная посредине озера Ханка 7 августа в 11 часов, дня, была равна +16° Р. В Сунгаче 8 августа в полдень +18° Р. В Уссури 10 августа в жаркий день +19° Р на поверхности воды.} воды озера Ханка, имеющего дно песчано-илистое, а берега или болотистые, или песчаные, представляют такие выгодные условия для жизни рыбы и для развития икры, каких трудно найти где-либо в другом озере.

Для последней цели, т. е. для метания икры, ежегодно приходят сюда с Уссури огромные массы рыб, в особенности белой и осетров.

Самый сильный ход бывает с начала мая, когда озеро уже совершенно очистится от льда {Лед на Ханке бывает в три фута [90 см] толщины и окончательно уничтожается только в начале мая…и так как вся рыба должна проходить через единственный путь — неширокую Сунгачу, то эта река в течение всего лета, в особенности в мае, в буквальном смысле кишит рыбой. Обилие последней бывает до того велико, что ее очень часто убивают колеса пароходов. Мало того, выпрыгивающая из воды рыба часто сама заскакивает в лодки и даже иногда на палубу пароходов. Я сам был свидетелем подобного случая и могу, сверх того, представить ручательство лиц весьма почтенных, как однажды на истоке Сунгачи сазан в 18 фунтов [7,4 кг] весом вскочил на палубу парохода, прямо под стол, на котором пассажиры пили вечерний чай.

Притом же некоторые рыбы достигают здесь громадных размеров. Правда, осетры попадаются большей частью около пуда весом, редко в два и еще реже в три или четыре пуда, но зато калуга достигает 30 пудов [5 ц] при длине более двух сажен, а местные китайцы-старожилы говорят, что есть даже экземпляры и в 50 пудов.

Странно, каким образом такая громадная рыба может привольно жить в озере, которого глубина в очень многих местах менее длины ее туловища.

Однако, несмотря на все баснословное обилие рыбы, это естественное богатство приносит весьма малую пользу местному населению, так как рыбный промысел существует здесь в самых ничтожных размерах. Им занимаются для собственного обихода только крестьяне, живущие на западном берегу озера Ханка, да отставной солдат и китаец при истоке Сунгачи.

Правда, крестьяне имеют невод, которым ловят преимущественно мелкую рыбу, но зато для ловли больших рыб осетров и калуг — употребляются единственно железные крючья, которые опускаются в воду без всякой приманки {Устройство подобного снаряда, или как его здесь называют — снасти, будет подробно описано в следующей главе при рассказе о рыбном промысле инородцев.}.

Но, несмотря даже на такой несовершенный способ ловли, употребляемый исключительно при истоке Сунгачи как в месте наиболее рыбном, китаец и солдат, здесь живущие, имея сотню крючков, в хороший период, ежедневно ловят по нескольку осетров, а иногда и калугу.

Лов начинается обыкновенно с половины февраля, но наиболее успешный бывает в мае. Затем он продолжается все лето и осень до половины октября, когда по Сунгачу уже начинает идти мелкий лед.

Рыбу солят и едят в свежем виде; икру же, которую не умеют приготовлять впрок, употребляют для еды свежепросоленую, а иногда, когда попадается калуга, в которой икры бывает от 3 до 4 пудов [50–60 кг], то выбрасывают эту икру как вещь не годную для хранения. Между тем в Хабаровке и даже на озере Ханка, на противоположной его стороне, в посту Камень-Рыболов, привозная из Москвы в жестянках икра продается по два рубля за фунт.

Китаец, живущий при истоке Сунгачи, ловит осетров и калуг, главным образом, для добывания из них хряща, который он сбывает в ближайший маньчжурский город Сан-Син по два серебряных рубля за фунт. Приготовляя этот хрящ для продажи, китаец сначала варит его немного в воде, чтобы удобнее можно было отделить мясо, которое потом совершенно очищает щеточкой; наконец, сушит на солнце уже совершенно очищенный хрящ. Последний должен быть без малейших частиц мяса, так что чистка щеточкой — процедура весьма кропотливая, но зато приносящая хорошие барыши. По словам того же китайца, этот хрящ употребляется у них в кушаньях богатыми людьми»[28].

Пробыв на озере примерно месяц и выполнив поставленную задачу (перепись населения), в начале сентября Пржевальский отбывает к Японскому морю. Сообщение через степную полосу с побережьем Японского моря производилось на тот момент по почтовой дороге, которая шла от поста Камень-Рыболов к реке Суйфуну. Эта дорога была довольно хороша благодаря самому характеру местности — здесь начинаются ханкайские степи, которые Пржевальский характеризует как «лучшее место во всем Уссурийском крае для наших будущих поселений».

По дороге вблизи деревни Никольское (которой путешественник тоже пророчит замечательное будущее ввиду плодородных земель и хорошего местоположения) он встречает и описывает остатки древних сооружений, а также валяющиеся рядом с ними мраморные плиты с изображением черепахи.

«Кому принадлежали все эти обделанные камни и укрепления? Некоторые относят их к XII в., ко временам династии Нюжчень, которая в то время владычествовала в Южной Манчьжурии, но, мне кажется, что такое предположение не более как гадательное. Позднейшие археологические изыскания, вероятно, прольют больший свет на этот предмет и разъяснят нам историю этой страны, которая долго была местом кровавых столкновений, сначала корейских (гаолийских), а потом маньчжурских племен с китайцами, и здесь несколько раз сменялось владычество тех и других…

В глубоком раздумье бродил я по валам укреплений, поросших кустарником и густой травой, по которой спокойно паслись крестьянские коровы. Невольно тогда пришла мне на память известная арабская сказка, как некий человек посещал через каждые пятьсот лет одно и то же место, где встречал попеременно то город, то море, то леса и горы, и всякий раз на свой вопрос получал один и тот же ответ, что так было от начала веков».

Далее путешествие продолжилось по реке Суйфун, впадающей в Амурский залив Японского моря. Спустившись на лодке до устья Суйфуна, экспедиция повстречала винтовую шхуну «Алеут», которая перевезла их в Новгородскую гавань, лежащую в заливе Посьета, на самой южной оконечности русских владений.

Там Пржевальский в октябре 1867 года посетил пограничный корейский город Кыген-Пу. Рассказ об этом посещении, который он помещает на страницах своего дневника, примечателен в первую очередь тем, что глубоко раскрывает характер нашего героя.

«Весь город, состоящий из трех или четырех сот фанз, налепленных, как гнезда ласточек под крышей, выстроен на довольно крутом южном склоне горы, которая упирается в реку отвесным утесом.

…В середину крепости, если только можно употребить здесь подобное название, ведут трое ворот, и там живет сам начальник города; вне ее находится немного, только несколько десятков фанз, да и те жмутся как можно ближе к самой крепости. Таков наружный, весьма непривлекательный вид города Кыген-Пу, который мне предстояло посетить.

Обождав до девяти часов утра, чтобы дать как следует проспаться тамошним жителям и в особенности их начальнику, я взял лодку, находящуюся на нашем пограничном посту, трех гребцов и поплыл вверх по реке к городу, до которого расстояние от нашего караула не более версты. Со мной был также переводчик, один из солдат, живущих на посту, хотя он весьма плохо говорил по-корейски, но все-таки с помощью пантомим мог передать обыкновенный разговор.

В то время, когда наша лодка плыла по реке, несколько раз показывались около фанз внизу и в крепости наверху горы белые фигуры корейцев и, пристально посмотрев, куда-то быстро скрывались. Но лишь только мы вышли на берег и направились к городу, как со всех концов его начали сбегаться жители, большие и малые, так что вскоре образовалась огромная толпа, тесно окружившая нас со всех сторон. В то же время явилось несколько полицейских и двое солдат, которые спрашивали, зачем мы пришли. Когда я объяснил через переводчика, что желаю видеться с начальником города, то солдаты отвечали на это решительным отказом, говорили, что их начальник никого не принимает, потому что болен, и что даже если пойти доложить ему, то за это тотчас отрежут голову. Впрочем, все это было только одна уловка со стороны солдат, не желавших пустить нас в город; вместе с тем они требовали, чтобы мы тотчас же уходили на свою лодку и уезжали обратно.

Зная характер всех азиатцев, в обращении с которыми следует быть настойчивым и даже иногда дерзким для достижения своей цели, я начал требовать, чтобы непременно доложили начальнику города о моем приезде.

Между тем толпа увеличивалась все более и более, так что полицейские начали уже употреблять в дело свои палочки, которыми быстро угощали самых назойливых и любопытных.

Действительно, становилось уже несносным это нахальное любопытство, с которым вас рассматривают с ног до головы, щупают, берут прямо из кармана или из рук вещи и чуть не рвут их на части. Впрочем, в толпе были только одни мужчины; женщин я не видал ни одной во все время своего пребывания к Кыген-Пу. Не знаю, действовало ли здесь запрещение ревнивых мужей, или кореянки, к их чести, менее любопытны, чем европейские женщины.

Между тем солдаты {Одежда корейских солдат такая же, как у обыкновенных жителей, т. е. широкая вроде халата; только на шляпе они имеют по два павлиньих пера. У полицейских на шляпах нашито по два красных шнура.} опять начали повторять свое требование, чтобы мы убирались обратно, и, наконец, видя наше упорство спросили: имею ли я какую-либо бумагу к их начальнику, без чего уже никоим образом нельзя его видеть. Хотя со мной не было никакого документа в этом роде, но, по счастию, оказалось в кармане открытое из Иркутска предписание на получение почтовых лошадей, и я решился пустить в дело эту бумагу, на которой сидела большая красная печать, самая важная вещь для корейцев.

Взяв от меня это предписание, один из солдат начал рассматривать печать и потом вдруг спросил: почему же бумага написана не по-корейски?

На это я ему отвечал, что корейского переводчика теперь нет в Новгородской гавани, что он куда-то уехал, а без него некому было писать.

Убедившись таким аргументом и помявшись еще немного, солдат решился, наконец, доложить обо мне начальнику города. Для этого он сделал рукой знак, чтобы следовать за ним, и повел нас в особый дом, назначенный для приема иностранцев, которые до последнего времени состояли только из пограничных китайских властей.

Дом, назначенный для такого приема, находится с краю города, шагах в пятидесяти от крепости и состоит из простого навеса, обнесенного тремя деревянными стенами, с таким же полом, на который ведут несколько ступенек. Внутри здания к средней стене приделано еще небольшое отделение вроде маленькой комнаты с решетчатыми дверями. Над этими дверями висит доска с каким-то писанием, вероятно, заключающим правила, как должны вести себя иностранцы, удостоенные великой чести видеть начальника города Кыген-Пу. Однако едва ли кто из немногих иностранцев, здесь бывших, мог читать наставления относительно своего поведения, так как они написаны только по-корейски.

Оставив нас в приемном доме и сказав, чтобы мы здесь ждали, солдаты пошли с докладом к начальнику города.

Между тем толпа, не отстававшая ни на минуту и все более увеличивавшаяся, опять окружила нас со всех стороны и битком набилась даже под навес.

Мальчишки начали уже школьничать, дергали нас исподтишка за фалды или за панталоны, а сами скрывались. Взрослые же корейцы по-прежнему ощупывали, обнюхивали или стояли неподвижно, не спуская с нас глаз.

Минут через десять после ухода солдат принесли несколько плетеных из травы цыновок, которые разостлали на полу и одну из них покрыли небольшим ковром; все это было знаком, что начальник города согласился на свидание.

Спустя еще немного времени в крепости вдруг раздалось пение — знак шествия начальника, которого несли четыре человека на деревянных носилках. Впереди шло несколько полицейских, которые своими длинными и узкими палочками или скорее линейками разгоняли народ; потом четыре мальчика, исполняющие должность прислужников; за ними ехал на плечах своих подчиненных сам начальник города и, наконец, человек десять солдат заключали шествие. Все это пело или, лучше сказать, кричало во всю глотку, что, вероятно, у корейцев делается всегда, когда только куда-нибудь несут начальника. Сам он сидел сложа руки и совершенно неподвижно на деревянном кресле, приделанном к носилкам и покрытом тигровой шкурой.

Вся толпа, до сих пор шумная, лишь только увидала шествие, мигом отхлынула прочь и, образовав проход, почтительно стала по бокам дороги; несколько человек даже поверглись ниц.

Взойдя на ступеньки приемного дома, носильщики опустили свои носилки. Тогда начальник встал с них, сделал несколько шагов внутрь здания и, поклонившись мне, просил сесть на тигровую шкуру, которую сняли с кресел и разостлали на цыковках.

Сам он довольно красивый пожилой человек 41 года, по фамилии Юнь-Хаб и в чине капитана, сатти по-корейски.

В одежде начальника не было никаких особенных знаков отличия. Как обыкновенно у корейцев, эта одежда состояла из белого верхнего платья, панталон, башмаков и шляпы с широкими полями.

Прежде чем сесть на ковер, разостланный рядом с тигровой шкурой, назначенной собственно для меня, Юнь-Хаб снял свои башмаки, которые взял и поставил в стороне один из находящихся при нем мальчиков.

В то же время возле нас положили бумагу, кисточку, тушь для писания и небольшой медный ящик, в котором, как я после узнал, хранится печать. Наконец, принесли ящик с табаком, чугунный горшок с горячими угольями для закуривания, и две трубки, которые тотчас же были наложены и закурены. Одну из них начальник взял себе, а другую предложил мне, но когда я отказался, потому что не курю, тогда эта трубка была передана переводчику-солдату, который, по моему приказанию, уселся рядом со мной.

Все же остальные присутствующие, даже адъютант начальника и много других корейцев, вероятно, самых важных обитателей города, стояли по бокам и сзади нас.

Наконец, когда мы уселись, Юнь-Хаб прежде всего обратился ко мне с вопросом: зачем я приехал к нему?

Желая найти какой-нибудь предлог, я отвечал, что приехал собственно для того, чтобы узнать, спокойно ли здесь на границе и не обижают ли его наши солдаты. На это получил ответ, что все спокойно, а обиды нет никакой.

Затем он спросил: сколько мне лет и как моя фамилия? То и другое велел записать своему адъютанту, который скоро записал цифру лет, но фамилию долго не мог выговорить и, наконец, изобразил слово, даже не похожее на нее по звукам. Однако чтобы отделаться, я утвердительно кивнул головой и в свою очередь спросил о возрасте и фамилии начальника.

Этот последний сначала принял меня за американца и долго не хотел верить тому, что я русский.

Затем разговор свелся на войну, недавно бывшую у корейцев с французами, и Юнь-Хаб как истый патриот совершенно серьезно уверял меня, что эта война теперь уже кончилась полным торжеством корейцев, которые, побили несколько тысяч врагов, а сами потеряли за все время только шесть человек.

Потом принесли географический атлас корейской работы, и Юнь-Хаб, желая блеснуть своей ученостью, начал показывать мне части света и различные государства, называя их по именам. Но, как видно, он имел весьма скудные географические сведения, потому что часто сбивался в названиях и справлялся в тексте, приложенном к каждой карте. Я же нарочно притворился ничего не знающим, а потому корейский географ мог врать не смущаясь. Все карты были самой топорной работы, и хотя очертания некоторых стран нанесены довольно верно, но в то же время попадались страшно грубые ошибки. Так, например, полуостров передней Индии урезан до половины, а на месте нашей Камы показана какая-то река без истока и устья вроде длинного, узкого озера.

Перебирая одно за другим различные государства и часто невообразимо искажая их названия, Юнь-Хаб, наконец, добрался до Европы, где тотчас же отыскал и показал Францию с Англией. Потом, пропустив все остальное, перешел к России, где также показал Петербург, Москву и, не знаю почему именно, Уральские горы. Показания его относительно России оказались настолько обширны, что он даже знал о сожжении Москвы французами. Когда эту фразу мой переводчик никак не мог понять и передать, то Юнь-Хаб взял пеплу из горшка, в котором закуривают трубки, положил на то место карты, где обозначена Москва и сказал: „французы“.

Затем разговор перешел опять на Корею. Здесь начальник выказал большую осторожность, даже подозрительность и давал только самые уклончивые ответы. Когда я спрашивал у него, сколько в Кыген-Пу жителей? далеко ли отсюда до корейской столицы? много ли у них войска? — то на все это получил один и тот же ответ: „много“.

На вопрос: почему корейцы не пускают в свой город русских и не ведут с ними торговли? Юнь-Хаб отвечал, что этого не хочет их царь, за нарушение приказания которого без дальнейших рассуждений отправят на тот свет. При этом он наивно просил передать нашим властям, чтобы выдали обратно всех переселившихся к нам корейцев, и он тотчас же прикажет всем им отрезать головы.

Между тем принесли для меня угощение, состоявшее из больших, довольно вкусных груш, чищеных кедровых орехов и каких-то пряников.

Во время еды всего этого начальник, оказавшийся не менее любопытным, чем и его подчиненные, рассматривал бывшие со мной вещи: штуцер, револьвер и подзорную трубу. Все это он, вероятно, видел еще прежде, потому что знал, как обращаться с револьвером и подзорной трубой.

Между тем бывшие со мной солдаты беседовали в стороне, как умели, с корейцами, даже боролись с ними и показывали разные гимнастические фокусы. Все это очень нравилось окружавшей их толпе и, наконец, когда один из солдат проплясал в присядку, то это привело в такой восторг корейцев, что они решились даже доложить о подобной потехе своему начальнику.

Последний также пожелал видеть пляску, а потому солдат еще раз проплясал перед нами к полному удовольствию всех присутствующих и самого Юнь-Хаба.

В это время привели на суд трех виновных, уличенных в покраже коровы.

Представ пред лицом своего начальника, подсудимые поверглись ниц и что-то бормотали минут с пять. Выслушав такое, вероятно, оправдание, Юнь-Хаб сказал отрывисто несколько слов, и полицейские, схватив виновных за чубы — что весьма удобно при корейской прическе — потащили их куда-то в город.

После суда разговор продолжался недолго и, наконец, когда я объявил, что желаю уйти, то Юнь-Хаб тотчас же встал и вежливо раскланялся.

На прощанье он только пожелал, чтобы я выстрелил из штуцера, для чего приказал поставить небольшую доску на расстоянии около ста шагов. Когда я выстрелил и пуля, пробив эту доску, далеко еще пошла рикошетами по полю, то вся толпа издала какой-то громкий, отрывистый звук, вероятно, знак одобрения, а Юнь-Хаб тонко улыбнулся и вторично раскланялся со мной.

Затем, усевшись на носилки, с прежней церемонией и пением он двинулся в крепость. Я же с своими солдатами в сопровождении всей толпы направился к берегу и, переправившись через реку, поехал обратно в Новгородскую гавань, откуда вскоре предпринял экспедицию для исследования Южноуссурийского края».

Проведя около месяца в Новгородской гавани и ее окрестностях, Н. Пржевальский предпринял вьючную экспедицию в гавань Св. Ольги и оттуда на реку Уссури. Цель экспедиции заключалась в том, чтобы познакомиться с этой малоизвестной частью Южноуссурийского края, и, кроме того, по служебному поручению осуществить перепись крестьян, живущих на Сучане и возле гавани Св. Ольги.

Сборы в дорогу не обошлись без больших хлопот, так как нужно было купить шесть лошадей и снарядить их всей вьючной принадлежностью, что было далеко не легко и не дешево в здешних местах, где часто нельзя было достать самых обыкновенных вещей, например ремней, веревок и т. п.; однако кое-как удалось снарядить все для предстоящего путешетвия. Лошади были куплены в пограничном маньчжурском городе Хун-Чуне; седла и прочие вьючные принадлежности были собраны по кусочкам из разных мест, и 16 октября Пржевальский выступил из Новгородской гавани. Кроме постоянного своего спутника — Николая Ягунова, Пржевальский взял с собой еще двух солдат для ухода и присмотра за вьючными лошадьми, перевозившими багаж экспедиции: собранные образцы, личные вещи, продовольствие (весьма скудный запас — сухари и мешок проса). При этом отдельная лошадь была специально навьючена дробью, свинцом, порохом и другими принадлежностями охоты.

Начальник экспедиции справедливо рассудил, что именно охота должна стать главным источником пропитания экспедиции: при огромном обилии птиц и зверей здесь можно было ежедневно добывать сколько угодно свежего мяса. Ну и уж, конечно, Пржевальский мог вволю удовлетворить свою охотничью страсть! «Будучи страстным охотником, я часто убивал так много разной дичи, что не знал даже, куда ее девать и много раз приходилось бросать целиком диких коз, так как не было возможности тащить всех их с собой….в течение менее чем полутора лет, проведенных мной собственно в экспедициях по Уссурийскому краю, я расстрелял вместе с товарищем двенадцать пудов [192 кг] дроби и свинца».

Жизнь на природе с детства была для Пржевальского обычной средой обитания, суровости и самодисциплины ему было не занимать. Надо ли удивляться тому, как легко и разумно им был выстроен экспедиционный быт?

«Быстро начали мелькать дни моего путешествия… Обыкновенно, вставши с рассветом, я приказывал вьючить лошадей, которые должны были следовать вместе с солдатами по указанному направлению; сам же отправлялся вперед, иногда вместе с товарищем или чаще один. На случай встречи с каким-нибудь врагом — человеком или зверем — я имел при себе, кроме ружья, кинжал и револьвер, а неизменный друг — лягавая собака, всегда заранее могла предупредить об опасности.

Особенную заманчивость всегда имели для меня эти одинокие странствования по здешним первобытным лесам, в которых единственная тропинка, бывало, чуть заметно вьется среди густых зарослей кустарников и травы, иногда высотой более сажени.

Кругом не видно ни малейшего следа руки человека: все дико, пустынно, не тронуто. Только звери, которые то там, то здесь мелькают по сторонам, напоминают путнику, что и эти леса полны жизни, но жизни дикой, своеобразной…

Часто, увлекшись охотой, я заходил далеко в сторону от тропинки, так что догонял своих спутников уже на ночлеге, который избирался обыкновенно в лесу или на песчаном берегу быстрой горной речки.

Здесь живо разводился костер, лошади пускались на пастбище, а мы, покончив свои работы, ложились под великолепным пологом ясного ночного неба и засыпали крепким сном под музыкальные звуки лебединого крика или под шум буруна, если такая ночевка случалась недалеко от берега моря».

Первоначальный путь экспедиции из Новгородской гавани лежал к посту Раздольному на реке Суйфуне. На этом пространстве, занимающем около 170 верст, шла вьючная почтовая тропа и было выстроено шесть станций, на которых содержалось по нескольку лошадей и по три солдата, исполняющих должность ямщиков.

«Под вечер 26 октября я добрался до Владивостока, и в ту же ночь поднялась сильная метель, которая продолжалась до полудня следующего дня, так что снегу выпало вершка на четыре {Ранее этого времени снег шел только однажды, ночью с 15 на 16 октября, но тогда его выпало очень немного, да и тот согнало часам к десяти следующего утра.}. Слыша теперь завывание бури, я благодарил судьбу, что успел добраться до жилья, а то пришлось, бы целую ночь мерзнуть на дворе. Замечательно, что еще накануне этой метели я нашел в лесу вторично расцветший куст рододендрона, который так отрадно было видеть среди оголенных деревьев и иссохших листьев, кучками наваленных на землю.

Почти все мои лошади сбили себе спины, частью от дурной дороги, частью от неуменья вьючить, поэтому я решил прожить с неделю во Владивостоке, чтобы заменить сильно сбитых лошадей новыми, а другим дать немного оправиться».

Владивосток, в который прибыл Пржевальский, по переписи 1868 года имел 35 частных домов, 22 казенных и 20 китайский фанз. В городе проживало около 500 человек. Кроме солдатских казарм, офицерского флигеля, механического заведения, различных складов провианта запасов, в нем было пятидесяти казенных и частных домов, да десятка два китайских фанз. Число жителей, кроме китайцев, но вместе с войсками, — около пятисот человек. Частные дома принадлежали по большей части отставным солдатам и четырем иностранным купцам, которые имели лавки, но преимущественно занимались торговлей морской капустой. Главный рынок этой капусты происходил во Владивостоке в конце августа и в начале сентября, когда сюда собирались несколько сот манз (китайцев), привозящих на продажу всю добычу своей летней ловли. Затем купленная капуста грузилась на иностранные корабли и отправлялась в Шанхай или Чу-фу для продажи.

Подмечая особенности торговли, осеннего лова красной рыбы или охоты ямами, Пржевальский весьма нелицеприятно отзывается о промысле здешних купцов. Слово «втридорога», как следует из его описания, здесь следовало понимать буквально, но и этого мало!

«Не говоря уже про то, что все эти товары — самый низкий брак, покупаемый по большей части с аукциона в Гамбурге или в Шанхае, существующие на них цены безобразно высоки и постоянно увеличиваются по мере того, как товар уже на исходе или остается в руках только у одного купца… Исключение, только не в цене, а в качестве, можно сделать для одной водки, которая приготовляется из чистого американского алкоголя и составляет главный предмет торговли и главный продукт потребления в здешних местах».

4 ноября Пржевальский покидает Владивосток (успев поохотится на аксисов, о чем подробнейше рассказывает в дневнике, и не щадя себя за собственную горячность, стоившую ему нескольких промахов). Пройдя вверх по полуострову Муравьева-Амурского, в полдень 6 числа он добрался до русского поста, лежащего возле фанзы Кызен-Гу, в вершине Уссурийского залива.

Недалеко находилась переправа через устье реки Майхэ, и эта переправа едва не прервала экспедицию. После того как на небольшой лодке были перевезены вещи и вьючные принадлежности, путешественники начали вплавь переправлять семерых лошадей По реке к тому моменту уже плыли небольшие льдины, а берега замерзли, так что пришлось прорубать во льду проход для лодки и лошадей. Река здесь имела в ширину около 80 сажен, половина из которых была мелкой. Пока было мелко, все шло хорошо. Лошади шли одна за другой, их направляли солдаты. Но когда пошла глубина, одна из льдин врезалась между лошадьми, они сбились и начали кружиться на месте, а трех лошадей течением начало уносить в море. Солдаты растерялись, а Пржевальский, переправившийся раньше в лодке, ничем не мог им помочь. Наконец они вывели на берег первых четырех лошадей, и на лодке бросились за теми, которых унесло течением. Совершенно изнеможенные, эти лошади едва болтали ногами и наконец одна из них погрузилась на дно; две же другие с большим трудом были подтащены к отмели и выведены на берег.

Сильно озябшие, все лошади дрожали, как в лихорадке, так что их пришлось сначала водить около часа, чтобы согреть и обсушить. Однако потом лошадей все же завьючили и к вечеру пришли на устье реки Цыму-хэ, в небольшую деревню Шкотова с шестью дворами и 34 жителями.

Казалось бы, после такой передряги любой бы воспользовался возможностью спокойно отдохнуть. Но не Пржевальский! Кипучая энергия этого человека просто поражает!

«До последнего времени Цыму-хэ была главным притоном всякого сброда, который приходил к нам из пограничных частей Маньчжурии. Богатые земледельческие фанзы, здесь находившиеся, снабжали жизненными припасами промышленников золота и ловцов капусты, а на зиму для развлечения этого люда открывали у себя игорные дома.

Одна из таких фанз находилась возле самой нашей деревни, а так как я пробыл здесь целые сутки, то нарочно отправился посмотреть, каким образом играют китайцы.

Когда я пришел в фанзу, то был уже первый час дня и игра шла в полном разгаре. На нарах, обведенных вокруг стен, стояло семь столиков, и за каждым из них сидело по четыре китайца в своем обыкновенном положении, т. е. поджав под себя ноги. Один из них играл в кости, а другие в карты, которые по форме гораздо меньше наших, с изображением каких-то каракуль.

Все играющие курили трубки и без всяких разговоров вели свое дело, так что в фанзе, несмотря на большое число людей, весьма говорливых в другое время, теперь была совершенная тишина. Действительно, замечательно хладнокровие, с которым китайцы делают даже последнюю ставку. Ни голос, ни выражение лица не выдают той внутренней борьбы, которая происходит у всякого игрока в подобном случае.

Среди играющих на особом столе сидел писарь, сводивший все счеты и писавший расписки тем манзам, которые, проиграв наличное, играли уже в долг.

Китайцы вообще страстные и притом азартные игроки, так что многие из них проигрывают все свое состояние. В этой же фанзе находился один такой манза, который проиграл сначала деньги, потом хлеб, наконец, фанзу и поступил в работники.

Обыкновенно игра начинается часу в десятом утра и продолжается до полуночи, а иногда и всю ночь, если игроки уже слишком азартные. Сам хозяин не играет, а только берет с присутствующих деньги за продовольствие и право играть в его фанзе. Таким образом, он самый счастливый из всех играющих, так как, ничем не рискуя, зарабатывает порядочный куш денег».

Будучи опытным и очень удачливым игроком, Пржевальский точно подмечает и особенности игры, и особенности китайского национального характера — для этого ему хватает буквально пары часов после долгой и трудной дороги!

От устья Цыму-хэ путь экспедиции лежал к реке Шито-хэ, откуда тропинка, и без того весьма плохая, стала почти совершенно незаметной, в особенности там, где она шла по лугам или по горным падям, в которых уже лежал снег. Следуя без проводника, Пржевальский сам определяет маршрут по компасу и карте, составленном Генштабом и расспросам местных жителей. Насколько это было непросто, можно судить по этим строкам:

«Затем манза обыкновенно идет показать самую тропинку, которая начинается у его фанзы.

Но какова эта тропинка, в особенности там, где она вьется по густым травянистым зарослям лугов! Ей-ей, всякая межа между десятинами наших пашен вдесятеро приметнее подобной тропинки, по которой только изредка пробредет манза или какой-нибудь другой инородец, но измятая трава тотчас же опять поднимется и растет с прежней силой. Положительно, можно держать какое угодно пари, что новичок не пройдет, не сбившись, и трех верст по большей части местных тропинок — этих единственных путей сообщения в здешнем крае.

Вот идешь, бывало, по тропинке, указанной китайцем. Прошел версту, другую, третью… Хотя и не особенно хорошо, но все-таки заметно вьется дорожка то между кустами, то по высоким травянистым зарослям падей и долин. Вдруг эта самая тропинка разделяется на две: одна идет направо, другая налево. Изволь идти, по какой хочешь! Помнится, китаец что-то бормотал в фанзе, может быть, и про это место; но кто его знает, о чем он говорил. Посмотришь, бывало, направление по солнцу или по компасу и идешь по той тропинке, которая, сколько кажется, направляется в нужную сторону. Так как я шел всегда за несколько верст впереди своих лошадей, то обыкновенно клал на таких перекрестках заметки, всего чаще бумажки, которые указывали товарищу и солдатам, куда нужно идти. Правда, впоследствии несколько раз случалось блуждать, даже ворочаться назад, или, что еще хуже, пройдя целый день, вновь выходить на прежнее место, но в несравненно большей части случаев я угадывал истинное направление дороги».

Таким вот образом путешествуя, путники 10 ноября наткнулись на брошенную хозяевами одинокую фанзу, переночевали в ней и двинулись дальше. Пржевальский с удовольствием отмечает, что день выдался солнечный и почти весенний «в полдень термометр в тени показывал +5R Р и, несмотря на 11 ноября, я слышал еще жужжание летавшей мухи. Вообще с самого выхода из Новгородской гавани, т. е. уже почти месяц, за исключением только одной метели с 26 на 27 октября, погода стояла отличная, ясная и довольно теплая. Хотя на восходе солнца обыкновенно бывал небольшой мороз, но в полдень термометр почти всегда поднимался выше нуля на несколько градусов.

Как будто сглазил я эту погоду, похвалив ее в своем дневнике, и на следующий же день с утра пошел дождь, а к вечеру поднялась сильная метель, продолжавшаяся всю ночь».

Эта метель застала экспедицию на реке Ся-Удми, и так как по близости не было жилья, пришлось ночевать в лесу. Притом что днем путники сильно промокли, а ночью поднялся сильный ветер и ударил восьмиградусный мороз. С трудом удалось развести огонь и целую ночь пришлось просидеть возле него почти без сна. Надо ли говорить, что для таких приключений требовалось железное здоровье, которое мы сейчас с трудом можем вообразить!

От реки Ся-Удми путешественники направились к реке Та-Удми. Проведя предыдущую ночь в лесу, Пржевальский и его товарищи очень обрадовались, когда уже под вечер набрели на одинокую манзу. Встреча с ее хозяином оказалась весьма забавной.

«Пройдя верст пять вверх по реке Та-Удми, мы встретили фанзу, в которой жил одинокий старый манза. По обыкновению он сделал кислую мину, когда мы вошли к нему и объявили, что остаемся здесь ночевать.

Однако у нас скоро восстановилась дружба и довольно оригинальным образом. Увидев у меня стеариновые свечи, манза, как и всегда, попросил кусочек, и когда я дал ему небольшой огарок, то он тотчас же принялся его есть, откусывая понемногу, словно вкусную конфету, и всякий раз приговаривая: „шангау, ша-шангау“, т. е. хорошо, очень хорошо. Видя такой высокий гастрономический вкус моего тогдашнего хозяина, я предложил ему кусочек мыла для пробы; манза взял это мыло, разрезал на несколько частей, и тотчас съел одну из них с полным удовольствием.

Наконец, желая довершить свое наслаждение, он положил в рот мыла и стеарину, разжевал все это потихоньку и съел, не переставая расхваливать. Последний десерт, видно, пришелся манзе более по вкусу, потому что он и далее продолжал угощаться подобным же образом».

На следующий день, оставив колоритного старика, экспедиция прошла еще 10 верст по речке Та-Удми и вышла на перевал через горы, отделяющие собой долину этой реки от долины Сучана. Здесь опять пришлось ночевать в лесу, и, как назло, опять поднялась метель, не перестававшая до полудня следующего дня. Замерзшие и усталые, путники спустились в долину Сучана и вскоре достигли двух русских деревень, в которых смогли наконец отдохнуть несколько дней.

Глава пятая. Зимняя экспедиция

Река Сучан. — Стада фазанов. — Путь от Сучана до гавани Святой Ольги. — Киты. — Обычный день путешествия. — Гавань и залив Святого Владимира. — Река Тазуши. — Перевал через Сихотэ-Алинь. — Трудности вьючного путешествия. — Новый год в глуши. — Окончание зимней экспедиции.

Долину реки Сучан Пржевальский характеризует как самую замечательную по плодородию и красоте из всех прибрежных долин Уссурийского края. Путешественник описывает местность точно и красочно:

«Гигантский отвесный, как стена, утес сажен в семьдесят [150 м] вышины обозначает в заливе Америка то место, где находится устье Сучана и откуда начинается его долина, с трех сторон обставленная горами и открытая только к югу. Эта долина, гладкая как пол, тянется в длину верст на шестьдесят и, имея в начале не более двух верст в поперечнике, постепенно увеличивается по мере приближения к устью реки, так что достигает здесь от четырех до пяти верст ширины».[29]

История заселения этих мест — характерный штрих идущей колонизации Уссурийского края, так нужной в этот момент России.

«В 1868 году вся долина Сучана и пространство между этой рекой, с одной стороны, Уссурийским заливом — с другой, вместе с долинами рек Цыму-хэ и Май-хэ и островом Аскольдом поступило в ведомство уделов. От этого ведомства на первый раз решено поселить в Сучанской долине колонистов из Финляндии и, действительно, в следующем 1869 году сюда уже прибыло, кругом света, семь финляндских семейств.

Место для постройки помещений управляющему и чиновникам удельного ведомства отведено в гавани Находка, которая лежит на западном берегу залива Америка, как раз против устья Сучана. Эта гавань при ширине 1–2 версты имеет около шести верст длины и представляет удобное место для стоянки судов, так как здесь всегда спокойно, даже во время сильного ветра».

Это замечание Пржевальский делает как офицер Генштаба, но как человек и как охотник он в первую очередь восхищается необыкновенным обилием фазанов.

«Любимую пищу этих птиц составляют различные зерновые хлеба, поэтому осенью фазаны держатся преимущественно возле наших деревень и китайских фанз. Здесь они немилосердно истребляют всякий хлеб и даже молодой картофель, который проглатывают целиком. Кроме того, фазаны очень любят желуди, и я часто убивал в дубовых лесах экземпляры, у которых целый зоб был набит исключительно очищенными от кожуры желудями.

Во время своего пребывания в Новгородской гавани я встретил там великое множество фазанов, но еще более нашел их в Сучанской долине, где они большими стадами бегали по китайским полям или без церемонии отправлялись к скирдам хлеба, сложенным возле фанз.

Испытав еще прежде неудобство обыкновенного, хотя и очень большого ягдташа при здешних охотах, где убитую дичь можно считать на вес, а не на число, я брал теперь с собой, идя за фазанами, солдата с большим мешком, а сам нагружался порохом и дробью.

На чистом поле фазаны довольно осторожны, в особенности в стаде, и не подпускают к себе на выстрел, но летом, а часто и пешком, уходят в ближайшую густую траву.

Зная это, я проходил сначала вдоль поля и сгонял с него всех фазанов, а затем отправлялся искать их с лягавой собакой.

Тут начиналась уже не охота, а настоящая бойня, потому что в нешироких полосах густого чернобыльника, которым обыкновенно обрастают здешние поля, собака находила фазанов в буквальном смысле на каждом шагу. Пальба производилась настолько скорая, насколько можно было успевать заряжать ружье; и, несмотря на то, что часто сгоряча делались промахи, да притом много подстреленных уходило и пропадало, все-таки часа через три или даже иногда менее я убивал от 25 до 35 фазанов, которые весили от двух до трех пудов, так что мой солдат едва доносил домой полный и тяжелый мешок.

Такой погром производил я почти ежедневно во время своего десятидневного пребывания на Сучане, и долго будут помнить меня тамошние фазаны, так как дня через три уже можно было видеть на полях хромых, куцых и тому подобных инвалидов. Роскошь в этом случае доходила до того, что я приказывал варить себе суп только из одних фазаньих потрохов, а за неимением масла употреблял и собирал на дальнейший путь их жир, которого старый самец дает в это время почти со стакан».

В этих строках невозможно пройти мимо удовольствия завзятого охотника!

Там же довелось Пржевальскому впервые поохотиться на тигра. Правда, охота вышла неудачной, о чем путешественник сильно сожалел.

25 ноября Пржевальский оставил долину Сучана и направился в гавань Св. Ольги вдоль береговой линии. Путь был трудным, так как на протяжении всех 270 верст он лежал поперек боковых отрогов Сихотэ-Алиня, расположенных перпендикулярно побережью. Еле заметные тропы, редко посещаемые даже местными жителями, то чуть заметно вилась в дремучей тайге, то поднималась очень круто на высокие горы, то, наконец, шла вброд по морю, обходя утесы.

В дороге, помимо охоты, Пржевальский развлекался тем, что сбивал выстрелами неопавшие кедровые шишки.

«Чтобы полакомиться орехами и хотя немного сократить долгие ночи, которые приходилось проводить в лесу наполовину без сна, я сбивал пулями эти шишки, а затем на ночевке, сидя у костра, клал их в огонь и доставал орехи. Впоследствии я до того напрактиковался в щелкании этих последних, что, пожалуй, мог поспорить с любым сибиряком, который с измальства уже привыкает к подобной забаве {Во всей Сибири кедровые орехи составляют одно из главных лакомств простого люда, и часто собравшееся общество, за неимением интересных для сообщения предметов, проводит большую часть вечера молча, только пощелкивая орешки, которые и слывут в этих странах под метким названием „сибирского разговора“.}».

Миновав небольшие речки, 1 декабря экспедиция вышла к реке Та-Уху.

Тропинка, по которой шли путники, часто выходила на самый берег моря, где в тихих пустынных заливах путникам удавалось видеть китов, пускающих фонтаны. На песчаных, низменных берегах валялись кости и черепа этих великанов в обрамлении водорослей и раковин, среди которых попадались морские звезды и великолепного малинового цвета медузы. Отмели перемежались мысами, где над самой водой нависали высокие отвесные утесы, у изножья которых бились о берег холодные волны.

От реки Та-Уху до гавани Св. Ольги, на протяжении около 120 верст, лежало самое пустынное место всего морского побережья, начиная от залива Посьета. Только на одной реке Пхусун встретилось путникам китайское население (около двадцати фанз), а затем снова безлюдье. Даже серебряная руда, находящаяся, по слухам, в вершине реки Ванцин, не привлекала старателей в ее долину.

Все это время приходилось ночевать в лесу. Обычный день путешествия выглядел примерно так:

«Обыкновенно за час или полтора до заката солнца сильно уставшие ноги начинают громко напоминать, что время отдохнуть. Притом желудок также давно уже заявляет о своей пустоте, и все это настолько сильные побуждения, что мы начинаем выглядывать по сторонам дороги место, удобное для ночлега. Для этого обыкновенно избирается лесная лужайка на берегу какого-нибудь ручья, чтобы иметь под боком дрова, воду и пастбище для лошадей. В здешних местностях все это очень нетрудно отыскать: ручьи текут в каждой пади, и вода в них не хуже знаменитой невской, трава растет везде и всюду, а в лесу столько сухого валежника, что нетрудно добыть сколько угодно дров.

Выпадет, бывало, такое удобное место, хочется отдохнуть, соблазнителен и греющий костер на морозе, но солнце стоит еще высоко, целый час до заката, так что можно успеть сделать версты три — и с досадой идешь далее.

Тут мой юный спутник обыкновенно начинает ворчать: „Надо остановиться, сегодня и так уже много прошли, а тебе бы все больше да больше; другого такого места не будет, а здесь, посмотри, как хорошо“, и т. д. в этом роде. Большей частью я оставался глух ко всем подобным просьбам и увещаниям, но иногда соблазн был так велик, что по слабости, присущей в большей или меньшей степени каждому человеку, останавливался на ночлег ранее обыкновенного времени.

И как магически действует надежда! Уставшие солдаты и лошади идут молча, шаг за шагом, повесив головы, но лишь только я скажу: „Сейчас остановимся ночевать“, — все мигом ободрятся, даже кони пойдут скорее, завидя огонек, который мой товарищ уже успел разложить, уйдя вперед.

Пришли на место, остановились… Солдаты развьючивают лошадей и, привязав их за деревья, чтобы дать остынуть, рубят и таскают, пока светло, дрова на костер, который необходимо держать целую ночь, иначе нет возможности хотя сколько-нибудь заснуть на морозе. Тем временем я отправляюсь нарубить кинжалом веток или сухой травы, чтобы сидеть, по крайней мере, не на голом снегу, а товарищ варит кирпичный чай, вкусом и запахом мало чем отличающийся от настоя обыкновенного сена. Однако в это время и подобный согревающий напиток кажется слаще нектара олимпийского, в особенности если в приложение к нему жарятся на палочках тонко нарезанные куски козы или оленя.

Закусив немного, я достаю дневник и сажусь писать заметки дня, разогрев предварительно на огне замерзшие чернила {Я всегда предпочитал писать свои заметки чернилами, а не карандашом: последний скоро стирается, так что потом трудно, а иногда даже невозможно разобрать рукопись.}. Между тем солдаты уже натаскали дров, пустили на траву лошадей и варят для себя и для нас ужин. Часа через два все готово, дневник написан и мы ужинаем, чем случится: фазаном, убитым днем, куском козы или рыбы, а иногда и просто кашей из проса.

После ужина посидишь еще немного у костра, поболтаешь или погрызешь кедровых орехов, а затем укладываешься спать, конечно, не раздеваясь и только подостлав под себя побольше травы, а сверху укрывшись какой-нибудь шкурой, в которую закутаешься герметически. Но при всем том, несмотря даже на усталость, спишь далеко не спокойно, потому что со стороны, противоположной огню, ночной мороз сильно холодит бок и заставляет беспрестанно поворачиваться. Мои солдаты очень метко говорили, что в это время „с одной стороны — петровки {То-есть петров пост, который бывает в июне, следовательно, в период жаров.}, а с другой — рождество“.

Наконец, все уснули и кругом водворилась тишина… Только изредка трещит костер, фантастически освещающий своим пламенем окрестные деревья, да звенят бубенчики пасущихся невдалеке лошадей. Широким пологом раскинулось над нами небо, усеянное звездами, а луна сквозь ветви деревьев украдкою бросает свои бледные лучи и еще более дополняет впечатление оригинальной картины…

Часа за два до рассвета встают солдаты, собирают лошадей, дают им овес или ячмень, затем варят для себя и для нас завтрак. Когда последний готов, тогда поднимаемся и мы, часто дрожа от холода, как в лихорадке, но горячий чай хорошо и скоро согревает. Позавтракали, а еще только что начинает светать. Тогда я велю вьючить лошадей; сам же, по обыкновению, отправляюсь вперед, и только в полдень останавливаемся мы на полчаса, чтобы немного закусить и произвести метеорологические наблюдения».

К вечеру 7 декабря экспедиция вышла в гавань Св. Ольги, где Пржевальский расположился в доме начальника поста. После ночевок под открытым небом, на снегу и морозе, невыразимо отрадно было заснуть в теплой уютной комнате, предложенной радушным хозяином. Сильная усталость, в лохмотья изношенные сапоги, сбитые спины у четырех лошадей — все это красноречиво говорило в пользу того, чтобы прожить здесь хотя с неделю, отдохнуть и починиться, променять сбитых лошадей на здоровых, и подготовиться к дальнейшему пути. Кроме того, Пржевальский должен был переписать крестьян в окрестных деревнях и исполнить некоторые служебные поручения в самом посту.

Этот пост, включавший церковь, двенадцать жилых домов и два казенных магазина, был расположен в вершине бухты Тихая Пристань, составляющей часть гавани Св. Ольги. Сама по себе гавань была непригодна для стоянки судов, но эта бухта, как отмечает Пржевальский — отличное место для якорной стоянки, так как здесь всегда спокойно, даже в сильную бурю.

В гавани св. Ольги путники провели 6 дней, и 14 декабря Пржевальский вышел оттуда с намерением идти уже на Уссури.

На переход от гавани Св. Ольги до реки Тазуши, где расстояние около 80 верст, ушло пять суток. Тропинка шла по горам вдоль побережья и на всем пути путникам не встретилось никакого жилья, за исключением одинокой хижины зверолова-таза. По пути, у залива св. Владимира Пржевальский пару дней безуспешно пытался подстрелить морского орлана и посвятил немало строк этой великолепной птице.

18 декабря путники достигли мелководной и каменистой реки Тазуши, которая вытекает из Сихотэ-Алиня с красивой, плодородной и густо заселенной долиной, окруженной горами. Жили здесь китайцы, занимавшиеся земледелием и охотники-тазы[30], основным промыслом которых была охота на соболей, которые потом продавались китайцами в Шанхай, оптом по два мексиканских доллара (Пржевальский пишет, что мексиканские доллары были в ходу у китайцев по курсу 1:2 к рублю или даже больше). В декабре, то есть в то время, когда Пржевальский прибыл в долину Тазуши, торговля соболями была в разгаре и, по его оценкам, там в тот момент можно было купить до двух тысяч соболей.

От крайней фанзы в верховьях реки Тазуши экспедиции предстоял перевал через Сихотэ-Алинь в долину реки Лифудин. Здесь на протяжении восьмидесяти верст не встречалось ни одного жилого места, и четыре дня этого перехода стали самыми трудными из всей экспедиции. Все три ночи, которые пришлось тогда провести под открытым небом, стояли морозы в 23, 25 и 27 градусов, а ночевка на таком холоде, да еще в снегу на два фута глубиной [60 см], была очень тяжелой даже для таких закаленных путешественников. Помимо морозов, сложность была в том, что после перевала климат резко поменялся и на склонах гор лег глубокий снег, пробиваться через который по дубовому лесу стоило огромных усилий.

Первая ночь захватила путников на несколько верст ниже перевала в тайге, где даже не было воды. Прежде всего разгребли снег, который лежал везде на полметра и развели костер, чтобы сначала немного отогреться. Потом развьючили лошадей, которых отпускать кормиться было некуда, поэтому пришлось дать им ячменя и привязать на ночь к деревьям.

«Холод был страшный (термометр показывал — 20R Р) и еще счастье, что здесь в лесу не хватал нас ветер, который дул целый день, но не стих и к вечеру. За неимением воды мы натаяли сначала снегу, а потом сварили чай и ужин. Ни до одной железной вещи нельзя было дотронуться, чтобы не пристали к ней руки, а спина, не согреваемая костром, до того мерзла, что часто приходилось поворачиваться задом к огню.

Около полуночи я улегся вместе со своим товарищем и собакою возле самого костра на нарубленных еловых ветках и велел закрыть нас сложенною палаткою. Скоро сон отогнал мрачные думы; но этот сон на морозе какой-то особенный, тяжелый и не успокаивающий человека. Беспрестанно просыпаешься, потому что холод со стороны, противоположной костру, сильно напоминает, что спишь не в постели. От дыхания обыкновенно намерзают сосульки на усах и бороде и, часто, опять растаяв, мокрыми, страшно неприятными каплями катятся через рубашку на тело. Иногда снится родина и все хорошее прошлое, но пробудишься… и мгновенно сладкие мечты уступают место не совсем-то приятной действительности…»

Следующие дни по глубокому снегу путники пробивались по берегу реки Лифундин. Их окружала дремучая тайга, попадались даже следы тигра. Мертвая тишина царила кругом, и только изредка слышался крик дятла или ореховки. Еще две ночи были проведены на жестоком морозе.

Только на четвертые сутки, в самый день Рождества, экспедиция добралась до первого жилья — китайской фанзы. От деревни Нота-Хуза оставалось уже недалеко до устья реки Дауби-хэ[31], где была расположена русская телеграфная станция и куда Пржевальский всеми силами торопился поскорее добраться, рассчитывая прийти накануне нового года. Однако погода задержала путников. Метель, поднявшаяся 30 декабря, до того занесла тропинку, что на следующий день к вечеру путники были еще за 25 верст от желанного места.

И вот что записал тогда Пржевальский в своем дневнике: «Незавидно пришлось мне встретить нынешний новый год в грязной фанзе, не имея никакой провизии, кроме нескольких фунтов проса, так как все мои запасы и даже сухари, взятые из гавани Св. Ольги, вышли уже несколько дней тому назад, а ружьем при глубоком снеге ничего не удалось добыть.

Теперь, когда я пишу эти строки, возле меня десятка полтора манз, которые обступили кругом и смотрят, как я пишу. Между собой они говорят, сколько можно понять, что, вероятно, я купец и записываю свои покупки или продажи.

Во многих местах вспомнят сегодня обо мне на родине и ни одно гадание, даже самое верное, не скажет, где я теперь нахожусь.

Сам же я только мысленно могу понестись к своим друзьям, родным и матери, которая десятки раз вспомнит сегодня о том, где ее Николай.

Мир вам, мои добрые родные и друзья! Придет время, когда мы опять повеселимся вместе в этот день! Сегодня же, через полчаса, окончив свой дневник, я поем каши из последнего проса и крепким сном засну в дымной, холодной фанзе…»

Весь следующий день усталые люди тащились по снегу и лишь к вечеру добрались до телеграфной станции Бельцовой, которая располагалась на реке Дауби-хэ, в четырех верстах выше ее устья. Всего за девятнадцать дней, проведенных в пути от гавани Св. Ольги было пройдено около трехсот верст. Все это время, отмечает Пржевальский, он даже ни разу не умывался, так что читатель может себе представить, насколько было приятно вымыться в бане и заснуть в теплой комнате.

Река Дауби-хэ, которая в четырех верстах ниже Бельцовой сливается с Ула-хэ и образует Уссури, вытекает из главного хребта Сихотэ-Алиня и, имея в общем направление от юга к северу, тянется на 250 верст. По долине ее проходила телеграфная линия, которая соединяла город Николаевск с Новгородской гаванью. Кроме того, здесь же пытались завести и почтовое сообщение, но оно вскоре прекратилось по причине крайне плохого состояния дороги, устроенной наскоро, в одно лето.

7 января экспедиция прибыла в станицу Буссе, — точку завершения трехмесячной зимней экспедиции, в течение которых было пройдено более тысячи верст. (С 16 октября 1867 года, т. е. со дня выхода из Новгородской гавани, по 7 января 1868 года — дня прихода в станицу Буссе, экспедиция прошла 1070 верст, а именно: от Новгородского поста до Владивостока — 230 верст, от Владивостока до Сучана—170 верст, от Сучана до гавани Св. Ольги — 270 верст и, наконец, от гавани Св. Ольги до станицы Буссе 400 верст.)

Глава шестая. Озеро Ханка

Лучшее время. — Весенний пролет птиц и его первые ласточки (то есть бакланы). — Танцы журавлей. — Священный ибис в Сибири. — Птичьи стада. — Будни орнитологов. — Дикие козы. — Восстание хунхузов и срыв планов экспедиции в Маньчжурию. — Зима в Николаевске. — «Золотой фазан». — Прощание с Амуром. — Вторая весна на Ханке. — Летняя экспедиция в западной и южной части Ханкайского бассейна. — Распорядок вьючных походов. — Прощание с Ханкой.

Следующим этапом Пржевальский намечал исследование озера Ханка и внутренних областей Маньчжурии, а именно истоков реки Сунгари и хребта Чаньбошань, где не ступала еще нога европейца. Зиму он провел в организационных хлопотах — пришлось сьездить за дробью в Хабаровку, разослать письма и дождаться ответа с разрешением выдвинуться к озеру Ханка.

Целью экспедиции к озеру Ханка были орнитологические исследования. По словам самого Пржевальского, «лучшими и незабвенными» днями его пребывания в Уссурийском крае были две весны 1868 и 1869 годов, проведенные на Ханке при истоке из него реки Сунгачи: «Пустынное это место, где кроме нескольких домиков, именуемых пост № 4, на сотню верст, по радиусам во все стороны, нет жилья человеческого, предоставляло полное приволье для тех бесчисленных стай птиц, которые явились здесь, лишь только пахнуло первою весной. Никогда не тревожимые человеком, они жили каждая по-своему и представляли много интересного и оригинального, что я наперед сознаюсь в неумении передать вполне все то, чего был счастливым наблюдателем».

Это время Пржевальский проводит вдвоем со своим юным спутником Николаем Ягуновым. С конца февраля уже наблюдается несколько хороших теплых дней, по выжженым с осени травянистым равнинам, раскинувшимся по восточному берегу озера, кое-где появляются проталины. Незамерзающий исток Сунгачи потихоньку очищается ото льда, будто расчищая место для будущего птичьего пролета. Первозданная тишина царит кругом, и только изредка то покажется стая тетеревов, то раздастся стук дятла, то, наконец, пролетят высоко несколько первых в сезоне уток-гоголей, зимовавших на незамерзающих частях реки…

Но вот наступает март. Несмотря на холода, весна уже ощущается и ее первыми вестниками являются лебеди кликуны. С середины марта появляются бакланы (Пржевальский с точностью охотника и естествоиспытателя описывает их охотничьи повадки) и, наконец, журавли.

Совершенно невозможно не привести здесь описание Пржевальским весеннего танца журавлей. В этом описании столько подлинной любви и поэтического любования, что поневоле становишься таким же влюбленным зрителем:

«Самыми нетерпеливыми выскочками из голенастых, несмотря на всю свою флегматичность, оказались журавли, которых два вида: японский (даурский) и китайский (уссурийский), прилетели 3 и 4 марта.

Первый из этих журавлей родиной из Японии, по своим нравам очень схож с европейским малым журавлем (Grus virgo) и, подобно последнему, весной устраивает забавные пляски для развлечения и удовольствия своих любимых подруг. С такой похвальной целью общество этих журавлей, обыкновенно от трех до пяти пар, живущих по соседству, выбирает среди болота сухое, гладкое место, позаботясь предварительно, чтобы оно находилось в почтительном расстоянии от всяких кустов, оврагов и тому подобных местностей, могущих скрывать врага.

Ранним утром и в особенности перед вечером журавли слетаются на такое условное место и, покричав здесь немного, принимаются за пляску. Для этого они образуют круг, внутри которого находится, собственно арена, предназначенная для танцев. Сюда выходят один или два присутствующих, прыгают, кивают головой, приседают, подскакивают вверх, машут крыльями и вообще всякими манерами стараются показать свою ловкость и искусство. Остальные присутствующие в это время смотрят на них, но немного погодя сменяют усталых, которые в свою очередь делаются зрителями.

Такая пляска продолжается иногда часа два, пока, наконец, с наступлением сумерок утомленные танцоры закричат хором во все горло и разлетятся на ночь по своим владениям.

Независимо от общих танцев, самец этого вида, один из самых любезных кавалеров между своими длинноногими собратьями, не упускает ни одного случая выказать любезность перед самкою и, бродя с нею по болоту, часто делает самые смешные движения, между тем как его более положительная супруга занимается в это время проглатыванием пойманных лягушек».

Охотничьи экскурсии по сунгачинским равнинам — дело нелегкое. Уцелевшая от осенних пожаров сухая прошлогодняя трава, иногда метровой вышины, наполненная слежавшимся снегом и скрученная ветром, была похожа на непролазные дебри, а на относительно ровных местах, где прошли осенние палы, торчащие остатки стеблей становились настолько остры, что в сапогах через два-три дня появлялись дыры. Завидев добычу — к примеру, пару красивых китайских журавлей, — к ней приходилось подкрадываться ползком. Чуткие птицы часто замечали опасность, так что охотники были вынуждены или стрелять с риском промахнуться, или начинать все сначала. «Но зато, когда удавалось подкрадываться в меру меткого выстрела и пронизанный пулей журавль падал, как сноп, на землю, я радовался, как ребенок, и изо всех сил пускался бежать к дорогой добыче».

Вслед за первыми перелетными птицами, несмотря на постоянные холода, начинают показываться другие виды и не проходит дня, чтобы не появился какой-нибудь новый экземпляр, так что к 9 марта Пржевальский уже насчитал в прилете 22 вида. Однако все эти птицы показались только в небольшом количестве — в одиночку, парами или небольшими стайками, словно передовые гонцы тех бесчисленных стай, которые должны были вот-вот нагрянуть.

Наконец 13 марта появилась самая значительная и редкая птица — японский ибис. «Родной брат знаменитой священной птицы древних египтян, этот ибис чрезвычайно красив. Достигая в размерах крыльев до 4 футов (120 см. — О. П.), он имеет спину, верхнюю часть шеи и хохол пепельно-голубого цвета, низ тела бледнорозового, а крылья огненнокрасные; передняя голая часть головы и ноги кирпично-красные, длинный же согнутый клюв черный с ржавчинно-красным концом. Появление этого ибиса на озере Ханка в такую раннюю весеннюю пору, когда все болота и озера еще закованы льдом, а термометр по ночам падает до −13° Р, составляет весьма замечательный факт в орнитологической географии».

Охотникам удалось добыть целых пять этих удивительных птиц, что стоило им немалых трудов.

«Появление японского ибиса служило как бы сигналом к началу валового пролета других птиц; в тот же самый день, т. е. 13 марта, несмотря на сильную метель, продолжавшуюся всю ночь и днем до полудня, показались большие стада уток клоктунов. Низко, почти над самою землею, неслись они с юга и затем, встретив Сунгачу, направлялись вверх по ней на полынью, которая стоит целую зиму при истоке этой реки из озера Ханка. Поплавав здесь немного, клоктуны усаживались на льду для отдыха. Затем каждое вновь прилетевшее стадо присоединялось к прежнему, так что вскоре образовалась стая приблизительно около трех тысяч штук. Посидев несколько часов, вся эта живая громада поднялась с шумом, напоминающим бурю, и на лету то свертывалась в одну сплошную кучу, то вытягивалась фронтом в линию, то, наконец, летела углом, или разбивалась на другие меньшие стаи, которые вскоре опять соединялись с общей массой…

Вместе с тем начался настоящий валовой пролет уток, которые, за исключением клоктунов, появлялись до сих пор только отдельными небольшими стайками. Но теперь стадо за стадом, сотня за сотней, целые тысячи несутся к северу, останавливаясь для отдыха и продовольствия на Сунгаче, которая в буквальном смысле кишит и голенастыми птицами. День и ночь стоит здесь настоящий кагал от всевозможного крика, свиста и писка, среди которого нельзя разобрать отдельные голоса…»

Каждодневные охотничьи экскурсии, к восторгу охотника, теперь баснословно удачны, так как уток можно было настрелять сколько угодно. Случалось за одну охоту подстрелить 30–40 штук, так что недостатка в продовольствии у путешественников не было.

«Возвратясь с восходом солнца из засадки домой, мы пили чай, завтракали и тотчас же отправлялись на охоту вниз по Сунгаче. Часто, кроме одного двухствольного ружья, я брал с собой еще штуцер для стрельбы крупных и осторожных птиц, и хотя очень накладно было носить одно ружье в руках, а другое за спиной, но зато я мог стрелять всех и каждого, не заботясь о расстоянии.

Лишь только мы выходили из дома, как тотчас же начиналась стрельба и охота, об удаче которой в это время года нечего здесь и спрашивать. На каждой луже, на каждом шагу по берегу реки — везде встречаются стада уток, гусей, крохалей, бакланов, белых и серых цапель, реже лебеди, журавли и ибисы. Все это сидит, плавает, летает и очень мало заботится о присутствии охотника.

Выстрел за выстрелом гремит по реке, но ближайшие спугнутые стада тотчас же заменяются новыми, между тем как еще целые массы, не останавливаясь, несутся к северу, так что в хорошее утро слышен в воздухе только неумолкаемый крик на разные голоса и свист крыльев. Иногда среди этого хаоса вдруг раздается шум наподобие бури и, быстро оглянувшись кверху, видишь, как целое стадо уток, в несколько сот экземпляров, летевшее высоко, но вздумавшее присесть на Сунгачу, бросается, словно падающий камень, из-под облаков на поверхность воды.

Идя по берегу и беспрестанно стреляя то в лет, то в сидящих, мы с товарищем скоро набивали порядочное количество, и для того чтобы не таскать убитых понапрасну взад и вперед, обыкновенно оставляли их где-нибудь в заметном месте и брали уже на возвратном пути».

Мне кажется, читая эти восторженные строки дневников Пржевальского, каждый, кто когда-либо чувствовал азарт охоты, непременно вздохнет от того, что ему не довелось побывать в это время в этом месте.

По возвращении с охоты начиналась кропотливая работа по препарированию и выделке чучел, обычно до вечера. В сумерках охотники снова выходили пострелять, а с наступлением темноты возвращались домой, и Пржевальский принимался писать свои заметки, после чего, в 9–10 вечера, ложились спать.

«С приближением апреля весна начала, наконец, сильнее вступать в свои права, и несколько теплых дней, бывших в конце марта, окончательно распустили болота, на которых везде показались разливы. Сюда откочевали теперь все водные и голенастые птицы, так что по Сунгаче держится их очень немного и охота там кончилась. Зато везде на болотах стоит пир горой, и тысячи самых разнообразных голосов оживляют еще так недавно совершенно безмолвные равнины.

Громкий крик журавлей, кряканье уток, гоготанье гусей, свист куликов, песнь жаворонков, токанье тетеревов, писк чибисов — все это сливается в один общий, неясный шум, свидетельствующий о полном разгаре и приволье здешней весенней жизни.

Между тем валовой пролет уток и гусей, к которым теперь присоединились лебеди-шипуны (Cygnus olor), кроншнепы и большие крохали, усиливался с каждым днем, но особенно был велик в первых числах апреля.

Обыкновенно такой лет начинается с восходом солнца, всего сильнее бывает с 6–8 часов утра, а затем уменьшается и, наконец, вовсе прекращается около 11 часов дня. В это время пролетные стада садятся отдыхать где попало: на льду озера, на лужах, разливах, выжженных местах — словом, везде и всюду.

Однако, несмотря на всю усталость, эти стада не дремлют и ни в каком случае не прозевают опасности. Редко, редко, разве как-нибудь из сухой высокой травы, можно подкрасться, в особенности к большому стаду гусей, и счастливый выстрел вознаграждает тогда за трудности хождения по весенним разливам и ползание по густой траве.

Но вот солнце спускается к западу, и часов с четырех пополудни снова начинается лет, который продолжается уже до поздних сумерек. Тогда утомленные путники рассыпаются по речкам и разливам, проводя там ночь, а утром снова пускаются в путь, спеша без оглядки к обетованным местам, в которых будут выводить детей».

Такой валовой пролет птиц продолжался примерно до 8 апреля, хотя долго еще летели на север запоздалые стаи. Апрель на озере не принес южного тепла. Лед на Ханке еще нисколько не тронулся, так что по нему можно было совершенно безопасно ходить, а на берегу озера, куда зимой намело огромные сугробы, лежали их остатки толщиной в метр. После 10 апреля, как это и бывает в Сибири, резко потеплело, хотя ночами температура еще падала ниже нуля. Пржевальский наблюдает появление еще 21 вида птиц.

Но не одними птицами оживлялись сунгачинские равнины. С первых чисел апреля или даже с конца марта начался ход диких коз, которые ежегодно осенью и весной совершают периодические переселения из бассейна Уссури далее к югу и обратно.

Как страстный охотник мог упустить такой шанс?

«Добравшись сюда с большим трудом и устроив предварительно склад запасов как охотничьих, так и продовольственных, а потом выбрав место для засадки, с следующего же утра я приступал к самой охоте.

Бывало, еще совершенно темно, а я уже сижу в своей засадке и с нетерпением жду рассвета. Далеко впереди раздается изредка глухой, отрывистый голос козла самца или, как в Сибири его называют, гурана, а на ближайшем болоте, неумолкая, гукает выпь; все еще спит, и кругом полная тишина. Но лишь только станет заниматься заря и мало-помалу начнут просыпаться лесные и болотные птицы, каждая по-своему приветствуя наступление дня, как показывается первая коза или чаще целое стадо. Шагом или тихой рысью идет оно, беспрестанно останавливаясь, прислушиваясь и пощипывая траву.

Вот уже приблизилось шагов на двести… далеко, думаю я, и подпускаю еще ближе. Наконец, раздается выстрел и громким эхом, с различными перекатами, гремит в тишине раннего утра.

…Однако, несмотря на обилие промахов, мне случалось убивать за утро по три, даже по четыре козы, а один гольд[32], специально посвятивший себя этой охоте, убил на том же самом увале за все время хода, т. е. в течение трех недель, сто восемнадцать штук. Какой страстный охотник в Европе не позавидует такому обилию зверей, такой чудной охоте за ними, о которой ему и не снилось на своей густо населенной родине!»

Только со второй половины апреля картина весенней жизни наконец изменилась. По выжженным и влажным местам начала показываться первая зелень, разливов почти совсем уже не стало, но в то же время с окончанием валового пролета водяных и голенастых птиц опустели болотистые равнины, на которых теперь не осталось и двадцатой доли прежнего обилия. Птицы приступили к постройке гнезд.

Да и у Пржевальского, помимо восторгов охоты, появились служебные дела — в это время он занимается промером глубин реки Лэфу, не оставляя, впрочем, своих наблюдений за повадками гнездящихся аистов и их разорителей — тибетских медведей.

Во второй половине апреля продолжали лететь на север мелкие птицы — самой замечательной из них Пржевальский называет большого стрижа, который появляется на Ханке в двадцатых числах апреля и продолжает свой пролет до начала мая.

«Обыкновенно пролет происходит врассыпную, невысоко над землей или по самой ее поверхности, но притом эти стрижи беспрестанно то поднимаются кверху, описывая большие круги в воздухе, то опять опускаются до земли и летят в прежнем направлении».

Постоянная борьба между холодом и теплом, длившаяся в течение всего апреля и заявлявшая о себе то метелями, то ночными морозами, закончилась в первых числах мая, когда после первых четырех дней, в которые по ночам температура падала ниже нуля, наступило совершенное тепло, и погода стала наконец по-настоящему майской.

Одной недели такой погоды было достаточно, чтобы пробудить к жизни растения: деревья начали быстро распускаться, яблоня и черемуха вскоре покрылись душистыми цветами, а трава, в особенности по мокрым местам, поднялась на полметра вышины.

По болотам везде зацвела калужница, по лесам хохлатка, а на лугах распустились примулы, лютики, незабудки, одуванчики и лапчатки. И все это появилось вдруг, как будто май по праву принес с собой настоящую весну. Даже вечно бушующее Ханка в тихие вечера иногда совершенно успокаивалось и делалось гладким, как зеркало.

Водные обитатели также почуяли наступление полной весны, и лишь только Ханка очистилось от льда, по Сунгаче начался сильный ход осетров и калуг. Хотя эти породы в то время обитали в озере Ханка круглый год, но, кроме того, каждую весну они приходили сюда в огромном количестве с Амура и Уссури для метания икры.

«Между тем пролет и прилет птиц продолжался, хотя и не особенно сильно, всю первую половину мая, и в это время вновь появились песочник, зимородок, крачка, голубой соловей, камышовка, сорокопут, выпь и многие, многие другие мелкие птички; наконец, 15 мая появилась красивая китайская иволга (Oriolus chinensis), которая прилетела сюда из далеких стран юга, из пальмовых лесов Индо-Китая и своим громким мелодическим свистом возвестила об окончании весеннего пролета и о начале летней трудовой жизни всех пернатых гостей ханкайского бассейна».

* * *

Но если исследования на озере Ханка были успешными и отрадными, то намечавшаяся экспедиция в Маньчжурию так и не состоялась. В мае 1868 года на побережьи Японского моря появилось несколько сот вооруженных хунхузов[33], которые из-за запрета на добычу ими золота сожгли три русских деревни, два поста и убили нескольких русских. Китайское население о большей части поддержало восстание и беспорядки разрастались. Было объявлено военное положение; Николай Михайлович был назнаен начальником штаба воинских отрядов, действовавших на реке Сучане. За месяц восстание было подавлено, хунхузы разбиты и частью истреблены, а частью бежали в Маньчжурию.

За Сучанскую экспедицию Пржевальский был представлен к производству в капитаны и переводу в Генштаб. А до того в должности старшего адъютанта войск Приморского края Пржевальский был направлен в Николаевск, где провел зиму 1868–1869 годов. «Такая мерзость, — писал он брату Евгению — что и Боже упаси. Водка и карты, карты и водка — вот девиз здешнего общества. Что же касаетсся до умственной жизни, то она здесь процветает едва ли не менее, чем среди папуасов Новой Гвинеи».

Если осенью еще возможно было удовлетвориться охотой, то зимой вокруг лежали глубокие снега. Пржевальский проводил время в узком кругу образованных лиц, резко выделявшихся на общем фоне: командующего войсками контр-адмирала Фуругельма, начальника штаба генерал-майора Тихменева и его заместителя Баранова, адьютантов Степанова и Губанова; подполковника Бабкина и дивизионного доктора Пласкина.

В это время Пржевальский делал описание своего путешествия и занимался с Николаем Ягуновым, подготавливая юношу к поступлению в училище. Раз в неделю офицеры собирались у единственного семейного человека — Бабкина, имевшего супругу и приемную дочь 12 лет по фамилии Попова. Бабкин просил Пржевальского позаниматься с ней географией, на что тот дал ей свой учебник с надписью «Долби пока не выдолбишь». Было ли это проявлением женоненавистничества, мужского шовинизма или просто девочка ему не понравилась? (стоит отметить, что почти одновременно Пржевальский проявил неподдельную заботу о судьбе трех девочек-сирот). Так или иначе, но впоследствии эта девушка получила в Цюрихе диплом доктора медицины и в один из приездов в Петербург преподнесла Пржевальскому свою дисертацию[34].

Этой зимой он много играл, для чего даже несколько раз ездил во Владивосток, где был свой «кружок моряков», состоявший из морских офицеров и купцов — наиболее образованных людей. В этом кругу его тоже очень любили, а за неизменное счастье в игре дали шутливое прозвище — «Золотой фазан». В Николаевске он тоже играл, причем по-крупному, ставя на кон по 200–300 рублей. Выиграл больше 1000 — выходил из игры; больше 500 рублей с собой не брал и назначал Степанова «распорядителем», которому было запрещено выдавать ему деньги сверх лимита, несмотря ни на какие уговоры. Благодаря этой строгости в ту зиму Пржевальский выиграл (в основном у местных купцов) более 12 тысяч рублей, которые были истрачены на нужды экспедиции.

Вообще о местных нравах он отзывается исключительно нелицеприятно. Едва закончив свои описания и написав для Сибирского отдела Русского географического общества статью «Инородческое население в южной части Приморской области» (за нее ему будет присуждена впоследствии одна из первых его наград — малая серебряная медаль РГО), Пржевальский готовится к возвращению на озеро Ханка.

В середине января он покинул Николаевск, и на прощание бросил карты в Амур со словами «С Амуром прощайте и амурские привычки!»

Вторая весна на озере была проведена им с тем же нескрываемым удовольствием:

«Последним, заключительным актом моего пребывания в Уссурийском крае была экспедиция, совершенная летом 1869 г. в западной и южной части Ханкайского бассейна, для отыскания там новых путей сообщений как водных, так и сухопутных. Три месяца странствовал я по лесам, горам и долинам или в лодке по воде и никогда не забуду это время, проведенное среди дикой, нетронутой природы, дышавшей всей прелестью сначала весенней, а потом летней жизни. По целым неделям сряду не знал я иного крова, кроме широкого полога неба, иной обстановки, кроме свежей зелени и цветов, иных звуков, кроме пения птиц, оживлявших собою луга, болота и леса. Это была чудная, обаятельная жизнь, полная свободы и наслаждений! Часто, очень часто теперь я вспоминаю ее и утвердительно могу сказать, что человеку, раз нюхнувшему этой дикой свободы, нет возможности позабыть о ней даже при самых лучших условиях дальнейшей жизни».

Дождавшись установления теплой погоды, 8 мая Пржевальский оставляет пост № 4 и по северному берегу озера Ханка направляется на запад в бассейн реки Сиянхэ. К этому моменту покрытая лесом гористая долина Сиянхэ раскрывается перед восхищенными взглядами исследователей целыми полосами цветущих ландышей, желтых лилий, касатика, первоцвета и других весенних цветов.

Почти весь май исследователь с товарищами пробыл в бассейне Сиянхэ. День за днем проходил то в экскурсиях и охотах, то в передвижениях с места на место. Именно здесь он выработал тот порядок, тот ритм, в котором пройдут остальные, более трудные и более грандиозные его странствия. Эта закалка позволит ему в дальнейшем без серьезных потерь проходить по диким, неисследованным местам и переносить трудности, которые нам даже сложно вообразить. Там он приобретает четкое ощущение, что весь отряд должен действовать слаженно, как единый организм, а для этого каждый человек в этом отряде должен жить и дышать единой целью.

«Обычно порядок наших хождений был всегда один и тот же. Поднявшись с восходом солнца и указав направление, по которому нужно идти, мы отправлялись с товарищем вперед, собирали попадавшиеся на пути растения и охотились. Между тем солдаты, завьючив лошадей, отправлялись вслед за нами и шли не торопясь, выбирая по возможности сухие и лучшие места. Впрочем, иногда какая-нибудь небольшая речонка с топкими берегами или узкий залив, которого нельзя было обойти, делали большую помеху, заставляли снимать с лошадей вьюки, переносить их на себе через неудобные места и затем уже переводить через него свободных от тяжестей лошадей. Однако такие препятствия встречались сравнительно редко, так как в большей части случаев лошади шли напрямик через речку или через болото, если только здесь не было чересчур большой топи.

Пройдя таким образом до полудня, мы останавливались, выбирая для этого удобное место на берегу реки, всего чаще лужайку среди высоких деревьев, доставлявших прекрасную тень своими густыми вершинами.

Здесь обычным порядком сначала развьючивали лошадей, которых после небольшого отдыха пускали пастись на сочной траве ближайшего луга; потом разводился костер, и один из солдат, исполнявший должность повара, принимался готовить обед из добычи нашей вчерашней или сегодняшней охоты. Между тем мы с товарищем сушили прежние и вновь собранные растения…

Часов около четырех пополудни мы снова отправлялись на экскурсию или на охоту в окрестностях нашей стоянки и возвращались сюда уже с наступлением сумерек. На следующий день шли далее описанным порядком, но иногда, встретив особенно хорошее для экскурсии место, или для того, чтобы дать отдых лошадям, я проводил день или два на одном и том же пункте.

К довершению всех наслаждений, день в день стояла великолепная погода, но в особенности хороши бывали ночи, в полном смысле весенние, майские…

Обаятельная прелесть ночи еще более увеличивается дикостью и безлюдием окрестных местностей. Действительно, далеко вокруг здесь нет души человеческой, и природа еще настолько девственна, что даже след, оставленный на береговом песке, сохраняется надолго, пока его не замоют дожди и речные волны. Густые травянистые или кустарные заросли стоят не измяты ничьей ногой, и только кой-где след на грязи или клочок сорванной травы указывают, что здесь прошел какой-либо зверь, свободный обитатель окрестных лесов.

Между тем последние лучи света погасли на западе, а полная луна, появившись с востока, льет тихий свет на окрестные горы и долины. Мертвая тишина воцарилась кругом и только тихо журчат волны реки да изредка стукнет полуночник или гукнет дикий козел. Приближается полночь, и все спит сном тихим, спокойным. Солдаты давно уже улеглись вокруг костра, который чуть тлеет в темноте деревьев, но сон бежит от моих глаз… Казалось так бы все смотрел и любовался чудной ночью…»

В первую очередь целью исследователей было изучение пригодности бассейна Сиянхэ для земледелия и последующей колонизации. Увы, Пржевальский обнаружил, что несмотря на плодородие местных почв, долина реки сильно затопляема весной и во время сильных дождей и потому негодна для возделывания. Впрочем, он отмечал большую хозяйственную ценность местных лесов, в которых преобладает дуб и береза, и наметил маршрут возможного сплава.

По окончании исследования бассейна Сиянхэ Пржевальский, как уже говорилось выше, занимается съемкой и промером реки Лэфу, впадающей в озеро Ханка. Здесь нужно было решить окончательно вопрос: возможно ли пароходное плавание вверх по этой реке. Шесть гребцов-солдат и лодка были выделены путешественнику для этой цели на посту Камень-Рыболов. Исследованием Лэфу Пржевальский занимался около трех недель. В своем служебном отчете он делает следующие выводы:

«1) Пароходство по этой реке может производиться беспрепятственно при всяком стоянии воды только верст на 25, если считать по реке, и верст на 14, если взять по прямому направлению, от устья.

2) Свободно при высокой воде, но с трудом при малой, пароходы, сидящие менее трех футов, могут подниматься по Лэфу до первой горы, упирающейся в правый берег, т. е. верст на 40 от устья, если считать по реке, и верст на 14, если взять по прямому направлению, от устья.

3) Выше названной горы до устья Сахэзы пройти на пароходе невозможно и даже при большой воде по причине множества высоких карчей и деревьев, наклонившихся с одного берега на другой.

4) От крайнего пункта, до которого могут доходить при большой воде пароходы, чрезвычайно трудно проложить сухопутную дорогу к реке Сахэзе по причине обширных болот, наполняющих здесь лэфунскую долину на ширину не менее десяти верст.

5) Вся долина среднего и нижнего течения Лэфу решительно не годна для заселения».

По признанию самого Пржевальского, в этом путешествии половина дня, как правило, отдавалась служебным целям, но вторая неизменно посвящалась охоте, собиранию растений и изготовлению чучел. Путешественники в изобилии встречали гнездящихся зимородков и китайскую иволгу. Чтобы изучить их повадки, подобраться к их гнездам и добыть яйца, Пржевальскому пришлось потратить на поиски немало сил и времени. Но такие занятия были ему только в радость, они его совершенно не тяготили — напротив, звали за собой, обещая новые открытия, приносящие неизменную радость. Его путевые заметки совершенно не похожи на тот сухой научный стиль, к которому привыкли наши современники. В изложении Пржевальского сквозит неподдельное, искреннее восхищение каждой деталью, которую ему удается узнать и рассмотреть.

Вот, например, его описание повадок голубой сороки:

«В гнезде лежало восемь почти уже совершенно насиженных яиц, на подстилке, сделанной из порядочной горсти изюбриной шерсти, которую мне случалось несколько раз находить, и в весьма изрядном количестве, также в гнездах скворцов, шрикунов и даже голубых синиц.

Долго недоумевал я, откуда все эти птицы могут набрать столько шерсти, которую изюбр, да и всякое другое животное, теряет исподволь, притом же где попало, так что собрать ее в достаточном количестве, конечно, нет никакой возможности. Однако один из здешних старых охотников разрешил мое недоумение и объяснил, что однажды весной он сам видел, как несколько сорок сидели на спине пасшейся самки изюбра и рвали из нее шерсть целыми клочьями. Не зная, каким образом избавиться от таких неожиданных услуг, изюбр брыкался, мотал головой и так был занят этим делом, что охотник успел подкрасться и убить его.

Этот рассказ заслуживает большой веры, так как иначе нельзя объяснить, откуда могут все вышеназванные птицы добывать себе такое количество изюбриной или козлиной шерсти, какое часто находится в их гнездах».

Кроме птиц, на Лэфу летом водилось много разных зверей, также приходивших на эти топкие берега для вывода молодняка:

«Плывя на лодке, беспрестанно видишь на грязи или на песке берега то небольшой, аккуратный след козули, то схожий с ним, только несравненно больший, след изюбра, то неуклюжую ступню медведя, который иногда целой тушей скатится с крутого берега в воду, то, наконец, круглый, явственно отпечатавшийся след тигра, также прикочевавшего в здешние места. Сверх того, здесь встречаются кабаны, лисицы, волки, а в самой речке очень часто выдры».

Окончив промеры Лэфу, Пржевальский отправился на вьючных лошадях для исследования бассейна реки Mo, на что также ушло около месяца. С наступлением летней жары такой поход оказался далеко не так приятен, как весной. Высокая густая трава в рост человека сильно затрудняла путь, и к довершению трудностей присоединились полчища оводов, которые делали совершенно невозможными дневные переходы и заставляли выбирать для дороги только раннее утро или поздний вечер. А вечером на смену оводам приходили не менее надоедливые комары, о которых Пржевальский пишет обстоятельно и с преогромной досадой.

По таким влажным долинам, покрытым густой сочной травой, летом держались с детенышами различные звери, чаще всего козы. На лугах верхней Mo они попадались чуть не на каждом шагу, так что Пржевальский каждый день убивал одну, даже три. Не зная, куда девать лишнее мясо, которое от сильной жары сразу портилось, «мы очень часто бросали целиком убитых, так что самому делалось совестно за такую бесполезную бойню, но тем не менее, уступая охотничьей жадности, я ни разу не упускал случая застрелить ту или другую козу».

От волнообразных возвышенностей степной полосы, по мере удаления к западу, рельеф местности менялся и горы становились выше. Перепад высот между ними и долинами обозначался более резко, начали появляться небольшие гребни или хребты. Но пока растительность еще оставалась больше степной, с ее рощами дуба и черной березы, с ее зарослями низкорослой лещины и дубняка, наконец, с ее обширными, цветущими лугами по пологим скатам.

Со временем программа исследований была выполнена, и путешествие подошло к концу:

«Минул июль, а вместе с ним кончились и мои золотые дни! Переплыв на пароходе озеро Ханка, я вновь очутился 7 августа на истоке Сунгачи, откуда утром следующего дня должен был ехать на Уссури, Амур и далее через Иркутск в Россию.

С грустным настроением духа бродил я теперь возле поста № 4, зная, что завтра придется покинуть эти местности и, быть может, уже никогда не увидать их более. Каждый куст, каждое дерево напоминало мне какой-нибудь случай из весенней охоты, и еще дороже становились эти воспоминания при мысли о скорой разлуке с любимыми местами.

Проведя под такими впечатлениями остаток дня, я отправился на закате солнца вдоль по берегу Ханка знакомой тропинкой, по которой ходил не одну сотню раз.

Вот передо мною раскинулись болотистые равнины и потянулся узкой лентой тальник, растущий по берегу Ханка; вот налево виднеется извилистая Сунгача, а там, далеко за болотами, синеют горы, идущие по реке Дауби-хэ.

Пройдя немного, я остановился и начал пристально смотреть на расстилавшуюся передо мною картину, стараясь как можно сильнее запечатлеть ее в своем воображении. Мысли и образы прошлого стали быстро проноситься в голове… Два года страннической жизни мелькнули, как сон, полный чудных видений… Прощай, Ханка! Прощай, весь Уссурийский край! Быть может, мне не увидать уже более твоих бесконечных лесов, величественных вод и твоей богатой, девственной природы, но с твоим именем для меня навсегда будут соединены отрадные воспоминания о счастливых днях свободной, страннической жизни».

Глава седьмая. Первый успех

Возвращение в Иркутск. — Доклад о положении русского населения Уссури вызывает недовольство. — Прибытие в Петербург. — Итоги экспедиции. — Выход «Путешествия в Уссурийском крае». — План следующей экспедиции. — Помощь генерала Влангали. — Экспедиции быть! — Хлопоты о Пыльцове. — Денежные сложности. — Снова в Иркутск. — Интриги в Иркутске. — Начало пути.

В начале октября 1869 года Николай Михайлович возвратился в Иркутск, где его ждали приказы о производстве в капитаны и о переводе его в Генеральный штаб штабс-капитаном.

Во время своего пребывания в Уссурийском крае Пржевальский, помимо прочих изысканий, проводил ежедневные метеорологические замеры и составил подробный отчет о климате Уссурийского края; описал по собственным наблюдениям водящихся в краю зверей и их охотничьи повадки. Наконец, в итоговой части описания-доклада изложил свои соображения об образе жизни местных жителей, о причинах их бедственного положения и способах улучшить жизнь переселенцев. Я полностью уверена, что это последнее не входило в служебное задание нашего героя. Бюрократия всех времен одинакова, и черты ее одинаково уродливы. Выводы Пржевальского об устройстве быта жителей Уссурийского края — очень честное, очень жесткое, но разумное мнение, подкрепленное искренней заботой о тех, кого путешественнику довелось видеть. На самом деле именно этот отрывок проивел эффект разорвавшейся бомбы и чуть ли не превзошел по значению научные открытия путешественника.

Я привожу это мнение практически целиком.

«Из беглого очерка во II главе мы видели, что положение уссурийских казаков крайне бедственное, что голод и нищета с различными пороками, всегда им сопутствующими, довели это население до полного морального упадка, заставили его махнуть на все рукой и апатично покориться своей злосчастной участи. Правда, уже при самом переселении из Забайкалья новые колонисты имели слишком мало задатков к будущему преуспеянию, но, тем не менее, существуют и другие причины, которые поставили уссурийских казаков в такое неутешительное положение.

Эти причины, мне кажется, следующие:

1. Обязательное переселение. Выше было уже сказано, что уссурийские казаки выбирались по жребию в Забайкалье, что богатым был дозволен наем вместо себя охотников и что казаки с первого шага стали враждебно смотреть на новый край, куда явились не по собственному желанию, а по приказу начальства. Притом же большая часть из них лишилась во время трудной дороги и последнего имущества, которое они забрали было с собою. Скот передох во время плавания на баржах вниз по Амуру, хлеб и семена подмокли или совсем потонули на тех же самых баржах, много добра пропало при перегрузках или просто без вести на казенных транспортах; одним словом, казаки явились на Уссури в полном смысле голышами.

К такому населению подбавлено было еще в следующие годы около 700 штрафованных солдат…. Мало можно сказать хорошего и про казаков-то, а про этих солдат решительно ничего, кроме дурного. Это самые грязные подонки общества, сброд людей со всевозможными пороками, приведенных из России и поселенных здесь на вечные времена. Даже сами казаки не дружелюбно смотрят на этих солдат, которые известны на Уссури под общим именем „гольтипаков“…

2. Недостаток рабочих рук. …среди уссурийского населения число совершеннолетних мужского пола, т. е. таких, которым свыше 18 лет, равняется 1812. Однако эта цифра далеко не выражает собою количества здоровых работников, каковыми можно считать тех, которые признаются годными на службу и имеют не более 50 лет от роду. Число таких казаков (940) равняется только половине общей суммы совершеннолетних и ясно говорит о той сравнительно весьма малой рабочей силе, которую может доставить население Уссурийского края. Вследствие же ежегодного наряда на службу эта цифра сокращается еще более, так как поступающие в наряд казаки исполняют служебные обязанности по станицам и в штабе батальона {Поступающие в наряд получают продовольствие от казны по два пуда муки в месяц.} и по истечении годичного срока возвращаются домой.

Если возьмем цифру всей обработанной на Уссури земли 2560 десятин [2700 га], то увидим, что средним числом приходится только около 1/2 десятины на каждую душу — количество малое, в особенности, если принять во внимание, что большая половина этих пашен лежит на местностях затопляемых, где, следовательно, сбор хлеба подвержен весьма большим случайностям. Чтобы избежать таких случайностей, казаки должны обрабатывать землю на местах возвышенных, а такие местности везде покрыты здесь дремучими лесами, расчистка которых требует много времени и труда. Поэтому можно судить, насколько дорог для семьи каждый работник и насколько малое количество здоровых рабочих рук в среде уссурийского населения вредно отзывается на самом ходе здешнего земледелия.

3. Недостаток рабочего скота. …относительно животно-рабочей силы казаки находятся в невыгодных условиях и число содержимого ими рабочего скота весьма не велико сравнительно с населением. Притом же есть много таких хозяев, которые не имеют ни одной скотины, следовательно, только руками могут обрабатывать землю.

Сверх того, гоньба почты и провоз проезжающих составляют весьма тяжелое бремя для казаков, которые ради этой цели ведут очередь отдельно по станицам, и каждая смена стоит с своими лошадьми по одной неделе. Поэтому выходит, что в станицах, бедных лошадьми, при сильном разгоне казакам приходится ездить почти бессменно целую зиму, тогда как в станицах, где лошадей довольно, тяжесть почтовой гоньбы менее ощутительна.

Кроме того, почти ежегодно на Уссури бывают значительные падежи скота, всего чаще от бескормицы, и вообще скотоводство идет здесь весьма плохо. Причины этому заключаются: во 1-х в самом характере пастбищ, покрытых громадною, неудобною для корма травою, во 2-х в чрезвычайном обилии насекомых, от которых скот бежит, как сумасшедший, к дымокурам и не ест ничего, так что за лето худеет, а не отъедается, наконец в 3-х, главным образом, от небрежности самих казаков, которые всякое хозяйское дело ведут спустя рукава, и совершенно апатичны ко всякому труду. В подтверждение этих слов можно указать на то, что у китайцев, живущих рядом с казаками, скот превосходный, потому что китаец постоянно заботится, когда выгнать его на пастбище, когда загнать в хлев от насекомых, где разложить дымокуры и т. д., а наши казаки выгонят скотину в поле и, по русскому обыкновению, предоставляют ее на волю Божию.

4. Особенности климатических условий Уссурийского края. Одна из важных причин, не благоприятствующих развитию земледелия во всем Уссурийском крае, есть излишняя сырость климата, которая насколько способствует развитию богатой растительности, настолько же препятствует успехами земледелия. Проливные дожди идут здесь обыкновенно в июле, следовательно, в период сбора жатвы, так что хлеб гниет на корню, и нет возможности убрать как следует. Кроме того, вода затопляет все долины, а вместе с ними и пашни, лежащие на низких местах.

5. Неудачные действия администрации. Кроме всех вышеизложенных причин, немалую долю влияния на настоящее грустное положение казаков имели ошибки тех деятелей, которые руководили как самым переселением, так и дальнейшею судьбою уссурийских казаков.

Без сомнения, слишком крутая уже сама по себе мера — вырвать человека из его родины и бросить в неизвестный край, но еще более непохвально деморализировать его вконец на новом месте жительства. С уссурийскими казаками случилось то и другое: по приказу велели им бросить родину, а затем, поселив на Уссури, целым рядом неудачных административных мер, иногда прямо одна другой противоположных, довели это население до того безысходного положения, в котором оно находится ныне.

Таким образом, с первого раза не было обращено достаточно строгого внимания на правильную систему земледелия, приноровленную к условиям новой страны, на разработку земли в местах незатопляемых, на снабжение казаков необходимыми земледельческими орудиями, семенами и рабочим скотом, который хотя многие из них взяли с собой из Забайкалья, но лишились его от различных случайностей во время трудного плавания на баржах вниз по Амуру.

Между тем при недостатке земледельческих орудий и животно-рабочей силы казаки, конечно, не могли заняться как следует трудной разработкой земли на новых местах своего поселения, а принимались пахать там, где было полегче, т. е. на лугах, где разлитие реки на первых же порах уничтожало иногда уже поспевшую жатву.

Такая неудача, с первого раза, охлаждала последнее рвение ленивого казака, который без того уже недружелюбно относился к новому краю, а теперь потерял всякую надежду на пригодность его для земледелия и вместо того, чтобы с усиленною энергиею работать вновь, выбирая места безопасные от наводнений, он предавался полной лени, хорошо зная, что за неимением собственного получит казенное продовольствие. Такое продовольствие выдавалось, заимообразно, из казенных складов, всем желающим казакам, которые, конечно, рады были лезть в долг по горло, лишь бы только не работать дома.

Подобная дармовая прокормка, производившаяся притом без всякого строгого разбора, действительно нуждающихся от ленивых, была одною из тех ошибочных мер, влияние которых иногда чувствуется очень далеко. Правда, в первые годы заселения, выдача казенного продовольствия для большей части казаков, пришедших сюда голышами и не успевших еще достаточно обзавестись хозяйством, являлась необходимостию, но такая выдача должна была производиться с самым строгим разбором, чтобы население видело в ней, не потворство своей лени, а только временную помощь действительной нужде.

Несколько лет сряду дела шли подобным образом: казаки работали мало, у казны брали очень много и перебивались через это с году на год.

Наконец, видя настоятельность подобного порядка, с 1866 года круто повернули в другую сторону. Везде по станицам был учрежден строгий надзор, требовали, чтобы каждый непременно работал, задавали даже работу по урокам, а за невыполнение их наказывали немилосердно. Такие суровые меры, правда, имели тот результат, что земли было разработано более против прежнего, но все-таки они нисколько не улучшили положения казаков, которые большую часть своих заработков должны были отдавать теперь в уплату прежде сделанного долга.

Принудительная барщинная система и суровые меры, ее сопровождавшие, достигли своего апогея в 1876 году. У казаков забирали не только хлеб, но даже продавали коров и лошадей, одним словом, „выбивали“ казенный долг, как довольно метко они сами выражались. У многих брали хлеб еще в снопах, обмолачивали его обществом и отдавали в казну, так что иные казаки украдкою молотили свой хлеб на полях и потихоньку приносили его домой, следовательно, воровали у самих себя.

Подобные крайние меры, конечно, не могли выгодно отозваться ни на материальной, ни на нравственной стороне населения, среди которого в половине зимы 1867/68 года попрежнему оказалось более тысячи душ голодных и вдобавок появилась сильная возвратная горячка, так что казна, волей или неволей, должна была выдавать обратно забранный с осени хлеб.

Следующий, 1868 год прошел для казаков не лучше прежних лет. Правда, прежние строгости и наказания были уничтожены, но в быте самого населения не произошло никаких благоприятных перемен. Сильные дожди и разливы уничтожили более чем наполовину собранный хлеб и сено, так что зимой на Уссури опять начался сильный голод, а вместе с ним в большой части станиц снова появилась возвратная горячка.

Чтобы избежать крайних последствий голодовки, беднейшим казакам по-прежнему начали отпускать по 30 фунтов [12 кг] муки в месяц на каждую душу. Но все это в долг и в долг! Когда же он будет выплачен? Если уссурийское население с самого своего появления не было в состоянии ни один круглый год прокормить самого себя, то каким же образом оно станет платить казенные долги? Или, быть может, все еще надеются на лучшее будущее для казаков? Но увы! едва ли это будущее может быть лучшим. Без коренных изменений в самом устройстве населения нет никакой вероятности надеяться на что-либо более отрадное против настоящего. Десятилетний опыт убеждает в этом, как кажется, довольно сильно. Деморализованное, апатичное и развратное население не может воскреснуть вдруг, ни с того, ни с сего. Искусственные, временные средства не направят его на прямой путь. Худая закваска слишком сильна, и нужны слишком резкие меры, чтобы повернуть дело в другую, лучшую сторону. Пусть не надеются местные администраторы, что новое поколение, выросшее в новой стране, будет лучше старого. Нет! оно растет при тех же самых условиях, видит те же самые примеры разврата и всяких мерзостей, которые творят его отцы, и, воспитываясь в такой среде, конечно осуждено со временем быть ни чуть не лучше, если только не хуже того, которое сойдет в могилу.

После всего вышесказанного является вопрос: какие же меры могут быть приняты, чтобы вывести уссурийское население из того безнадежного положения, в котором оно находится в настоящее время? Окончательный ответ на подобный вопрос, конечно, весьма затруднителен, тем более, что для его решения должно быть принято в соображение множество побочных обстоятельств, недоступных или ускользнувших от частного наблюдателя. Поэтому, говоря о мерах, могущих способствовать улучшению или даже совершенному изменению настоящего положения уссурийских казаков, я выскажусь лишь в общих чертах.

1) Дозволить всем желающим казакам вернуться обратно в Забайкалье и перевезти их туда на казенный счет. Нет сомнения, что три четверти всего населения, если только не более, изъявят желание на обратное переселение. Если же по каким-либо соображениям или, наконец, из принципа обратное переселение не может быть допущено, то нельзя ли расселить желающих уссурийских казаков по наиболее зажиточным станицам амурской конной бригады. Несколько семейств таких казаков, приписанных к каждой станице; могли бы в случае нужды получить поддержку со стороны своих собратий без особенного отягощения для последних и, кроме того, имея постоянно добрый пример перед глазами, быть может, исподволь сделались бы сами более энергичными и трудолюбивыми.

2) Удалить из края всех до единого штрафованных солдат. Поселенные как земледельцы между казаками, эти солдаты вносят только одни пороки, и без того проявляющиеся во всевозможных формах среди уссурийского населения.

3) Простить все казенные долги, которые и без того никогда не получатся, а между тем даже прилежные казаки работают не охотно, зная, что если будет лишний хлеб, то его возьмут в счет прежде забранного.

4) Всем бедным, оставшимся здесь казакам дать вспомоществование лошадьми, рогатым скотом, семенами, земледельческими орудиями и притом объявить, чтобы они впредь: не ожидали никакой помощи от казны, а заботились бы сами о себе.

5) Так как безопасность прочного владения нами Уссурийским краем уже достаточно установилась, то, мне кажется, нет никакой необходимости заселять Уссури непременно казачьим населением; тем более, что здесь граница вполне обеспечена безлюдностью и непроходимостью прилежащих частей Маньчжурии. Опыт 1868 года показал, что, если и может нам грозить какая-либо опасность, то всего скорее в пространстве между озером Ханка и заливом Посьета, где наша граница везде удободоступна и совершенно открыта. Притом же с учреждением конной казачьей сотни, которая будет постоянно содержать разъезды в Южноуссурийском крае, подобная безопасность и здесь уже достаточно гарантирована.

Принимая в соображение все эти обстоятельства, мне кажется возможным обратить в крестьян тех казаков, которые пожелают остаться на Уссури и которые, будучи, таким образом, освобождены от всякой службы и всякого военного значения, могут успешнее сделаться хорошими земледельцами.

Наконец, 6) стараться привлечь на Уссури крестьянское население, конечно, более пригодное, нежели казаки, к первоначальной колонизации страны. Пусть оно расселится между оставшимися станицами, займет места где угодно и своим добрым примером внесет благие зачатки туда, где в настоящее время процветают одни пороки и апатия ко всякому честному труду.

Притом же есть еще одна весьма важная вещь, препятствующая благосостоянию многих солдат и поселенцев, — это их бессемейная жизнь. Действительно, может ли хорошо идти хозяйство у человека одинокого, даже при всем желании с его стороны?

Кроме того, семейная жизнь всегда благодетельно действует и на нравственную сторону человека. Придя с тяжелой работы домой, семьянин может свободно вздохнуть в кругу жены и детей, любовь к которым заставляет его трудиться целые дни. Одинокий же солдат или поселенец не знает ничего этого: не для кого ему особенно трудиться, нет у него семейства, с которым он мог бы поделить радость или горе, и поневоле бросается такой горемыка в крайность, из которой для него уже нет возврата. Жениться же здесь при большом недостатке женщин весьма трудно, да притом крестьянин и не отдаст свою дочь за человека, пользующегося в его глазах самой дурной репутацией».

Мы видим, что целью экспедиции были не только и не столько естественные науки, как задумывалось первоначально. Перед нами ясный, подкрепленный опытом очевидца обзор социального устройства края, анализ допущенных ошибок и рекомендации к их устранению. Удивительно ясный, учитывая молодость нашего героя. Именно эта часть доклада Пржевальского вызвала бурю негодования. По возвращении в Иркутск Пржевальский дал отчет генерал-губернатору под названием «О результатах исследований на реке Уссури и озере Ханка». В ответ ему было сказано только: «Я и без вас знаю, что в этом крае скверно!» «Эти слова произвели на меня удручающее впечатление», — с горечью вспоминал он впоследствии.

Не обходит Пржевальский своим вниманием и проблемы «инородцев» — а именно китайцев, гольдов и корейцев, либо населявших край на момент его присоединения к Российской империи, либо потихоньку переселявшихся сюда от произвола собственных властей. Он подробно описывает быт и нравы народов, населявших эти края, включая тип внешности, одежду, основной источник доходов, обычаи, и высказывает некоторое опасение на их счет, справедливо полагая, что расселение их в непосредственной близости от границы и своих соплеменников может представлять угрозу, в том числе военную (напомним, что Пржевальский только что участвовал в сражениях с хунхузами). Суждения эти довольно резкие и поэтому опускаются большинством его биографом как неполиткорректные. Но мы ведь хотим знать, каков был этот человек на самом деле?

«С другой стороны, поселение пришедших к нам корейцев в такой близи от их границы есть немалая ошибка. Как ни тяжка была жизнь на родине, но все-таки с нею связаны для них воспоминания, самые дорогие для каждого человека. Слишком крут был переход к настоящему от прошедшего для того, чтобы они могли его сразу позабыть. Для успешного достижения подобной цели необходимо окружить их такою обстановкой, которая нисколько не напоминала бы о прошлом, но заставляла бы мало-помалу и совсем его позабыть.

Другое дело, если бы эти корейцы были поселены где-нибудь подальше, напр. на среднем Амуре, или даже хотя в степной полосе между оз. Ханка и р. Суйфуном. Здесь бы они жили вдали от родины и притом среди наших крестьян, от которых, исподволь, стали бы проникать к ним русский язык и русские обычаи.

Важным деятелем подобного перерождения и обрусения как корейцев, так и прочих инородцев нашего Уссурийского края, должна явиться православная пропаганда, которая, к сожалению, далеко не может похвалиться здесь своими представителями. На все огромное протяжение края есть только два миссионера — один монах и один священник — да и те не отличаются особенным рвением и безукоризненно жизнью.

Бескорыстное служение на подобном поприще есть дело честное, святое и не даром миссионерские общества хранят, как святыню, портреты миссионеров, погибших во время их проповедей. Эти люди, бросающие свою родину и с нею все что есть для них дорогого, бесстрашно идущие к народам диким и варварским, проповедовать им слово Божие и, большею частию, мученическою смертию запечатлевающие там оное поприще — эти люди достойны полного уважения каждого человека, каковы бы ни были его личные воззрения. Понятно, что и успех дела, при таких условиях, громадный…»

Уехав из Иркутска никому не известным молодым офицером, через два года Пржевальский возвращается с таким багажом, что успех его предопределен. Мы уже имеем представление, как многогранны, точны, детальны и красочны его заметки, сколько в них по-настоящему полезного для всех, кто по долгу службы или собственному разумению мог планировать какую-либо деятельность в этом краю. Это производит впечатление даже на нас, имеющих несравнимо большие возможности к получению информации о местах, где мы никогда не бывали. Нужно ли говорить, как ценны были для современников сведения, привезенные Пржевальским из своих странствий?

Он первым описал, притом чрезвычайно подробно, судоходный путь по Уссури; составил описание растительного и животного мира побережья озера Ханка, включая промеры рек для судоходства и описание долин рек Сиянхэ, Лэфу и Мо; описал все поселения на своем пути, дал климатические и топографические описания; впервые прошел от залива Посьет до реки Тазуши и большую часть маршрута нанес на карту; дважды пересек хребет Сихотэ-Алинь.

Гербарий, собранный Пржевальским на Уссури, насчитывал 2000 экземпляров и более 300 видов растений. По отзыву академика К. И. Максимовича, «система и способ собирания их отличались новизною… Путешественник употреблял бумагу огромного формата, так что растения часто могли помещаться на ней во весь рост и оттого получалось от них представление более полное и гораздо лучшее, чем те образчики, чем обыкновенно берутся путешественниками. Высушивание производилось на скорую руку, так сказать по-военному, в два, в три приема, с раскладыванием растений на солнце во время привала. От скорой сушки отлично сохранялась свежесть красок. К коллекции был придан реестр, содержащий довольно полные заметки о местонахождении, времени сбора, почве, росте и т. д».

Именно эти огромные листы с вложенными в них хрупкими высушенными веточками переправлялись в жару и метель на спинах вьючных лошадей по горным хребтам и сплавлялись в лодках. Сколько нужно было терпения и дисциплины, чтобы довести этот бесценный груз в целости!

Как, наверное, нетрудно догадаться, орнитологический «улов» Пржевальского был не менее богат — он привез 310 чучел птиц, в числе которых были ранее неизвестные науке. Коллекция, привезенная им, удостоилась еще более весомого отзыва. Академик А. А. Штраух писал, что она «представляет собой единственную в своем роде коллекцию, настолько полно представлявшей орнитологическую фауну этой интересной окраины нашего отечества, что последующие многократные изыскания доктора Б. И. Дыбовского лишь немного изменили и дополнили полученные Н. М. Пржевальским результаты».

29 октября 1869 гола Пржевальский выступил на заседании Сибирского отдела РГО, на котором присутствовало 225 человек, включая генерал-губернатора Муравьева, генерал-майора Корсакова, генерал-адъютанта Сколкова и других. Доклад Пржевальского был столь замечателен, что ему рукоплескали. Есть даже довольно курьезный, но показательный факт: «Он говорил красноречиво и с таким увлечением, и, подражая пению различных птиц, делал это так хорошо, что один из его слушателей, несколько лет спустя, проезжая по Амуру, по напеву Пржевальского узнал иволгу»[35].

В январе 1870 года Пржевальский прибыл в Санкт-Петербург — совершенно не тем человеком, каким три года назад уехал оттуда. В Академии наук и Русском географическом обществе его встретили уже как исследователя, обогатившего русскую науку ценнейшими материалами. Той зимой, по высказыванию П. П. Семенова, Пржевальский сделался в их обществе «своим человеком». Тем не менее свою книгу об Уссурийском путешествии он издал частично на собственные средства и еще должен был хлопотать о ее издании. Тогда же он напечатал в «Вестнике Европы» свою статью о населении Уссурийского края. А в начале августа вышла в свет его работа «Путешествие в Уссурийском крае», принесшая автору заслуженный успех. Книга, отрывки из которой неоднократно приводились выше, была написана живым языком и превращала научную экспедицию в великолепное приключение, не теряя при этом огромной познавательной ценности.

Человек такой кипучей энергии, конечно, не мог удовлетвориться успехом и почивать на лаврах, пусть даже заслуженных. Едва завершив обработку материалов путешествия по Уссури, Пржевальский представил в Совет Географического общества план следующей экспедиции. Тому, что план этот был благосклонно принят, очень способствовали не только успехи путешествия в Уссурийский край, но и активная поддержка этой идеи генерал-майором А. Г. Влангали, бывшим в тот момент посланником в Пекине. Когда он прибыл в Санкт-Петербург, граф Литке обратился к нему с просьбой оценить предложение Пржевальского, и генерал Влангали одобрил эту идею и обещал экспедиции всемерную поддержку, в первую очередь с разрешением на исследования от китайских властей.

К большому огорчению Пржевальского, он не мог взять с собой в экспедицию своего верного спутника Николая Ягунова, с которым провел бок о бок почти три года. По возвращении в Иркутск Пржевальский выхлопотал для юноши место в Варшавском юнкерском училище, заверив начальство, что за этого ученика им стыдно не будет. И действительно, Николай Ягунов окончил училище первым по успеваемости. Кто знает, не обрела бы Россия еще одного великого деятеля, если бы не его недепая гибель?

Пржевальскому нужен был спутник, такой же верный и надежный, как Николай. Он написал своему бывшему ученику Михаилу Александровичу Пыльцову, и тот согласился поехать в экспедицию. Нужно добавить, что хлопоча о зачислении Пыльцова в экпедицию, Пржевальский взял все расходы по его содержанию на себя, и просил лишь только оставить за ним офицерское жалованье. Несмотря на то что на этот раз Военное министерство, а также Имераторский Ботанический сад согласились выделить средства для экспедиции, они были более чем скромными. Николаю Михайловичу пришлось продать акции, в которые он вложился, притом по очень скверному курсу. «С акциями плохо, очень плохо, — писал он матери. — Но я об этом теперь не забочусь, так как поездка в Монголию для меня самая лучшая и счастливая удача».

Маршрут экспедиции был разработан Пржевальским совместно с П. П. Семеновым. Предметом исследований были выбраны области Ордос, Ганьсу и Амдосское нагорье. «Меня лично в особенности манят северные окраины Китая и восточные части южной Монголии как местности, еще неизведанные европейцами, но представляющие громадный интерес для географии и естествознания», — писал он одному из членов Совета РГО.

В середине 1870 года Пржевальский отправляется в Смоленск навестить мать и няню, а уже 4 сентября вместе с Пыльцовым выезжает в Иркутск — навстречу новым открытиям.

Здесь будет уместно сказать несколько слов о цели экспедиции — практически неизвестной европейцам того времени обширной области, лежащей между величайшими горными системами мира: горами Тянь-Шаня на западе, «крышей мира» Памиром на востоке, Саянами и Алтаем на севере и Гималаями на юге. Северную часть Монгольского плато, расположенного между ними, занимает пустыня Гоби, а южную часть — Тибетское нагорье, о котором тогда практически ничего не было известно, кроме слухов и мистических легенд. Как же Пржевальского, должно быть, манила сама возможность пробраться в эти неизученные, легендарные места и явить их просвещенному миру!

В Иркутск путешественники прибыли 10 октября. Однако тут Пржевальского подстерегали неприятности. Как и следовало ожидать, успех его вышедшей книги, а также напечатанной в «Вестнике Европы» статьи касательно бедственного положения уссурийских казаков достиг Иркутска и пришелся не по нраву сибирским чиновникам, возглавлявших к тому же Сибирский отдел Русского Географического общества. У отдела имелось собственное издание — «Известия». Стоит ли удивляться, что в этом издании появилась заметка, так сказать, «местного разлива», в которой под сладкой оберткой похвал научным заслугам Пржевальского продвигалась идея о том, что бедственное положение казаков он описал неверно, то есть попросту солгал. Прибыв в Иркутск, он прочитал эту статью. «Таким нецеремонным образом, — писал он, — меня обвинили в умышленной лжи».

22 октября Пржевальский посетил заседание Сибирского отдела, зачитал присутствующим свои возражения на заметку и потребовал опубликовать их в «Известиях». Чиновники отказались, и разъяренный Пржевальский написал председателю о выходе из членов Сибирского отдела РГО: «Прерываю всякие сношения с Сибирским отделом, о чем покорнейше прошу заявить в следующем общем собрании. Письмо же, адресованное в редакцию „Известий“, направлено мною в одну из петербургских газет».

В итоге возражения Пржевальского были напечатаны в «Санкт-Петербургских ведомостях». И какие это были возражения! «Если бы автор библиографической заметки видел, как брали у казака продавать его последнюю корову, или как местный доктор, вскрывая трупы умерших, находил в желудке куски сапожной кожи и глины, которую несчастные страдальцы ели вместо хлеба насущного, — тогда бы он не вздумал обвинять во лжи человека, писавшего эти факты с голой действительности».

Однако не следует думать, что Сибирь управлялась исключительно бесчестными людьми. Для публикации своих возражений Пржевальский обратился к генералу М. П. Тихменеву, который не только поспособствовал их опубликованию, но и разместил от себя заметку, в которой говорил, что в течение трех лет был начальником штаба войск Приморского края и что в статье путешественника нет ни одного факта, достоверность которого могла бы быть подвергнута сомнению[36].

Часть вторая. Неведомыми тропами

Глава первая. Монголия и страна тангутов

Кяхта. — Урга. — Пустыня Гоби. — По Великому чайному пути в Калган. — Монгольские обычаи. — Дзерены. — Великая Китайская стена. — Пекин. — Хлопоты о снаряжении. — Безденежье. — Поход на озеро Далайнор. — Возвращение в Долон-нор.

Несмотря на эти досадные склоки, Пржевальский успешно завершил экспедиционные сборы и уже 6 ноября 1870 года вместе с Пыльцовым прибыл в Кяхту, откуда и должна была начаться экспедиция в Монголию и сопредельные страны Центральной Азии.

«Близость чужих краев почуялась для нас в Кяхте с первого же раза. Вереницы верблюдов на улицах города, загорелые, скуластые лица монголов, длиннокосые китайцы, чуждая, непонятная речь — все это ясно говорило, что мы стоим теперь накануне того шага, который должен надолго разлучить нас с родиной и всем, что только есть там дорогого… Будучи совершенно незнакомы с условиями предстоящего странствования, мы решили прежде всего ехать в Пекин, чтобы получить там паспорт от китайского правительства и уже затем отправиться в застенные владения Небесной империи. Такой совет дан был нам тогдашним нашим посланником в Китае, генералом Влангали, который от начала до конца экспедиции помогал ей всеми зависевшими от него средствами и своею великодушной заботливостью, как нельзя более, подготовил самый успех путешествия»[37].

Порядок почтового сообщения через Монголию был в то время определен Тяньцзинским (1858) и Пекинским (1860) трактатами. По этим договорам русское правительство получило право завести на свой счет срочную перевозку почты от Кяхты до Пекина и приморского Тяньцзиня. Почтовые отделения были открыты русскими в четырех местах: Урге, Калгане, Пекине и Тяньцзине. В каждом из этих пунктов был назначен русский чиновник, заведующий отделением. Легкая почта пересылалась из Кяхты и Тяньцзиня три раза в месяц; тяжелые посылки — один раз ежемесячно. Время в пути составляло 2–3 недели.

Купцы, а также прочие русские путешественники, пользовались другим способом сообщения — нанимали проводника-монгола, который вел торговый караван на вьючных верблюдах через пустыню Гоби. Способ передвижения был весьма нетривиальный: путешественник ехал в китайской телеге — большом закрытом квадратном ящике, поставленном на два колеса. В переднем конце кузова были проделаны с боков отверстия с небольшими дверцами. Эти отверстия служили проезжающему входом и выходом в «экипаж», в котором можно было помещаться только в лежачем положении задом наперед, чтобы ноги не были выше головы. Тряска в такой телеге была невообразимая, даже при езде шагом — понятно, что никаких дорог в пустыне не было.

«Наконец, перед вечером 17 ноября мы двинулись в путь. Зашагал верблюд, запряженный в телегу, в которой поместились мы с товарищем и общим нашим другом, лягавым сеттером Фаустом, привезенным из России. Немного спустя оказалась позади Кяхта, и мы ступили на монгольскую землю. „Прощай, родина! Прощай надолго! Придется ли еще тебя увидеть? Или нам суждено не вернуться из чужой далекой стороны?“».

Помимо Пыльцова, с Пржевальским был отправлен переводчик с монгольского — забайкальский казак, родом бурят. Пржевальский не без горечи пишет, что, будучи сыном богатого человека, казак этот не выдержал трудностей путешествия и по весне был отпущен восвояси.

Через неделю по выезде из Кяхты экспедиция добралась до города Урги[38], где провела четыре дня в семействе русского консула Я. П. Шишмарева.

«Город Урга, главный пункт Северной Монголии, лежит на реке Толе, притоке Орхона, и известен всем номадам (кочевникам. — О. П.) исключительно под именем „Богдокурень“, или „Дакурень“, то есть священное стойбище; именем же Урга, происходящим от слова „Урго“ (дворец), окрестили его только русские.

Этот город состоит из двух частей — монгольской и китайской. Первая собственно и называется Богдокурень, а вторая, лежащая от нее в четырех верстах к востоку, носит имя Маймачен, то есть торговое место (ныне Амологан-Батор). В средине между обеими половинами Урги помещается на прекрасном возвышенном месте, недалеко от берега Толы, двухэтажный дом русского консульства, с флигелями и другими пристройками.

Жителей во всей Урге считается до 30 тысяч. Население китайского города, выстроенного из глиняных фанз, состоит исключительно из китайцев — чиновников и торговцев. Те и другие по закону не могут иметь при себе семейств и вообще заводиться прочною оседлостью. Но, обходя такой закон, китайцы обыкновенно держат наложниц из монголок; маньчжурские же чиновники привозят с собой и семейства.

В монгольском городе на первом плане являются кумирни с своими позолоченными куполами и дворец кутухты — земного представителя божества. Впрочем, этот дворец по своей наружности почти не отличается от кумирен, между которыми самая замечательная по величине и архитектуре — храм Майдари, будущего правителя мира. Это высокое квадратное здание с плоской крышей и зубчатыми стенами; внутри его, на возвышении, помещается статуя Майдари в образе сидящего и улыбающегося человека. Эта статуя имеет до 5 сажен вышины и весит, как говорят, около 8 тысяч пудов; она сделана из вызолоченной меди в городе Долоннор а затем по частям перевезена в Ургу.

Перед статуей Майдари находится стол с различными приношениями, в числе которых не последнее место занимает стеклянная пробка от нашего обыкновенного графина; кругом же стен здания размещено множество других мелких божков (бурханов), а также различных священных картин.

Кроме кумирен и небольшого числа китайских фанз, остальные обиталища монгольского города состоят из войлочных юрт и маленьких китайских мазанок; те и другие помещаются всегда внутри ограды, сделанной из частокола. Подобные дворы то вытянуты в одну линию, так что образуют улицы, то разбросаны кучами без всякого порядка. В середине города находится базарная площадь, и здесь есть четыре или пять лавок наших купцов, которые занимаются мелочною продажею русских товаров, а также транспортировкой чая в Кяхту».

Население монгольской части Урги того времени состояло в основном из лам, которых, по сведениям Пржевальского, насчитывалось до 10 тысяч; эта цифра кажется огромной, но в то время почти треть мужского населения Монголии принадлежала к духовному сословию, а Урга для ламаистов по религиозному значению была вторым городом после Лхасы. Там проживал духовный лидер монголов — богдо-гэгэн, или хутухта, обладавший непререкаемым авторитетом. Для обучения мальчиков, предназначенных быть ламами, в Урге находилась большая школа с подразделением на факультеты: богословский, медицинский и астрологический.

«В этих двух городах находились главные святыни буддийского мира: в Лхасе — далай-лама с своим помощником Баньциньэрдэни[39], а в Урге — кутухта, третье лицо после далай-ламы. По ламаистскому учению эти святые, составляя земное воплощение божества, никогда не умирают, но только обновляются смертью. Душа их по смерти тела, в котором она имела местопребывание, переходит в новорожденного мальчика и через это является людям в более свежем и юном образе. Вновь возродившийся далай-лама отыскивается в Тибете по указанию своего умершего предшественника; ургинский же кутухта находится пророчеством далай-ламы, и также большею частью в Тибете. Тогда из Урги отправляется туда огромный караван, чтобы привезти в Богдокурень новорожденного святого, за отыскание которого далай-ламе везется подарок деньгами в 30 тысяч лан, иногда и более».

Пржевальского поражает контраст между религиозной сутью города святынь и отвратительными сценами его внутренней жизни, свидетелем которых ему довелось быть:

«Наружный вид монгольской части Урги грязен до отвращения. Все нечистоты выбрасываются на улицы, на которых не только ночью, но даже днем жители отправляют свои естественные надобности. На базарной площади ко всему этому прибавляются еще толпы голодных нищих. Некоторые из них, преимущественно убогие старухи, поселяются здесь даже на постоянное жительство. Трудно представить что-либо отвратительней подобной картины. Дряхлая или увечная женщина ложится на землю посреди базара, и на нее, в виде подаяния, набрасывают старые войлоки, из которых страдалица устраивает себе конуру. Лишенная сил, она здесь же отправляет свои потребности и, покрытая тучами паразитов, молит проходящих о милостыне. Зимою бури навевают на такое логовище сугроб снега, под которым страдалица спасает свое жалкое существование.

Сама смерть является к ней в ужасном образе. Очевидцы рассказывали нам, что когда наступают последние минуты несчастной, то вокруг нее собирается куча голодных собак, которые садятся кругом умирающей, и лишь только она затихнет в своей агонии, как тотчас бросаются обнюхивать лицо и тело, чтобы узнать — жива или нет злосчастная старуха. Но вот последняя начинает снова вздыхать или шевелиться — собаки снова отходят на прежнее место и терпеливо ждут своей жертвы. Лишь только замолкнет последнее дыхание ее жизни, труп съедается голодными собаками, а опорожненное логовище вскоре занимается другой такой же старухой. В холодные зимние ночи более здоровые нищие вытаскивают этих старух на снег, где они замерзают, а сами залезают в их нору и спасаются от гибели».

В придачу ко всему здесь Пржевальский узнает, что в краю неспокойно (что, увы, окажет свое влияние на его дальнейшее путешествие).

«Во время нашего пребывания в Богдокурене везде ходили слухи о дунганах, то есть магометанских инсургентах (повстанцах. — О. П.), которые только что напали на Улясутай и грозили тем же самым Урге. Опасение за участь этого города, столь важного в глазах номадов, заставило китайцев привести сюда 2000 собственных солдат и собрать 1000 монголов. Однако при нежелании драться тех и других воинов они служили слишком малою гарантией для безопасности Урги. Такое обстоятельство вынудило наше правительство ввести туда значительный отряд (до 600 человек пехоты и казаков с двумя орудиями) для охранения консульства и для гарантирования нашей чайной торговли. Отряд этот пробыл в Урге более года, и только благодаря ему инсургенты не посмели напасть на Богдокурень».

Новости из Китая достигали внешнего мира с опозданием, и путешественник мало что слышал о масштабном восстании дунган — китайских мусульман, которых жестоко угнетало цинское правительство. Восстание бушевало в 1862–1870 годах в Ганьсу и Шэньси — то есть именно в тех провинциях, куда собирался Пржевальский. Однако угроза оказаться в центре охваченной беспорядками незнакомой страны не останавливает Николая Михайловича и путешественники продолжают путь. Покинув Ургу, они пересекают реку Толу и углубляются в знаменитую пустыню Гоби, западная часть которой оставалась полностью неизвестной европейской науке. Уже через день пути сибирский характер местности — пологие, поросшие лесом горы, сменяется чисто монгольским — бесконечной степью, по которой, будто волны по морю, ветер стелет волны травы. Вокруг пасутся многочисленные стада и стоят юрты монголов. При этом почва Гоби содержит много красноватого мелкого гравия, а потому даже трава на ней растет плохо, а деревьев и кустарников нет вовсе. Зато дорога становится более удобной, даже в несносной китайской телеге.

«Вообще Гоби своею пустынностью и однообразием производит на путешественника тяжелое, подавляющее впечатление. По целым неделям сряду перед его глазами являются одни и те же образы: то неоглядные равнины, отливающие (зимою) желтоватым цветом иссохшей прошлогодней травы, то черноватые изборожденные гряды скал, то пологие холмы, на вершине которых иногда рисуется силуэт быстроногого дзерена — Antilope gutturosa. Мерно шагают тяжело навьюченные верблюды, идут десятки, сотни верст, но степь не изменяет своего характера, а остается попрежнему угрюмой и неприветливой… Закатится солнце, ляжет темный полог ночи, безоблачное небо заискрится миллионами звезд, и караван, пройдя еще немного, останавливается на ночевку. Радуются верблюды, освободившись из-под тяжелых вьюков, и тотчас же улягутся вокруг палатки погонщиков, которые тем временем варят свой неприхотливый ужин. Прошел еще час, заснули люди и животные — и кругом опять воцарилась мертвая тишина пустыни, как будто в ней вовсе нет живого существа…»

Таким вот образом путешественники проходили в день по 50–60 верст.

Несмотря на суровый климат и малую населенность, Гоби издавна использовалась как удобный тракт для вездесущих торговцев — караваны с чаем пересекали пустыню в любое время, и на пути этих караванов были уже известны места остановок, куда собиралось местное население, торгующее аргалом — сушеным овечьим пометом, единственным топливом в этих безлесных местах.

Целую главу своего дневника Пржевальский посвящает описанию монголов — их отличительных черт, семейного и бытового уклада, их поразительному гостеприимству, удивительной выносливости и не менее удивительной наивности. Жизнь этих людей тесно связана с жизнью их стад:

«Встретившись дорогой с кем бы то ни было, знакомым или незнакомым, монгол тотчас же приветствует его словами: „менду, менду-сэ-бейна“, соответствующими нашему „здравствуй“. Затем начинается взаимное угощенье нюхательным табаком, для чего каждый подает свою табакерку другому и при этом обыкновенно спрашивает: „мал-сэ-бейна“, „та-сэ-бейна“, то есть здоров ли ты и твой скот? Вопрос о скоте ставится на первом плане, так что о здоровье своего гостя монгол осведомляется уже после того, когда узнает, здоровы и жирны ли его бараны, верблюды и лошади…

По поводу вопроса о здоровье скота с европейцами-новичками, едущими из Кяхты в Пекин, иногда случаются забавные истории. Так, однажды какой-то юный офицер, недавно прибывший из Петербурга в Сибирь, ехал курьером в Пекин. На монгольской станции, где меняли лошадей, монголы тотчас же начали лезть к нему с самым почетным, по их мнению, приветствием — с вопросом о здоровье скота. Получив через переводчика-казака осведомление своих хозяев о том, жирны ли его бараны и верблюды, юный путешественник начал отрицательно трясти головой и уверять, что у него нет никакого скота. Монголы же, со своей стороны, ни за что не хотели верить, чтобы состоятельный человек, да еще притом чиновник, мог существовать без баранов, коров, лошадей или верблюдов. Нам лично в путешествии много раз приходилось слушать самые подробные расспросы о том: кому мы оставили свой скот, отправляясь в такую даль, сколько весит курдюк нашего барана, часто ли мы едим дома такое лакомство, сколько у нас скакунов и т. д.».

Следуя по Гоби, Пржевальский по своей привычке подробно описывает населяющих ее животных и птиц — монгольского жаворонка, пустынника, пищуху, негодует по поводу нахальства местных ворон и, конечно, уделяет не одну страницу повадкам монгольской антилопы — дзерена: «При следовании в Калган мы встретили дзеренов в первый раз в 350 верстах [373 км] за Ургою. Нечего и говорить, какое впечатление производили на меня и моего товарища эти стада еще не виданных нами зверей. Целые дни гонялись мы за ними, к крайнему огорчению наших монголов, принужденных волей-неволей иногда ждать нас с караваном по целым часам. Ропот наших подводчиков достиг крайней степени и утишился лишь тогда, когда мы подарили им одну из убитых антилоп».

Миновав бесплодную часть Гоби, путешественники вступили в земли чахаров — монголов, считавшихся приграничной службой Китая и отличавшихся от соплеменников даже внешне за счет смешения с китайцами. Пустыня опять сменилась степью, начали попадаться озера, китайские деревни и обработанные поля. Наконец впереди на горизонте показались неясные очертания того хребта, который служит резкой границей между высоким, холодным нагорьем Монголии и теплыми равнинами собственно Китая. Крутые боковые скаты, глубокие ущелья и пропасти, остроконечные вершины, иногда увенчанные отвесными скалами, так выглядели горы, по главному гребню которых тянется знаменитая Великая стена. Перепад рельефа был здесь просто удивителен:

«До последнего шага путешественник идет между холмами волнистого плато, а затем перед его глазами вдруг раскрывается удивительнейшая панорама. Внизу, под ногами очарованного зрителя, встают, словно в причудливом сне, целые гряды высоких гор, отвесных скал, пропастей и ущелий, прихотливо перепутанных между собой, а за ними расстилаются густонаселенные долины, по которым серебристой змеей вьются многочисленные речки. Контраст между тем, что осталось позади, и тем, что лежит впереди, поразительный. Не менее велика и перемена климата. До сих пор, во все время нашего перехода через Монгольское нагорье, день в день стояли морозы, доходившие до −37 °C и постоянно сопровождаемые сильными северозападными ветрами, хотя снегу было вообще очень мало, а местами он и вовсе не покрывал землю. Теперь, с каждым шагом спуска через окраинный хребет, мы чувствовали, как делалось теплее, и, наконец, прибыв в город Калган, встретили, несмотря на конец декабря, совершенно весеннюю погоду».

Этот город, называемый китайцами Чжанцзякоу[40], составлял важный пункт торговли Китая с Монголией. Здесь Пржевальский в первый раз видит Великую китайскую стену и описывает ее на страницах своего дневника, делая весьма практические выводы: «И к чему творилась вся эта гигантская работа? Сколько миллионов рук работало над ней! Сколько народных сил потрачено задаром! История гласит нам, что описываемую стену выстроили за два с лишком века до Р. X. (Рождества Христова. — О. П.) китайские владыки с целью оградить государство от вторжения соседних номадов. Но та же самая история говорит, что периодические напоры варваров никогда не разбивались об эту искусственную преграду, за которой китайскому государству недоставало и недостает другой, более прочной защиты — нравственной силы самого народа».

В Калгане того времени насчитывалось до 70 тысяч жителей, и основу его экономики составляла торговля чаем — недаром путь из Кяхты до Пекина называли еще Великим чайным путем. Караванщиками, выдерживавшими основные тяготы пустыни, были почти исключительно монголы со своими верблюдами, и Пржевальский немало возмущенных слов посвящает бессовестному грабежу простодушных степняков китайскими торговцами (бесчестные методы торговли возмущали его и ранее, так что отметим для себя эту черту его характера). Экспедиция провела в Калгане пять дней, пользуясь гостеприимством нескольких соотечественников, купцов и комиссионеров, занимающихся транспортировкой в Кяхту чая, принадлежащего русским владельцам фабрик в городе Ханькоу[41].

С выходом из Калгана перед глазами путешественников открылась широкая равнина, густо заселенная и превосходно обработанная. Деревни встречались на каждом шагу и имели опрятный вид, совершенно противоположный городам; по оживленным дорогам тянулись вереницы ослов, нагруженных каменным углем; телеги, запряженные мулами; пешеходные носильщики и, наконец, собиратели помета, который так дорого ценился в Китае.

Климат стал еще теплее, так что во время русских крещенских морозов термометр в полдень поднимался в тени выше нуля. Снега не было; если он изредка и выпадал ночью, то таял на следующий день. Везде встречались зимующие птицы: дрозды, вьюрки, дубоносы, стренатки, грачи, коршуны, голуби, дрофы и утки.

«С приближением к столице Небесной империи густота населения увеличивается все более и более. Сплошные деревни образуют целый город, так что путешественник совершенно незаметно подъезжает к пекинской стене и вступает в знаменитую столицу Востока».

2 января 1871 года экспедиция прибыла в Пекин. Пекин или, как его уже тогда называли китайцы, «Бэйцзин» (Северная столица) был исходным пунктом путешествия. Там путешественники остановились в русском посольском доме на квартире, предоставленной генералом Влангали, и провели почти два месяца, готовясь к предстоящей экспедиции, пользуясь гостеприимством членов русской дипломатической и духовной миссии. Пекин произвел на гостя не слишком хорошее вечатление, в том числе по причине страшной дороговизны. Впрочем, как отмечает сам Пржевальский, он не слишком хорошо узнал город, в первую очередь из-за незнания языка. Хлопоты о снаряжении занимали почти все его время. Путь из Кяхты в Пекин убедил Пржевальского, что местное население может быть враждебным и в местах, где нет европейцев, экспедиция может рассчитывать только на то, что привезет с собой. Воспользоваться советами других путешественников было невозможно, так как запланированный маршрут пролегал в местах, неизвестных европейцам.

Благодаря содействию русского посланника экспедиция получила от китайского правительства паспорт на путешествие по всей Юго-Восточной Монголии до провинции Ганьсу. Пржевальский приобрел семь вьючных верблюдов и двух верховых лошадей, а также запас продовольствия, оружия и охотничьих снарядов и прочего снаряжения из расчета на год.

Первоначальный маршрут был разработан им на северный изгиб Желтой реки (Хуанхэ), в Ордос[42] и далее в Тибет, к озеру Кукунор[43]. Однако планы пришлось скорректировать, так как люди, приданные Пржевальскому, могли участвовать в экспедиции только временно. Кроме казака, привезенного из Кяхты, к экспедиции присоединился еще один казак из числа состоящих при русском пекинском посольстве. Как тот, так и другой могли оставаться в экспедиции только временно и должны были смениться двумя новыми казаками, назначенными в экспедицию, но еще не прибывшими из Кяхты. При таких обстоятельствах Пржевальский не мог придерживаться первоначального маршрута и изменил планы, решив вначале исследовать области, лежащие на север от Пекина, в том числе понаблюдать весенний пролет птиц на озере Далайнор[44], после чего возвратиться в Пекин.

Изменению планов способствовал и тот факт, что деньги, отпущенные на первый этап путешествия из Санкт-Петербурга до Пекина почти закончились, а новый перевод еще не поступил. Пржевальский был бы вынужден сидеть в Пекине и ждать, если бы не генерал Влангали, одолживший ему в общей сложности 1900 рублей. Но и этого не хватало, поэтому Николай Михайлович написал Тихменеву с просьбой продать остаток акций и выслать вырученные за них деньги ему в Пекин. «Со временем я буду просить о прибавке мне жалованья, — писал он, — теперь же не хочу этого делать — подумают, что собираю барыши»[45].

Но на снаряжение и особенно ружейное снаряжение он не скупился, приобретя 5500 патронов, 10 пудов дроби и 100 фунтов пороха. Каждый из членов экспедиции имел теперь по два револьвера у седла и штуцер за плечами. В багаж были добавлены четыре тяжелых ящика с принадлежностями для препарирования и сбора образцов. А вот запас продовольствия состоял лишь из ящика коньяка, пуда сахара и двух мешков с зерном — предполагалось, что основной провиант будет добываться охотой. После всех этих трат на год путешествия свободных денег осталось ни много ни мало 460 рублей; ничтожностью этой суммы объясняются многие последующие решения.

Таким образом, снаряженная экспедиция, состоящая из Пржевальского, Пыльцова и двух казаков, выступила 25 февраля из Пекина, где стояла уже прекрасная весенняя погода — термометр показывал в тени 14 градусов тепла. Однако по мере продвижения на север становилось все холоднее, и вот уже на восходе солнца мороз мог достигать минус 14 градусов.

17 марта экспедиция прибыла в город Долоннор[46], чтобы наблюдать весенний пролет птиц на озеро Далайнор. Сопровождаемые толпой зевак, путники долго ходили по улицам, отыскивая гостиницу, в которой можно было бы остановиться, однако их никуда не пустили. По совету знакомого монгола утомленные путешественники отправились просить пристанища в монгольской кумирне, где их наконец встретили радушно и отвели в фанзу — так назывались китайские дома из самана или кирпича с соломенными крышами.

Немного отдохнув, путники покинули Долоннор и верстах в сорока от города вступили в пределы аймака Кэшиктэн. Отсюда вплоть до озера Далайнор протянулись песчаные холмы, известные у монголов под именем Гучин-Гурбу, то есть «тридцать три»; Такое название было дано, вероятно потому, что вокруг раскинулось бесчисленное множество невысоких песчаных холмов, порой совершенно оголенных, а порой поросших кустарником, в которых водились лисы, куропатки, волки и косули. Без проводника в этой местности легко было сбиться с дороги, так что, изрядно поплутав, экспедиция прибыла к озеру Далайнор только 25 марта. В ту же ночь они наблюдали травяной пожар: огонек на горизонте за 2–3 часа разросся, целиком залив светом близлежащую гору и отбрасывая в низкое небо клубы дыма и багровые сполохи.

Озеро Далайнор, крупнейшее из озер Юго-Восточной Монголии, лежит на северной окраине холмов Гучин-Гурбу. Формой оно напоминает сплюснутый эллипс, вытянутый большой осью от юго-запада к северо-востоку. Вода в озере соленая, и тем не менее перелетные птицы делают именно здесь остановку на своем ежегодному пути на север, в родные края.

«Действительно, в конце марта мы нашли здесь множество уток, гусей и лебедей. Крохали, чайки и бакланы встречались в меньшем числе, равно как журавли, цапли, колпицы и шилоклювки. Два последних вида вместе с другими голенастыми стали появляться лишь с начала апреля; хищных птиц было вообще мало, равно как и мелких пташек. Сильные и холодные ветры, постоянно господствующие на Далай-норе, много мешали нашим охотничьим экскурсиям; однако, несмотря на это, мы столько били уток и гусей, что исключительно продовольствовались этими птицами. Иногда даже запас переполнялся через край, и мы стреляли уже из одной охотничьей жадности; лебеди давались не так легко, и мы били их почти исключительно пулями из штуцеров».

После 13-дневного пребывания на берегах Далайнора экспедиция вернулась в Долоннор, чтобы следовать в Калган.

Глава вторая. Ордос

На землях цахаров. — Немного о верблюдах. — Остановка в Калгане. — Из Калгана к истокам Желтой реки. — Охота на аргали — горных баранов. — Плутания без проводника. — Джейраны. — Кумирня Шара-дзу и разрушенные статуи. — Порядок вьючных хождений. — Ала-шань и город Дынь-юань-ин. — Алашанский амбань и его гостеприимство. — Тяжелое решение возвратиться. — Болезнь Пыльцова. — Тяготы зимнего похода. — Пропажа верблюдов. — Возвращение в Калган.

Помимо научных целей, у Пржевальского были и менее очевидные — разведывательные. Когда он пишет о трудностях глазомерной съемки, то указывает, что помимо очевидных трудностей с рельефом местности, есть еще трудность держать это в тайне от местного населения. Равно как и карты местности, которые путешественник делал, — в сочетании с его точными описаниями это были поистине бесценные для русского военного ведомства сведения.

«При исполнении съемки во время путешествия необходимо было всегда соблюдать, во-первых, точность самой работы, а во-вторых, держать это в секрете от местного населения. Оба условия были одинаково важны. Знай местный люд, в особенности китайцы, что я снимаю на карту их страну, затруднения нашего путешествия увеличились бы вдвое и едва ли бы мы могли свободно пройти по густонаселенным местностям. К великому счастью, в течение всех трех лет экспедиции я ни разу не был пойман с поличным, то есть с картой, и никто не знал, что я снимаю свой путь»[47].

Сделав в Долонноре необходимые покупки, экспедиция направилась в Калган по обширным степям, служившим пастбищами для табунов богдо-гэгэна. Каждый такой табун, называемый у монголов даргу, состоял из 500 лошадей и находился в заведовании особого чиновника; эти табуны предназначались для войска во время войны.

«Почти без всякого присмотра бродят огромные табуны лошадей на привольных пастбищах северной Халхи и земли цахаров. Эти табуны обыкновенно разбиваются на косяки, в которых бывает 10–30 кобыл под охраной жеребца. Последний ревниво блюдет своих наложниц и ни в каком случае не позволяет им отлучаться от стада; между предводителями косяков часто происходят драки, в особенности весной. Монголы, как известно, страстные любители лошадей и отличные их знатоки; по одному взгляду на лошадь номад верно оценит ее качества. Конские скачки также весьма любимы монголами и обыкновенно устраиваются летом при больших кумирнях. Самые знаменитые скачки бывают в Урге, куда соревнователи приходят за многие сотни верст. От кутухты назначаются призы, и выигравший первую награду получает значительное количество скота, одежды и денег».

Немало точных и порой забавных описаний припасено у Пржевальского «о самом характерном и замечательном животном Монголии верблюде. Он вечный спутник номада, часто главный источник его благосостояния и незаменимое животное в путешествии по пустыне. В течение целых трех лет экспедиции мы не разлучались с верблюдами, видели их во всевозможной обстановке… Монголы называют свое любимое животное общим именем „тымэ“, затем самец называется „бурун“, мерин „атан“, а самка „инга“. Во всей Монголии наилучшие верблюды разводятся в Халхе; здесь они велики ростом, сильны, выносливы. В Ала-шане и на Кукуноре верблюды гораздо меньше ростом и менее сильны; сверх того, на Кукуноре они имеют более короткую, тупую морду, а в Ала-шане более темную шерсть. Эти признаки, сколько мы заметили, сохраняются постоянно, и весьма вероятно, что верблюды Южной Монголии составляют особую породу, отличную от северной. Степь или пустыня с своим безграничным простором составляет коренное местожительство верблюда; здесь он чувствует себя вполне счастливым, подобно своему хозяину монголу. Тот и другой бегут от оседлой жизни, как от величайшего врага, и верблюд до того любит широкую свободу, что, поставленный в загон хотя бы на самую лучшую пищу, он быстро худеет и наконец издыхает…

Вообще верблюд весьма своеобразное животное. Относительно неразборчивости пищи и умеренности он может служить образцом, но это верно только для пустыни. Приведите верблюда на хорошие пастбища, какие мы привыкли видеть в своих странах, и он, вместо того чтобы отъедаться и жиреть, станет худеть с каждым днем. Это мы испытали, когда пришли с своими верблюдами на превосходные альпийские луга гор Ганьсу…

Продолжая о пище верблюдов, следует сказать, что многие из них едят решительно все: старые побелевшие кости, собственные седла, набитые соломой, ремни, кожу и тому подобное. У наших казаков верблюды съели рукавицы и кожаное седло, а монголы однажды уверяли нас, что их караванные верблюды, долго голодавшие, съели тихомолком старую палатку своих хозяев. Некоторые верблюды едят даже мясо и рыбу; мы сами имели несколько таких экземпляров, которые воровали у нас повешенную для просушки говядину. Один из этих обжор подбирал даже ободранных для чучел птиц, воровал сушеную рыбу, доедал остатки собачьего супа; впрочем, подобный гастроном составлял редкое исключение из своих собратий…

Нравственные качества верблюда стоят на весьма низкой ступени: это животное глупое и в высшей степени трусливое. Иногда достаточно выскочить из-под ног зайцу, и целый караван бросается в сторону, словно бог знает от какой опасности. Большой черный камень или куча костей часто также вызывает не малое смущение описываемых животных. Свалившееся седло или вьюк до того пугают верблюда, что он как сумасшедший бежит куда глаза глядят, а за ним часто следуют и остальные товарищи. При нападении волка верблюд не думает о защите, хотя одним ударом лапы мог бы убить своего врага; он только плюет на него и кричит во все горло.

Даже вороны и сороки обижают глупое животное. Они садятся ему на спину и расклевывают ссадины от седла и иногда прямо клюют горбы; верблюд и в этом случае только кричит да плюет».

24 апреля утром путники вновь стояли в той точке окраинного монгольского хребта, откуда начинался спуск к Калгану. Опять под ногами раскинулась величественная панорама гор, за которыми виднелись зеленые, как изумруд, равнины Китая. Там царила уже полная весна, в то время как сзади, на нагорье, природа только что начинала просыпаться от зимнего оцепенения.

В Калгане караван переформировался. Сюда прибыли из Кяхты два новых казака, назначенных в экспедицию, а бывшие спутники Пржевальского должны были возвратиться домой. Когда все сборы были окончены, Пржевальский с товарищем написали в последний раз несколько писем на родину и 3 мая вновь поднялись на Монгольское нагорье.

«Вот теперь начинается настоящая экспедиция, — записал Пржевальский в своем дневнике. — Да, трудно теперь предугадать мне будущее. Где я буду и что с нами случится — неизвестность полная. Идем в неведомые страны; погонщика из монголов невозможно найти ни за какие деньги — все боятся, так что я иду только с двумя казаками»[48].

Делая по 20–30 верст в сутки, экспедиция вышла к хребту Сума-Хада, в 318 верстах от Калгана. Там, в горах Сума-Хада, истовый охотник Пржевальский был приведен в восторг тем, что впервые смог увидеть, а затем и добыть самое замечательное животное высоких нагорий Средней Азии — горного барана, или аргали.

«Аргали держатся постоянно раз избранного места, и часто одна какая-нибудь гора служит жилищем для целого стада в течение многих лет. Конечно, это возможно только в том случае, если зверь не преследуется человеком, что действительно происходит в горах Сума-хада. Живущие здесь монголы и китайцы почти вовсе не имеют оружия и притом такие плохие охотники, что не могут убить аргали, конечно, не из сострадания к этому животному, а просто по неумению. Звери, со своей стороны, до того привыкли к людям, что часто пасутся вместе с монгольским скотом и приходят на водопой к самым монгольским юртам. С первого раза мы не хотели верить своим глазам, когда увидели, не далее полуверсты от нашей палатки, стадо красивых животных, которые спокойно паслись по зеленому скату горы. Ясно было, что аргали еще не знают в человеке своего заклятого врага и не знакомы со страшным оружием европейца. Проклятая буря, свирепствовавшая тогда целые сутки, не давала нам возможности тотчас же отправиться на охоту за такими чудными зверями, и с лихорадочным нетерпением мы с товарищем ожидали, пока уймется ветер. Однако на первой охоте мы не убили ничего именно потому, что еще не были знакомы с характером аргали, и притом до того горячились, видя красивого зверя, что сделали несколько промахов на близком расстоянии. Следующая охота поправила эту неудачу, мы убили двух старых самок».

Прошел май, лучший из весенних месяцев для центральной России, но не для этих мест. Дули сильные ветра, переходившие в бури. Утренние морозы стояли до середины мая, а 24 и 25 числа были еще и метели. При этом днем могла уже выдаться и сильная жара. Такие резкие перепады сильно задерживали рост растений. Даже в конце мая трава только что поднималась от земли и то редкими отдельными кустиками, почти вовсе не прикрывала грязно-желтого фона песчано-глинистой почвы здешних степей. Правда, кустарники, изредка растущие по горам, большей частью были в цвету, но, низкие, корявые, усаженные колючками, притом же разбросанные небольшими кучами между камнями, они мало оживляли общую картину горного ландшафта. Поля, обрабатываемые китайцами, даже еще не зеленели, так как вследствие поздних морозов по свидетельству Пржевальского, хлеба здесь сеяли только в конце мая или в начале июня.

Направляясь к Желтой реке и не имея проводника, путешественники спрашивали дорогу у попадавшихся навстречу китайцев. Это часто приводило к неверному выбору дороги, да еще и к проблемам с местным населением:

«Обыкновенно при нашем проходе через деревню поднималась большая суматоха: все старые и малые выбегали на улицу, лезли на заборы или на крыши и смотрели на нас с тупым любопытством. Собаки лаяли целым кагалом и бросались драться к нашему Фаусту; испуганные лошади брыкались, коровы мычали, свиньи визжали, куры с криком уходили куда попало — словом, творился страшный шум и хаос. Пропустив верблюдов, один из нас оставался, чтобы расспросить дорогу. Тут походили к нему китайцы, но вместо прямого ответа на вопрос они начинали осматривать и щупать седло или сапоги, удивляться оружию, расспрашивать, куда мы, откуда, зачем и т. д. Рассказ же о дороге отлагался в сторону, и только в лучших случаях китаец указывал рукой направление пути. При множестве пересекающихся дорог между деревнями такое указание, конечно, не могло служить достаточным руководством, так что мы шли наугад»

Путь экспедиции лежал в Ордос — местность, лежащую в северном изгибе Хуанхэ, и ограниченную ей с запада, севера и востока, а с юга прилегающую к провинциям Шэньси и Ганьсу. По характеру местности Ордос представляет собой степную равнину с песчаными или глинисто-солеными почвами, прорезанную кое-где невысокими горами. Достигнув Ордоса, путники решили двинуться дальше не кратчайшим диагональным путем, а по долине Хуанхэ. Они прошли по берегу реки 434 версты от переправы против города Баотоу до города Дэнху, выяснив (это было одной из целей исследования), что разветвлений Хуанхэ при северном ее изгибе не существует в том виде, как их обычно изображали на картах того времени.

Пржевальский описывал местность, как всегда, живописно: «Неприятное, подавляющее впечатление производят эти оголенные желтые холмы, когда заберешься в их середину, откуда не видно ничего, кроме неба и песка, где нет ни растения, ни животного, за исключением лишь желто-серых ящериц, которые, бродя по рыхлой почве, изукрасили ее различными узорами своих следов. Тяжело становится человеку в этом, в полном смысле, песчаном море, лишенном всякой жизни: не слышно здесь никаких звуков, ни даже трещания кузнечика кругом тишина могильная… Недаром же местные монголы сложили несколько легенд про эти ужасные пески. Они говорят, что здесь было главное место подвигов двух героев Гэсэр-хана и Чингисхана, что, сражаясь с китайцами, эти богатыри убили множество людей, трупы которых по воле божьей засыпаны были песком, принесенным ветром из пустыни. До сих пор еще, говорили нам с суеверным страхом монголы, в песках Кузупчи даже днем можно слышать стоны, крики и тому подобные звуки, которые производят души покойников. До сих пор еще ветер, сдувающий песок, иногда оголяет различные драгоценные вещи, как, например, серебряные сосуды, которые стоят совершенно наружу, но взять их невозможно, так как подобного смельчака тотчас же постигнет смерть…»

На реке Хурай-Хунды путешественники пробыли три дня, посвятив все это время охоте за чернохвостыми антилопами, которые встретились Пржевальскому в первый раз. Чернохвостая антилопа или, как ее называют монголы, «хара-сульта», по своей величине и виду сильно походит на дзерена, но отличается от него небольшим черным хвостом, который обыкновенно держит кверху и часто им помахивает. Эта антилопа обитает в Ордосе и Гобийской пустыне. Хара-сульты оказались умными и пугливыми животными, так что даже опытным охотникам, какими были Пржевальский с товарищами, удалось добыть первого зверя только на третий день.

Минуя дабасуннорскую дорогу, экспедиция направилась по долине Хуанхэ и через день пути встретили разоренную дунганами буддийскую кумирню, по имени Шара-дзу. В этой кумирне, одной из обширнейших во всем Ордосе, некогда жило до 2000 лам и два или три гэгэна[49], но теперь не было ни души. Только стада каменных голубей, клушиц и ласточек гнездились в опустошенных храмах и фанзах. Главный храм был сожжен; глиняные статуи богов разбиты или разрублены на куски и валялись на земле; огромная статуя Будды, находившаяся в главном храме, стояла с пробитой грудью — в ней дунгане искали сокровища. Листы священной книги Ганчжур были разметаны по полу вместе с другими обломками, покрытыми толстым слоем пыли…

От кумирни далее вверх по южной стороне Хуанхэ путешественники уже не встречали населения, и только раза два-три попадались небольшие стойбища монголов, занимавшихся добыванием лакричного корня. Причиной такого опустения было все то же восстание дунган, которому Ордос подвергся за два года до посещения этих мест Пржевальским. Везде теперь встречался одичавший скот — и раньше полудикие, стада после дунганского разорения окончательно одичали. Убив двух таких одичавших быков, Пржевальский обеспечил себя и своих спутников несколькими пудами мяса, которое путешественники впрок вялили на солнце.

19 августа экспедиция снова двинулась в путь. Пески Кузупчи по-прежнему протянулись слева, а справа дорога определялась течением Хуанхэ. Летняя жара страшно утомляла в пути. Хотя путники и вставали с рассветом, но питье чая, укладка вещей и вьюченье верблюдов, отнимали время, и солнце уже поднималось довольно высоко.

«Порядок наших вьючных хождений всегда был один и тот же. Мы с товарищем ехали впереди своего каравана, делали съемку, собирали растения или стреляли попадавшихся птиц; вьючные же верблюды, привязанные за бурундуки один к другому, управлялись казаками. Один из них ехал впереди и вел в поводу первого верблюда, а другой казак вместе с проводником-монголом, если таковой был у нас, замыкали шествие. Так идешь, бывало, часа два, три по утренней прохладе; наконец солнце поднимается высоко и начинает жечь невыносимо. Раскаленная почва пустыни дышит жаром, как из печи. Становится очень тяжело: голова болит и кружится, пот ручьем льет с лица и со всего тела; чувствуешь полное расслабление и сильную усталость. Животные страдают не менее нас. Верблюды идут, разинув рты и облитые потом, словно водой; даже наш неутомимый Фауст бредет шагом, понурив голову и опустив хвост. Казаки, которые обыкновенно поют песни, теперь смолкли, и весь караван тащится молча, шаг за шагом, словно не решаясь передавать друг другу и без того тяжелые впечатления.

Если на счастье попадется дорогой монгольская юрта или китайская фанза, то спешишь туда со всех ног, намочишь голову и фуражку, напьешься воды, а также напоишь лошадей и собаку; разгоряченным же верблюдам воды давать нельзя. Однако такая отрада продолжается недолго: через полчаса или менее все сухо по-прежнему, и опять жжет тебя палящий зной.

Наконец приближается полдень надо подумать об остановке. „Далеко ли до воды?“ — спрашиваешь у встречного монгола и с досадой услышишь, что нужно пройти еще 5–6 верст.

Добравшись наконец до колодца и выбрав место для палатки, мы начинаем класть и развьючивать верблюдов. Привычные животные уже знают в чем дело и сами поскорее ложатся на землю. Затем ставится палатка и стаскиваются в нее необходимые вещи, которые раскладываются по бокам; в середине же расстилается войлок, служащий нам постелью. Далее собирается аргал и варится кирпичный чай, который летом и зимой был нашим обычным питьем, в особенности там, где вода оказывалась плохого качества. После чая, в ожидании обеда, мы с товарищем укладываем собранные дорогой растения, делаем чучела птиц, или, улучив удобную минуту, я переношу на план сделанную сегодня съемку.

Такая работа в жилых местах обыкновенно прерывается несколько раз по случаю прихода монголов из ближайших юрт; эти гости, как обыкновенно, лезут со всевозможными расспросами или просьбами и в конце концов так надоедают, что мы их прогоняем вон.

Между тем пустой желудок сильно напоминает, что время обеда уже наступило, но, несмотря на это, нужно ждать, пока сварится суп из зайцев или куропаток, убитых дорогой, или из барана, купленного у монголов. Впрочем, последнее кушанье мы имели редко, так как часто вовсе нельзя было купить барана или нужно было платить очень дорого; поэтому охота составляла главный источник нашего продовольствия. Часа через два по приходе на место обед готов, и мы принимаемся за еду с волчьим аппетитом. Сервировка у нас самая простая, вполне гармонирующая с прочей обстановкой: крышка с котла, где варится суп, служит блюдом, деревянные чашки, из которых пьем чай, тарелками, а собственные пальцы заменяют вилки; скатерти и салфеток вовсе не полагается.

Обед оканчивается очень скоро; после него мы снова пьем кирпичный чай; затем идем на экскурсию или на охоту, а наши казаки и монгол-проводник поочередно пасут верблюдов.

Наступает вечер; потухший огонек снова разводится; на нем варятся каша и чай. Лошади и верблюды пригоняются к палатке, и первые привязываются, а последние, сверх того, укладываются возле наших вещей или неподалеку в стороне. Ночь спускается на землю; дневной жар спал и заменился вечерней прохладой. Отрадно вдыхаешь в себе освеженный воздух и, утомленный трудами дня, засыпаешь спокойным, богатырским сном».

Южная часть высокого нагорья Гоби, к западу от среднего течения Хуанхэ, представляла собой дикую и бесплодную пустыню, населенную монголами-олютами и известную под именем Алашань[50] или Заордос. Местность эта открылась путешественникам голыми сыпучими песками, которые тянулись к западу до реки Эцзинэ, на юге простирались до высоких гор провинции Ганьсу, а на севере сливались с бесплодными глинистыми равнинами средней части Гобийской пустыни. Алашаньская пустыня на сотни верст представляла собой одни голые сыпучие пески. В них нигде не было ни капли воды, ни птиц, ни зверей. Растительность тоже была крайне бедна — в основном корявые кусты саксаула и редкие пучки трав. Однако летняя жара закончились, так что путники без особенного утомления делали свои переходы.

14 сентября экспедиция пришла в город Диньюаньин[51] и в первый раз за все время экспедиции встретила радушный прием местного князя (амбаня), по приказанию которого навстречу выехали трое чиновников и проводили путешественников в заранее приготовленную фанзу. Узнав из тщательных расспросов, что это не миссионеры, к которым, как выяснилось, князь относился весьма отрицательно, он встретил их весьма приветливо.

Город также ранее подвергся нападению дунганов, которые, однако, не смогли взять окруженную глинобитными стенами крепость. Внутри крепости жил амбань, имени которого путешественники не узнали, так как это считалось среди монголов грехом. Он состоял в родстве с императорским домом через женитьбу на одной из принцесс, уже к тому моменту умершей. Пржевальский описывает его как человека лет сорока, взяточника и тирана, полностью окитаившегося и сильно преданного курению опиума. У амбаня было трое взрослых сыновей, с которыми русские вскоре подружились. При дворе амбаня оказался лама Балдын-Сорджи, который бывал в Пекине и Кяхте, а потому знал русских. Присутствие этого человека послужило на пользу экспедиции.

«Сорджи находился также в числе трех лиц, высланных князем вперед узнать, кто мы такие. Он потом объяснил алашаньскому амбаню, что мы действительно русские, а не какие-либо другие иностранцы. Впрочем, монголы всех европейцев крестят общим именем русских, так что обыкновенно говорят: русские-французы, русские-англичане, разумея под этими именами французов и англичан; притом номады везде думают, что эти народы находятся в вассальной зависимости от цаган-хана, то есть белого царя…»

Через пару дней путешественники встретились с сыновьями амбаня, которые засыпали их вопросами, обменялись с ними подарками, а еще через несколько дней удостоились встречи с самим амбанем.

«Самое свидание происходило в восемь часов вечера в приемной фанзе амбаня. Эта фанза очень хорошо убрана; в ней даже стоит большое европейское зеркало, купленное за 150 лан в Пекине. На столах в подсвечниках горели стеариновые свечи, и было приготовлено для нас угощение из орехов, пряников, русских леденцов со стихами на обертках, яблок, груш и прочего.

Когда мы вошли и поклонились князю, то он пригласил нас сесть на приготовленные места, казак же стал у дверей. Кроме амбаня, в фанзе находился китаец, богатый пекинский купец, как я узнал впоследствии. В дверях фанзы и далее в прихожей стояли адъютанты князя и его сыновья, которые должны были присутствовать при нашем приеме. После обычных расспросов о здоровье и благополучии пути амбань сказал, что, с тех пор как существует Ала-шань, в нем не был еще ни один русский, что он сам видит этих иностранцев в первый раз и очень рад нашему посещению.

Затем он начал расспрашивать про Россию: какая у нас религия, как обрабатывают землю, как делают стеариновые свечи, как ездят по железным дорогам и, наконец, каким образом снимают фотографические портреты? „Правда ли, — спросил князь, — что для этого в машину кладут жидкость человеческих глаз?“ Для такой цели, продолжал он, миссионеры в Тянь-дзине выкалывали глаза детям, которых брали к себе на воспитание; за это народ возмутился и умертвил всех этих миссионеров. Получив от меня отрицательный ответ, князь начал просить привезти ему машину для снимания портретов, и я едва мог отделаться от подобного поручения, уверив, что дорогой стекла машины непременно разобьются».

Амбань разрешил путешественникам съездить на охоту в соседние горы, чем Пржевальский, конечно же, не мог пренебречь. Здесь ему довелось поохотиться на горных баранов куку-яманов, во множестве водившихся в горах Алашаня.

«Во время пребывания в Алашаньских горах мы с товарищем по целым дням охотились за описываемыми животными. Не зная местности, я брал с собой в проводники охотника-монгола, до тонкости изучившего горы и характер куку-яманов. Ранней зарей выходили мы из палатки и поднимались на гребень хребта, лишь только солнце показывалось из-за горизонта. В ясное и тихое утро панорама, расстилавшаяся отсюда перед нами по обе стороны гор, была очаровательная. На востоке узкой лентой блестела Хуанхэ, и, словно алмазы, сверкали многочисленные озера, рассыпанные возле города Нинся. К западу широкой полосой уходили из глаз сыпучие пески пустыни, на желтом фоне которых, подобно островам, пестрели зеленеющие оазисы глинистой почвы. Вокруг нас царила полная тишина, изредка нарушаемая голосом оленя, зовущего свою самку. Иногда целые полдня проводили мы, высматривая баранов, и все-таки не находили их».

После двухнедельного пребывания в Алашаньских горах путники вернулись в Диньюаньин и Пржевальский принял решение возвратиться в Пекин, чтобы запастись там деньгами и всем необходимым для нового путешествия. Как ни тяжело было отказаться от намерения идти на озеро Кукунор, до которого оставалось менее месяца пути, поступить иначе было невозможно. Несмотря на жесткую экономию, у Пржевальского по приходе в Ала-шань осталось менее 100 рублей. Впрочем, здесь удалось продать с выгодой привезенные из Пекина на продажу мелочи. Так, обычные иголки были проданы с прибылью 510 %, перочинные ножи — 410 %, бусы — 900 % и т. д., что Пржевальский скрупулезно подсчитал в своих заметках.

Утром 15 октября экспедиция покинула Диньюаньин и направилась обратно в Калган. Путь предстоял далекий и трудный, так как до Калгана по Монголии было около 1200 верст, которые нужно было пройти без остановок, и впереди была суровая монгольская зима.

«Наконец, к довершению зол, мой спутник Михаил Александрович Пыльцов вскоре по выходе из Дынь-юань-ина заболел тифозной горячкой так сильно, что мы принуждены были простоять девять дней возле ключа Хара-моритэ в северных пределах Ала-шаня. Положение моего товарища становилось тем опаснее, что он вовсе был лишен медицинской помощи, и хотя мы имели с собой некоторые лекарства, но мог ли я удачно распоряжаться ими, не зная медицины. К счастью, молодая натура переломила, и Михаил Александрович, все еще слабый, мог кое-как сидеть на лошади, хотя ему приходилось иногда так круто, что он падал в обморок. Тем не менее мы должны были идти день в день, от восхода до заката солнца.

В конце ноября мы оставили долину Желтой реки и поднялись через Шохоин-да-бан на более высокую окраину Монгольского нагорья, где опять наступили сильные холода. Морозы на восходе солнца доходили до −32,7 °C; к ним присоединялись часто сильные ветры и иногда метели. Все это происходило почти на тех же самых местах, где летом нас донимали жары до +37 °C…

Во время пути холод не так сильно чувствовался, потому что мы большею частью шли пешком. Только мой товарищ, все еще слабый и неоправившийся, должен был, закутавшись в баранью шубу, сидеть на лошади по целым дням. Зато на месте ночлега зима давала себя знать. Как теперь, помню я это багровое солнце, которое пряталось на западе, и синюю полосу ночи, заходившую с востока. В это время мы обыкновенно развьючивали верблюдов и ставили свою палатку, расчистив предварительно снег, правда не глубокий, но мелкий и сухой, как песок. Затем являлся чрезвычайно важный вопрос насчет топлива, и один из казаков ехал в ближайшую монгольскую юрту купить аргала, если он не был приобретен заранее дорогой. За аргал мы платили дорого, но это все еще было меньшее зло; гораздо хуже становилось, когда нам вовсе не хотели продать аргала, как это несколько раз делали китайцы. Однажды пришлось так круто, что мы принуждены были разрубить седло, чтобы вскипятить чай и удовольствоваться этим скромным ужином после перехода в 35 верст на сильном морозе и метели».

Редкая ночь проходила спокойно. Бродившие кругом волки часто пугали верблюдов и лошадей, а монгольские или китайские собаки иногда приходили воровать мясо и даже забирались в палатку. Казалось, что возвращение по знакомой уже дороге пройдет без сюрпризов. Не тут-то было!

Поздно вечером 30 ноября путники остановились ночевать возле кумирни Ширеты-дзу, лежащей в 80 верстах севернее города Куку-Хото на большом тракте, ведущем в Улясутай. Утром все семь верблюдов, за исключением одного больного, были выпущены на пастьбу возле палатки, невдалеке от которых ходили верблюды других караванов, шедших из Куку-Хото. Так как трава в этом месте была выбита дочиста, то животные отошли от лагеря и пропали. Пржевальский послал казака в кумирню объявить о воровстве и просить содействия для отыскания, однако местные ламы ответили, что они не пастухи чужим верблюдам и пусть иноземцы ищут их сами. Местные жители тем временем отказались продать путникам корм для лошадей, и одна из них замерзла ночью. Через два дня издох и больной верблюд.

Поиски пропавших верблюдов не дали результата. Положение становилось безвыходным. С грехом пополам купив еще одну лошадь, Пржевальский отправил казака в ближайший город и на последние деньги тот купил крайне плохих верблюдов. Было потеряно 17 дней. В путевых записках отмечено, что всего в течение первого года экспедиция потеряла 12 верблюдов и 11 лошадей.

Путешественники двинулись в Калган форсированными переходами, стремясь наверстать упущенное время. Дорогой опять случилась неприятная история. Лошадь Пыльцова, испугавшись чего-то, бросилась в сторону и понесла; слабый еще здоровьем Михаил Александрович не мог удержаться в седле и рухнул головой на мерзлую землю так сильно, что потерял сознание. Однако вскоре он пришел в себя и отделался только ушибом.

По мере приближения к Китаю климат становился теплее. 10 декабря термометр показывал +2,5 °C в тени. Но лишь только задувал западный или северо-западный ветер, преобладающий в Монголии зимой, как становилось очень холодно. Ночные морозы стояли крепкие: термометр на восходе солнца опускался до −29,7 °C, но зато после облачной ночи он иногда показывал в это время только 6,5 °C.

Даже для такого закаленного человека, каким был Пржевальский, климат монгольских пустынь стал настоящим испытанием: «Ледяные ветры Сибири, почти всегда ясное небо, оголенная соленая почва вместе с высоким поднятием над уровнем моря — вот те причины, которые в общей, постоянной совокупности делают монгольскую пустыню одной из суровейших стран всей Азии».

Наконец, в канун нового 1872 года, поздно вечером путешественники достигли Калгана и явились к своим соотечественникам, у которых по-прежнему встретили самый радушный прием.

Первый этап экспедиции был окончен. Путешественники выполнили свою первую задачу, и этот успех еще более разжигал их страстное желание вновь пуститься в глубь Азии, к далеким берегам озера Кукунор.

Глава третья. Озеро Кукунор

Хлопоты и планы. — Новые спутники: Чебаев и Иринчинов. — По старому пути к хребту Манди-Ула. — Весна в Алашаньских горах. — Снова в Диньюаньине. — Удача с попутчиками и уловки амбаня. — Многоглаголивый Аввакум. — Раскаленная пустыня. — Ламы-воины и мужетво пленника. — Кумирня Чейбсен. — Слава о русских и опасная ночевка. — Четверо против тридцати. — Голубое озеро.

Уже через несколько дней по возвращении в Калган Пржевальский отправился в Пекин, чтобы получить деньги и запастись всем необходимым для нового путешествия. Пыльцов с казаками остался в Калгане купить новых верблюдов и различное снаряжение.

Январь и февраль прошли в различных хлопотах, сборах, упаковке и отсылке в Кяхту собранных коллекций и написании отчетов об исследованиях.

Финансовое положение экспедиции было более чем бедственным, потому что деньги, выделенные на 1872 год, не были полностью получены в Пекине. Оять потребовалось содействие генерала Влангали, чтобы хоть как-то снарялить экспедицию. Личный состав опять переформировался. Двух ленивых казаков, из-за которых в том числе Пржевальский не решился следовать к берегам Кукунора, он отправил домой, а взамен взял двух новых спутников из отряда, занимавшего в то время город Ургу. На этот раз выбор был чрезвычайно удачен, и вновь прибывшие казаки оказались усердными и преданными людьми. Один из них был русский, 19-летний юноша, по имени Панфил Чебаев, а другой — бурят, звался Дондок Иринчинов. Пржевальский и Пыльцов вскоре сблизились с ними самой тесной дружбой, а это, как всега отмечал Николай Михайлович, было важным залогом для успеха дела.

«В страшной дали от родины, среди людей, чуждых нам во всем, мы жили родными братьями, вместе делили труды и опасности, горе и радости. И до гроба сохраню я благодарное воспоминание о своих спутниках, которые безграничной отвагой и преданностью делу обусловили как нельзя более весь успех экспедиции»[52], — написал Пржевальский о своих верных спутниках. И продолжил о других, не менее верных: «Кроме Фауста, была куплена еще одна большая и очень злая собака по кличке Карза, оказавшаяся очень полезной… но с Фаустом они оставались заклятыми врагами».

И вот всё, наконец, было подготовлено для второго этапа экспедиции. Утром 5 марта 1972 года путешественники выступили из Калгана и направились тем же самым путем, по которому в прошедшем году шли на Желтую реку и возвращались из Алашаня. Уже к вечеру первого дня пути они опять попали в суровый климат Монголии, где весна еще не начиналась, хотя в Калгане с конца февраля было довольно тепло, прилетели водяные птицы и появились насекомые.

Месяц с небольшим путники продвигались из Калгана до хребта Муни-Ула (современное название — Мэчин-Ула) и, придя туда 10 апреля, решили остаться на некоторое время, чтобы наблюдать пролет мелких пташек и собрать весеннюю флору. Здесь уже пробудилась от зимнего сна растительная жизнь. Деревья и кусты дикого персика были залиты розовыми цветами. По горным ущельям на солнечных местах зеленела свежая травка и выглядывали цветки прострела, анемона, астрагала и гусиного лука. Однако, против ожиданий, птиц появлялось мало. Поэтому уже 22 апреля экспедиция оставила горы Муни-Ула и отправилась в Алашань по долине левого берега Хуанхэ, то есть тем же путем, которым она шла зимой в Калган.

Граница Алашаня ознаменовалась появлением сыпучих песков, и весенний пейзаж пустыни не слишком отличался от того, который путешественники наблюдали осенью. В середине мая экспедиция вступила в пределы Алашаня и вскоре встретила двух чиновников, высланных амбанем им навстречу из Диньюаньина. Истинная же цель этой встречи заключалась в том, что князь и его сыновья желали поскорее получить подарки, о которых они узнали через Балдын-Сорджи, встретившегося Пржевальскому в апреле возле Муни-Ула и возвращавшегося из Пекина.

26 мая путешественники вернулись в Диньюаньин и поместились в заранее приготовленной фанзе. «В тот же день вечером мы виделись со своими приятелями гыгеном и Сия. Мой мундир генерального штаба, который я теперь нарочно захватил из Пекина, произвел на молодых князей большое впечатление, и они рассматривали его до малейших подробностей. Теперь еще более подтвердилось мнение, что я, вероятно, очень важный чиновник, доверенное лицо самого государя».

В Диньюаньине путешественники застали недавно пришедший из Пекина караван из 27 тангутов[53] и монголов, которые вскоре отправлялись в кумирню Чейбсен, лежащую в провинции Ганьсу, в 60 верстах к северо-северо-востоку от Синина[54] и в пяти днях пути от озера Кукунор. На предложение следовать вместе тангуты согласились с радостью, надеясь найти в иноземцах с ружьями хороших защитников в случае нападения мятежников-дунган. Переход до Чейбсена с тангутским караваном был большой удачей, так как Пржевальскому вряд ли удалось бы найти хорошего проводника. Оставалось только получить согласие алашаньского амбаня на следование с тангутами.

Но тут начались различные уловки со стороны князя, чтобы отклонить экспедицию от следования на Кукунор. Вероятнее всего, амбань получил на этот счет из Пекина должные наставления, а может быть, и нагоняй за радушный прием русских в прошедшем году. Так или иначе, местные ламы нагадали экспедиции неблагоприятный исход, а сам князь и его сыновья неожиданно охладели к бывшим приятелям и перестали их приглашать и сами приходить в гости. Однако Пржевальский проявил настойчивость, и после нескольких дней уговоров, торга и завуалированных угроз амбань сдался и неохотно дал согласие на выход экспедиции с тангутским караваном.

Утром назначенного дня путешественники уже навьючили верблюдов, когда прибежал один из тангутов и начал говорить, что неподалеку орудуют дунгане и идти опасно. Пржевальский заподозрил, что его обманывают. Несколько дней прошло в напряженном и тревожном ожидании. Пржевальский подозревал, что это время было нужно амбаню, чтобы снестись с китайскими властями и спросить их, как следует поступить. Так это было или нет, проверить не удалось, но утром 5 июня пришло известие что слухи оказались ложными и путешественники могут тронуться в путь.

«Караван, с которым экспедиция отправлялась в путь, снаряжен был в Пекине одним из важнейших монгольских кутухт Джанджы-гыгеном, которому принадлежало много церквей как в Пекине, так и в Монголии, в том числе знаменитый монастырь У-тай, недалеко от города Куку-хото[55]. Этот ламаистский святой родился в Ганьсу, в кумирне Чейбсен, куда и направлялся караван из 37 человек, в том числе 10 были лам-воинов, выступавших в качестве охранников. Поклажу и людей везли 72 верблюда и 40 лошадей и мулов. Все участники каравана были вооружены фитильными ружьями, частью пиками и саблями. Ламы-воины имели гладкоствольные европейские ружья, купленные китайским правительством у англичан и присланные в Ала-шань из Пекина. Однако ружья эти, как выяснилось впоследствии были плохого качества, в том числе и по причине неправильного обращения».

Самой замечательной личностью Пржевальский называет тангута по имени Рандземба, ехавшего с караваном из Пекина в Тибет. Этот человек лет сорока, откровенный и добродушный, безмерно разговорчивый, любил во всё вмешиваться и всем помогать. Путешественники за словоохотливость прозвали его «многоглаголивый Аввакум», и прозвище это намертво к нему прилипло. Из-за всепоглощающей страсти к охоте и стрельбе в цель этот человек был непригоден к каким-либо занятиям и больше мешал, чем помогал, но создавал множество суматохи и забавных ситуаций.

На следующий день после присоединения экспедиции к каравану тангуты выступили в путь. В дороге русские шли в хвосте каравана, чтобы не задерживать остальных спутников при случайных остановках. Вчетвером путникам было трудно управляться с верблюдами и поклажей, но попутчиков найти не удалось, а люди из каравана с трудом согласились помогать даже за весьма солидную плату.

Караван вставал около полуночи, чтобы избежать жары и шел верст 30–40, пока не останавливался в поисках воды. Караванщики отлично знали дорогу и места, где можно было запастись водой, но она была очень плохой: «В колодцах, изредка попадавшихся по пути, вода была большей частью очень дурна, да притом в эти колодцы дунгане иногда бросали убитых монголов. У меня до сих пор мутит на сердце, когда я вспомню, как однажды, напившись чаю из подобного колодца, мы стали поить верблюдов и, вычерпав воду, увидели на дне гнилой труп человека».

На привалах отдохнуть как следует было невозможно. Раскаленная почва пустыни дышала жаром, как из печи, а тут нужно было ежедневно готовить пищу, расседлывать и заседлывать верблюдов, у которых, в противном случае, во время жары сбивается спина. Один водопой животных занимал больше часа времени. Кроме того, в первые дни палатку путешественников на привалах наполняли любопытные попутчики, весьма назойливо рассматривающие вещи, оружие и задававшие бесконечные вопросы. Собирание растений, производство метеорологических наблюдений и писание дневника возбуждали также немало любопытства и даже подозрения. При таком внимании нельзя было производить некоторых наблюдений — магнитных, астрономических, измерений температуры почвы и воды в колодцах. Иногда Пржевальскому приходилось нарочно отставать от каравана, чтобы сделать записи в своем дневнике.

«Собирание растений дорогой представляло также немало затруднений. Не успевали мы, бывало, сорвать какую-нибудь травку, как уже нас окружала целая толпа спутников с неизменными вопросами… Если же случалось убивать птичку, то без преувеличения все наличные люди каравана подъезжали, каждый с одними и теми же вопросами: какая это птица? хорошо ли ее мясо? как я убил? и т. д. Волей-неволей на всю подобную назойливость нужно было смотреть сквозь пальцы, но такое притворство становилось по временам чересчур тяжело».

Миновав пески Тынгери, караван направился вдоль их южной окраины по глинистой бесплодной равнине, покрытой исключительно двумя видами солончаковых растений, и вскоре путники увидели впереди величественную цепь гор Ганьсу.

Пустыня кончилась резко. На расстоянии всего двух верст от голых песков, которые потянулись далеко к западу, расстилались обработанные поля, пестрели цветами луга и густо рассыпались китайские фанзы.

«Культура и пустыня, жизнь и смерть граничили здесь так близко между собой, что удивленный путник едва верил собственным глазам.

Столь резкая физическая граница, кладущая, с одной стороны, предел кочевой жизни номада, а с другой — не пропускающая за себя культуру оседлого племени, обозначается той самой Великой стеной, с которой мы познакомились возле Калгана и Гу-бей-коу.

От этих мест описываемая стена тянется к западу по горам, окаймляющим Монгольское нагорье, обходит с юга весь Ордос и примыкает к Алашаньскому хребту, составляющему естественную преграду к стороне пустыни. Далее, от южной оконечности Алашаньских гор, Великая стена идет по северной границе провинции Ганьсу, мимо городов Лан-чжеу, Гань-чжеу и Су-чжеу до крепости Цзя-юй-гуань.

Однако там, где мы теперь проходили Великую стену (если только можно употребить здесь это название), она вовсе не походит на ту гигантскую постройку, которая воздвигнута в местностях, ближайших к Пекину. Вместо каменной громады мы увидели на границе Ганьсу только глиняный вал, сильно разрушенный временем. По северную сторону этого вала (но не в нем самом) расположены на расстоянии 5 верст одна от другой сторожевые глиняные башни, каждая сажени три вышиной и столько же в квадрате у основания. Теперь эти башни совершенно заброшены, но прежде в каждой из них жило по 10 человек, обязанность которых состояла в том, чтобы передавать сигналами весть о вторжении неприятеля».

В двух верстах за Великой стеной лежал небольшой город Даджин, уцелевший от дунганского разорения. Во время прохода экспедиции здесь стояло 1000 китайских солдат, представителей народности солонов, пришедших из Маньчжурии, с берегов Амура. Все они хорошо знали русских, некоторые даже говорили кое-как по-русски и, к крайнему удивлению путников, приветствовали их словами: «Здаластуй, како живешь?»

Утром 20 июня караван оставил Даджин и в тот же день поднялся в горы Ганьсу, где климат и природа опять резко изменились из-за подъема на высоту и влаги, задерживаемой горами. Богатейшая травянистая растительность покрыла плодородные степи и долины, а густые леса росли по склонам гор, и всюду бурлила жизнь.

В долине реки Чагрын-гол ламы увидели нескольких человек, поспешно убегавших в горы. Решив, что это дунганы, они начали стрелять и поймали одного китайца. Дунган он или нет, понять было трудно, но было решено предать пленника казни. Здесь Пржевальский с удивлением описывает, как ламы-воины в присутствии пленника спокойно обсуждали его казнь, а затем напоили его чаем, который китаец принялся жадно пить, в то время как ламы продолжили свое обсуждение. Пржевальского поразил невозмутимый фатализм как лам, так и пленника. Не в силах смотреть на это, члены экспедиции решили уйти, однако по возвращении с облегчением узнали, что пленник был помилован.

Перейдя речку Чагрын-Гол, которая течет на юго-запад к городу Джунлин, караван снова вступил в горы. Перейдя через перевал, который имеет весьма пологий подъем и только несколько более крутой спуск, путники остановились ночевать в горах. Там тоже прятались какие-то люди, то ли дунгане, то ли нет, но завязалась перестрелка и ночь прошла неспокойно.

Спустясь наутро в долину реки Тэтунг-Гол, путешественники посетили кумирню Чертынтон, настоятель которой, гэгэн, принял их радушно и даже, оказавшись художником, изобразил их первую встречу. У кумирни караван пробыл пять дней, так как по словам караванщиков, на верблюдах переход был невозможен и следовало для дальнейшей дороги закупить ослов и мулов.

Невольная пятидневная остановка возле Тэтунг-Гола оказалась для исследователей как нельзя более кстати, так как можно было заняться сбором образцов. Разнообразие флоры и фауны впоследствии повлияет на решение Пржевальского вернуться сюда и провести здесь целое лето для более подробного изучения этих гор.

«По приходе в Чейбсен мы были встречены своими дорожными приятелями донирами и поместились в большой пустой фанзе, которая служила складом продовольствия и идолов, получивших почему-то отставку. В этом просторном помещении мы могли разложить и просушить собранные дорогой коллекции, сильно пострадавшие от страшной сырости, какая встречается везде на нагорье Ганьсу. Как обыкновенно, с первого же дня не было отбоя от любопытных, приходивших смотреть на невиданных людей и надоедавших невыносимо с раннего утра до поздней ночи. Едва мы выходили из своей фанзы, как являлась густая толпа, не отстававшая даже и в том случае, если кому-либо из нас приходилось отправиться за необходимым делом. Наши коллекции всего более возбуждали удивления и догадок. Некоторые начали подозревать, что собираемые растения, шкуры птиц и прочее все очень ценные вещи, но только местные жители не знают в них толку. Впрочем, моя репутация, как доктора, собирающего лекарства, несколько рассеяла подобные подозрения».

Неделю экспедиция оставалась в Чейбсене, занимаясь снаряжением в горы на остальную часть лета. Прежде всего они купили четырех мулов и наняли к себе в услужение монгола, знавшего тангутский язык. Оставив всю лишнюю кладь в Чейбсене, путники завьючили необходимые вещи на купленных мулов, а также на двух своих лошадей, и 10 июля отправились обратно в горы, лежащие по среднему течению Тэтунга, вблизи кумирни Чертынтон.

1 сентября экспедиция вернулась в Чейбсен с собранными образцами. За это время нападения дунган усилились. Пешие, почти безоружные защитники кумирни, пусть их и было до 2000 человек, не могли противостоять конным повстанцам. А дунганы, прослышав про проявление русских, подъезжали к стенам и кричали: «Где же ваши защитники русские со своими хорошими ружьями? Мы пришли драться с ними!»

Распорядители кумирни, как нетрудно догадаться, очень ждали возвращения экспедиции и даже посылали к Пржевальскому в горы гонцов с просьбой возвращаться скорее.

«Тем не менее положение наше было очень опасное, так как мы не могли поместиться теперь со своими верблюдами в кумирне, битком набитой народом, но должны были разбить палатку в одной версте отсюда на открытой луговой равнине. Здесь мы прежде всего организовали защиту на случай нападения. Все ящики с коллекциями, сумы с различными пожитками и запасами, равно как верблюжьи седла, были сложены квадратом, так что мы образовали каре, внутри которого должны были мы помещаться при появлении повстанцев. Здесь стояли наши штуцера с примкнутыми штыками и кучами патронов, а возле них лежало десять револьверов. На ночь все верблюды укладывались и привязывались вокруг нашего импровизированного укрепления и своими неуклюжими телами еще более затрудняли доступ, в особенности верховым людям. Наконец, чтобы не пускать пуль даром, мы отмерили со всех сторон расстояния и заметили их кучами камней.

Наступила первая ночь. Все заперлись в кумирне, а мы остались одни-одинешеньки, лицом к лицу с инсургентами, которые могли явиться сотнями, даже тысячами и задавить нас числом. Погода была ясная, и мы долго сидели при свете луны, рассуждая о прошлом, о далекой родине, о родных и друзьях, так давно покинутых. Около полуночи трое из нас легли спать, не раздеваясь, а один остался на карауле, который мы держали поочередно до утра. Совершенно спокойно прошел и следующий день. Дунгане канули словно в воду; не показывался даже и заколдованный богатырь. На третьи сутки повторилось то же самое, так что ободренные обитатели Чейбсена пригнали из кумирни свое стадо и начали пасти его возле нашей палатки. Шесть суток простояли мы у Чейбсена и далеко не нарочно подвергали себя подобной опасности: своей рискованной стоянкой мы покупали возможность пробраться на озеро Куку-нор.

Прямой путь к последнему лежит на города Сэн-гуань и Донкыр, направляясь через которые можно достигнуть берегов озера в пять суток. Но так как Сэн-гуань в это время был занят дунганами, то нам, конечно, нечего было и думать пройти по этой дороге. Нужно было поискать другого пути, и он действительно нашелся благодаря нашему великому счастью. На третий день нашей стоянки возле Чейбсена сюда пришли с верховьев Тэтунга, из хошуна Мур-засак, три монгола, которые, пробираясь ночью по горным тропинкам, пригнали на продажу стадо баранов. Через несколько времени эти монголы должны были возвращаться обратно и могли служить для нас превосходными проводниками нужно было только уговорить их взяться за это дело.

Для вящего успеха я обратился к своему приятелю чейбсенскому дониру и сделал ему хороший подарок. Подкупленный этим, донир уговорил пришедших монголов провести нас в хошун, то есть в Мур-засак с платой 30 лан за расстояние, не превышавшее 135 верст. Главное препятствие, ставившее в тупик наших будущих вожатых, заключалось в том, что мы со своими вьючными верблюдами не имели возможности идти ночью по горным тропинкам; следуя же днем, очень легко могли встретить дунган, которые постоянно ездят через горы из Сэн-гуаня в город Тэтунг[56]. Вот тут-то и помогла рискованная стоянка возле Чейбсена. „С этими людьми вы не бойтесь дунган, — говорил донир вожатым монголам. — Посмотрите, мы с двумя тысячами человек запираемся в своей кумирне, а они вчетвером стоят в поле, и никто не смеет их тронуть. Подумайте сами: разве простые люди могут это сделать? Нет, русские наперед все знают, и их начальник непременно великий колдун или великий святой!“».

Такая аргументация, приложенная к щедрой плате, склонила чашу весов в пользу Пржевальского. И русские действительно полностью заслуживали этой оценки — последующие события показали это еще более ярко.

Некоторое время ушло на очередные гадания, а также на то, чтобы отвезти собранные коллекции на хранение в Чертынтон. Наконец 23 сентября после полудня экспедиция, сопровождаемая нанятыми монголами, вышла из Чейбсена. Путь пролегал по горным тропам и сам по себе был труден и опасен, не считая опасности встретить дунган. Первый небольшой переход прошел благополучно, но на другой день утром навстречу путникам неожиданно высыпало около тридцати конных китайцев — проводники предупреждали, что вдоль горных троп разбойничают не только дунганы, но и китайские солдаты, которые не прочь пограбить проходящие караваны.

«Когда всадники подскакали шагов на пятьсот, я приказал своим проводникам махать им и кричать, что мы не дунгане, но русские, и что если на нас сделают нападение, то мы станем сами стрелять. Вероятно, не расслышав таких вразумлений, китайцы продолжали скакать и приблизились шагов на двести, так что мы чуть-чуть не открыли пальбу. К счастью, дело уладилось благополучно. Видя, что мы стоим с ружьями в руках и не пугаемся криков, китайцы остановились, слезли с лошадей и пришли к нам, уверяя, что они ошиблись, приняв нас за дунган. Конечно, это была одна отговорка, так как дунгане никогда не ездят на верблюдах; китайские солдаты имели в виду ограбить наш караван в случае, если бы мы струсили их криков и убежали от своих вьючных животных. Через несколько верст повторилась та же самая история от другой партии, засевшей на тропинке, но и здесь китайцы ушли, ничем не поживившись.

На третий день пути предстоял самый опасный переход через две большие дунганские дороги из Сэн-гуаня в город Тэтунг. Первую из этих дорог мы минули благополучно, но с вершины перевала, ведущего на другой путь, мы увидали в расстоянии 2 верст от себя кучу конных дунган, быть может, человек около сотни. Впереди их гнали большое стадо баранов, и эти кавалеристы были, по всему вероятию, конвой. Заметив наш караван, конные сделали несколько выстрелов и столпились при выходе из ущелья, по которому мы шли. Нужно было видеть, что делалось в это время с нашими проводниками. Полумертвые от страха, они дрожащим голосом читали молитвы и умоляли нас уходить обратно в Чейбсен; но мы хорошо знали, что отступление только ободрит дунган, которые на лошадях все-таки легко могут догнать наш караван, и потому решили идти напролом.

Маленькой кучкой из четырех человек, со штуцерами в руках, с револьверами за поясом, двинулись мы впереди наших верблюдов, которых вели проводники-монголы, чуть было не убежавшие при нашем решении идти вперед. Однако когда я объявил, что в случае бегства мы будем стрелять в них прежде, чем в дунган, то наши сотоварищи волей-неволей должны были следовать за нами. Положение наше действительно было весьма опасным, но иного исхода не предстояло вся наша надежда заключалась в превосходном вооружении, незнакомом дунганам.

Расчет оказался верен. Видя, что мы идем вперед, дунгане сделали еще несколько выстрелов и наконец, подпустив нас не ближе как на версту (так что мы еще не начали стрелять из штуцеров), бросились на уход в обе стороны большой поперечной дороги. Тогда мы свободно вышли из ущелья, перешли большую дорогу и стали подниматься на следующий, очень крутой и высокий перевал. К довершению трудностей, наступил вечер и поднялась сильнейшая метель, так что наши верблюды едва-едва могли взобраться по тропинке. Спуск был еще хуже, сделалось совершенно темно, и мы ощупью полезли вниз, беспрестанно спотыкаясь и падая. Наконец после часа подобной ходьбы мы остановились в таком узком ущелье и густых кустарниках, что едва нашли место для палатки и только после больших усилий могли развести огонь, чтобы отогреть на нем окоченевшие члены».

В этом отрывке, написанном сухо, даже как-то обыденно по сравнению с восторженными описаниями ландшафтов или повадок животных, заключена сама суть характера Пржевальского, позволившего ему стать величайшим первооткрывателем: он шел вперед, невзирая ни на что, и даже не считал это какой-то особенной своей заслугой. Заслугой он считал лишь результаты своих экспедиций и пользу, которую эти результаты приносили России и всему просвещенному человечеству.

Следующие пять дней пути прошли спокойно, и путники благополучно достигли ставки князя Мур-дзасака[57], который располагался в Тэтунг-Голе, в 12 верстах от дунганского города Юнань-чень. Этот князь, начальник монгольского хошуна, принадлежащего административно уже к Кукунору, жил в дружбе с дунганами, которые покупали у него скот и привозили на продажу свои товары. Однако благодаря письму чейбсенского донира к Мур-дзасаку, в котором он отрекомендовал Пржевальского чуть ли не родственником самого богдо-гэгэна, путники получили двух проводников до следующего тангутского стойбища, почти в самых верховьях Тэтунга. Конечно, при этом не обошлось без подарков.

Весь последующий путь был спокойным. 12 октября экспедиция вышла на равнину, к степям Кукунора, а через день путники разбили свою палатку на самом берегу озера.

«Мечта моей жизни исполнилась. Заветная цель экспедиции была достигнута. То, о чем еще недавно мечталось, теперь превратилось уже в осуществленный факт. Правда, такой успех был куплен ценой многих тяжких испытаний, но теперь все пережитые невзгоды были забыты, и в полном восторге стояли мы с товарищем на берегу великого озера, любуясь на его чудные, темно-голубые волны…»

Озеро Кукунор, называемое тангутами Цок-гумбум, а китайцами Цинхай, лежит к западу от города Синина, на высоте более трех километров над уровнем моря. Его монгольское название означает «Голубое озеро»; китайское — «Синее море». Озеро имеет овальную форму с ровными и мелкими берегами. Вода в нем соленая и непригодна для питья, но эта соленость придает поверхности озера чудесный темно-голубой цвет

«Вообще вид Куку-нора чрезвычайно красив, в особенности когда мы застали это озеро поздней осенью, и окрестные горы, уже покрытые снегом, стояли белой рамкой широких, бархатно-голубых вод, убегавших к востоку от нашей стоянки за горизонт…»

В западной части Кукунора, верстах в двадцати от его южного берега, лежал скалистый остров, где была построена небольшая кумирня, в которой проживали 10 лам. Интересно, что летом все контакты их с берегом прерывались, так как на всем Кукуноре не было ни одной лодки и никто из жителей не занимался плаванием по озеру. Только зимой к отшельникам приходили по льду богомольцы и приносили дары, а ламы выходили на берег собирать подаяние. Еще странность: рыбы на Кукуноре было много, но рыболовством занимались здесь лишь несколько десятков монголов для продажи в Донкыре китайцам. Вся рыба в Кукуноре, как оказалось, принадлежала новому, неизвестному европейской науке виду семейства карповых, который впоследствии получил название «шизопигопсис Пржевальского».

Пржевальский в своих дневниках приводит очень красивую легенду о происхождении озера, записанную со слов местных тангутов:

«Нынешнее озеро некогда находилось под землей в Тибете, там, где теперь стоит Ласса, и уже заведомо для людей перешло на свое настоящее место.

Такое событие совершилось следующим образом. Во времена очень древние, когда еще не существовало нынешней резиденции далай-ламы, один из тибетских царей вздумал построить великолепный храм в честь Будды и, выбрав для этого место, приказал начать работу. Несколько тысяч людей трудились целый год, но когда здание было почти готово, оно вдруг разрушилось само собой. Работу начали снова, и опять, лишь только довели до конца, храм рухнул от неизвестной причины; то же самое повторилось и в третий раз. Тогда удивленный и устрашенный царь обратился к одному из гыгенов для разъяснения причины подобного явления. Однако пророк не мог дать удовлетворительного ответа, но объявил своему повелителю, что в далеких странах Востока есть святой, который один из всех смертных знает желаемую тайну, и что если удастся выпытать ее у него, тогда постройка храма будет окончена благополучно.

Получив подобный ответ, тибетский царь выбрал заслуженного ламу и послал его искать вышеупомянутого святого. В течение нескольких лет посланный лама объездил почти все буддийские земли, посетил знаменитые кумирни, виделся и говорил с различными гыгенами, но нигде не мог найти человека, указанного тибетским пророком. Огорченный неудачей своей миссии, посланник решился возвратиться домой и на этом обратном пути проезжал обширные степи на границе Тибета с Китаем.

Здесь однажды у него сломалась пряжка у подпруги седла, и путник, чтобы починить ее, зашел в одинокую бедную юрту, видневшуюся невдалеке. В этой юрте он увидел слепого старика, который был занят молитвой, но приветствовал своего гостя и предложил ему взять новую пряжку от собственного седла. Затем старик пригласил ламу пить чай и стал расспрашивать, откуда он и куда ездил. Не желая без нужды разглашать цель своего путешествия, посланец отвечал, что он родом с востока и ездит теперь молиться по разным кумирням.

„Да, мы счастливы, — сказал старик, — что имеем много прекрасных храмов, каких нет в Тибете. Там напрасно принимаются строить большую кумирню; это здание никогда не устоит, потому что в том месте, где хотят его воздвигнуть, находится подземное озеро, которое колеблет почву. Только ты должен хранить этот секрет в тайне, потому что если кто-нибудь из тибетских лам его узнает, тогда воды подземного озера придут сюда и погубят нас“. Лишь только старик окончил свою речь, как путник вскочил с места, объявил, что он именно есть тибетский лама, которому нужно было узнать секрет, сел на свою лошадь и ускакал. Отчаяние и страх овладели стариком. Он начал громко звать о помощи, и когда наконец пришел один из его сыновей, пасший невдалеке стадо, то старик велел ему тотчас оседлать коня, догнать ламу и отнять у него „язык“. Под этим словом святой разумел свою тайну и, отдавая сыну приказание отнять ее, тем самым уполномочивал его убить путника. Но слово „хылэ“ по-монгольски означает язык у человека или животных и также язычок в пряжке подпруги. Поэтому, когда посланный догнал ламу и объяснил ему, что его отец требует возвратить „хылэ“, тот отстегнул взятую у старика пряжку и беспрекословно ее отдал. Получив такой „хылэ“, сын возвратился к своему отцу, и когда последний узнал, что привезена пряжка от подпруги, а сам лама уехал далее, то воскликнул:

„Такова, вероятно, воля божия, теперь все кончено, мы погибли!“

Действительно, в ту же ночь раздался страшный подземный гул, земля раскрылась, и из нее полилась вода, которая вскоре затопила обширную равнину. Множество стад и людей погибло, в том числе и проболтавшийся старик. Наконец бог сжалился над грешниками. По его велению, явилась чудовищная птица, взяла в свои лапы огромную скалу в горах Нань-шань и бросила ее на то отверстие, откуда изливалась вода. Прибыль последней была остановлена, но затопленная равнина осталась озером; спасительная же скала явилась на нем островом, который существует и доныне».

Проводя время у берегов Кукунора, Превальский подробно исследует и описывает обычаи тангутов — их быт, нравы, основные занятия — и отмечает, что подобно тому как монголы немыслимы без своих коней и верблюдов, так и тангуты — без своих яков, основного домашнего животного в этих суровых местах, источника шерсти, молока, мяса и единственного средства перевозки грузов по горным тропам. Описывает он и животный мир кукунорских степей, в том числе диких ослов-куланов. Там же Пржевальский в первый раз слышит о том животном, которое сделает его имя нарицательным — охотники-монголы уверяют его в том, что на здешних просторах водятся не только куланы и верблюды, но и дикие лошади и подробно описывают их.

Глава четвертая. В погоне за миражом

Несбывшаяся мечта о Лхасе. — Ставка Дзун-дзасака. — Охота на яка. — Зима в Тибете. — В верховьях Голубой реки. — Возвращение на равнины Цайдама. — Весна на Кукуноре. — Обратно через Алашань. — Раскаленная пустыня. — Смерть пса. — Окончание экспедиции.

Загадочная Лхаса, твердыня Тибета, продолжала манить Пржевальского своей близостью. Но увы — после замены усталых верблюдов на свежих у него оставалось меньше 100 лан[58] денег, а это делало путешествие в Лхасу совершенно невозможным, хотя подворачивалась редкая удача.

Дело в том, что через несколько дней по прибытии на Кукунор, к Пржевальскому приехал тибетский посланник, который был отправлен в 1862 году далай-ламой с подарками к богдо-гэгэну, но попал сюда как раз в то время, когда началось дунганское восстание в Ганьсу. С тех пор, то есть целых 10 лет, этот посланник жил на Кукуноре или в городе Донкыре, не имея возможности пробраться в Пекин и не смея возвращаться назад в Лхасу. Услыхав, что четверо русских прошли через ту страну, которую он не решается пройти с сотнями своих конвойных, тибетский посланник приехал посмотреть на них. Этот человек по имени Камбы-нанту, оказался очень любезным, предупредительным человеком и предлагал русским свои услуги в Лхасе. Он уверял, что далай-лама будет очень рад видеть у себя русских и что они встретят в его столице самый радушный прием. В этом чужом и труднодоступном месте встретить такого человека — шанс, за который нужно держаться обеими руками! Пржевальскому очень горько было отказаться от идеи презреть материальные трудности и идти в Лхасу с посланником, но он принял трудное решение возвращаться.

Забегая вперед — Николай Михайлович так никогда и не увидел Лхасу. И если бы именно тогда денег у экспедиции хватило, не только русская, но и мировая история могла пойти по-другому. Встревоженные активностью русских в Центральной Азии, британские колонизаторы стремились помешать его встречам с русскими, к которым глава Тибета всегда благоволил, так как русские не мешали распространению ламаизма на Дальнем Востоке и в Забайкалье. Особенно тяготел к России далай-лама XIII, занявший престол в 1895 году, когда англичане уже обосновались на южных границах Тибета. При нем российский подданный, бурят Агван Доржиев занял один из высших постов в тибетском правительстве, а другой бурят Гомбожаб Цыбиков три года путешествовал по Тибету, выполняя, помимо научных (как и Пржевальский), разведывательные задачи. Однако в 1903 году английская армия вторглась в Тибет и навязала ему кабальный договор. Россия, на помощь которой надеялся далай-лама, вскоре потерпела поражение в войне с Японией и резко снизила свою активность на Дальнем Востоке. Мечты Пржевальского об утверждении в Тибете русского влияния так и остались мечтами.

Вынужденный отказаться от намерения пройти до столицы Тибета, Николай Михайлович решил идти вперед до крайней возможности, понимая, насколько ценно для науки исследование каждого лишнего шага в этом неведомом уголке Азии. Покинув озеро Кукунор, экспедиция направилась к урочищу Дулан-кит, месту пребывания правителя западной части Кукунорской области. Тот встретил их довольно радушно, тем более что уже разнеслась молва, «что прибыли четверо каких-то невиданных людей и между ними один великий святой с запада, который идет в Лассу, чтобы ознакомиться с Далай-Ламой — великим святым Востока».

Способность стрелять на дальние расстояния; невероятная смелость при нападениях дунган, а также непонятная страсть к собиранию растений придали Пржевальскому в глазах местных жителей ореол святого и целителя. Местные князья привозили ему своих детей для лечения; простые люди норовили дотронуться до него или хотя бы посмотреть одним глазком. При приближении экпедиции к Дулан-киту до 200 человек стояли на коленях по обе стороны дороги и усердно молились. Будучи человеком несуеверным и не слишком верующим, Николай Михайлович ужасно раздражался этим назойливым вниманием. Но, памятуя о пользе, которую это может принести среди враждебно настроенного населения, старался добросовестно играть свою роль.

«От желающих предсказаний не было отбоя. Ко мне приходили узнавать не только о судьбе дальнейшей жизни, но также о пропавшей скотине, потернной трубке и т. п.; один тангутский князек серьезно добивался иметь средство, через которое можно заставить его бесплодную жену родить хоть несколько детей. Обаяние нашего имени превосходило всякое вероятие. Так, идя в Тибет, мы оставили в Цайдаме мешок с дзамбою и местный князь, принимая его на хранение, с радостью говорил нам, что этот мешок теперь будет стеречь весь его хошун от разбойников-тангутов»[59].

Пройдя по солончакам Цайдамских равнин, 18 ноября экспедиция достигла ставки начальника хошуна Дзун-дзасака, откуда, по приказанию кукунорского гэгэна, русским должны были дать проводника до Лхассы. Они все еще скрывали, что планы экспедиции изменились. Наконец проводник был найден: старик-монгол по имени Чутун-Дзамба, который девять раз ходил в Лхассу проводником караванов. На следующий день экспедиция отправилась по дороге в Тибет, планируя пройти по неведомой европейцам стране хотя бы до верховьев Голубой реки (Янцзы).

Не стоит думать, что Пржевальский не отдавал себе отчета в том, насколько трудная дорога ему предстоит. Из рассказов местных он уже знал, что много людей и животных гибнет во время этих путешествий:

«Подобные потери здесь так обыкновенны, что караваны всегда берут в запас четверть, а иногда даже треть наличного числа вьючных животных. Иногда случается, что люди бросают все вещи и думают только о собственном спасении. Так, караван, вышедший в феврале 1870 года из Лассы и состоявший из 300 человек с 1000 вьючных верблюдов и яков, потерял вследствие глубоковыпавшего снега и наступивших затем холодов всех вьючных животных и около 50 людей. Один из участников этого путешествия рассказывал нам, что когда начали ежедневно дохнуть от бескормицы целыми десятками вьючные верблюды и яки, то люди принуждены были бросить все товары и лишние вещи, потом понемногу бросали продовольственные запасы, затем сами пошли пешком и напоследок должны были нести на себе продовольствие, так как в конце концов остались живыми только три верблюда, да и то потому, что их кормили дзамбой. Весь аргал занесло, глубоким снегом, так что отыскивать его было очень трудно, а для растопки путники употребляли собственную одежду, которую поочередно рвали на себе кусками. Почти каждый день кто-нибудь умирал от истощения сил, а больные, еще живыми, все были брошены на дороге и также погибли».

При этом вокруг можно было на каждом шагу встретить диких животных, объединявшихся иногда в тысячные стада: дикий як, белогрудый аргали, куку-яман, антилопы оронго и ада, хулан и желтовато-белый волк. Кроме того, путникам встречались медведи, манулы, лисицы, корсаки, зайцы, сурки и два вида пищух. Нетрудно догадаться, что Пржевальский немало времени посвятил своим охотничьим увлечениям — где еще можно поохотиться на дикого яка? Впрочем, этих животных вокруг водилось такое количество, что интерес охотников начал пропадать от обычной картины, когда яки могли спокойно пастись рядом с охотничьей палаткой.

Два с половиной месяца, проведенных в пустынях Северного Тибета (с 23 ноября 1872 года до 10 февраля 1873-го), были одним из самых трудных периодов всей экспедиции. Глубокая зима с сильными морозами и бурями, полное лишение самого необходимого и другие трудности изо дня в день изнуряли силы, заставляя бороться за жизнь в буквальном смысле слова. Отправляясь в Тибет, Пржевальский понимал, что ему предстоит подобная битва, но сознание научной важности предпринятого дела придавало ему и его спутникам энергию и силы. Не раз благодарили они кукунорского вана, который подарил путешественникам юрту — несмотря на то что много времени уходило на ее установку и разборку, без юрты в этих суровых краях невозможно было ночевать даже таким закаленным людям.

«Юрта наша имела 11 футов в диаметре основания и 9 футов до верхнего отверстия, заменявшего окно и трубу для дыма. 3-футовая дверь служила лазейкой в это жилище, остов которого обтягивался тремя войлоками с боков и двумя сверху; кроме того, для тепла мы впоследствии обкладывали боковые войлоки шкурами оронго. Внутреннее убранство нашего обиталища не отличалось комфортом. Два походных сундука (с записными книгами, инструментами и другими необходимыми вещами), войлок и другие принадлежности для сна, оружие и прочее размещались по бокам юрты, в середине которой устанавливался железный таган, и в нем зажигался аргал. Последний, за исключением ночи, горел постоянно как для приготовления чая или обеда, так равно и для теплоты. Мало-помалу за деревянные клетки боков и под колья крыши подсовывалось то то, то другое, так что к вечеру, в особенности после раздеванья на ночь, весь потолок юрты увешивался сапогами, чулками, подвертками и тому подобными украшениями.

В таком жилище мы проводили трудные дни нашего зимнего путешествия в Тибете. Утром, часа за два до рассвета, мы вставали, зажигали аргал и варили на нем кирпичный чай, который вместе с дзамбой служил завтраком. Для разнообразия иногда приготовляли затуран[60] или пекли в горячей аргальной, то есть навозной, золе пшеничные лепешки. Затем на рассвете начинались сборы в дальнейший путь, для чего юрта разбиралась и вьючилась вместе с другими вещами на верблюдов. Все это занимало часа полтора времени, так что в дорогу мы выходили уже порядочно уставши. А между тем мороз стоит трескучий, да вдобавок к нему прямо навстречу дует сильный ветер. Сидеть на лошади невозможно от холода, идти пешком также тяжело, тем более неся на себе ружье, сумку и патронташ, что все вместе составляет вьюк около 20 фунтов. На высоком же нагорье, в разреженном воздухе, каждый лишний фунт тяжести убавляет немало сил; малейший подъем кажется очень трудным, чувствуется одышка, сердце бьется очень сильно, руки и ноги трясутся; по временам начинаются головокружение и рвота.

Ко всему этому следует прибавить, что наше теплое одеяние за два года предшествовавших странствований так износилось, что все было покрыто заплатами и не могло достаточно защищать от холода. Но лучшего взять было негде, и мы волей-неволей должны были довольствоваться дырявыми полушубками или кухлянками и такими же теплыми панталонами; сапог не стало вовсе, так что мы подшивали к старым голенищам куски шкуры с убитых яков и щеголяли в подобных ботинках в самые сильные морозы.

Очень часто случалось, что к полудню поднималась сильная буря, которая наполняла воздух тучами цыли и песку; тогда идти уже было невозможно, и мы останавливались, сделав иногда переход верст в десять или того менее. Но даже в благоприятном случае, то есть когда погода была хороша, и тогда переход в 20 верст утомляет на высоком нагорье Тибета сильнее, нежели вдвое большее расстояние в местностях с меньшим абсолютным поднятием…

После обеда, который вместе с тем служил и ужином, являлась новая работа. Так как все лужи и ручьи, за весьма редкими исключениями, были промерзшими до дна, а снегу также не имелось, то приходилось ежедневно таять два ведра воды для двух наших верховых лошадей. Затем наступало самое тяжелое для нас время долгая зимняя ночь. Казалось, что после всех дневных трудов ее можно бы было провести спокойно и хорошенько отдохнуть, но далеко не так выходило на деле. Наша усталость обыкновенно переходила границы и являлась истомлением всего организма; при таком полуболезненном состоянии спокойный отдых невозможен. Притом же вследствие сильного разрежения и сухости воздуха во время сна всегда являлось удушье, вроде тяжелого кошмара, и рот и губы очень сохли. Прибавьте к этому, что наша постель состояла из одного войлока, насквозь пропитанного пылью и постланного прямо на мерзлую землю. На таком-то ложе и при сильном холоде без огня в юрте мы должны были валяться по 10 часов сряду, не имея возможности спокойно заснуть и хотя на это время позабыть всю трудность своего положения».

А вот как путешественники встретили новый, 1873 год: «Еще ни разу в жизни не приходилось мне встречать новый год в такой абсолютной пустыне, как та, в которой мы ныне находимся. И как бы в гармонию ко всей обстановке, у нас не осталось решительно никаких запасов, кроме поганой дзамбы и небольшого количества муки. Лишения страшные, но их необходимо переносить во имя великой цели экспедиции…»

Впрочем, Пржевальский отмечает, что тяжести путешествия скрашивались возможностью вдоволь охотиться, что неизменно радовало его даже в этих тяжелых условиях.

«Берега Голубой реки были пределом наших странствований во Внутренней Азии. Хотя до Лассы оставалось только 27 дней пути, то есть около 800 верст, но попасть туда нам было невозможно. Страшные трудности Тибетской пустыни до того истомили вьючных животных, что из одиннадцати наших верблюдов три издохли, а остальные едва волочили ноги. Притом наши материальные средства так истощились, что за променом (на возвратном пути) в Цайдаме нескольких верблюдов у нас оставалось всего пять лан денег, а впереди лежали целые тысячи верст пути. При таких условиях невозможно было рисковать уже добытыми результатами путешествия, и мы решили идти обратно на Кукунор и в Ганьсу, с тем чтобы провести здесь весну, а потом двинуться в Алашань по старой, знакомой дороге, где можно обойтись и без проводника. Хотя такой возврат был решен ранее, но все-таки мы с грустью покинули берега Янцзы, зная, что не природа и не люди, но только один недостаток средств помешал нам пробраться до столицы Тибета».

В первой трети февраля путешественники окончили свои странствования по пустыням Северного Тибета и возвратились на равнины Цайдама. «Контраст климата между этими равнинами и высоким Тибетским нагорьем был так велик, что, опускаясь с хребта Бурхан-Будда, путники с каждым днем чувствовали, как делалось теплее и погода становилась весенней. При первоначальном следовании к Мур-усу до гор Шуга погода стояла относительно хорошая, сильные холода и бури начались, собственно, с тех пор как экспедиция прошла вышеназванный хребет и поднялась на высокое плато за речкой Уянхарза. Это время уже считалось весной, хотя морозы, особенно по ночам, еще отмечались. Так, в половине февраля ночные морозы еще доходили до −2 °C, между тем как днем термометр показывал иногда +13 °C в тени. На солнечном пригреве лед везде таял. И 10 февраля явились первые прилетные птицы турпаны; 13 числа прилетели кряковые утки, а на другой день показались крохали, краснозобые дрозды и лебеди-кликуны; по утрам слышались голоса мелких пташек и токованье фазанов — словом, весна чувствительно уже заявляла свои права».

Однако, вернувшись на озеро Кукунор в начале марта, путники нашли его еще замерзшим: здесь дыхание весны еще даже не ощущалось.

В устье Бухайн-Гола, речки, впадающей в озеро Кукунор, экспедиция провела месяц, отдыхая после страшных высокогорных странствий и снаряжаясь в обратный путь. После смены верблюдов на свежих денег оставалось всего 5 лан и их настолько катастрофически не хватало, что Пржевальскому пришлось продать пистолеты — точнее выменять их на верблюдов в соотношении 1:1, а еще два револьвера продать за 65 лан, что позволило закупиться в дорогу и провести весну на Кукуноре и в Ганьсу.

В конце мая экспедиция покинула горы Ганьсу и подошла к порогу Алашаньской пустыни: «Безграничным морем лежали теперь перед нами сыпучие пески, и не без робости ступали мы в их могильное царство. Не имея средств нанять проводника, мы должны были идти одни и рисковать всеми случайностями трудного пути, тем более что в прошедшем году, следуя с тангутским караваном, я только украдкой и часто наугад мог записывать приметы и направление дороги. Такой маршрут, конечно, был крайне ненадежен, но теперь он служил нашим единственным путеводителем в пустыне. 15 дней употребили мы на переход от Даджина до города Дынь-юань-ин и благополучно совершили этот трудный путь».

В Алашаньских горах путешественники провели три недели, исследуя окрестности и собирая образцы флоры и фауны.

«Казалось бы, что в безводных Ала-шаньских горах нам всего менее предстояло опасности от воды, но, видно, судьба хотела, чтобы мы вконец испытали все невзгоды, которые могут в здешних странах грянуть над головой путешественника, и нежданно-негаданно в наших горах явилось такое наводнение, какого до сих пор мы еще не видали ни разу.

Дело это происходило следующим образом. Утром 1 июля вершины гор начали кутаться облаками, служившими, как обыкновенно, предвестием дождя. Однако к полудню почти совсем разъяснило, так что мы ожидали хорошей погоды, как вдруг, часа три спустя, облака сразу начали садиться на горы, и наконец полил дождь словно из ведра. От этого ливня палатка наша быстро промокла, и мы, сидя в ней, отводили в сторону небольшими канавками попадавшую к нам воду. Так прошло около часа; ливень не унимался, хотя туча была не грозовая. Огромная масса падавшей воды не могла впитаться почвой или удержаться на крутых склонах гор, так что вскоре со всех ложбин, боковых ущелий и даже с отвесных скал потекли ручьи, которые, соединившись на дне главного ущелья, то есть того, в котором мы стояли, образовали поток, понесшийся вниз с ревом и страшной быстротой. Глухой шум еще издали возвестил нам приближение этого потока, масса которого увеличивалась с каждой минутой. Мигом глубокое дно нашего ущелья было полно воды, мутной, как кофе, и стремившейся по крутому скату с невообразимой быстротой.

Огромные камни и целые груды меньших обломков неслись потоком, который с такой силой бил в боковые скалы, что земля дрожала как бы от вулканических ударов.

Среди страшного рева воды слышно было, как сталкивались между собой и ударялись в боковые ограды огромные каменные глыбы. Из менее твердых берегов и с верхних частей ущелья вода тащила целые тучи мелких камней и громадными массами бросала их то на одну, то на другую сторону своего ложа. Лес, росший по ущелью, исчез все деревья были выворочены с корнем, переломаны и перетерты на мелкие кусочки…

Между тем проливной дождь не унимался, и сила бушевавшей возле нас реки возрастала все более и более. Вскоре глубокое дно ущелья было завалено камнями, грязью и обломками леса, так что вода выступила из своего русла и понеслась по не затопленным еще местам. Не далее 3 сажен от нашей палатки бушевал поток, с неудержимой силой уничтожавший все на своем пути. Еще минута, еще лишний фут прибылой воды, и наши коллекции, труды всей экспедиции, погибли бы безвозвратно…

Спасти их нечего было и думать при таком быстром появлении воды; впору было только самим убраться на ближайшие скалы. Беда была так неожиданна, так близка и так велика, что на меня нашел какой-то столбняк; я не хотел верить своим глазам и, будучи лицом к лицу со страшным несчастьем, еще сомневался в его действительной возможности.

Но счастье и теперь выручило нас. Впереди нашей палатки находился небольшой обрыв, на который волны начали бросать камни и вскоре нанесли их такую груду, что она удержала дальнейший напор воды, и мы были спасены. К вечеру дождь уменьшился, поток начал быстро ослабевать, и утром следующего дня только маленький ручеек катился там, где накануне бушевала целая река…»

Вернувшись в Диньюаньин, экспедиция снарядилась, заменила верблюдов и снова двинулась в путь. Благодаря пекинскому паспорту, а еще более подаркам, сделанным местному тосалакчи, который в отсутствие князя управлял всеми делами, путешественники получили двух проводников. Они должны были провести русских до границы Алашаня и там похлопотать о найме двух новых людей, о чем была дана бумага из алашаньского ямыня (так в старом Китае назывались государственные учреждения). Это распоряжение передавалось и далее, так что Пржевальский везде получал проводников. Это было архиважно, так как экспедиция направлялась через самую дикую часть Гоби на север, в Ургу, и пройти здесь самим, без проводника, было бы невозможно.

Леденящий холод зимы Тибетских нагорий был страшен, но жара Алашаньских пустынь не уступала ему. Температура доходила в полдень до +45 °C в тени. Днем жара обдавала со всех сторон: сверху от солнца, снизу от раскаленной почвы. Если поднимался ветер, то он был таким же раскаленным и только больше иссушал изможденных людей. Почва накалялась до +63 °C, а вероятно, и больше — так, что в голых песках, температура на полуметровой глубине еще достигала +26 °C. Палатка не спасала от жары, лишь добавляя к ней духоту.

Сухость воздуха стояла страшная; росы даже не выпадали, а дождевые тучи рассеивались в воздухе, посылая на землю лишь несколько капель. Такое путникам случилось видеть несколько раз в Южном Алашане, вблизи гор Ганьсу; дождь, падавший из облаков, не долетал до земли — встречая раскаленный нижний слой воздуха, он снова превращался в пар.

Путешествие началось с несчастья. На шестой день по выходе из Диньюаньина исследователи лишились своего неизменного друга Фауста, да и сами едва не погибли в песках.

«Утром 19 июля мы вышли от озера Джаратай-дабасу и направились к хребту Хан-ула. По словам проводника, переход предстоял верст двадцать пять, но по пути должны были встретиться два колодца верстах в восьми один от другого. Пройдя такое расстояние, мы действительно нашли первый колодец, из которого напоили своих животных, и двинулись далее в полной надежде встретить еще через 8 верст другой колодец и остановиться возле него, так как жара делалась слишком велика, несмотря на то что было еще менее семи часов утра. Уверенность найти второй колодец была так велика, что наши казаки предлагали вылить из бочонков запасную воду, чтобы не возить ее даром, но я, по счастью, не приказал этого делать. Пройдя верст десять, мы не встретили колодца; тогда проводник объявил, что мы зашли в сторону, и поехал на ближайшие песчаные холмы осмотреть с них окрестности. Немного спустя монгол подал нам знак следовать туда же, и, когда мы пришли, он начал уверять, что хотя мы пропустили второй колодец, но до третьего, где первоначально предполагалась наша ночевка, не более 5–6 верст.

Мы пошли в указанном направлении. Между тем время подвигалось к полудню, и жара становилась невыносимой. Сильный ветер взбалтывал нижний раскаленный слой воздуха и обдавал нас им вместе с песком и соленой пылью. Страшно трудно было идти нашим животным, и в особенности собакам, которые должны были бежать по почве, раскаленной до +63 °C. Видя муки наших верных псов, мы несколько раз останавливались, поили их и мочили им и себе головы. Наконец запас воды истощился осталось менее полуведра, и ее нужно было беречь на самый критический случай….

Так прошли мы верст десять, а воды нет как нет. Между тем наш бедный Фауст, не получая уже больше питья, начал ложиться и выть, давая тем знать, что он истомляется окончательно. Тогда я решил послать вперед к колодцу своего товарища и монгола-проводника. Вместе с ними был отправлен Фауст, который уже не мог бежать, а потому я велел монголу взять его к себе на верблюда. Проводник не переставал уверять, что до воды близко, но когда, отъехав версты две от каравана, он указал моему товарищу с вершины холма место колодца, то оказалось, что до него еще добрых 5 верст. Судьба нашего Фауста была решена; с ним начали делаться припадки, а между тем доехать скоро до колодца не было возможности и до каравана также не близко, чтобы взять хотя стакан воды.

Тогда мой товарищ остановился подождать нас, а Фауста положили под куст зака, сделав покрышку из седельного войлока. Бедная собака теряла чувства с каждой минутой, наконец завыла, зевнула раза два-три и издохла.

Положив на вьюк труп несчастного Фауста, мы двинулись далее, не будучи уверены, есть ли колодец или нет в том месте, на которое указывал проводник, обманувший нас уже несколько раз сряду. Положение наше в это время было действительно страшное. Воды оставалось не более нескольких стаканов; мы брали в рот по одному глотку, чтобы хотя, немного промочить почти засохший язык; все наше тело горело как в огне; голова кружилась чуть не до обморока.

Я ухватился за последнее средство: приказал одному казаку взять котелок и вместе с проводником скакать к колодцу; если же монгол вздумал бы дорогой бежать, то я велел казаку стрелять по нему.

Быстро скрылись в пыли, наполнявшей воздух, посланные вперед за водой, а мы брели по их следу в томительном ожидании решения своей участи. Наконец через полчаса показался казак, скачущий обратно, но что он вез нам: весть ли о спасении или о гибели?

Пришпорив своих коней, которые уже едва волокли ноги, мы поехали навстречу этому казаку и с радостью, доступной человеку, бывшему на волос от смерти, но теперь спасенному, услышали, что колодец действительно есть, и получили котелок свежей воды.

Налившись и намочив головы, мы пошли в указанном направлении и вскоре достигли колодца Боро-сонджи….

Несмотря на все истомление, физическое и нравственное, мы до того были огорчены смертью Фауста, что ничего не могли есть и почти не спали целую ночь. Утром следующего дня мы выкопали небольшую могилу и похоронили в ней своего верного друга. Отдавая ему последний долг, мы с товарищем плакали, как дети. Фауст был нашим другом в полном смысле слова. Много раз в тяжелые минуты различных невзгод мы ласкали его, играли с ним и наполовину забывали свое горе. Почти три года этот верный пес служил нам, и его не сокрушили ни морозы и бури Тибета, ни дожди и снега Ганьсу, ни трудности дальних хождений по целым тысячам верст. Наконец его убил палящий зной Алашаньской пустыни и, как назло, всего за два месяца до окончания экспедиции».

Смерть собаки Пржевальский переживал так же тяжело, как смерть товарища. Однако он в полной мере понимал свою ответственность за судьбу товарищей. И единственным способом справиться с отчаянием, с желанием опустить руки было снова и снова подниматься и идти вперед.

«Словом, описываемая пустыня, равно как и Алашаньская, до того ужасна, что сравнительно с ними пустыни Северного Тибета могут быть названы благодатной страной. Там по крайней мере часто можно было встретить воду, а по долинам рек хорошие пастбища. Здесь не было ни того, ни другого. Всюду безжизненность, молчание — долина смерти в полном смысле слова.

Однако по мере продвижения на север пустыня сменилась степью, а еще позже тощие пастбища средней Гоби сменились прекрасными лугами, которые по мере приближения к Урге становились все лучше и лучше. Хармык, бударгана и лук, исключительно преобладавшие в средней части Гоби, исчезли, а взамен появились различные злаки, виды бобовых, сложноцветных, гвоздичных и др. Показалась и животная жизнь. Дзерены бродили по роскошным лугам, пищухи сновали по норам, тарбаганы грелись на солнце, а из-под облаков лилась знакомая песнь полевого жаворонка,

Наконец, перейдя через невысокий хребет Гагын-дабан, мы достигли берегов Толы, первой реки, встреченной нами в Монголии. От самой Ганьсу до сих мест, на протяжении 1300 верст, мы не видали ни одного ручья, ни одного озерка, исключая соленых дождевых луж. С водой явились и леса, которые густо осеняли собой крутые склоны горы Хан-ула. Под таким радостным впечатлением мы сделали свой последний переход и 5 сентября явились в Ургу, где встретили самый радушный прием со стороны нашего консула.

Не берусь описать впечатлений той минуты, когда мы впервые услышали родную речь, увидели родные лица и попали в европейскую обстановку. С жадностью расспрашивали мы о том, что делается в образованном мире, читали полученные письма и, как дети, не знали границ своей радости…

Отдохнув целую неделю в Урге, мы поехали отсюда в Кяхту, куда и прибыли 19 сентября 1873 года.

Путешествие наше окончилось! Его успех превзошел даже те надежды, которые мы имели, переступая первый раз границу Монголии. Тогда впереди нас лежало непредугадываемое будущее; теперь же, мысленно пробегая все пережитое прошлое, все невзгоды трудного странствования, мы невольно удивлялись тому счастью, которое везде сопутствовало нам. Будучи бедны материальными средствами, мы только рядом постоянных удач обеспечивали успех своего дела. Много раз оно висело на волоске, но счастливая судьба выручала нас и дала возможность совершить посильное исследование наименее известных и наиболее недоступных стран Внутренней Азии».

Глава пятая. Возвращение героя

Возращение в Иркутск. — Овации Петербурга. — Два императора. — Межднародное признание. — Докучливая слава. — Свадьба в родном доме. — Работа над книгой. — Необходимость в новом спутнике. — Выбор Эклона. — Гибель Ягунова. — План новой экспедиции. — Благоволение Великого князя. — Денежные вопросы. — Отъезд. — Задержка в Перми. — Обеды с губернаторами и почетные караулы. — Прибытие в Кульджу. — Опасная политическая обстановка. — Якуб-бек.

Результаты экспедиции поражали воображение. За три года было пройдено 11 тысяч верст, из них 5300 были сняты бусолью для последующего картографирования. Эта съемка впервые дала ясное представление о верховьях Голубой реки и окрестностях озера Кукунор. Метеорологические замеры проводились четырежды в день, что давало ясную картину климатических условий на всем протяжении пути. Были определены высоты Тибетского нагорья. Зоологическая коллекция составила 238 видов птиц (всего около 100 экземпляров!),42 вида млекопитающих (130 шкур), 10 видов пресмыкающихся (70 экземпляров), 11 видов рыб, более 3000 видов насекомых. Ботаническая коллекция — от 500 до 600 видов растений (4000 экземпляров).

В деньгах экспедиция обошлась в 18–19 тысяч рублей, чуть более пяти тысяч в год — ничтожно мало, учитывая, что Пржевальский потерял 24 лошади и 55 верблюдов издохшими или смененными из-за непригодности в пути. Ему необходимо было кормить и снаряжать своих людей в неизвестных, труднодоступных областях, в охваченной восстаниями местности, при противодействии, явном и скрытом, местных властей, которых приходилось задабривать подарками. Экспедиция проникла туда, куда не отважились самые дерзкие европейские путешественники — например, геолог-американец Пампелли и немецкий географ фон Рихтгофен.

Из Кяхты Николай Михайлович выехал в Иркутск и прибыл туда 9 октября. Встретили путешественника с распростертыми объятиями. Изможденные долгой дорогой путники решили немного задержаться там перед поездкой в Санкт-Петербург. Впрочем, уже на четвертый день после приезда Пржевальский отправил в Главный штаб рапорты о современном ему состоянии Китая и о восстании дунган в Западном Китае. Оба этих рапорта имели исключительную ценность для политики того времени, поскольку давали ясное представление о существующих в регионе очагах напряжения и их причинах, подкрепленное свидетельством очевидца. В ожидании отъезда Пржевальский раз в неделю читал лекции и начал писать свою книгу о путешествии под названием «Монголия и страна тангутов», неоднократно цитируемую выше.

20 ноября 1873 года он отбыл в Санкт-Петербург, потом провел четыре дня в Москве, где познакомился с издателем Леонидом Сабанеевым и договорился с ним об издании книги. Рождество Николай Михайлович встретил уже в Смоленске, в кругу родных. Однако уже в начале 1874 года он возвращается в Петербург, где его встречают как человека, заслужившего уважение в самых высоких кругах. Овации, приглашения и похвальбы сыплются со всех сторон. Газета «Голос» печатает о нем восторженную статью, особо отмечая, что экспедиция «частная» — мы помним, сколько личных средств Николай Михайлович вложил в нее без всякого раздумья. «Приглашениям несть числа и мои фонды растут с каждым днем, — пишет он Л. Фатееву. — Министр принял меня очень ласково».

Имеется в виду Д. А. Милютин, военный министр России в 1861–1881 годах, по ходатайству которого Пржевальскому была назначена пожизненная пенсия в 600 рублей, а Пыльцову — в 200 рублей. Оба были произведены в следующие чины. Обсуждался вопрос о награждении Николая Михайловича большой Константиновской медалью, но — увы! — в этот год приз достался другому. Впрочем, Пржевальский великодушно признавал этот выбор справедливым.

8 февраля он прочитал свою первую лекцию о результатах путешествия в присутствии председателя РГО Великого князя Константина Николаевича. Большинство столичных газет благосклонно осветили это событие. На следующий день, 9 февраля, Пржевальский показывал свою коллекцию австрийскому императору Францу-Иосифу. Высокий гость с неподдельным интересом расспрашивал Пржевальского об увиденном. По окончании осмотра император пожаловал Николаю Михайловичу кавалерский крест ордена Леопольда.

Письма Пржевальского из экспедиции в РГО переводятся на французский, немецкий и английский языки. Элиас, английский исследователь, проехавший в Монголию из Пекина, присылает ему экземпляр «Известий Лондонского географического общества» со своими заметками. В ответ Пржевальский посылает ему в Калькутту экземпляр «Путешествия в Уссурийском крае».

21 марта 1874 года коллекцию Пржевальского вместе с другими картографическими работами Главного штаба осмотрел император Александр II, который тут же объявил о произведстве путешественника в подполковники и назначении пожизненной пенсии. Кроме этого, император изъявил желание купить его коллекции для музея Императорской Академии наук.

В письме министру финансов великий князь Константин Михайлович, отмечая заслуги путешественника, испрашивает на приобретение коллекции 10 тысяч рублей. По получении этой суммы 2000 рублей Пржевальский тут же передал своему молодому товарищу Пыльцову. Еще 10–11 тысяч рублей требовалось на издание книги. Пржевальский заручился согласием Русского географического общества субсидировать издание трех томов в течение четырех лет и 4 мая 1874 года уехал в деревню писать, так как в Петербурге свалившаяся на него слава немало его отвлекала.

В Отрадном в это время вовсю шли приготовления к свадьбе. 22 мая 1874 года верный спутник Пржевальского Пыльцов женился на сводной сестре путешественника от второго брака его матери — Александре Ивановне Толпыго. «Это чисто как в романе — говорил Николай Михайлович, — ездили вместе в далекие страны, а затем, по возращении, один из путешественников женился на сестре товарища»[61].

Лето он провел в охоте, прогулках и написании книги, к 19 июля закончив уже шесть глав. В октябре, однако, Пржевальский снова уехал в Петербург, о чем сильно сожалел. Городов он вообще не любил, а внимание досужих людей воспринимал с раздражением. Он даже отказался от ресторанов, чтобы его не донимали расспросами, и заказывал обед в соседней гостинице, не слишком беспокоясь о его качестве. В быту Николай Михайлович, как уже говорилось, был крайне неприхотлив.

10 октября Берлинское географическое общество избрало его своим членом, а 8 января 1875 года ему была вручена, наконец, Большая Константиновская медаль РГО. Писали ему и из Парижа, куда он очень хотел поехать, но издать книгу к 16 ноября никак не успевал. Очень много времени, иногда до 10 часов в сутки, занимала рутинная работа, а также хлопоты по подбору иллюстраций. Первый том книги «Монголия и страна тангутов, трехлетнее путешествие по восточной нагорной Азии» вышел из печати в начале 1876 года. Практически сразу он был переведен на английский, французский и немецкий языки.

Пржевальский начал писать второй том. Описание птиц шло медленно, так как требовало научной точности и постоянной сверки с трудами зоологов. Как правило, часа по четыре каждый день он работал в Академии наук, потом обедал в гостинице и шел в свои съемные меблированные комнаты, где отдыхал, писал или ездил с визитами. Пребывание в городе его утомляло. «Ты не можешь вообразить, до чего отвратительно мне теперь жить в этой проклятой тюрьме и как назло погода стоит отличная. Как вы, черти, теперь вкусно стреляете вальдшнепов; никто не мешает», — писал он Пыльцову. И с восторгом добавлял, что получил телеграмму от Иринчинова и Чебаева: «Память о вас перейдет из рода в род; с вами готовы в огонь и в воду».

Вернувшись в Отрадное, Пржевальский недолго сидел на месте: мечта о будущей экспедиции уже манила его. Но Пыльцов женился, и Николай Михайлович не мог оторвать друга от молодой супруги. Летом он едет в Варшаву — увидеться с Тачановским и просить помощи в классификации птиц, а также присмотреть нового спутника среди юнкеров. Большие надежды он возлагал на Николая Ягунова — спутника в первом его путешествии по Уссури. Теперь Николай стал первым учеником в Варшавском юнкерском училище и Пржевальский был полностью в нем уверен. Кроме того, Ягунов выказывал прекрасные способности к рисованию, а в экспедиции того времени, когда фотоаппараты были еще редки и сложны в обращении, это было бесценным качеством.

Обращаясь к И. Л. Фатееву с просьбой отобрать ему способного юношу в экспедицию, он тем не менее просит «втолковать желающему с ним путешествовать, что он ошибется, если будет смотреть на путешествие как на средство отличиться и попасть в знаменитости. Напротив, ему придется столкнуться со всеми трудностями и лишениями, которые явятся непрерывной чередой на целые годы, при этом его личная инициатива будет подавлена целями экспедиции; он должен будет превратиться в бессловесного исполнителя и препаратора (по деланию чучел, собиранию топлива, караульного по ночам; должен начать с того, чтобы сидеть по целым дням в музее, учиться делать чучела, а затем идти на тысячу лишений и опасностей. Человек бедный, свыкшийся с нуждою и притом страстный охотник был бы всего более подходящим спутником…»[62]

Собственно, по этим критериям Пржевальский и раньше выбирал себе спутников — и не будет изменять своим принципам в дальнейшем. Не всякий был способен выдержать непростой характер путешественника, требовавшего безоговорочного подчинения, а также той выносливости, работоспособности, упорства и самоотречения, которым обладал сам. Но те из спутников, кто остался ему верен, сами в дальнейшем стали крупными исследователями, и Пржевальский не жалел времени и сил, чтобы обучать их и способствовать их продвижению по службе.

Многие изъявляли желание стать его спутниками, но в конце концов Николай Михайлович остановил свой выбор на Федоре Эклоне—18-м сыне одного из служащих музея. Чтобы обучить юношу, он пригласил его на лето в Отрадное, куда должны были также приехать Фатеев и Ягунов. Но случилась трагедия: незадолго до отъезда, 8 июня, Николай Ягунов, купаясь, утонул в Висле. Пржевальский был вне себя от горя и писал Фатееву: «Я до сих пор еще не могу свыкнуться с мыслью, что Ягунова уже не существует. Всё кажется, что вот-вот он приедет к нам в деревню, — так недавно ещё был среди нас, а теперь превратился в ничто…. Матери Ягунова я отправлю рисунки (сына), лишь только получу от нея письмо. Надо будет послать старухе рублей 25 денег, а то она, в смысле денег, в крайнем положении».

От своих казаков Пржевальский тоже получил письма с просьбой взять их в экспедицию и не хотел брать вместо потерянного Ягунова никого другого. Горюя о потере товарища, над книгой он работал мало и лишь к концу августа закончил описание климата Монголии. В сентябре вместе с Эклоном он съездил в Петербург, где все пошло по-старому: просители, письма, работа, визиты. Тем временем на Международном географическом конгрессе в августе 1875 года ему выдали грамоту, а 10 августа французское министерство народного просвещения сделало его своим почетным сотрудником и прислало золотую пальмовую ветвь Академии — знак, присуждаемый за большие научные заслуги.

Для участия в экспедиции Эклону нужно было поступить вольноопределяющимся в какой-нибудь полк и сдать экзамен. Пржевальский готовил юношу сам, за свой счет, а затем препоручил заботам Фатеева. 29 октября 1875 года он получил телеграмму, что Эклон сдал экзамен и зачислен в Самогитский полк. К этому моменту боль от потери Ягунова стала утихать, и Николай Михайлович задумался все же о выборе второго спутника. Им стал портупей-юнкер Евграф Повало-Швейковский[63], сын его соседки по имению, которого Пржевальский знал с самого детства. Юноша безумно обрадовался такому решению.

Итак, осенью второй том книги ушел в печать, спутники были найдены, а план экспедиции созрел у Пржевальского еще зимой. Теперь следовало оформить решение о начале экспедиции и получить необходимое финансирование, которое Пржевальский оценил в 36 тысяч рублей.

14 января 1876 года Николай Михайлович представил в Русское географическое общество план будущей экспедиции, и уже 31 января Совет общества одобрил план экспедиции, поручив П. П. Семенову связаться с военным министром и министром иностранных дел для оказания содействия в получении нужных разрешений. Оба министра дали положительные отзывы о ланах и значении будущего путешествия. «Дело об экспедиции, — писал Пржевальский, — идет как нельзя лучше. — По докладу моего проекта В. К. Константину Михайловичу он отнесся к нему крайне сочувственно, даже сказал Семенову, что кажется сам бы поехал в экспедицию, будь он помоложе»[64].

По ходатайству великого князя Константина Николаевича император согласился выделить сумму в 24 тысячи рублей (на первые два года путешествия) из средств Министерства финансов. 3 марта Великий князь поздравил Пржевальского с отправлением в экспедицию, прибавив, что сам готов поручиться за ее успех. В этот же день он получил от знаменитого французского географа графа Мальт-Брена письмо, сообщавшее, что Парижское географическое общество присудило ему золотую медаль и пригласило на награждение. Но это приглашение пришлось с сожалением отклонить — 15 марта последовало высочайшее дозволение о командировании Пржевальского и его товарищей на два года в Центральную Азию.

Почивать на лаврах было решительно некогда. Всё это время Пржевальский много работал, торопясь закончить книгу к отъезду, а также пиcал многочисленные письма по организации экспедиции. В начале марта приехали Эклон и Повало-Швейковский и все деятельно занялись подготовкой к отъезду.

В конце апреля Николай Михайлович, наконец, завершил третий том «Монголии и страны тангутов». Попрощавшись с друзьями и получив в подарок от великого князя Николая Николаевича легавую собаку, Пржевальский 7 мая выехал в Отрадное и пробыл там до 23 мая, проводя время с семьей и обучая стрельбе своих спутников (в отличие от Ягунова, стреляли оба плохо). Попрощавшись с родными, он выехал в Москву. Пыльцов вызвался проводить его до Нижнего Новгорода.

6 июня путешественники приехали в Пермь, где вышла неожиданная задержка с доставкой патронов. Несколько дней праздного ожидания скрашивали «услады», то есть сладости, которые Николай Михайлович очень любил. Наконец 12 тысяч патронов прибыли и экспедиция выехала из Перми на 13 верховых лошадях, двух тарантасах и двух телегах с вещами. На этот раз она была снаряжена куда лучше, чем раньше. Однако большой багаж имел свои осложнения — телеги часто ломались, и в пути выходили задержки.

По прибытии в Омск их радушно встретил генерал-губернатор Казнаков, ежедневно приглашавший обедать. От Омска к Семипалатинску пошла степь, дорога стала лучше, но докучала ужасная жара. В Семиреченской области экспедицию встретил почетный караул и на всем пути были заготовлены лошади (вот что значит благоволение сильных мира сего!). Однако, при проезде через станцию Хоргос в 100 верстах от китайской Кульджи[65], на переправе через реку телеги опрокинулись и все 14 ящиков со снаряжением намокли. Пржевальский пишет гневное письмо местному начальству, в котором отмечает, что старостой в Хоргосе значится 13-летний мальчик, а русские ямщики не оказали для спасения вещей никакой помощи — лишь шестеро киргизов полезли в воду и спасли багаж экспедиции. Так что, несмотря на все благоволение, человеческий фактор есть человеческий фактор. Пржевальский был прав, столь придирчиво подходя к выбору спутников, в каждом из которых он должен был быть абсолютно уверен, так как в незнакомых землях от этого зависело всё.

* * *

Картина предстоящего путешествия была бы неполной без хотя бы краткого описания политической обстановки тех лет. Районы предстоящих исследований были крайне неспокойными, не раз переходившими из рук в руки. Та же Кульджа, отправная точка путешествия, в 1864–1866 годах была сильно разрушена после дунганского восстания, с разрушительными последствиями которого Николай Михайлович уже сталкивался в предыдущем путешествии). В этом восстании приняли активное участие и мусульмане-уйгуры, населявшие громадный Восточно-Туркестанский регион, по-китайски Синьцзян. Потерпев поражение, они ждали только случая, чтобы избавиться от власти Китая, надеясь на помощь то единоверцев из Средней Азии, то могущественной Российской империи.

В 1871 году Кульджа, как и весь Илийский район, была занята русскими войсками. Бывший Кульджинский (он же Таранчинский) султанат был единственным в регионе, не подчинившийся к тому моменту стремительно набиравшему влияние Якуб-беку, новому главе Кашгарского ханства. Этот незаурядный человек из бесправного слуги превратился в одну из главных политических фигур всего региона, присвоив себе прозвище Бадаулет — «Счастливчик». Железной рукой подчинив кашгарцев, он создал армию, подмял под себя мелкие ханства, ослабевшие и разрозненные после дунганского восстания. Пользуясь удаленностью и нерешительностью китайского двора, он провозгласил собственное государство под названием Йеттишар, или Джетышаар — «Семиградье».

Именно активность Якуб-бека и была основной причиной, по которой русские войска заняли Кульджу. Дело в том, что выскочка Якуб очень угадал с идеологией. Он строил не просто государство, а мусульманское государство — с доминированием ислама и господством шариата. Государство для всех мусульман, имевшее высокий потенциал к расширению. Якуб-беком заинтересовались не только русские, но и англичане, воевавшие в то время с Афганистаном. И те и другие посылали к бывшему слуге свои посольства, стремясь заручиться его поддержкой в своем вечном противостоянии. Бадаулет ловко лавировал между этими центрами силы, а еще норовил установит сношения с Османской империей, апеллируя к общим мусульманским и тюркским ценностям.

Обстановка в регионе напоминала пороховую бочку. В этот-то опасный регион и отправился подполковник Николай Михайлович Пржевальский. И уж, конечно, маршрут его путешествия был выбран и одобрен неслучайно. Только совершенно бесстрашный человек мог отправиться в такое без преувеличения осиное гнездо не с военным отрядом, а с горсткой казаков и двумя не нюхавшими пороху юношами в качестве помощников. Только настоящий фанатик своего дела мог осуществлять научные изыскания, сбор гербариев и промеры глубин в такой тревожной обстановке.

Глава шестая. От Кульджи к Лобнору

Что известно об озере Лобнор. — Согласие Якуб-бека. — От Кульджи по Илийской долине. — Города на Шелковом пути. — Таримская равнина. — Забытые города. — Купание в Тариме. — Печальная судьба искателей Беловодья. — Охота на диких верблюдов в горах Алтын-таг.

Озеро Лобнор[66] и окружавшая его местность были известны европейцам уже очень давно. О городе Лоб упоминает Марко Поло. В книге великого венецианского путешественника есть рассказ о Кашгаре, Хотане, Яркенде. В главе 57, озаглавленной: «Здесь описывается город Лоп», указывается, что город лежит в начале великой пустыни: «Лоп принадлежит великому хану. Жители почитают Мухаммеда». Но Марко Поло ничего не упоминает об озере с тем же названием.

Китайские географы также давно знали Восточный Туркестан. Первая, весьма схематичная карта Центральной Азии была составлена в 605–606 годах Пэйцзюем; вслед за картой он составил также первое описание Таримского бассейна. Китайский монах Цзятань в 801 году составил «Генеральную карту Китая и варварских заморских стран». Позже в Китае, сначала по старому китайскому образцу, а затем по-европейски, при помощи иезуитов, сделавших много астрономических наблюдений в Китае, составляются новые карты страны. Замечательным картографическим произведением стала карта Китайской империи 1718 года на 120 листах, которая не раз переиздавалась с уточнениями. Но и на этих картах область Лобнора неизменно оставалась «белым пятном».

Первоначальный план экспедиции заключался в том, чтобы достичь Лобнора, обследовать, насколько возможно, это озеро и его окрестности, затем вернуться в Кульджу, сдать здесь собранные коллекции и, забрав остальные запасы, двинуться в Тибет. В Кульджу Пржевальский прибыл в конце июля 1886 года вместе со своими спутниками Повало-Швейковским и Эклоном. В Семипалатинске к исследователям присоединились спутники прошлой экспедиции в Монголии — забайкальские казаки Чебаев и Иринчинов. Третий казак, переводчик с монгольского, был прислан из Забайкалья, а еще трех казаков Пржевальский взял в Верном из Семиреченского войска. Уже в самой Кульдже, был нанят крещеный киргиз, умеющий говорить по-сартски[67]. Таким образом, персонал экспедиции сформировался, «но, к сожалению, на этот раз я был далеко не так счастлив в выборе спутников, как в прошлую экспедицию»[68].

Почти три недели Пржевальский провел в Кульдже, потратив время на доснаряжение каравана, состоявшего из 24 верблюдов и 4 верховых лошадей, на которых ехал сам путешественник, его товарищи и один из казаков. Все были отлично вооружены: кроме охотничьих ружей, каждый имел винтовку Бердана за плечами и по два револьвера у седла.

7 августа Пржевальский получил от туркестанского генерал-губернатора К. П. Кауфмана перевод с письма Якуб-бека, где тот писал, что примет экспедицию как дорогих гостей и окажет ей всяческое содействие. Из Пекина был получен паспорт на проход от Хами в Тибет.

Утром 12 августа экспедиция выступила из Кульджи. Путь ее лежал первоначально вверх, почти по самому берегу реки Или, долина которой была густо заселена таранчами[69]. Красивые, чистые деревни с садами и высокими серебристыми тополями следовали одна за другой. В промежутках раскинулись хлебные поля, орошаемые многочисленными арыками, а на лугах, по берегу самой Или, несущей свои мутные воды к озеру Балхаш, паслись большие стада баранов, рогатого скота и лошадей. Всюду было видно, что население живет зажиточно. Дунганское восстание или «инсуррекция», как называл его Пржевальский в своих записках, не коснулось этой части Илийской долины. Опустошенные местности лежали от Кульджи вниз по Или, где прежде также процветала культура, но после истребления китайцев таранчами и дунганами теперь в этих местах встречались чаще развалины деревень и даже городов (Старая Кульджа, Баяндай, Чимпанзи и др.) и заброшенные, поросшие сорными травами поля.

Переправившись возле устья реки Каш (в 50 верстах от Кульджи) на левый берег Или, путешественники направились вверх по ее ровной, как пол, густозаселенной долине. К разочарованию исследователей, флора Илийской долины оказалась бедной. Кроме трав, сопутствующих хлебопашеству, там росло мало дикорастущих растений. Так же небогата была и фауна: «Птиц мало, зверей еще меньше. Даже антилоп мы не видали ни разу. Зато пресмыкающихся довольно много, в особенности змей и ящериц. Комаров, несмотря на конец августа, гибель, в особенности вблизи арыков. Много фаланг».

Довольно непростой вышла переправа через небольшую, но очень быструю реку Текес на небольших паромах. Верблюдов и лошадей переправляли вплавь, и это не пошло животным на пользу: трое верблюдов погибли. И это в самом начале путешествия, когда сложности еще вроде бы даже не начались!

За Текесом путь лежал все в том же направлении, долиной нижнего Кунгеса[70], которая не слишком отличалась от верхнеилийской, разве что ковыля побольше, да окружающие горы сплошь безлесные, с мягкими формами; жителей по пути почти не встречалось.

Август выдался жарким и сухим. Росы по утрам не бывало; ночи стояли постоянно теплые. Роса и более холодные ночи начались только в лесистой и более высокой долине верхнего Кунгеса, где 29 августа, на рассвете, Пржевальский нашел иней на низменных местах островов реки, хотя палатки (на ветре) термометр на рассвете показывал +9°. От реки Цанма, вместе с увеличением абсолютной высоты местности, долина Кунгеса стала уже и плодороднее, волнистая степь покрылась разнообразной травой, которая с каждым десятком верст становилась всё выше и гуще. Окружающие горы тоже стали выше и на них появился лес.

Неудачи этого путешествия были мелкими и досадными. Уже здесь двое казаков оказались негодными для путешествия. Пришлось отослать их обратно в Кульджу и заменить двумя солдатами, которые могли прибыть не ранее, как дней через десять. Для своей стоянки в лесах Кунгеса в ожидании, когда прибудут новые участники экспедиции, Пржевальский выбрал то место, где в 1874 году в продолжение нескольких месяцев стоял русский пост из одной казачьей сотни. Здесь еще целы были сараи, в которых жили казаки, их кухня и баня. В этой бане путешественники с величайшим удовольствием помылись в последний раз перед походом за Тянь-Шань.

Леса Кунгеса, как и других лесных ущелий северного склона Тянь-Шаня, оказались полны одичавшими фруктовыми деревьями — яблонями и абрикосами, дающими вкусные плоды. Путники как раз застали на Кунгесе время созревания яблок, которые густо покрывали деревья и кучами валялись на земле. Люди с удовольствием лакомились ими и запасали с собой. Даже местные звери тоже приходили на роскошный пир. «В особенности любят полакомиться яблоками кабаны и медведи — последние очень часто наедаются до того, что здесь же, под яблоней, подвергаются рвоте», — пишет об обжорах Пржевальский.

Охота на Кунгесе была довольно удачна. Исследователи добыли в коллекцию несколько прекрасных экземпляров, в том числе старого темнобурого медведя, свойственного Тянь-Шаню и отличающегося от обыкновенного мишки длинными белыми когтями передних ног, вследствие чего этот подвид был назван Северцовым «медведь белокоготный» (Ursus leuconyx).

Невысокий хребет с перевалом в 6000 футов абсолютной высоты отделяет долину Кунгеса от неширокой долины реки Цанма, той самой, которую Пржевальский уже переходил в ее низовье. Цанманская долина поросла высокой густой травой. Наступление осени начинало уже сильно чувствоваться в горах. Не так давно путники еще страдали от жары Илийской долины, а теперь каждое утро стояли небольшие морозы; на высоких горах везде лежал снег; листья на деревьях и кустарниках опали наполовину. Поднявшись вверх по Кунгесу и далее по реки Цанма до самого ее истока, экспедиция подошла к подножию хребта Нарат, ограждающего вместе с западными отрогами обширное и высокое плато Юлдуз (по-тюркски «звезда») в самом сердце Тянь-Шаня.

Хребет Нарат, хоть и не достигал линии вечных снегов, представлял собой серьезное препятствие: вершины отдельных гор и их крутые склоны, в особенности у гребня хребта, были изборождены голыми, отвесными скалами, образующими узкие и мрачные ущелья. Путешественники перевалили через Нарат на высоте 9800 футов в его восточной части, где подъем был не так крут, хотя все же труден для верблюдов; зато спуск к плато Юлдуз оказался пологим. На северном склоне во время перехода, в середине сентября, лежал уже небольшой снег; южная же сторона Нарата была бесснежна.

Красивое название было дано плато Юлдуз, быть может, вследствие его высокого положения в горах, предполагает Пржевальский, но могло быть дано и потому, что Юлдуз для кочевников был настоящей землей обетованной: здесь раскинулись превосходные пастбища, а летом (о чудо!) почти не бывает мошек и комаров. В момент прохода экспедиции людей на Юлдузе не было, хотя всего 11 лет назад здесь жили монголы-торгоуты — до десяти тысяч кибиток. Спасаясь от дунган, кочевники ушли частью к Шихо, частью же на Хайду-Гол в окрестности Карашара; некоторые бежали на Или.

Вступление на Юлдуз ознаменовалось крайне неприятным событием. Помощник Пржевальского, прапорщик Повало-Швейковский, который почти с самого начала экспедиции не мог выносить трудностей пути, окончательно захворал, так что Николай Михайлович вынужден был отправить его обратно.

На Юлдузе экспедиция провела около трех недель, занимаясь сбором образцов и охотой. Погода стояла большей частью ясная; во второй половине месяца на рассвете уже подмораживало до −13, зато днем солнце пригревало до +15. В своих дневниках Пржевальский с удовольствием отмечает, что удалось добыть в коллекцию двух архаров, встречающихся исключительно на высокогорьях Средней Азии. Кроме того, путешественники наблюдали горных козлов — тэков и маралов, и Пржевальский упоминает то, что сейчас считается обычным, но в Европе того времени было практически неизвестным — весеннюю охоту на маралов ради пантов, которые уже тогда очень ценились в Китае. «В Кульдже, например, пара больших (с шестью отростками на каждом) пантов стоит, из первых рук, 50–70 рублей; панты меньших размеров покупаются за 15, 20, 30 рублей. Столь выгодная добыча заставляет охотников-промышленников, русских и инородцев, неустанно преследовать маралов в течение весны на всем громадном пространстве Азии — от Туркестана до Японского моря».

Поохотившись вдоволь на Юлдузе, путники направились в долину Хайду-Гола через южный склон Тянь-Шаня. Подъем на перевал со стороны Юлдуза, напротив, был пологим, зато спуск оказался трудным, — по еле заметной узкой тропе, ущельями, дно которых было усыпано осколками камней и валунами.

На Хайду-Голе путники остановились в урочище Хара-Мото, где встретили первых жителей — торгоутов, которые приняли их радушно. Между тем быстро разнесшийся слух о прибытии русских всполошил все ближайшее мусульманское население. Уверяли, что идет русское войско и что на Хайду-Голе появился лишь его передовой отряд. Слух казался тем более достоверным, когда с первого дня прихода экспедиции в горах начали раздаваться выстрелы охотников по фазанам и другим птицам. Мусульмане, живущие по Хайду-Голу, невдалеке от Хара-Мото, как пишет Пржевальский, «до того струсили, что побросали свои дома и убежали в Кара-шар».

Следом за злосчастным прапорщиком Пржевальскому пришлось втихую отправить обратно в Кульджу и своего проводника Тохта-ахуна, человека весьма преданного и оказавшегося родом из этих мест — ему грозила неминуемая смерть за услуги, оказанные русским. Вместе с Тохта-ахуном была отправлена большая часть собранных коллекций.

Через несколько дней появились посланцы правителя этих мест Токсобая из города Корла[71]. Пржевальский принял их, рассказав о цели своей экспедиции на Лобнор. Посланцы отправились обратно, оставив для наблюдения нескольких людей и передав запрет экспедиции следовать дальше. Впрочем, это не особенно огорчило нашего героя, поскольку в окрестностях обнаружилось много зимующих птиц и фазанов.

«Каждый день к нам приежают под каким-нибудь предлогом аньджаны (сарты), а на той стороне Хайду-гола стоит их пикет, конечно, для наблюдения за нами. К счастью, наш проводник Тохта-ахун удрал тихомолком ночью, иначе ему не миновать бы смерти. Местные тургоуты, как всегда, довольны нашим посещением, хотя и сильно боятся сартов. Посетителей монголов каждый день бывает множество, но все они изгоняются. Стрельба фазанов в лет производит удивительное впечатление на монголов, которые часто издали следят, как я охочусь…

Делать съемку крайне трудно; нужно было быть чрезвычайно осторожным, так как с нами вместе ехало шесть аньджанов. Я делал только главные засечки дорогою, отставая, как будто по нужде. При всем том не мог сделать засечку на Кара-шар, так как сарт, указавший нам место этого города, не отставал потом от нас; притом мы вскоре въехали в небольшие холмы, откуда уже нельзя было сделать засечки. Вообще нам сильно не доверяют; всех сбивает с толку наше намерение идти на Лобнор, а не в какие-либо населенные местности. Чтобы не давать повода подозрениям, я отказался, по предложению тех же сартов, идти в Кара-шар и направился прямо в Курлю. Сколько впоследствии посыплется на меня нареканий за то, что я не зашел в Кара-шар! И как легко будет упрекать людям, сидящим в теплом кабинете!!!»

Простояв семь дней в Хара-Мото, экспедиция получила, наконец, разрешение идти в город Корла (но не в Карашар), через который лежал путь на Лобнор. В Корле путешественникам выделили дом и караул под предлогом охраны, но на самом деле для того, чтобы не допускать к ним никого из местных жителей, крайне недовольных правлением Якуб-бека. В город их не пускали, прикрываясь гостеприимством, но вместе с тем не давая возможности осмотреть окрестности и увидеть жизнь местных жителей.

«Так было во время нашего шестимесячного пребывания во владениях Якуб-бека, или, как его подданные называли, „Бадуалета“. Только впоследствии, на Тариме и Лобноре, нам удавалось изредка тихомолком выведать кое-что у местных жителей, которые были вообще к нам расположены, но боялись явно выказывать такое расположение. От таримцев же мы узнали, что в Корла, с окрестными деревнями, считается до 6000 жителей обоего пола. Сам город состоит из двух частей, обнесенных глиняными стенами: старого, населенного торговцами, и новой крепости, в которой живут только войска. Последних во время нашего посещения Корла было очень мало: все ушли в город Токсум, где Якуб-бек, под личным своим надзором, возводил укрепления против китайцев.

На следующий день по прибытии в Корла к нам явился один из приближенных Бадуалета, некий Заман-бек, бывший русский подданный, выходец из города Нухи в Закавказье и, кажется, армянин по происхождению. Этот Заман-бек, состоявший некогда даже на русской службе, отлично говорил по-русски и с первых слов объявил, что прислан Бадуалетом сопутствовать нам на Лобнор. Покоробило меня при таком известии. Знал я хорошо, что Заман-бек посылается для наблюдения за нами и что присутствие официального лица будет не облегчением, но помехой для наших исследований. Так и случилось впоследствии. Впрочем, Заман-бек лично был к нам весьма расположен и, насколько было возможно, оказывал нам услуги. Глубокою благодарностью обязан я за это почтенному беку. С ним на Лобноре нам было гораздо лучше, нежели с кем-либо из других доверенных Якуб-бека, конечно, настолько, насколько может быть лучше в дурном вообще».

Заман-бек довел до сведения Пржевальского мнение своего господина о том, что русские якобы помогают враждебным ему китайцам вплоть до присутствия русских офицеров в китайкой армии — тем самым отвечают черной неблагодарностью уважаемому беку, который из дружеского расположения к русским несколько раз отклонял весьма заманчивые предложения англичан о сотрудничестве. Больше того, Заман-бек настоятельно рекомендовал Пржевальскому написать генералу Кауфману, намекая, что без этого Якуб-бек не даст ему пройти на Лобнор. Пржевальский письмо написал, призывая генерала подтвердить, что слухи о помощи русских китайцам — «чистейший вздор»[72]. Нет, далеко не только исследовательские цели преследовала экспедиция!

Наконец 4 ноября 1876 года русским было дано разрешение выступить к Лобнору. Кроме путешественников, с Заман-беком ехали еще несколько попутчиков. Заман-бек, получивший задание скрывать от Пржевальского любые значимые в военном отношении вещи, фактически вел экспедицию как под конвоем, в атмосфере подозрительности и обмана — например, местным жителям было строго запрещено разговаривать с иноземцами.

«Тяжело было подобное притворство, в особенности, когда дело шло о горячих научных вопросах. Про самую пустую вещь мы не могли справедливо узнать, не видевши собственными глазами. Нас подозревали и обманывали на каждом шагу. Местному населению запрещено было даже говорить с нами, не только что входить в какие-либо другие сношения. Выходило, что мы шли под конвоем; наши спутники были шпионы — не более. Заман-бек часто, видимо, тяготился подобным положением, но не мог, конечно, изменить свое поведение относительно нас. Впоследствии, на Лобноре, когда к нам уже присмотрелись, прежняя подозрительность немного исчезла, но сначала полицейский надзор был самый строгий. Даже каждую неделю являлся гонец от Бадуалета или Токсобая „узнать о нашем здоровье“, как наивно сообщал нам Заман-бек.

По всему видно было, что наше путешествие на Лобнор не по нутру Якуб-беку, но он не мог отказать в этом генералу Кауфману. Ссориться с русскими для Бадуалета теперь было нерасчетливо ввиду близкой войны с китайцами. Вероятно, для того чтобы заставить нас отказаться от дальнейшего путешествия, нас повели к Тариму самой трудной дорогой, идя которою, пришлось переправляться вплавь через две довольно большие и глубокие речки: Конче-дарья и Инчикек-дарья. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть, как легко могли мы обойти по правому берегу первой реки, не делая дважды напрасной переправы. В данном случае, вероятно, нас хотели запугать трудностью переправы вплавь, при морозах, достигавших −16,7 °C на восходе солнца».

Обе переправы, через Конче-Дарью и Инчике-Дарью, прошли благополучно. Чтобы попасть на Лобнор, путешественники должны были первоначально идти на юг в каменистую, почти лишенную растительности долину Тарима[73], расстояние до которого от Корла составляло 86 верст. Местность первоначально представляла собой волнистую равнину, покрытую галькой или гравием и вовсе лишенную растительности. За этой каменистой полосой расстилались пустыни Тарима и Лобнора — глинистые солончаки или песчаники, дикие и бесплодные. Пржевальский отмечает, что местная пустыня даже хуже Алашаньской, принесшей ему немало бед в предыдущей экспедиции.

После переправы через Конче-Дарью и Инчике-Дарью экспедиция вышла к реке Тарим. «На Тарим мы вышли там, где в него впадает Уген-дарья[74], имеющая сажен 8–10 ширины. Сам же Тарим является здесь значительной рекой, сажен 50 или 60 ширины, при глубине не менее 20 футов. Вода здесь светлая, течение весьма быстрое. Река идет одним руслом и достигает здесь самого высокого поднятия к северу. В дальнейшем течении Тарим стремится к юго-востоку, а затем почти прямо к югу и, не доходя Лобнора, впадает сначала в озеро Кара-Буран.

У местных жителей описываемая река всего реже известна под именем Тарима. Обыкновенно ее называют Яркенд-дарья, по имени Яркендской реки, наибольшей из всех, дающих начало Тариму. Последнее название, как нам объясняли, происходит от слова „тара“, т. е. пашня, так как воды Яркендской реки в верхнем ее течении во множестве служат для орошения полей».

По берегам Тарима, справа и слева, рассыпались болота и озера. Те и другие, чаще всего имели искусственное происхождение и были вырыты для рыбной ловли и выпаса скота, которому тростник служил единственным кормом в этом безлесном краю. По всему правому берегу реки, невдалеке от русла, невысокими холмами тянулись голые сыпучие пески до самого его впадения в озеро Кара-буран. Затем песчаные дюны уходили вверх по реке Черчен-дарья и продолжались на юго-запад почти до города Керии. По берегу самого Тарима, его притоков и рукавов растительность была, к сожалению исследователей, очень бедна, — тростники, рогоз, узкая кайма зарослей тогрука[75].

«Вообще трудно представить себе что-либо безотраднее тогруковых лесов, почва которых совершенно оголена и только осенью усыпана опавшими листьями, высохшими, словно сухарь, в здешней страшно сухой атмосфере. Всюду хлам, валежник, сухой, ломающийся под ногами тростник и солевая пыль, обдающая путника с каждой встречной ветки. Иногда попадаются целые площади иссохших тогруковых деревьев, с обломаными сучьями и опавшей корой. Эти мертвецы здесь не гниют, но мало-помалу разваливаются слоями и заносятся пылью.

Как ни безотрадны сами по себе тогруковые леса, но соседняя пустыня еще безотраднее. Монотонность пейзажа достигает здесь крайней степени. Всюду неоглядная равнина, покрытая, словно громадными кочками, глинистыми буграми на которых растет тамарикс. Тропинка вьется между этими буграми — и ничего не видно по сторонам; даже далекие горы на севере чуть-чуть синеют в воздухе, наполненном пылью, как туманом. Нет ни птички, ни зверя; только кое-когда встречается красивый след робкого джейрана…»

Животный мир этого места тоже был беден — и по количеству, и по разнообразию видов. За исключением кабанов и зайцев, все остальные животные встречались редко и в целом не особенно отличались от встречающихся на Тянь-Шане и в среднеазиатских пустынях, в которых Пржевальский уже побывал. Исключение составлял лишь дикий верблюд, добыть экземпляр которого для коллекции стало для Пржевальского основной задачей. Однако, как оказалось, в пустынях Лобнора, в том числе в долине Тарима, охота на зверей представляла огромные трудности — в первую очередь из-за того, что местность была бедна животными и встретить их было непросто. Больше всего водилось кабанов, местами встречались тигры и маралы. Кабан и тигр держались в тростниках; марал частично там же, частью в тогруковых лесах и колючих зарослях. Убить кабана было делом сложным, так как охотник плохо видел цель, а шум от его передвижений был слышен за несколько сотен шагов.

Тигров в некоторых местах, по свидетельству Пржевальского, водилось много, «почти как у нас волков». Однако охота на них, в том числе с применением отравленной приманки, как и в прошлых экспедициях, оказалась неудачной. «Словом, во все время своих прежних путешествий я нигде не встречал местности, более непригодной для охоты, как долина Тарима. В течение целого месяца мы вшестером не убили никого, я сам даже и не видал ни одного зверя». Для такого истового охотника за этими скупыми строками слышно горькое разочарование.

Даже птиц на Тариме оказалось до странности мало, хотя лесная местность и теплый климат должны бы были привлекать сюда многих пернатых на зимовку. Но такому явлению мешала весьма важная причина — отсутствие корма. «За исключением джиды[76], и то сравнительно не обильной, здесь нет ни одного кустарника, нет также и трав со съедобными семенами. Рыба же, моллюски и другие мелкие животные болот или озер зимой большей частью недоступны птицам. Вот почему на Тариме не зимуют ни водяные, ни голенастые, хищников также очень мало; из певчих обилен на зимовке лишь один вид — Turdus atrogularis (чернозобый дрозд); из голубиных встречено зимой три вида, но не на Тариме, а в оазисе Чархалык, верстах в 40 к юго-востоку от озера Кара-буран». Из рыб, как в Тариме, так и в самом Лобноре, водилось всего два вида, составлявших основной рацион местных жителей.

Население начало встречаться вниз по Тариму от устья Уген-Дарьи и подразделялось на две народности: таримцев или куракульцев, и собственно лобнорцев или каракурчинцев. По рассказам местных жителей, собранных Пржевальским, обитатели Тарима жили первоначально на озере Лобнор и рассеялись по Тариму лет сто назад из-за уменьшения количества рыбы в самом озере и частых грабежей калмыков (ойратов)[77]. Пржевальский отмечает, что за счет большого количества беглых (а может, и ссыльных) из различных местностей Восточного Туркестана внешний вид местных жителей самый разнообразный:

«Нынешние таримцы, несомненно, принадлежащие арийскому племени, отличаются крайним разнообразием своих физиономий. Здесь можно встретить типы сартов, киргизов, даже тангутов, иногда перед вами является совершенно европейская физиономия; изредка попадается и монгольский тип. В общем, все жители Тарима отличаются бледным цветом лица, впалой грудью и вообще несильным сложением. Роста мужчины среднего, часто высокого; женщины малорослее. Впрочем, женщин мы видали редко.

Если нам иногда и случалось заходить в обиталище таримца, то местные барышни и дамы тотчас пускались на уход, пролезая, словно мыши, сквозь тростниковые стены своих жилищ. Наш спутник Заман-бек, имевший более нас возможность видеть и изучать прекрасный пол на Тариме, сообщал не особенно лестные отзывы о тамошних красавицах, за исключением лишь одной блондинки, встреченной в деревне Ахтарма. Эта блондинка, среди своих черноволосых и черноглазых соотечественниц являлась аномалией и, по всему вероятию, была оставшимся souvenir’ом, после посещения этих местностей в 1862 г. партией русских староверов, о чем речь впереди».

Вообще у Пржевальского ссылка на «арийский тип» встречается не раз. Поскольку путешественник жил задолго до того, как Адольф Гитлер выдумал миф о превосходстве арийской расы, отметим, что это определение вообще было распространено в научной среде того времени. Кстати, как ученый Пржевальский был куда ближе и объективнее тогдашних европейских расологов в определении «арийского типа» — современные генетические исследования это подтверждают.

После того как экспедиция прибыла на Тарим, путники добрались до деревни Ахтармы, самого большого из всех таримских и лобнорских селений, где располагалась ставка управителя Тарима — некоего Азлям-ахуна. В Ахтарме исследователи пробыли восемь дней, в надежде добыть тигра, которых по рассказам местных охотников здесь водилось много. Однако им это не удалось, и они лишь приобрели три тигровых шкуры в коллекцию. (Можно представить, как это злило Пржевальского!)

Из Ахтармы путь экспедиции лежал вниз по Тариму. Унылый характер местности не менялся. Весьма непросто было идти с верблюдами по зарослям густого колючего кустарника, или тростника, жесткие корни, словно железная щетка, ранили до крови верблюжьи ноги. Спутники экспедиции продолжали выполнять наказ Якуб-бека и Токсобая, скрывая от Пржевальского и его товарищей удобные переправы и распространяя дикие сплетни о русских.

«Отойдя всего 7 верст от места ночлега, мы пришли к рукаву Тарима, очень глубокому и сажен 25 шириной. Через этот рукав необходимо переправляться, что совершенно невозможно теперь, когда по утрам бывают двадцатиградусные морозы. Дождаться же пока река замерзнет, очень долго, так как днем всегда бывает тепло. До сих пор нас уверяли, что после Инчике-дарьи переправы вплавь уже не будет более, а Тарим перейдем по льду. Настоящую переправу скрывали, не желая, чтобы мы оставались где-либо долгое время. Опять, в самых резких выражениях, я выговаривал Заман-беку, что этот случай и десятки ему подобных… Несомненно, что виною всему сам Якуб-бек и Токсобай. По их, конечно, приказанию, нас ведут самой скверной дорогой и постоянно во всем обманывают. Притом же с Заман-беком едет целая орда; у жителей продовольствие (бараны, мука и пр.) и вьючный скот берутся даром. Все зло, следовательно, в том, что с нами едет Заман-бек. Дорогой вся эта ватага отправляется вперед, травит ястребами зайцев, поет песни. На ночевках вместе с посетителями собирается всегда человек 20; пять раз в день во все горло орут молитвы. Понятно, что при таких условиях невозможно увидать, не только что убить какого-либо зверя. Если бы не громадная важность исследования Лобнора в географическом отношении, я бы вернулся назад. За дикими верблюдами можно было бы сходить и из Цайдама. Не раз уже чуть-чуть не срывалось у меня [желание] обругать всю эту сволочь, этих мерзавцев, но я сдерживался во имя исследования Лобнора».

Величина каравана замедляла его движения и это добавляло путешественнику раздражения.

«Большая сравнительно экспедиция, какова теперь наша, не только бесполезна, но даже вредна в пустынях Азии. Опытом я убеждаюсь теперь в этом. С таким караваном, как теперь у нас, 24 верблюда, из них 18 вьючных, невозможно ни скоро идти, ни останавливаться в удобных местах. Идеальная экспедиция в Азии должна состоять из 6 человек: начальник, его помощник и четыре казака. Лишние люди — напрасная обуза. Дело тут не в количестве, а в качестве. При 6 казаках важны только ночные караулы, но их можно отменить, имея хороших собак. Движение большого каравана медленно потому, что при всех переправах или вообще трудных местах приходится тратить несравненно больше времени, нежели с караваном небольшим; верблюды чаще отрываются и т. п. В Тибет я не возьму с собой более 4 человек».

Переправившись на плоту через Кюк-Ала-Дарью, рукав Тарима, караван шел небольшими переходами возле селений. Не без помощи Заман-бека и его свиты местное население было настроено, мягко говоря, настороженно. Иноземцы, переносящие трудности пути из желания посмотреть новую страну и собрать растения и шкуры животных. Нет, в это решительно невозможно поверить! Поэтому путешественников или избегали, или пытались обмануть, украдкой что-то выведать. В общем, атмосфера царила напряженная. Единственным человеком, через которого Пржевальский мог что-либо узнать о стране, был Заман-бек, но он плохо знал местный язык, да и его норовили обмануть, подозревая в том, что он «продался» русским.

Для еды во время пути путешественникам доставляли баранов, которые отбирались даром у местных жителей. С них не брали денег за этих баранов, несмотря на все настояния Пржевальского (впоследствии, чтобы отплатить за пропитание, он подарил беднейшим жителям Лобнора сто рублей). На Тариме же жителям запрещали брать деньги за продовольствие, так как местный ахун официально объявил русским, что у него нет бедных.

Ноябрь в пустынях Тарима выдался ясный и теплый (днем температура всегда держалась выше нуля), хотя ночные морозы достигали −21,4°, но днем всегда было тепло в ясную тихую погоду.

«Случалось, что на солнечном пригреве иногда пролетала муха, а 7-го числа мы еще видели стрекозу. Погода постоянно была превосходная, ясная. С восходом солнца температура повышалась быстро, но так же быстро падала вечером. Температура почвы, даже в конце месяца, доходила до +2° на глубине 2 футов, на 1 фут было −0,2°; сверху земля промерзала только на 2–3 дюйма, притом днем опять немного оттаивала. То же было и с водою. Болота и озера замерзли окончательно только к концу ноября. Река Тарим и даже его рукава были в это время еще совершенно свободны от льда; хотя по утрам шла небольшая шуга, но днем она растаивала. Ветров было крайне мало, и то лишь слабые, обыкновенно же погода стояла тихая. Сухость воздуха была чрезвычайно велика. Дождя или снега не падало ни разу. По ночам, в долине Тарима, по болотам, тростник и кустарники постоянно покрывались инеем, который сходил лишь часам к десяти утра. Хотя ветров сильных вовсе не было, но воздух был постоянно наполнен пылью, как туманом. Далекие горы на севере, даже в более прозрачные дни, только неясно синели».

9 декабря экспедиция вышла на берег Тарима. Предстояла переправа на плоту. Однако вечером перед переправой произошел случай, который снова показывает нам характер нашего героя.

«Перед вечером я поехал с казаком Бетехтиным на другую сторону Тарима охотиться за фазанами. Лодка была, как и все суда на Лобноре, из выдолбленного ствола тогрука. Вместе с нами в лодку был взят и Оскар (собака. — О. П.). Переехали хорошо, но у противоположного берега наехали на бревно; начали с него сниматься — лодка опрокинулась, и мы полетели в воду, окунувшись с головой. Оскар выплыл тотчас же на берег, мы же ухватились за обернувшуюся лодку, и нас понесло вниз по течению. Начало относить на средину; между тем, казаки на противоположном берегу, не имея лодки, не могли подать нам помощи. Лодка, за которую ухватился я с казаком, от неравновесия тяжести начала вертеться, и с каждым ее поворотом мы окунались в воду. Тогда я бросил лодку и поплыл к берегу, до которого, правда, было не более 10 или 12 шагов, но на мне, кроме теплого одеяния, были надеты ружья, сумка и патронташ. Однако опасность придала силы — я доплыл до берега и вылез на него. Казак же, не решившись плыть, влез на лодку, и его несло по течению. Между тем, услыхали в деревне, и прибежавшие жители бросили Бетехтину веревку, за которую вытащили его на берег. Затем мы, уже на плоту, переплыли обратно на свой берег. Тотчас мокрое платье было снято, я вытерся спиртом и напился горячего чаю. Затем, переодевшись, отправился, но уже на своем берегу, за фазанами, чтобы согреться хорошенько ходьбою. Конечно, не особенно приятно попасть в воду в декабре, но зато я первый купался в Тариме!»

Погода за все время пути по Тариму, то есть до первой половины декабря, стояла отличная — ясная и теплая (это по мнению Пржевальского — многим из нас так бы точно не показалось). Ночные морозы доходили до 22,2 °C, но лишь только показывалось солнце, температура быстро повышалась, так что в полдень в первый раз ниже нуля (в тени) опустилась лишь 19 декабря. К этому времени, замерз и Тарим, хотя и не сплошь. Ветры дули лишь изредка и слабые; воздух был осенью сухой и постоянно наполнен пылью, как туманом. Ни снега, ни дождя. По словам местных жителей, снег на Тариме и Лобноре выпадал как редкость — раз или два в три-четыре зимы — и при этом лежал лишь несколько дней.

* * *

Вскоре после переправы путникам встретился небольшой глиняный форт. Однако от него экспедиция направились не на Лобнор, до которого уже было недалеко, а прямо на юг, в деревню Чархалык, заложенную лет тридцать назад ссыльными, а частью добровольными переселенцами из Хотана[78].

«Верстах в трехстах к юго-западу от Чархалыка на р. Черчен-дарья. лежит небольшой город Черчен[79], правитель которого ведает Чархалыком. От Черчена далее к юго-западу десять дней пути до большого оазиса Ная [Пия] (900 дворов), откуда через три дня приезжают в город Керия[80], имеющий, как нам сообщили, до трех тысяч домов. Из Керии, через город Чжира, путь лежит в Хотан. Последний, равно как Керия и Черчен, находится в зависимости от Якуб-бека кашгарского. В одном дне пути от Керии в горах добывают золото. Золотые рудники находятся также в пяти переходах от Черчена, в верховьях Черчен-дарьи. Здесь, как нам говорили, ежегодно добывают около шестидесяти пудов золота, поступающего в казну Якуб-бека.

На том месте, где ныне расположен Чархалык, видны развалины глиняных стен старинного города, который нам называли Оттогуш-шари. Эти развалины имеют около трех верст в окружности; впереди главной стены были выстроены сторожевые башни. Кроме того, в двух днях пути от Чархалыка к Черчену лежат, как нам сообщали, развалины другого города — Гас-шари. Наконец, близ Лобнора мы нашли остатки третьего города, весьма обширного. Это место зовется просто Коне-шари, т. е. старый город.

Город, несомненно, весьма древний, так как время сильно уже поработало над ним. Среди совершенно голой равнины лишь кое-где торчат глиняные остовы стен и башен. Большей частью все это занесено песком и мелкой галькой. Город, вероятно, был обширный, так как площадь, занимаемая развалинами, пожалуй, имеет верст пятнадцать в окружности. Могильная тишь царит теперь на этом месте, где некогда кипела людская жизнь, конечно, со всеми ее страстями, радостями и горестями. Но все прошло бесследно, как мираж, который один играет над погребенным городом… От местных жителей мы не могли узнать никаких преданий о всех этих древностях»[81].

К лучшим результатам привели расспросы относительно давнего пребывания русских староверов на Лобноре. О них рассказывали люди, видевшие собственными глазами пришельцев, явившихся в эту глушь Азии, вероятно, искать обетованную страну — Беловодье[82]. Первая партия, всего из десяти человек, пришла на Лобнор в 1861 году. Осмотрев местность, двое из переселенцев вернулись обратно, но через год явились большой партией в 160 человек. Здесь были, кроме мужчин, женщины и дети. Все ехали верхом и на вьючных лошадях везли свою поклажу. Мужчины большей частью были вооружены кремневыми ружьями. Некоторые из партии умели исправлять эти ружья и делать новые; были также плотники и столяры. Дорогой русские ловили рыбу и стреляли кабанов. Люди эти остались в памяти местных жителей как смелые и трудолюбивые. Некоторые из них поселились на нижнем Тариме, близ нынешнего форта, выстроили себе тростниковые жилища и провели в них зиму. Другие же расположились в Чархалыке, где построили деревянный дом (или церковь). Дом этот незадолго до приезда Пржевальского только недавно снесло водой при разливе Черчен-Дарьи.

К несчастью, в дороге и на протяжении зимы, большая часть лошадей переселенцев погибла от трудности пути, дурного корма и обилия комаров. Новое место не понравилось пришельцам; дождавшись весны, они решили двинуться дальше. Китайский губернатор Турфана, которому в то время был подчинен Лобнор, приказал дать переселенцам необходимых лошадей и продовольствие, а один из корлинских спутников экспедиции по имени Рахмет-бай рассказал, что провожал обратно русских до урочища Ушак-Тала, лежащего на пути из Карашара в Турфан. Добравшись до последнего, переселенцы отправились в Урумчи. Куда они затем делись, неизвестно, так как вскоре началось дунганское восстание, и собщение с затяньшанским краем было прервано.

* * *

Отдохнув неделю в Чархалыке, Пржевальский оставил здесь большую часть своего багажа и часть людей, а сам с тремя казаками и помощником Федором Эклоном отправился на следующий день после Рождества 1877 года в горы Алтынтаг[83], на охоту за дикими верблюдами, Заман-бек со своими спутниками также остался в Чархалыке, пока его не вызвал Якуб-бек, так как в это время к нему прибыло русское посольство. Нужно ли говорить, что взаимное расположения Пржевальского и Заман-бека оказало влияние на политику Бадаулета и привело к успеху переговоров? В свою очередь, глава миссии капитан Куропаткин получил от Заман-бека сведения об экспедиции, о которой в Петербурге давно не было известий.

Теперь в караване было только 11 верблюдов и верховая лошадь для Пржевальского. На верблюдов были погружены юрта и запас продовольствия на полтора месяца. Проводниками наняли двух лучших охотников Лобнора. По их мнению, охота на верблюдов зимой не предвещала успеха, но Пржевальский был непреклонен: «Дело это нельзя было откладывать до весны; тогда предстояла другая работа — наблюдение пролета птиц».

Хребет Алтынтаг путешественники начали различать еще верст за полтораста — сначала узкой, неясной полосой, чуть заметной на горизонте. После утомительного однообразия долины Тарима и прилегающей к ней пустыни глаз манил далекий горный кряж, который с каждым переходом делался все более и более ясным. Когда же исследователи пришли в деревню Чархалык, то «Алтынтаг явился перед нами громадной стеной, которая далее к юго-западу высилась еще более и переходила за пределы вечного снега».

Обследованный экспедицией северный склон Алтынтага оказался не богат животной жизнью. По сообщениям местных, зверей было намного больше на высоком плато, по южную сторону описываемых гор, в особенности под горами и в горах Чаментаг. В течение сорока дней охотничий отряд Пржевальского прошел у подножия Алтынтага и в самих этих горах ровно пятьсот верст (!), но за все это время встретили, и то случайно, лишь одного дикого верблюда.

15 января Пржевальский записал в своем дневнике: «Сегодня исполнилось десятилетие моей страннической жизни. 15 января 1867 г., в этот самый день, в 7 часов вечера, уезжал я из Варшавы на Амур. С беззаветной решимостью бросил я тогда свою хорошую обстановку и менял ее на туманную будущность. Что-то неведомо тянуло вдаль на труды и опасности. Задача славная была впереди; обеспеченная, но обыденная жизнь не удовлетворяла жажде деятельности. Молодая кровь била горячо, свежие силы жаждали работы. Много воды утекло с тех пор, и то, к чему я так горячо стремился, — исполнилось. Я сделался путешественником, хотя, конечно, не без борьбы и трудов, унесших много сил…»

В тот день судьба поднесла Пржевальскому подарок, который был его достоин, — отряд встретил, наконец, дикого верблюда.

«Стоянка была в эту ночь в горном ущелье на высоте 10 000 футов, утром стоял мороз −17° и дул восточный ветер. Все верблюды были уже завьючены, и их начали связывать в караван, как вдруг один из казаков заметил, что шагах в 300 от нас ходит какой-то верблюд. Думая, что это один из наших вьючных, тот же казак закричал другим, чтобы они поймали ушедшего и привели его к каравану. Между тем, осмотревшись кругом, казаки увидели, что все наши одиннадцать верблюдов налицо. Ходивший вдали, несомненно, был дикий, шедший вниз по ущелью; увидав наших верблюдов, он побежал к нам рысью, но, заметив вьюки и людей, сначала приостановился, а потом в недоумении начал отбегать назад. „Верблюд, дикий верблюд“, — закричали мне разом все казаки. Я схватил бывший уже за спиною штуцер Ланкастера и выбежал вперед. Дикий гость в это время был уже на расстоянии около 500 шагов и, остановившись, смотрел в нашу сторону, все еще не поняв, в чем дело. Несколько мгновений я медлил стрелять, хорошо зная, что на таком расстоянии в холод, да притом как раз против солнца, невозможно попасть даже в большую цель. В это время дикий верблюд отбежал еще несколько десятков шагов и снова остановился. Далее медлить было невозможно. Осторожный зверь, несомненно, ушел бы без выстрела. Я спустил курок, поставив прицел на 500 шагов, и пуля сделала рикошет, не долетев до цели; вторая пуля, пущенная в бег, опоздала. Верблюд кинулся со всех ног, — только мы его и видели. Пробовал я с казаком погнаться на лошади, но это ни к чему не привело. Не только дикий, но и домашний верблюд, бегают шибче хорошего скакуна; наши же две клячи едва волокли ноги. Так и ушел от нас редчайший зверь. Притом экземпляр был великолепный: самец средних лет, с густой гривой под шеей и высокими горбами. Всю жизнь не забуду этого случая!»

Из других зверей охотники добыли только кулана и самку яка. Вообще поход, как и вся экспедиция, выдался неудачным. Мороз стоял до −27 °C. Топлива было мало, а на бесплодном высокогорье охотники не могли добыть себе хорошего мяса и принуждены были некоторое время питаться зайцами. На местах остановок рыхлая, глинисто-соленая почва мигом разминалась в пыль, которая толстым слоем ложилась везде в юрте. Охотники не умывались по целой неделе и были грязны до невозможности.

Проведя неделю возле ключа Чаглык и сделав здесь определение долготы и широты, Пржевальский с неохотой принял решение вернуться на Лобнор наблюдать пролет птиц, время которого уже приближалось. Двое проводников-охотников должны были вернуться опять в горы и искать дикого верблюда, за шкуру которого Пржевальский назначил цену в сто рублей — в пятьдесят раз больше той, по которой местные охотники продавали верблюжьи шкуры, если им удавалось добыть это животное.

Такая щедрость сработала: «Охотники, отправленные на поиски дикого верблюда, вернулись на Лобнор только 10 марта, но зато с добычей. В окраине Кум-тага они убили самца-верблюда и самку; притом, совершенно неожиданно, приобрели молодого из утробы убитой матери. Этот молодой должен был родиться на следующий день.

Шкуры всех трех экземпляров были превосходные; сняты и препарированы как следует. Этому искусству мы сами обучили посланных охотников. Черепа также были доставлены в исправности.

Через несколько дней я получил еще шкуру дикого верблюда (самца), убитого на нижнем Тариме. Этот экземпляр был, немного хуже первых, так как, живя в более теплой местности, уже начал линять; притом его и обдирали неумеючи.

Нечего и говорить, насколько я был рад приобрести, наконец, шкуры того животного, о котором сообщал еще Марко Поло, но которого до сих пор не видал ни один европеец».

Глава седьмая. Успехи и неудачи

Загадка озера Лобнор и весенний пролет птиц. — Местные арии. — Возвращение в Корлу. — Встреча с Якуб-беком. — Русские газеты. — На Дунай или на Брахмапутру? — Лето на Юлдусе. — Решение продолжать. — Досадная болезнь. — Смерть Якуб-бека и междоусобица в Йеттишаре. — Возвращение на Зайсанский пост. — Томительная зима в Зайсане. — Известие о смерти матери. — Приказ возвращаться.

В первых числах февраля экспедиция пришла на Лобнор, по дороге миновав озеро Кара-Буран («Черная буря»), разливающееся из устья Тарима.

«По рассказам туземцев, описываемое озеро лет тридцать назад было глубже и гораздо чище. С тех пор Тарим начал приносить меньше воды, озеро мелеть, а тростники размножаться. Так продолжалось лет двадцать, но теперь уже шестой год как вода в Тариме снова прибывает и, не имея возможности поместиться в прежней, ныне заросшей тростником рамке озера, заливает его берега. Таким образом, весьма недавно образовалась полоса чистой воды, протянувшаяся вдоль всего южного берега Лобнора. Здесь на дне видны корни и стволы некогда росшего на суше тамариска; притом глубина большей частью только 2–3 фута, изредка 4–6 футов; от берега шагов на триста, даже на пятьсот, не глубже одного фута. Такое же мелководье встречается и по всему Лобнору; только местами, в омутах, и то изредка, можно встретить глубину в 10, иногда 12–13 футов. Вода везде светлая и пресная»[84].

Уже из описаний Пржевальского становится понятна загадка Лобнора — озеро изменчиво и может быстро мелеть или менять очертания. Современный путешественник уже не найдет его точно в том месте, где его наблюдали члены экспедиции: Лобнор времен Пржевальского обмелел, Тарим изменил свое русло и разлился в другом месте. Этим объясняется, почему Лобнор помещался на разных картах в самых разных местах.

В этот приход экспедиция не только наблюдала весенний пролет птиц, но и исследовала нижнее течение реки Яркенд-Тарим. Местность вокруг Лобнора была населена таримцами или кара-курчинцами, как называет их Пржевальский, жившими в 11 деревнях вокруг озера общей численностью до 300 человек. Далее Пржевальский высказывается, как сейчас принято говорить, крайне неполиткорректно, можно даже сказать, расистски, но при этом полностью противореча современным последователям «чистоты арийской расы». Это очень забавно, поэтому приведу отрывок из его рассуждений о таримцах:

«Относительно наружного типа каракурчинцы, так же, как и обитатели Тарима, представляют смесь различных физиономий, между которыми иные напоминают монгольскую породу. В общем, все-таки господствует тип арийского племени, хотя далеко не чистый. Сколько я мог заметить, характерными чертами каракурчинцев служат: средний и малый рост; слабое телосложение со впалой грудью; сравнительно небольшая голова, правильный, недлинный череп; выдающиеся скулы и острый подбородок; малая борода вроде эспаньолки, еще меньшие усы и баки; вообще слабый рост волос на лице; часто толстые, как бы вывороченные, губы; наконец, темный цвет кожи, отчего, быть может, произошло и само назнание каракурчинцы (кара-кошун), т. е. черный кошун.

Плывя вниз по Тариму, узкому и извилистому, по берегам же обросшему огромными тростниками, путешественник вдруг видит на берегу реки три, четыре лодки, а за ними небольшую, свободную от тростника площадку, на которой тесно стоят несколько квадратных загородей из тростника. Это деревня. Жители, завидев незнакомого человека, попрятались и украдкой выглядывают сквозь тростниковые стены своих жилищ. Заметив же гребцов из своих и своего начальника, вылезают к берегу и помогают причаливать лодке. Выходишь на берег и осмотришься кругом. Везде болото, тростник — и больше ничего; клочка нет сухого. Дикие утки и гуси полощутся возле самого жилья, а в одной из таких деревень, чуть не между самими постройками, спокойно рылся в болоте старый кабан.

Идем в само жилище. Это — квадратная загородка из тростника, который один служит материалом для всей постройки; даже столбы, по углам и в середине фасов, сделаны из тростника, связанного в снопы. Тот же тростник настлан на земле и служит хотя малой покрышкой болотистой почвы — по крайней мере, сидишь не прямо на грязи. В некоторых жилищах я встречал еще в половине марта зимний лед под тростником на полу. Каждый фас описываемого жилья имеет сажени три в длину; с южной стороны проделано отверстие для входа; крыша настлана также тростником, но до того плохо, что не слишком защищает даже от солнца, не только что от непогоды. Таковы также и стены; во время бури ветер проходит сквозь них не труднее, чем и через заросли камыша вообще.

Посредине жилья выкопана небольшая яма для огня. Топливом служит тот же тростник. Вообще, это растение приносит неоцененные услуги жителям Лобнора, доставляя материал для построек и топлива; кроме того, молодые весенние побеги тростника употребляются в пищу, а метелки осенью собираются для постели. Наконец, из этих же метелок летом некоторые, впрочем, уже более цивилизованные, лобнорцы, вываривают темную, тягучую массу сладкого вкуса, употребляемую как сахар.

Для наглядности быта описываемых людей сделаю список имущества того семейства, в жилье которого я провел целые сутки, ожидая, пока утихнет буря. Вот этот инвентарь: две лодки и несколько сеток вне дома; внутри его: чугунная чаша, добытая из Корла, топор, две деревянные чашки, деревянное блюдо, черпалка и ведро — самоделки из тогрука; ножик и бритва у хозяина; несколько иголок, ткацкий станок и веретено у хозяйки; платье у всей семьи на себе; две холстины из кендыря, несколько связок сушеной рыбы — и только. Железные вещи, как-то: топоры, ножи, бритвы, работаются в Чархалыке и могут служить образцом орудий чуть не железного века; даже топор без отверстия для ручки, которая насажена сбоку в загнутые бока топорища.

Бедный и слабый физически, каракурчинец беден и нравственно. Весь мир его понятий и желаний заключен в тесные рамки окружающей среды, вне которой этот человек ничего не знает. Лодки, сеть, рыба, утки, тростник — вот те предметы, которыми только и наделила несчастного мачеха-природа. Понятно, что при такой обстановке, притом без влияния извне, невозможно развитие ни умственное, ни нравственное. Тесный круг понятий каракурчинца не переходит за берега родного озера; остальной мир для него не существует. Вечная борьба с нуждой, голодом, холодом наложила печать апатии и угрюмости на характер несчастного: он никогда почти не смеется. Умственные способности также не идут далее того, сколько нужно, чтобы поймать рыбу или утку, да исполнить другие житейские заботы. Иные даже считать не умеют далее сотни, быть может, и того менее. Впрочем, некоторые из лобнорцев, более цивилизованные, достаточно хитры и плутоваты в обыденных случаях жизни….

Магометанская религия, которую исповедуют все каракурчинцы, слабо укоренилась между ними. По крайней мере, я ни разу не видал совершения намаза, да и во всем Лобноре нет ни одного ахуна. Молитвы при обрезании, браке и погребении совершает, часто заочно, грамотный сын местного правителя…

В брак женщины вступают лет в 14–15; мужчины в том же возрасте или немного старше. Впрочем, просватывание совершается гораздо раньше, когда жених и невеста имеют еще не более десяти лет. За невесту платится ее родителям замечательный калым, т. е. выкуп: 10 пучков кендырного волокна, 10 связок сушеной рыбы и сотня или две уток. Распутство сильно наказывается, но муж может прогнать свою жену и взять себе другую. По смерти мужа, жена поступает к его брату или кому-либо из близких родственников покойного. Вообще положение женщины еще более тяжелое, нежели мужчины. Правда, жена — хозяйка дома, но над чем хозяйничать, когда почти все имущество или носится на себе, или ежедневно съедается. В отсутствие мужа жена осматривает сети; на ней одной лежит трудная работа приготовления кендырной ткани; жена также помогает мужу собирать тростник для топлива и построек.

Таково житье злополучных лобнорцев, неведомых для всего остального мира и не знающих про него. Сидя в сырой тростниковой загороди, среди полунагих обитателей одной из деревень Кара-курчина, я невольно думал: сколько веков прогресса отделяют меня от моих соседей? И как велика сила человеческого гения, если из подобных людей, каковыми, по всему вероятию, были и наши далекие предки, могли сделаться нынешние европейцы! С тупым удивлением смотрели на меня лобнорские дикари, но не менее того интересовался и я ими. Было слишком много манящего и оригинального во всей окружающей обстановке среди далекого, неведомого озера, в кругу людей, живо напоминавших собою примитивный быт человечества…»

Что ж, те из читателей этой книги, кто читал Д. Дефо и Р. Киплинга, без труда услышат знакомые интонации. Теория эволюции Дарвина пустила глубокие корни в сознании всех образованных людей, причислявших себя к европейской цивилизации и на тот момент воспринималась не просто естественно — такой взгляд на мир ощущался современниками (и, само собой, истовым исследователем Пржевальским, поклонником Ливингстона и прочих первооткрывателей) как строго научный взгляд передового, просвещенного человека. Биография же призвана беспристрастно раскрыть характер этого несомненно великого человека со всеми заблуждениями и предрассудками, свойственными ему и его эпохе, — хотя бы для того, чтобы читающие эти строки ярче ощутили заблуждения и предрассудки современности.

* * *

Весь февраль и первые две трети марта были проведены Пржевальским на берегу Лобнора — и это была шестая по счету весна, посвященная им орнитологическим исследованиям на обширном пространстве Восточной и Средней Азии — от озера Ханка в Маньчжурии до Лобнора в Восточном Туркестане.

Экспедиция поместилась на берегу Тарима, как раз возле западного края самого Лобнора, в одной версте от небольшой деревни Абдаллы, где пребывал лобнорский правитель Кунчикан-бек. Этому старику, весьма живому и деятельному, притом без малейшей седины, было тогда 73 года; одному из его советников исполнилось 91 год, другому — 93 года; оба были еще вполне бодрыми и совершенно здоровыми. Последний (отец проводника экспедиции Эркиджана), будучи страстным охотником и рыболовом, до сих пор подолгу ловил рыбу в холодной весенней воде без всякой простуды.

По своей привычке Пржевальский записывал местные легенды, одна из которых повествовала о бегстве части лобнорцев от какой-то напасти в Керию. Тамошний владетель, подозревая в них злоумышленников, решил испробовать простоту пришельцев. Он велел им подать для угощения два блюда — одно с черными ягодами шелковицы, другое с черными жуками. Лобнорцы стали есть жуков вместо ягод, тогда князь оставил свои подозрения и поселил беглецов в деревне Кагалык близ Керии. С тех пор жителей этой деревни звали «конгузлык» — «жуковые люди».

Едва 3 февраля исследователи достигли берега Лобнора, как встретили появившихся здесь, вероятно, несколькими днями раньше, чаек и лебедей. На следующий день показались первые прилетные турпаны, красноноски и серые гуси, a еще через день — шилохвости, белые и серые цапли. Вслед за этими первыми гонцами, с 8 февраля, начался огромный валовой прилет уток двух пород — шилохвостей и красноносок.

«Целые дни, с утра до вечера, почти без перерыва, неслись стада — все с запада-юго-запада и летели далее к востоку, вероятно, отыскивая талую воду, которой в это время было еще очень немного. Достигнув восточного края Лобнора и встретив здесь снова пустыню, прилетные утки поворачивали назад и размещались по многочисленным, еще закованным льдом, озеркам и заводям Лобнора. В особенности много скоплялось птицы там, где на грязи растут низкие солянки, чего именно всего обильнее и было вблизи нашей стоянки. Сюда каждодневно, в особенности с полудня до вечера, сбирались такие массы уток, что они, сидя, покрывали, словно грязью, большие площади льда, поднимались с шумом бури, а на лету издали походили на густое облако. Без преувеличения можно сказать, что в одном стаде было тысячи две, три, быть может, даже четыре или пять тысяч экземпляров. И такие массы встречались вблизи друг друга, не говоря уже о меньших стайках, беспрестанно сновавших во всех направлениях… Не десятки, не сотни тысяч, но, вероятно, миллионы птиц явились на Лобнор в течение наиболее сильного прилета, продолжавшегося недели две, начиная с 8 февраля…»

Наблюдение весеннего пролета на Лобноре дало ученым новые доказательства тому, что пролетные птицы летят не по кратчайшему меридиональному направлению, а выбирают более выгодные, хоть и окольные пути. Все без исключения стаи, являвшиеся на Лобнор, летели с запада-юго-запада, реже с юго-запада или запада; ни одной птицы не было замечено прямо с юга от гор Алтынтаг. Подобное явление указывало на то обстоятельство, что пролетные стаи, не решались пуститься из Гималаев прямо на север, через высокие и холодные тибетские пустыни, но перелетают эту трудную местность там, где она всего уже.

Осенью, по словам местных жителей, отлет происходил в том же направлении. Нетрудно догадаться, что с началом валового прилета уток, к мальчишеской радости нашего героя, начались и каждодневные охоты за ними.

Однако, как быстро шел валовой прилет птиц на Лобноре, так скоро он и окончился. Озеро снова опустело — по крайней мере, по сравнению с февралем. Зато оставшиеся для гнездования птицы начали уже жить весенней жизнью. Чаще слышались голоса уток и гусей, крик чаек, гуканье выпи и писк лысух; в тростниках по вечерам раздавалось звонкое трещание водяного коростеля (пастушки), но и только; других певцов в болотах Лобнора не было.

Погода стояла относительно теплая для этих мест. В полдень термометр в тени поднимался до +13,6°; на рассвете в первой половине месяца температура падала до −15,3°; во второй же половине февраля не понижалась более чем до −10,6°. Небо большей частью было подернуто легкими, слоистыми или перистыми облаками, а в воздухе, словно туман или дым, стояла постоянная пыль. Тарим в своем низовье вскрылся 4 февраля, но лед на озерах стоял до начала марта, хотя уже в последней трети февраля он весь посинел и едва держался. Растительная жизнь, несмотря на прибывавшее тепло, все еще дремала, как и зимой. Только в самых последних числах марта начали кое-где показываться зеленые ростки тростника, да на тогруке потемнели и надулись цветовые почки. Причиной такого позднего пробуждения растительности была страшная сухость воздуха и периодические холода, наступавшие не только по ночам, но и днем во время сильных ветров.

21 марта 1877 года Пржевальский делает в своем дневнике такую запись: «Сегодня окончил все, что нужно было написать о Лобноре, его жителях, пролете птиц и пр. Легко стало на сердце. Все виденное и испытанное сдано в архив — не забудется. Трудна работа писания во время путешествия, но она безусловно необходима; впоследствии уже бледно явится то, что теперь так еще живо в воображении. Окончательно собрались в дорогу. Завтра идем в Курлю и оттуда в Кульджу… Странно! До Кульджи еще тысячу верст, но раз мы повернули в ту сторону, все пройденное прежде, даже далекая Кульджа, вдруг стала как бы ближе наполовину. Так было и в прошлом путешествии».

Конец марта и первые дни апреля были проведены в долине нижнего Тарима, по пути от Лобнора к Тянь-Шаню. К 10 апреля весенний пролет птиц здесь уже окончился.

Помимо безобидных орнитологических и охотничьих занятий, было у Пржевальского и тайное поручение — глазомерная съемка, бесконечно ценная для русских военных. Съемку эту ему, как и прежде, приходилось делать тайно. Впрочем, Пржевальский подозревал, что Заман-бек все же прознал об этом и непременно донесет своему хозяину Якуб-беку.

25 апреля экспедиция возвратилась в город Корла. За один переход от него навстречу был выслан Якуб-беком чиновник. По прибытии экспедицию разместили в прежнем доме, опять взаперти и под караулом. Все это делалось под предлогом защиты и гостеприимства; путешественникам организовали обильное угощение: плов, суп, чай и засахаренные фрукты. На пятый день Николай Михайлович встретился с самим Якуб-беком, владетелем Восточного Туркестана. Это был маленький толстый человек 56 лет с черной бородой, уже изрядно поседевшей.

«Последний принял нас ласково, по крайней мере, наружно, и все время аудиенции, продолжавшейся около часа, не переставал уверять в своем расположении к русским вообще, а ко мне лично в особенности. Однако факты показывали противное. Через несколько дней после свидания нас, также под караулом, проводили за Хайду-гол и при расставании не устыдились попросить расписку в том, что мы остались всем довольны во время своего пребывания в пределах Джитышара».

Пржевальский подарил Якуб-беку и его приближенным три ружья: двухствольный штуцер американской системы, магазинный штуцер «Henry Martin» на 17 выстрелов (и 200 патронов к нему) и ружье Бердана с тремя сотнями патронов; Заман-беку он подарил свой старый штуцер Ланкастера, с которым проходил всю прошлую экспедицию. Еще пришлось подарить револьвер Кольта правителю Корлы, нейзильберное зеркало и бинокль секретарю Бадаулета.

Несмотря на обильное угощение и ежедневный утренний дастархан (что-то вроде тогдашнего шведского стола), Пржевальского и его товарищей не устраивало положение взаперти. А потому уже 30 апреля в сопровождении неизменного Заман-бека экспедиция выдвинулась из Курли.

В ответ на подарки, сделанные Якуб-беку, Пржевальский получил четыре лошади и десять верблюдов, которые по какой-то причине издохли, едва путники вошли в горное ущелье Балгантай-Гола. Положение в этот момент стало крайне трудным. Вернуться назад уже нельзя, а багаж экспедиции, плод тяжкого труда, бросить было совершенно невозможно. Выбросив все, что только можно, путешественники пешком взошли на плоскогорье Юлдуз. Там экспедиция задержалась, так как идти дальше было попросту невозможно без достаточного количества вьючных животных. Занявшись сбором образцов флоры и фауны, Пржевальский отправил переводчика в Кульджу, чтобы дать знать о трудном положении экспедиции и просить помощи. Одновременно с этим он послал письмо генералу Кауфману и на этот раз мог быть уверен, что письмо не прочтут в дороге.

«На всякое наше требование Якуб-бек неминуемо согласится. В районе моего путешествия, мне кажется, следует теперь же перенести границу на хребет Далын-добол для того, чтобы закрепить в наше владение оба Юлдуса с их превосходными пастбищами, на которых могут свободно усесться многие тысячи калмыков, во всяком случае более тяготеющим к нас, чем к фанатическим мусульманам»[85]. Возможно, именно этим объяснялось упорное стремление Якуб-бека не допустить контактов русских путешественников с местным населением.

«В половине мая, когда мы пришли на Юлдус, растительная жизнь развернулась здесь еще весьма мало. Много было работы солнцу растопить глубокий зимний снег и согреть оледеневшую почву. Не скоро мертвящий холод уступил место благотворному теплу. Не только в мае, но даже и начале июня шла еще здесь борьба между этими Ариманом и Ормуздом».

Эти строки, написанные Пржевальским в своем дневнике между делом, как сравнение, раскрывают нам его поразительную эрудированность, мало совместимую с грубым бытом его путешествий. Знание греко-римской мифологии в то время было для образованного человека обычным, равно как и знание библейской истории — по сути, вся европейская культура пронизана этой символикой и без ее знания считаться образованным человеком было нельзя. Но Ариман и Ормузд — зороастрийские божества, известные в Иране, далеко от родины и сферы интересов Пржевальского. Даже сейчас не всякий наш современник о них знает.

Через три недели явились новые вьючные животные и продовольствие. Только тогда Пржевальский из присланных русских газет узнал, что 12 апреля 1877 года началась Русско-турецкая война. Ожидание этой войны, вызванной поддержкой Россией балканских стран в их борьбе за независимость, давно витало в воздухе, влияло на военно-политическую обстановку и здесь. Англия и Турция объединились против Российской империи в борьбе за влияние в Центральной Азии: Англия со стороны своих британских колоний в Индии, а Турция — за счет своего влияния на мусульманское население в этих краях. Ситуация становилась неприятно неопределенной.

В дневнике Пржевальского от 1 июня 1877 года имеется следующая его запись: «Из газет узнаю, что война с Турцией, наконец, началась. Едва ли она ограничится только двумя государствами. Всего вернее, будет свалка общеевропейская. В подобную минуту честь требует оставить на время мирное путешествие и стать в ряды сражающихся. Послезавтра пошлю об этом телеграмму в Петербург. Не знаю, какой получу ответ. Куда придется ехать? На Дунай или на Брамапутру? Хорош контраст!»

Перевалив в начале июня через хребет Нарат, путешественники столкнулись с резкой переменой климата и ландшафта. На Юлдузе в это время, как и в мае, было довольно холодно, случались заморозки. На южном склоне хребта весенняя флора была еще разнообразнее, чем на Юлдузе из-за большей влажности. Далее путешественники спустились на верховья реки Цанма. Здесь опять изменился характер климата и растительности: появились еловые леса, а по долине и горным склонам густая трава достигала уже двух футов вышины. Дожди шли каждый день; черноземная почва была напитана водой, словно губка. То же обилие влаги было и в соседней долине Кунгеса. Только здесь, при меньшей абсолютной высоте, травянистая растительность была еще более развита и богаче цветущими видами. Кроме того, после спуска с гор стало гораздо жарче.

Июнь был проведен на весьма различных абсолютных высотах: от 8000 футов на Юлдусе до 2000 футов на реке Или. Гербарий экспедиции здесь пополнился значительной добычей. Спуск вниз от реки Цанма сопровождался ужасной жарой, доходившей до +37,3 в тени. Степная растительность уже была сожжена солнцем, зелень виднелась только возле арыков или орошаемых ими земель. Однако ночью после сильного ветра с гор могло резко похолодать до +6,5 градусов.

Наконец в первых числах июля экспедиция достигла своей цели и пришла в Кульджу. Жара уже стояла страшная — днем и ночью было жарко и душно. Пржевальский первый раз упоминает, что и его, и его казаков мучали зуд во всем теле, головная боль и усталость.

«Придя в Кульджу, мы поместились в доме, где некогда жил кульджинский султан, принимавший здесь барона Каульбарса. Первый акт экспедиции окончен! Успех полный! Лобнор сделался достоянием науки! Как и в прошедшие экспедиции, такой успех был куплен ценою всевозможных невзгод, физических и нравственных. Впрочем, туча эта уже миновала; прояснило немного и наше небо, но на горизонте стоят новые, быть может, более грозные тучи — это предстоящее путешествие в Тибет. Продлится оно, вероятно, не менее двух лет, и сколько тревожных минут придется пережить за это время! Впереди все враги: и природа, и люди; борьба предстоит трудная. Дай бог, чтобы хватило только здоровья и энергии!»

Однако экспедицию продолжали преследовать неудачи. Обычно путешественникам с их железным здоровьем, хватало на несколько дней, чтобы восстановить силы (вспомним, как быстро они покинули гостеприимного Якуб-бека, потчевавшего их с истинно восточным гостеприимством), но сейчас, наконец-то исполнив свой долг, ни Пржевальский, ни его казаки никак не могли выздороветь. Спустившись с холодного Юлдуза в жаркую Илийскую долину, практически все члены экспедиции переболели разными болезнями и вернулись, так окончательно и не выздоровев.

«4–6 июля. Живем в Кульдже, отдыхаем. За писание отчета я еще не принимался. Жары днем и ночью сильно влияют на наше здоровье: полубольные мы встаем после каждой ночи, обыкновенно проведенной тревожно, наполовину без сна от духоты. Вчера получил из Главного штаба ответ на свою телеграмму относительно поездки на войну. Велено продолжать экспедицию. Теперь я могу это делать уже со спокойной совестью; вышло, что отправлюсь не на Дунай, а на Брамапутру.

7–19 июля. Живем в Кульдже, отдыхаем, но плохо. Страшная жара не дает покоя ни днем, ни ночью. Кроме того, во всем теле зуд нестерпимый; у меня сверх того сильный зуд в мошонке. Никаким образом не могу от него избавиться, надоедает страшно. На третий день по приходе в Кульджу Эклон сильно заболел чем-то вроде горячки или лихорадки. Болезнь развилась так сильно, что Эклон целых шесть дней ничего не ел. Жар в теле был очень большой; пришлось заворачивать в холодные простыни. А тут — еще на беду нигде нельзя достать льду, который по знакомству только достал нам доктор Мацеевский. Этот прекрасный старик посещал Эклона ежедневно два, иногда три раза и поставил больного на ноги. Теперь Эклон почти совсем здоров, но все еще слаб. Пролежал он в постели целых двенадцать дней.

20–31 июля. По-прежнему в Кульдже; так же жарко и так же гадко. Едва ли мы отдохнем здесь перед новой экспедицией. Последнюю неделю пробыл в Кульдже военный губернатор Семиреченской области генерал-лейтенант Колпаковский. По случаю его приезда все были в суете. Мне пришлось ходить при шапке и в кителе с орденами; это здешняя парадная форма. Времени даром пропало очень много; ежедневно приходилось обедать то у Колпаковского, то у Вортмана».

Находясь в Кульдже и занимаясь отчетом, пока его спутники выздоравливали, Пржевальский получил известие о смерти Якуб-бека и вспыхнувшей следом в Йеттишаре междоусобице. Вот что это означало: несмотря на то что экспедиции не удалось достичь всех поставленных целей, путешествие на озеро Лобнор было исключительной удачей, так как вряд ли могло бы состояться и годом раньше, и годом позже. Всего годом раньше Якуб-бек, обласканный турками, был весьма недружественно настроен к русским и считал себя достаточно влиятельным, чтобы противостоять китайскому правительству. Только дунганские бунты и близость войны, витавшие в воздухе, заставили его на всякий случай ласково принять русских путешественников из опасений, что Порта далеко, а к русскому царю в случае чего ближе обратиться за помощью. Сейчас же его смерть означала, что основанное им ханство рухнет и в Восточном Туркестане, наполненном дунганскими повстанцами и недовольными всех мастей, с большой вероятностью разразится гражданская война.

Пржевальский всё это понимал, но, получив ответ на свою телеграмму с разрешением продолжать экспедицию, не собирался сворачивать с намеченного пути и в течение двух месяцев занимался подготовкой новой экспедиции в Джунгарию и Тибет.

В это время за то, кто первым попадет к далай-ламе (влияние которого на области, населенные ламаистами, трудно было переоценить), шло неприкрытое соперничество между Англией и Россией. Английские журналы писали, что индийское правительство организует экспедицию в Лхассу. Пржевальский чувствовал, что счет идет буквально на месяцы, и торопился.

28 августа 1877 года, взяв нового проводника, — киргиза Алдиарова, — экспедиция выдвинулась из Кульджи.

«Еще раз, и, быть может, уже в последний раз, пускаюсь я в далекие пустыни Азии. Идем в Тибет и вернемся на родину года через два. Сколько нужно будет перенести новых трудов и лишений! Еще два года жизни принесутся в жертву заветной цели. Зато и успех, если такового суждено мне достигнуть, займет, вместе с исследованием Кукунора и Лобнора, не последнюю страницу в летописях географического исследования Внутренней Азии!»

Новый маршрут экспедиции лежал от Кульджи до Суйдуна, небольшого городка, славившегося лучшими садами в Илийской долине. Не успели выехать, как через семь верст встретили приехавших их провожать полковников Вортмана и Матвеева. Пришлось задержаться и попрощаться с ними, а вместе с ними — со всем европейским.

Долина Или здесь вся была заселена, но дома стояли в запустении — сказывались последствия дунганского восстания. О том же напоминали развалины старой Кульджи, сожженной повстанцами — сожженная Кульджа, по рассказам очевидцев, была куда больше вновь отстроенной.

«3 сентября. Прошли 22 версты вверх по Талкинскому ущелью до озера Сайрам-нор. Здесь стоит теперь наш пост из 15 солдат и 10 казаков при офицере. Несчастный офицер — юноша (Ходоровский), заброшенный судьбою из Варшавы на Сайрам, живет один-одинешенек среди киргизов и караульных казаков. Нет ни книг, ни газет. Оторван от всего мира. Как не сделаться при такой жизни пьяницей! Ранее стоявший здесь сотник сибирского войска Кубарин оставил по себе память — целую груду пустых бутылок».

Лучший путь сообщения Илийской долины с Джунгарией с давних времен лежал по так называемой Императорской дороге, построенной по приказу китайских императоров для связи Поднебесной империи со своими крайними западными владениями. Эта дорога, удобная для колесной езды, из долины Или шла от города Суйдуна по Талкинскому ущелью, прорезавшему южный склон северных отрогов Тянь-Шаня (известных благодаря Северцеву под именем Семиреченского Алатау) и выходила на озеро Сайрам-Нор. Узкое ущелье, окруженное отвесными утесами, на дне которого бежала быстрая горная речка с густо поросшими кустарником берегами, тянулось 24 версты. После дорога пошла более пологой. Озеро Сайрам, одно из высокогорных озер Тянь-Шаня, располагающееся на 6400 футов абсолютной высоты, описано Пржевальским как пресноводное, с гладкими, чистыми берегами и светлой водой. От него Императорская дорога поворачивала на восток, к китайским городам Шихо, Манас и Урумчи.

В начале сентября установилась прохладная погода, особенно отрадная после летней жары. Местность после ущелья перешла в степь, дорога была отличной. 6 сентября путники сошли с Императорской дороги и начали забирать севернее, чтобы миновать китайские города и выйти прямо в Гучен.

7 сентября, однако, всю ночь шел проливной дождь со снегом, выпавшим в горах и сдуваемым вниз, в долину. Из-за дождя вышли поздно — в 8 часов утра. Впереди было три версты очень крутого подъема, трудного для нагруженных верблюдов, тем более что перевал располагался на 8000 футов абсолютной высоты.

Каково же было негование Пржевальского и его спутников, когда дня через три выяснилось что проводник провел экспедицию кружным путем, «обманул маленько», чтобы пройти в результате то место на реке Бороталы, где жила его сестра! Этой же ночью киргизы украли у путников лошадь. Без лошадей экспедиция была обречена, так что Пржевальский не стал искать виноватых и приказал отобрать у местных одну лошадь силой. Что характерно, проводник, видя, что казаки отбирают лошадь, наивно стал просить отобрать две — одну на его долю.

14 сентября экспедиция остановилась у следующего озера с названием Эби-Нор[86] (по-киргизски Джасыль-Кюль, то есть «голубое озеро»), гораздо большего, чем Сайрам, но соленого, с непригодной для питья водой. Стояла жаркая погода (+25 градусов), было полно комаров и мошек.

За два следующих дня путешественники прошли еще 20 верст и вошли в полностью бесплодные горы Майли. Резкий континентальный климат Джунгарии[87] не преминул дать о себе знать: 22 сентября выпал снег. Стало очень холодно, особенно по контрасту с недавней жарой. Местность была сырая, и лихорадка вернулась к не до конца выздоровевшим путешественникам. К кожному зуду добавилась лихорадка, против которой плохо помогал даже хинин.

Тем не менее Пржевальский не мог отказать себе в удовольствии поохотиться. 25 сентября он убил молодую самку архара, а его спутник Павлов — шестилетнего самца и лисицу. На следующий день экспедиция снова вышла на колесную дорогу из Шихо[88] в Чугучак. Вдоль дороги здесь на расстоянии 20–25 верст стояли калмыцкие пикеты. По пути часто попадались киргизские кочевья с огромными стадами баранов и лошадей, которые паслись в этой плодородной степи.

2 октября 1877 года экспедиция прошла относительно невысокий перевал через горы Дамо. Местность была бесплодной и безлюдной — горы, россыпи камней. Этот день ознаменовался происшествием. С ближайшего поста приехал торгоутский офицер (дзангин) и потребовал паспорт, но не смог прочитать написанное по-китайски. Затем дзангин объявил, что напишет о русских в город Булун-Тохой тарбагатайскому цзяньцзюню (губернатору) и до получения ответа не пустит далее. До Булун-Тохоя было 18 станций и это означало что экспедиция застрянет здесь надолго. Пржевальский поступил так же, как когда-то в Корее — разругал дзангина и объявил ему, что пойдет, не спрашивая позволения, а при попытках его остановить велит стрелять. Дзангин сдался, но грозил написать цзяньцзюню, что мало волновало путешественников. Экспедиция продолжила путь.

3 октября Пржевальский записал: «Сегодня ночью опять распухло у меня лицо около глаз, сам не знаю отчего. Быть может, на Мукуртае укусила какая-нибудь букашка. Словно сглазил я свое здоровье: прошлые экспедиции не знал, что такое болезнь, теперь же постоянно чем-нибудь болен. Видно, „укатали лошадку крутые горки“… Проводник говорит, что здесь половина дороги до Гучена. Как-то мы пройдем безводные пески, которые лежат впереди?»

К тому времени экспедиция прошла 470 верст.

5 октября путники подошли к краю хребта Семистау, достигающего 4000 футов абсолютной высоты. Здесь их настигла сильнейшая буря, пошел снег. Ветер был так силен, что палатки едва устояли, огонь невозможно было разводить. Было очень холодно. К полуночи буря стихла, и грянул мороз −11°.

В пройденной части Джунгарии население встречалось спорадически только на пространстве от Тянь-Шаня до гор Делеун — в западной гористой и более плодородной части страны. Это население состояло из двух народностей: киргизов (казахов) и монголов-торгоутов. Пржевальский описывает, что киргизы, в отличие от монголов, живут аулами по 20–30 и более юрт и живут зажиточно (даже склонны к тучности, что по тем временам было ярким признаком достатка), занимаясь скотоводством, а по долинам рек — земледелием. Тургоуты, напротив, обычно тонкие, сухопарые; роста среднего или часто небольшого. Вид изнуренный, в особенности у женщин. Чистокровный, халхаский тип монгола между торгоутами встречается редко. Так же резко торгоуты отличаются от своих восточных собратьев и по характеру. «Халхасец, по крайней мере, гостеприимен и простак душою. С началом дунганских неурядиц множество тургоутов было убито или ограблено дочиста. Женщины тургоутов все вообще малорослые, крайне непривлекательные по наружности. В городе Курле несколько работниц, шивших войлок для нашей юрты, с жадностью ели оставшееся после перетопки сало, перегорелые кусочки бараньих курдюков. Наш казак Иринчинов угощал дам этим лакомством».

Пржевальский упоминает, что здесь, в Джунгарии, живет и торгоутская ханша, которая этой осенью должна приехать на Юлдуз для погребения там на горе Эрмин-Ула хана, умершего в Пекине несколько лет назад. Теперь этот хан будет привезен на родину для предания земле.

В третьей декаде октября уже грянули крепкие морозы в −23°, установился снежный покров. При этом в запасе у экспедиции не было юрты, как в прошлый раз, а только палатки, вовсе не державшие тепло. Спасали лишь одеяла из бараньих шкур. Корма для лошадей не было и их приходилось кормить драгоценным рисом, запасы которого, казавшиеся такими большими по выходу из Кульджи, таяли на глазах. Делая по 20–40 верст в день, 23 октября путешественники увидели величественное зрелище:

«Сегодня мы увидели Богдо-тау[89] — исполинскую гору Восточного Тянь-шаня. До этой горы еще верст 200, но она видна очень хорошо. Порадовался я, увидав еще одну диковинку Азии. Жаль, что не с кем поделиться впечатлениями!»

Через несколько дней до подножий Тянь-Шаня оставалось уже верст 60–70. Стовно стена, стоял гигантский хребет на пути путников. Местность вокруг была совершенно безжизненна. Между тем болезнь Пржевальского усугублялась. Нестерпимый зуд не давал спать, путешественник слабел с каждым днем. Пробовал различные средства, например табачную гарь, разведенную в прованском масле. От этой мази через несколько минут у него заболела голова и началась рвота. Пройдя еще 64 версты, члены экспедиции вышли из песков на плодородную равнину, где стоит город Гучен[90]. Корм и вода там были в изобилии.

При выходе из песков они встретили партию семипалатинских татар и киргизов, торговавших в Гучене и возвращавшихся теперь домой. «Обрадовались несказанно землякам; татары также рады были встретить русских. Остановились вместе и вместе провели вечер. Смех, балалайка, русский говор напомнили нам родину; с грустью на другое утро распрощались мы с татарами».

7 ноября, не доходя до Гучена 2,5 версты, встали на стоянку. Болезнь не проходила. Испробовали всякие средства: отвар табака, трубочную гарь, соль и квасцы, деготь и купорос. Промаявшись без толку, Пржевальский вызвал китайского доктора, однако и его лекарства не помогли. Совершенно изможденный, не в силах сесть в седло, он пытался отвлечься не чем-нибудь, а чтением научно-популярной книги француза Камиля Фламмариона «Многочисленность обитаемых миров»: «Каким резким контрастом является эта книга с окружающей обстановкой: с одной стороны, величие ума и нравственной стороны человека, с другой — тот же человек, мало чем отличающийся от животного!»

Стояли сильные холода, по ночам доходило до −24,5°; днем в полдень, даже в тихую погоду было не выше −9°.

«19–22 ноября. Стоим на прежнем месте. Зуд попрежнему; болезнь эта и питье в течение пяти дней китайских лекарств истощили и ослабили меня сильно. При таком состоянии неразумно идти вперед. Пользы делу не принесешь, а всего скорее сам погибнешь. Сегодня я решил, если не поправлюсь к 2 декабря, то пойду обратно в Зайсанский пост, чтобы вылечиться в госпитале и здоровым пойти опять к Гучену и в Тибет. Я настолько ослабел, что даже руки трясутся: это можно видеть на настоящем писании. Притом постоянное сидение в грязной, дымной юрте, без всякого дела, сильно влияет на здоровье. Во время пути, на свежем воздухе (пожалуй), скорее можно поправиться. Но тут новая беда: день в день сильные морозы, притом же с болью невозможно сесть на седло. Посмотрим, что будет к 1 декабря. Куда придется идти — в Хами[91] или в Зайсан[92]? Уповаю на свое счастье. Быть может, оно и теперь меня выручит, как выручало много раз прежде. Уже сегодня, лишь только решено было вернуться, стало меньше чесаться. Случай ли это, или болезнь пошла на убыль?

25–26 ноября. Болезнь моя нисколько не уменьшается. Всевозможные средства и свои, и китайские испытаны. Ничто не помогает. Без правильного лечения в госпитале выздороветь мне невозможно. В этом я убедился теперь окончательно. Оставаться дальше возле Гучена или идти вперед — нечего и думать. Истощишься окончательно силами и пропадешь, наверное, без всякой пользы для дела экспедиции. Ни наблюдать, ни делать съемки, ни даже ходить теперь я не могу.

Взвесив все эти обстоятельства, я решил возвратиться в Зайсанский пост, вылечиться там в госпитале и тогда с новыми силами идти опять в Гучен и далее в Тибет. Тяжело было прийти мне к такому решению. Не один раз вчера я плакал при мысли о необходимости вернуться. Трудно было свыкнуться с подобным решением, но горькая необходимость принуждала к нему. Эклон грустил не менее меня. Хотя, конечно, очень тяжело и горько ворочаться, но совестью своею я спокоен: все, что возможно было сделать, я сделал, перенес целых два месяца, даже более, мучительной болезни и шел вперед, пока была еще малейшая надежда на выздоровление. Теперь эта надежда исчезла окончательно, и я покорюсь горькой необходимости. Таким образом, наши двухмесячные труды дорогою из Кульджи и полный лишений переход через Джунгарскую пустыню — все пропало даром. Вот истинное несчастье!»

27 ноября экспедиция выступила в обратный путь. Пржевальский до того ослаб, что не мог ехать верхом (этот могучий человек, стойко переносивший невообразимые трудности предыдущих путешествий!) и пришлось купить в Гучене русскую телегу, чтобы везти его. Ко всему прочему, прием в Гучене путешественникам был оказан самый неласковый, так что о том, чтобы оставить часть вещей здесь, не приходилось и думать.

В этом состоянии, в тряской телеге, в которой ежедневно приходилось преодолевать по 25 и более верст на крепком морозе, снедаемый горечью поражения, Пржевальский, должно быть, провел самые тяжелые дни своей жизни.

«5–20 декабря. Все это время было употреблено на переход до Зайсанского поста. Шли без дневок с восхода солнца почти до заката. Все это время я должен был сидеть в телеге, которая трясла немилосердно, в особенности по кочкам. От такой тряски ежедневно болела голова; боль эту еще увеличивал постоянный дым в юрте. Грязь на всех нас была страшная, в особенности у меня, так как по несколько раз в день и в ночь приходилось мазаться дегтем с салом, чтобы хоть немного унять нестерпимый зуд. От подобной мази белье пачкалось страшно, штаны были насквозь пропитаны дегтярным салом. Холода стояли страшные, 5 суток сряду ртуть в термометре замерзала. В юрте ночью без огня мороз доходил до −26°. И на таком холоде в грязи приходилось проводить ночи наполовину без сна. Мерзлой мазью, в темноте и морозе 5–6 раз в ночь нужно было мазаться. Брр!.. противно вспомнить о таких тяжелых временах. Казакам было также чрезвычайно трудно, так как они на подобных морозах все время проводили на дворе и спали в палатке, предпочитая там лучше мерзнуть, нежели спать в юрте в нашем обществе».

За несколько дней до Зайсана Пржевальский послал гонца, чтобы навстречу им выслали сани. Вечером 20 числа экспедиция приехала в Зайсан, где стоял русский пикет. Грязные, изможденные, с потемневшими от дыма и мороза лицами, путешественники сейчас мало напоминали европейцев. Каким же наслаждением для них, надо думать, было нормально поесть и наконец вымыться в бане…

«1 января 1878 г. В горе великом встречен был новый год! Возврат, с одной стороны, болезнь — с другой, разные мелкие неприятности от своих спутников, — все это сгустилось вместе и тяжелым бременем лежит на душе.

Дай бог, чтобы наступающий год был для меня более счастлив, чтобы прихотливая фортуна снова начала мне покровительствовать и дала возможность закончить успешно предпринятую экспедицию. Не мало трудов и здоровья принесено уже мною в жертву заветной цели; пусть же такая цель будет вполне достигнута, не ради пустой славы, но для пользы науки…

Сюда, счастье, сюда, сюда!»

Месяц шел за месяцем, а лечение не приносило облегчения. Мало того, заболели Эклон и еще двое казаков, правда, в более легкой форме. Доктора сказали, что причина болезни спутников Пржевальского — якобы то, что они постоянно смотрели на его мучения (то есть психосоматика). Учитывая, что в зайсанской аптеке не было даже мыла и его пришлось ждать три недели, неудивительно, что диагноз мог быть под стать лекарствам. Впрочем, и позже, уже в Петербурге, доктора назовут причиной болезни Пржевальского нервное расстройство вследствие переутомления. Я не медик, но посмею предположить, что причиной болезни Николая Михайловича и его спутников была банальная чесотка, что очень вероятно, учитывая полное отсутствие гигиены.

Тем временем, лишенные строгого начальника, казаки начали вести себя скверно и пьянствовать. Только к марту болезнь, наконец, стала утихать, хотя не прошла совсем. Пржевальский уже мог охотиться и с нетерпением рисовал планы возвращения, хотел выехать в начале марта понаблюдать за пролетом птиц, но его все время что-то задерживало. Раздраженный и от болезни, и от сидения в Зайсане, Пржевальский прогоняет своего спутника Чебаева, на которого раньше очень полагался.

«18 марта. Завтра, наконец, мы уходим из Зайсана. Радость неописанная. Избавляемся мы, наконец, от тюрьмы, в которой сидели целых три месяца. Такого трудного времени еще не было в моей жизни: болезнь, казаки, местный люд — все собралось вместе. Немного можно сказать хорошего про любую из наших азиатских окраин, а Зайсан притом еще одно из самых худших мест, мною виденных в Азии.

Совсем собрались и уложились, как вдруг в 4 часа пополудни неожиданный сюрприз: получена эстафета из Семипалатинска. В ней меня извещают, что китайцы требуют от Колпаковского выдачи бежавших к нам дунган, иначе грозят вторжением своих войск; вместе с тем Кауфман и Полторацкий предлагают мне подождать с выступлением в путь до получения ответа на этот счет из Петербурга. Вот несчастье! Весьма возможно, что мы теперь и совсем не пойдем в Тибет. Между тем, все снаряжено и закуплено, денег истрачено многое множество. Не желая оставаться в Зайсане, я решил все-таки выступить завтра, но дойти только до деревни Кендерлык и там ожидать, что будет далее. Теперь я буду так же тревожно ждать, как некогда в саду алашанского князя перед выступлением в Гань-су».

Они выступили из Зайсана 19 марта, и Пржевальский все еще частично едет в арбе, а частично верхом. Несчастья продолжают следовать одно за другим: вначале фотоаппарат, выписанный из Петербурга, оказался испорченным, поскольку везший его полковник Ребендер провалился под лед на Иртыше; но это лишь небольшая неприятность. 25 марта 1878 года Пржевальского догоняет по-настоящему тяжелая весть:

«Глубоко тяжелую весть получил я сегодня телеграммою от брата из Москвы: 18 июня прошлого года моя мамаша скончалась. Полугодом раньше ее умер мой дядя. Невознаградимы для меня эти потери, понесенные в такой короткий срок. Если бы я не возвращался из Гучена в Зайсан, то о смерти матери не знал бы до окончания путешествия. Быть может, это было бы к лучшему. Теперь же к ряду всех невзгод прибавилось еще горе великое. Я любил свою мать всей душой. С ее именем для меня соединены отрадные воспоминания детства и отрочества, беззаботно проведенные в деревне. И сколько раз я возвращался в свое родимое гнездо из долгих отлучек, иногда на край света. И всегда меня встречали ласка и привет. Забывались перенесенные невзгоды, на душе становилось спокойно и радостно. Я словно опять становился ребенком. Эти минуты для меня всегда были лучшей наградой за понесенные труды…

Буря жизни, жажда деятельности и заветное стремление к исследованию неведомых стран Внутренней Азии — снова отрывали меня от родного крова. Бросалось многое, даже очень многое, но самой тяжелой минутой всегда было для меня расставание с матерью. Ее слезы и последний поцелуй еще долго жгли мое сердце. Не один раз среди дикой пустыни или дремучих лесов моему воображению рисовался дорогой образ и заставлял уноситься мыслью к родному очагу…

Женщина от природы умная и с сильным характером, моя мать вывела всех нас на прочный путь жизни. Ее советы не покидали меня даже в зрелом возрасте. Правда, воспитание наше было много спартанским, но оно закаляло силы и сделало характер самостоятельным. Да будет мир праху твоему, моя дорогая мамаша!

Если мне суждено довести до конца предпринятое путешествие, то его описание будет посвящено твоей памяти, как некогда при жизни я порадовал тебя посвящением моего первого путешествия в Уссурийском крае».

29 марта экспедиция подошла к деревне Кендерлык; здесь Пржевальского застал ответ на его запрос касательно продолжения экспедиции — и ответ неутешительный:

«Перед вечером получил от графа Гейдена телеграмму, в которой объяснено, что военный министр находит неудобным, при настоящих обстоятельствах, мое движение в глубь Китая. Теперь более уже невозможно колебаться. Как ни тяжело мне, но нужно покориться необходимости — и отложить экспедицию в Тибет до более благоприятных обстоятельств. Тем более, что мое здоровье плохо — общая слабость и хрипота горла, вероятно, вследствие употребления йодистого калия.

Пожалуй, что сам отказ идти теперь в экспедицию, даже болезнь и возвращение из Гучена случились к моему счастью. Больной теперь, я почти наверное не мог бы сходить в Тибет. Только сам я не хотел и не мог отказаться от мысли, хотя внутренне предугадывал неудачу».

Пржевальский подает рапорт в Генштаб с просьбой разрешить ему завершить экспедицию и возвратиться в Петербург по состоянию здоровья. Оставшись еще на день поохотиться на тетеревов (вот неугомонный!) он возвращается в Зайсан, за неделю распродает снаряжение и выезжает в Семипалатинск.

«31 марта 1878 г. Сегодня исполнилось мне 39 лет, и день ознаменовался для меня окончанием экспедиции, далеко не столь триумфальным, как мое прошлое путешествие по Монголии. Теперь дело сделано лишь наполовину: Лоб-нор исследован, но Тибет остается еще нетронутым. В четвертый раз я не могу попасть туда: первый раз вернулся с Голубой реки; второй — с Лоб-нора, третий — из Гу-чена; наконец, в четвертый раз экспедиция остановлена в самом ее начале.

Я не унываю! Если только мое здоровье поправится, то весною будущего года снова двинусь в путь.

Хотя остановка экспедиции совершилась не по моей вине и притом я сознаю, что это самое лучшее при настоящем состоянии моего здоровья, — все-таки мне крайне тяжело и грустно ворочаться назад. Целый день вчера я был сам не свой и много раз плакал. Даже возвращение в Отрадное теперь мало радует.

Правда, жизнь путешественника несет с собой много различных невзгод, но зато она дает и много счастливых минут, которые не забываются никогда.

Абсолютная свобода и дело по душе — вот в чем именно вся заманчивость странствований. Не даром же путешественники никогда не забывают своей труженической поры, даже среди самых лучших условий цивилизованной жизни.

Прощай же, моя счастливая жизнь, но прощай ненадолго! Пройдет год, уладятся недоразумения с Китаем, поправится мое здоровье, и тогда я снова возьму страннический посох и снова направлюсь в азиатские пустыни…

Перерыв, но не конец дневника».

Глава восьмая. Прерванная экспедиция

Кульджинский вопрос. — Настоящий полковник. — Научная добыча Пржевальского. — Дискуссия с бароном Рихтгофеном. — Та самая лощадь: первое упоминание. — Ходатайство о новой экспедиции удовлетворено. — Возвращение в Зайсан. — Старые и новые спутники. — Как следует снаряжать экспедицию.

Экспедиция Пржевальского была прервана из-за «кульджинского вопроса». Еще в 1871 году, чтобы создать защитный барьер между своими среднеазиатскими владениями и поддерживаемым Англией государством Якуб-бека, Россия ввела войска в Илийский (Кульджинский) край. В то время Якуб-бек разбил войска империи Цин, и китайцы приветствовали приход русских. Но в 1878 году после смерти Якуб-бека и подавления восстания положение в корне изменилось. Китайцы решительно потребовали выдать им дунган, бежавших в Россию и вывести русские войска из Кульджи. Переговоры выявили ряд спорных вопросов, которые были решены только в 1881 году подписанием Петербургского договора между Китаем и Россией. На тот момент, когда принималось решение о завершении экспедиции, обстановка была накалена до предела и вот-вот могла вспыхнуть война.

«Оставив верблюдов и все снаряжение экспедиции на посту Зайсанском, я отправляюсь в Санкт-Петербург с тем, чтобы будущей зимою, в январе или феврале 1879 года, снова двинуться в путь…»[93]

23 мая 1878 года Николай Михайлович вернулся в Петербург, где его ожидало звание полковника. Как уже говорилось выше, петербургские врачи сочли причиной его болезни нервное переутомление (тогда вообще в моде были такие диагнозы, как, например, «нервная горячка»). Хотя не исключено, что от долгой антисанитарии, питья соленой воды и однообразного питания у путешественника и его спутников действительно могли развиться болезни, связанные с обменом веществ.

Ему была рекомендована жизнь в деревне и 2 июня 1878 года Пржевальский получил отпуск на четыре месяца, которые провел в любимом Отрадном. Однако уже к этому времени отчет о Лобнорской экспедиции был не только написан, но и издан Русским географическим обществом и практически сразу переведен на английский и немецкий языки[94]. Научное сообщество приняло результаты экспедиции с восторгом, которого сам Пржевальский не испытывал. И это на самом деле был величайший успех! Парижское географическое общество присвоило ему золотую медаль, французская Академия наук избрала его почетным членом. В Берлине путешественнику присудили золотую медаль Гумбольдта. В Германии, как и в других странах, появилось много статей о Пржевальском, Председатель Берлинского географичского общества барон Рихтгофен в своей брошюре отозвался о нем как о «гениальном путешественнике».

Географические открытия Пржевальского вошли в ряд крупнейших в XIX веке. Так, открытие хребта Алтын-Таг, северной оконечности Тибетского нагорья, увеличило протяженность последнего на 300 километров севернее, чем это было известно. Оно также объяснило, почему Великий шелковый путь проходил через озеро Лобнор. Сам Пржевальский, пройдя этим путем, выразился просто: «Это потому, что под горами скорее можно было найти корм для скота и ключи воды».

Этнографические сведения Пржевальского о коренных жителях окрестностей Лобнора обогатили европейскую науку свидетельствами очевидца. Богатейшая коллекция чучел и шкур вкупе со орнитологическими исследованиями, выполненными на высочайшем уровне, позволили заполнить белые пятна в исследовании Центральной Азии. Жемчужиной коллекции стали шкуры диких верблюдов — Пржевальский был первым, кому удалось их добыть и привезти.

Важнейшим итогом экспедиции стало описание озера Лобнор. Это было настолько важным открытием, что завязалась целая научная дискуссия. Основываясь на китайских источниках, где озеро было соленым и помещалось на один градус севернее, барон Рихтгофен, хоть и высоко оценил заслуги утешественника, попытался оспорить его тезисы. Пржевальский выступил с публикацией, в которой обосновал как неточность китайских источников, так и тот факт, что озеро в силу своего рельефа способно «мигрировать», пересыхая в одних местах и заболачиваясь в других из-за наносов впадающих в него рек. Разница же в описании солености озера объсняется тем, что периодически затопляемые солончаки по его берегам могли делать воду в отдельных местах солоноватой. Не найдя веских аргументов, барон Рихтгофен прекратил дискуссию. Однако в 1896 и 1900 годах шведский путешественник Свен Гедин (ярый русофоб и германофил, впоследствии пропагандист фашизма в Швеции) посетил окрестности озера, «нашел» древний китайский Лобнор, а Лобнор, описанный Пржевальским, назвал «молодым образованием» из цепочки болот.

Точку в этом научном споре поставил ученик Пржевальского П. П. Козлов, дважды посетивший Лобнор в 1890 и 1894–1895 годах. Он подтвердил предположения Пржевальского о «миграции» береговой линии вследствие разливов Тарима и доказал, что Лобнор Пржевальского и есть тот самый, исторический Лобнор китайских источников. Дополнительную аргументацию привел и другой великий русский путешественник Г. Е. Грумм-Гржимайло, указав, что китайцы назвали Лобнор «тростниковым озером», а тростник растет только в пресной воде. Современные исследования подтвердили правоту русских исследователей, и теперь эта точка зрения принята во всем мире.

И наконец, знаменитая лошадь! Пребывая в злополучном Зайсане, Пржевальский получил в подарок от купца А. Тихонова шкуру лошади, добытой местными охотниками-казахами, которую он привез в Санкт-Петербург и передал в Зоологический музей. Там исследователем И. С. Поляковым было определено, что это новый вид лошади, которому им было дано (и навсегда осталось в истории) название Equus przewalskii.

Отдохнув за лето и собравшись с силами, в октябре 1878 года Пржевальский вернулся в Петербург и вышел в Совет Географического общества с планом новой экспедиции. Несмотря на опасности, вызванные «кульджинским вопросом», он не отказался от идеи проникнуть в Тибет и к верховьям Желтой реки — Хуанхэ. Русское правительство и Географическое общество, доверяя репутации и опыту Пржевальского (а также всецелой поддержке Великого князя и председателя общества), одобрили план новой экспедиции и выделили на нее 20 тысяч рублей. Кроме того, от предыдущей экспедиции осталось неизрасходованными 9000 рублей и снаряжение, оставленное в Зайсане.

14 декабря 1878 года было дано Высочайшее разрешение на командирование полковника Пржевальского и его спутников в Тибет. Опасаясь за судьбу собранной им коллекции, путешественник передал ее в дар музею Императорской Академии наук с тем, чтобы описание ее было поручено кому-нибудь из зоологов. Благодарная Академия избрала его своим почетным членом.

Получение разрешения от китайских властей встретило на этот раз сильное сопротивление, особенно касательно поездки в Тибет. Связано было оно с тем, что прежний далай-лама умер в 1875 году. Его преемник, далай-лама XIII Тубтэн-джамцо, был найден в 1876 году. На момент планируемой экспедиции ему не было и четырех лет, и китайцы опасались, что проникновение русских в Лхасу может изменить баланс сил.

20 января 1879 года Пржевальский покинул Петербург. Пробыв в Москве у родных несколько дней, уже 31 января он был в Оренбурге, еще через девять дней — в Омске и 27 февраля через Семипалатиск вернулся в Зайсан. Сюда же приехали его спутники — как ветераны старых экспедиций, так и вновь набранные. «Ветераны» — казак Иринчинов, путешествовавший с Пржевальским со времен первой экспедиции в Китай, Эклон — участник неудачного (или все-таки удачного?) похода на Лобнор, переводчик Юсупов и казах Алдиаров, проводник от Кульджи до Гучена. «Новички» — казак Телешов и товарищ Эклона по гимназии Всеволод Иванович Роборовский, будущий преданный соратник Николая Михайловича, обладавший художественным талантом, неоценимым в экспедициях в неизвестные науке земли. Именно благодаря ему третья центральноазиатская экспедиция обогатится великолепными иллюстрациями. Пржевальский нашел Роборовского подходящим для экспедиции человеком и назначил вторым помощником. Эклону было поручено препарирование, а Роборовскому — рисование и собирание гербария.

Пржевальскому плюс ко всему улыбнулась неожиданная удача. В Зайсане он застал опытного препаратора Коломейцева, орнитолога и спутника известного ученого и путешественника Г. Н. Потанина в Северо-Западной Монголии и зоолога А. Н. Северцова на Памире. Путешественник ужасно бедствовал, так как Северцов не выслал ему денег. Памятуя о собственном отчаянном положении в Китае, Пржевальский выплатил долги Коломейцева и в счет их взял его в экспедицию, назначив жалованье, а собранную им коллекцию поручил заботам зайсанского пристава[95].

«Таким образом, вся наша экспедиция состояла из 13 человек — как нарочно, из цифры, самой неблагоприятной в глазах суеверов. Однако последующий опыт путешествия доказал всю несправедливость нареканий, возводимых на так называемую „чертову дюжину“.

Притом более обширный персонал экспедиции едва ли был на пользу дела. В данном случае, более чем где-либо, важно заменить количество качеством и подобрать людей, вполне годных для путешествия. Каждый лишний человек становится обузой, в особенности если он не удовлетворяет вполне всем требованиям экспедиции. В длинном же ряду этих требований далеко не на последнем месте стоят нравственные, или, вернее, сердечные, качества. Сварливый, злой человек будет неминуемо великим несчастьем в экспедиционном отряде, где должны царить дружба и братство рядом с безусловным подчинением руководителю дела.

Затем на стороне маленькой экспедиции то великое преимущество, что нужно гораздо меньше различных запасов, равно как вьючных и верховых верблюдов, которых иногда совершенно нельзя достать; легче добыть продовольствие, топливо и воду в пустыне; легче забраться в труднодоступные местности; словом, выгоднее относительно выполнения прямых задач путешествия. При этом, конечно, обязательно откинуть всякий комфорт и довольствоваться лишь самым необходимым»[96].

Снаряжение, оставленное в Зайсане, было, конечно, хорошим подспорьем, однако требовалось еще много — закупка вьючных животных и продовольствия.

Продовольственные запасы были, конечно, важнейшим вопросом. Как и в прочих местных караванах, они состояли из трех главных предметов: баранов, которых гнали живьем, кирпичного чая и дзамбы — поджареной ячменной или пшеничной муки. Дзамба повсеместно используется жителями Тибета и неоднократно уже была испробована Пржевальским в предыдущих путешествиях. Мука эта, завариваемая в виде толокна кипятком или горячим чаем с прибавкой соли, масла или бараньего сала, хорошо заменяет хлеб, притом долго сохраняется и весьма удобна для перевозки вьюком. Дзамба, кстати, довольно вкусна и очень сытна — автору доводилось пробовать эту традиционную тибетскую пищу.

Из Зайсана было взято, кроме того, семь пудов сахара, около пуда сухих прессованных овощей, по ящику коньяка и хереса и два ведра спирта для коллекций. Рис, просо и муку экспедиция должна была закупать уже в пути по мере следования.

«Презервов (консервов. — О. П.) мы с собой не брали, так как, во-первых, их надо было бы слишком много; во-вторых, они возбуждают сильную жажду; затем портятся при сильных жарах в пустыне. Не годятся здесь также водоочистители. Лучшее питье при путешествии — это чай, в особенности если к нему прибавлять лимонной кислоты или клюквенного экстракта. Тем и другим можно запастись вдоволь, без излишнего обременения вьючного багажа. Табак ни я, ни офицеры не курим, так что в этом отношении не предстояло заботы.

Кухонная наша посуда состояла из большой медной чаши, где варились суп и чай, медного котелка, двух небольших, также медных, чайников, кастрюли, сковороды, железной миски и двух железных ведер для черпания воды. Запас последней летом всегда возился в двух плоских деревянных бочонках, вмещавших в себе девять ведер.

Столовые принадлежности также гармонировали с кухонными. Каждый из нас имел деревянную чашку, в которую попеременно наливался то суп, то чай; складные ножи служили для разрезывания мяса, а пальцы рук заменяли вилки; ложки имелись вначале, но впоследствии поломались и растерялись, так что заменены были самодельными деревянными лопаточками.

Один из казаков назначался поочередно на месяц поваром, — уменье в расчет не принималось — тем более, что наш обед и ужин почти всегда состояли из одного и того же бараньего супа, с приложением жареной или вареной дичины, если таковую удавалось добыть на охоте. Рыба попадалась редко, как исключение. Продовольствовались мы вместе с казаками из общей чаши, одной и той же пищей. Только сахар к чаю, за невозможностью достать его в пустыне, давался казакам лишь изредка, по праздникам. На случай заболевания взята была небольшая аптека. Но так как никто из нас не знал медицины, то в дороге мы не прибегали ни к каким другим средствам, кроме хины и желудочных капель, да притом и не заболевали серьезно».

Этот отрывок из книги Пржевальского о третьей (первой тибетской, как он сам ее называл) экспедиции много говорит о том, как был организован быт экспедиции. С каким трудом мы, современные люди, избалованные благами цивилизации, можем себе представить тот факт, что можно не только пересекать с таким скарбом горные хребты, ночевать на морозе или переносить жару и жажду, но и считать такой образ жизни предпочтительным по сравнению с комфортными условиями жизни в городах!

Учитывая скудость запасов и необходимость их перевозить, саму цель экспедиции и неспокойную политическую обстановку самым главным было, конечно, боевое и охотничье снаряжение. Пржевальский охарактеризовал его как «вполне удовлетворительное».

«Каждый из нас имел винтовку Бердана за плечами и два револьвера Смита и Вессона у седла; за поясом же штык к винтовке и два небольших патронташа с двадцатью патронами в каждом. Охотничьих ружей имелось семь. К ним взято было, для стрельбы птиц в коллекцию и для охоты вообще, три пуда пороха и двенадцать пудов дроби. Для винтовок отпущено нам было шесть тысяч патронов, а для револьверов — три тысячи. Патроны возились в цинковых ящиках, нашей войсковой укладки, по 870 штук в каждом. Ящики эти, весом около двух с половиною пудов, взамен деревянной форменной обложки обшивались толстым войлоком, обвязывались веревками и в таком виде отлично сохранялись в дороге. Порох сохранялся в жестянках, уложенных в деревянный ящик. Дробь же размещалась вместе с другими вещами по кожаным сумам и служила прекрасным материалом для уравновешивания вьюков».

Для научных работ в экспедицию взяли два хронометра, небольшой универсальный инструмент, барометр Паррота с запасными трубками и ртутью, три буссоли Шмалькальдера, несколько компасов, шесть термометров Цельсия. Для препарирования образцов зверей и птиц тоже был взят запас необходимого: пинцетки, ножики, мышьяковое мыло, квасцы, гипс, несколько пудов пакли и ваты. Для сбора рыб и пресмыкающихся в особый ящик с гнездами были уложены стеклянные квадратные банки с притертыми пробками, которые можно было залить спиртом или в крайнем случае крепкой китайской водкой. Для гербария было запасено полторы тысячи листов пропускной бумаги (которой, впрочем, не хватило на два летних сбора).

Форменного военного платья путешественники не носили. Но, как показали прошлые путешествия Пржевальского, иногда случались официальные мероприятия, на которых требовалось «продемонстрировать форму». Так что в экпедицию офицерам были взяты мундиры, а казакам специально сшиты из плиса русские костюмы. Во время самого пути члены экспедиции носили ситцевое белье, летом парусиновые блузы и панталоны; зимой — панталоны суконные или теплые из бараньего меха и полушубки. Обувью служили охотничьи сапоги, казаки же нередко шили себе из сыромятной кожи сибирские унты, чирки и ичиги. В пути, как показали прошлые путешествия, и одежда, и обувь изнашивались быстро, поэтому пришлось сделать солидный запас.

Для постели использовались куски войлока и кожаные подушки, байковые одеяла, а зимой еще и бараньи шкуры. Казаки, впрочем, укрывались своими шубами, а подушками им служили свертки из своей одежды. В путешествие были взяты, как и раньше, две палатки — одна для офицеров, а другая для казаков.

Хорошим взаимоотношениям с местными жителями тоже отводилась вполне серьезная роль. Достаточно сказать, что для подарков местным жителям было закуплено в Петербурге на 1400 рублей всякой всячины — карманных часов, ножей, ножниц, зеркал, несколько магнитов, пистолетов и охотничьих ружей. По опыту прошлых экспедиций с собой взяли также стетоскоп, калейдоскоп, несколько магнитов и две электрические батареи — с их помощью аборигенам собирались демонстрировать чудеса науки. Пржевальский пишет: «Электрическая батарея и раскрашенные карточки актрис (да простят они мне это) везде производили чарующее впечатление на туземцев Монголии и Тибета».

Наконец, деньги — для расчетов с местными жителями в Семипалатинске было закуплено 10 пудов (!) китайского серебря в больших и в маленьких слитках (ямбах) и мелко нарубленных кусочках. В Китае тех времен такое серебро принималось на вес и измерялось ланами, где один лан был примерно равен по курсу двум металлическим русским рублям. В результате весь багаж даже после изрядной укупорки весил не меньше 200 пудов и для его перевозки и перевозки самих членов экспедиции не без хлопот пришлось закупить 35 верблюдов и 5 верховых лошадей.

«В продолжение более трех недель, проведенных в Зайсане, мы каждый день занимали казаков практической стрельбой из берданок и револьверов. Уменье хорошо стрелять стояло вопросом первостепенной важности — это была гарантия нашей безопасности в глубине азиатских пустынь, наилучший из всех китайских паспортов. Не будь мы отлично вооружены, мы никогда не проникли бы ни во внутрь Тибета, ни на верховья Желтой реки. Мы не могли бы, как то нередко случалось во время настоящего путешествия, идти напролом, не спрашивая позволения или, лучше сказать, не слушая китайских стращаний и запрещений. И если бы наша маленькая кучка не уподоблялась ощетинившемуся ежу, который может наколоть лапы и большому зверю, то китайцы нашли бы тысячи случаев затормозить наш путь или, быть может, даже истребить нас подкупленными разбойниками».

Одновременно со сборами обсуждался и уточнялся маршрут будущей экспедиции. Тщательной проработке маршрута способствовала и поздняя для этих мест весна, немного задержавшая экспедицию в Зайсане. Путь был выбран мимо озера Улюнгур через город Булунтохой вверх по реке Урунгу[97], а отсюда на города Баркуль и Хами. Следуя этим направлением, экспедиция экономила несколько верст движения вдоль реки; пройдя по неизвестной местности между Алтаем и Тянь-Шанем, путешественники избавлялись от необходимости следовать между Гученом и Баркулем, в местности, густо заселенной китайцами и охраняемой китайскими войсками, где существовал немалый риск попасть в неприятные случайности, учитывая политическую обстановку.

Очень колоритной оказалась фигура проводника-казаха (в записках Пржевальского — киргиза) Мирзаша Аллиарова, того самого, который сопровождал вторую экспедицию на Лобнор из Кульджи в Гучен. Мирзаш отлично знал прилежащую к русской границе западную часть Джунгарии, где много лет занимался барантой, то есть воровством лошадей. Подобное занятие у местных племен в то время было не преступным, а почетным — искусный барантач считался удальцом, заслуживающим удивления и похвалы. Мирзаш своими подвигами снискал себе даже почетное прозвище «батыр» — богатырь.

«Этот богатырь сам сознавался нам, что в продолжение своей жизни (ему тогда было 53 года) украл более тысячи лошадей; неоднократно бывал в самом трудном положении, но обыкновенно выпутывался из беды. Впрочем, большой шрам на лбу, нанесенный топором хозяина украденной лошади, ясно свидетельствовал, что не всегда благополучно проходили нашему герою его воровские похождения. Как проводник, Мирзаш был очень полезен; только необходимо было его держать, как говорится, в ежовых рукавицах».

Отличнейший человек, что сказать!

На восходе солнца 21 марта 1879 года караван выступил из Зайсана. Длинной вереницей вытянулись завьюченные верблюды, привязанные один к другому и разделенные для удобства движения, на три эшелона. Казаки также восседали на верблюдах. Остальные члены экспедиции ехали верхом на лошадях. Каждый эшелон сопровождался двумя казаками, из которых один вел передового верблюда, другой подгонял самого заднего. Впереди всего каравана ехал Пржевальский с прапорщиком Эклоном, проводником и иногда одним из казаков. Всеволод Роборовский следовал в арьергарде, где также находились переводчик Абдул Юсупов, препаратор Коломейцев и остальные казаки. Здесь же, под присмотром одного из казаков, то шагом, то рысью, не забывая о покормке, гнали небольшое стадо баранов, предназначенных для еды. В довершение волонтерами из Зайсана в экспедицию отправилось несколько собак, из которых, впрочем, впоследствии оставлено было только две; одна из них оставалась с исследователями всю экспедицию.

«Итак, мне опять пришлось идти в глубь азиатских пустынь! Опять передо мною раскрывался совершенно иной мир, ни в чем не похожий на нашу Европу! Да, природа Центральной Азии действительно иная! Оригинальная и дикая, она почти везде является враждебной для цивилизованной жизни. Но кочевник свободно обитает в этих местах и не страшится пустыни; наоборот, она его кормилица и защитница. И, по всему вероятию, люди живут здесь с незапамятных времен, так как пастушеская жизнь, не требующая особого напряжения ни физических, ни умственных сил, конечно, была всего пригоднее для младенчествующего человечества. Притом же, в зависимости от постоянного однообразия физических условий, быт номадов, конечно, не изменился со времен глубочайшей древности. Как теперь, так и тогда, войлочная юрта служила жилищем; молоко и мясо стад — пищей; так же любил прежний номад ездить верхом; так же был ленив, как и в настоящее время. Сменялись народы пустыни, вытесняя один другого; сменялась их религия, переходя от фетишизма и шаманства к буддизму, но самый быт кочевников остался неизменяемым. Консерватизм Азии достиг здесь своего апогея.

И надолго останется таковою большая часть Центральной Азии! Природа пустыни едва ли будет вполне побеждена даже при помощи науки. Конечно, со временем местности, пригодные для культуры, оседло населятся, и артезианские колодцы отнимут еще несколько клочков у бесплодной пустыни. Быть может, ее прорежет железная дорога, хотя бы сибирско-китайская. Вообще район кочевой жизни в будущем значительно сократится, но все-таки большая часть Центральной Азии останется пустыней навсегда. Здесь не то, что в Северной Америке, где все прерии годны для обработки и где поэтому культура подвигается исполинскими шагами. Природа азиатской пустыни всего лучше и всего дольше защитит туземных номадов перед напором цивилизации. В далеком будущем эти номады останутся живыми памятниками исторического прошлого. Стада домашнего скота, антилопы, хуланы, а на Тибетском нагорье дикие яки еще долго, долго будут бродить по пустыням Центральной Азии».

Сегодня, полтора века спустя, можно видеть, что во многом великий путешественник был прав. Хотя Тибет и Восточный Туркестан входят сегодня в состав бурно развивающегося Китая, и население там многократно выросло, почти все оно проживает в немногочисленных крупных городах, а большая часть территории по-прежнему остается пустынной. Причины тому — суровый климат, отсутствие крупных запасов полезных ископаемых и сохраняющаяся напряженность в отношениях китайцев с местными жителями — тибетцами и уйгурами. Конечно, существуют, а кое-где и осуществляются масштабные проекты развития инфраструктуры этих регионов, но пока большая их часть находится в том же состоянии, что во времена Пржевальского.

* * *

Первый переход в 25 верст экспедиция сделала до небольшого селения Кендерлык, где когда-то настигло Пржевальского известие о смерти любимой матери и приказ поворачивать назад, так и не исполнив задуманного. Здесь невдалеке проходила государственная граница Российской империи с Китаем.

Этот отрезок маршрута предполагал путь в 175 верст по колесной дороге до озера Улюнгур. Однако из-за обильного снега, выпавшего зимой, пришлось сделать крюк в 15 верст более южным путем, да и там было много трудностей с проводкой каравана по грязи и зимним наносам. 26 марта к тому же разразился сильный снежный буран при морозе в −9°. Ветер был настолько сильным, что еле удалось найти место ночлега и поставить палатки. К утру земля, освободившаяся было от снега, вновь стала белой и ударил мороз в −16°. Что ж, Джунгария приветствовала Пржевальского в своей обычной манере.

Дорога проходила по обширной долине Черного Иртыша. На юге высокой стеной стоял хребет Саур[98], достигавший 12 300 футов абсолютной высоты; на севере вдали виднелся Алтай. Русло Черного Иртыша здесь было покрыто бугристыми сыпучими песками, поросшими мелкой осиной, чингилем[99] и песчаным тростником. По лощинам попадалась трава, служившая кормом для скота. Песчаные зоны перемежались с глинистыми солончаками, покрытыми монгольским дэрисуном. В предгорьях появлялись каменные россыпи.

Южный склон Саура безлесен. На северном же склоне этих гор, в которых Пржевальскому так и не удалось побывать, были видны обширные лиственничные леса; встречавшиеся осина, береза, тополь, рябина, дикая яблоня и кустарники — смородина, жимолость, малина, боярка, черемуха, шиповник, таволга были запрятаны в глубине ущелий, по дну которых, от вечных снегов Мустау, бегут многочисленные ручьи. Соединившись, эти ручьи образовывают речки — Кендырлык, Уласты, Туманды и другие, из которых лишь первая впадает в озеро Зайсан; остальные же пропадают в соседней равнине, образуя местами болотистые разливы. К северу от гор Кара-Адыр, отделенные от них широкой и довольно высокой долиной, стоят несколько связанных между собою небольших и невысоких горных кряжей, из которых самый восточный, называемый Нарын-Кара, тянется по северной стороне озера Улюнгур.

Экспедиция прибыла на Улюнгур 31 марта, в день рождения Николая Михайловича. Озеро еще сплошь было покрыто льдом, хотя уже непрочным; небольшие полыньи встречались только у берегов. Несмотря на ожидания исследователей, пролетных птиц, даже водяных, оказалось немного, хотя валовой пролет уток начался в окрестностях Зайсана еще в половине марта, и к концу этого месяца в прилете замечено было 37 видов птиц. На Улюнгуре же они встретили в это время валовой пролет только лебедей стаями в несколько сот экземпляров. Все лебединые стаи направлялись не прямо на север, но с западного берега Улюнгура поворачивали к востоку на озеро Зайсан для того, чтобы облететь высокий, в это время еще заснеженный Алтай.

Пройдя по западному и южному берегам оз. Улюнгур, караван направился к реке Урунгу, близ устья которой стоял китайский городок Булун-Тохой, основанный лишь в 1872 году и уже несколько раз подвергавшийся нападениям дунган, из-за чего большая часть его жителей переселилась в окрестности Гучена и Чугучака. При посещении экспедиции в Булун-Тохое находились лишь сотня китайских солдат да несколько десятков обывателей. В окрестностях кое-где встречались поля, обрабатываемые китайцами и торгоутами.

Посетив Булун-Тохой, в четырех верстах за ним путешественники вышли на берег реки Урунгу — единственного, но значительного притока озера Улюнгур. Истоки Урунгу лежат в Южном Алтае. В среднем и нижнем своем течении Урунгу проходит по северной окраине Джунгарской пустыни и не имеет ни одного притока. Ложе реки сильно врезано в почву, как будто река течет в глубокой рытвине. В нижнем течении, верстах в 70 от устья, река течет по холмистой плодородной равнине, берега ее поросли рощами осокорей, тала, серебристых тополей, из кустарников — джидой, шиповником, смородиной и малиной.

Путешествуя вдоль реки в течение 20 дней, исследователи усердно занимались рыбалкой, но рыб выловили всего пять видов — головли, караси, лини, пескари и окуни. Зато рыбы было много и попадались крупные особи. Небольшой сетью, всего в пять сажен длины, казаки нередко вытаскивали из реки по 5–6 пудов голавлей — все, как один, около фута длиной. Рыбы оказалось много, вероятно и потому, что и здесь, и на озере, как отмечает Пржевальский, никто из местных жителей не занимался рыболовством. Несколько десятков экземпляров были залиты в банки со спиртом и теперь их приходилось тащить с собой: бесценный, но очень хрупкий и громоздкий улов. Зато на ужин каждый день была отличная уха.

Тополиные рощи и заросли кустарника долины Урунгу давали убежище кабанам, косулям, волкам, лисам, зайцам и барсукам. По самой реке и на небольших болотцах или озерках, образованных пересохшими ее рукавами, встречались в достаточном числе гуси, утки, гоголи, крохали и бакланы — судя по всему, основные потребители речной рыбы. Словом, флора и фауна по руслу Урунгу не отличалась ни богатством, ни особым разнообразием. Было заметно, что существует она здесь только благодаря влаге, приносимой с гор. Стоило чуть отойти от русла — и ощущалось дыхание пустыни.

Эта пустыня залегала по обе стороны реки — к северу до самого Алтая, а к югу до Тянь-Шаня. В обозримых местах она то простиралась ровной гладью, то шла небольшими увалами. Почва везде была усыпана мелким щебнем и прорезана сухими оврагами от прошедших весной с гор дождевых потоков. Весной, впрочем, бедная обычно растительная жизнь расцветала и здесь: по каменистым скатам встречались ревень и дикий лук, а в лощинах цвел молочай. Но травы встречались лишь небольшими островками — совсем скоро их выжжет солнцем и только редкий уродливый кустик саксаула будет оживлять безжизненное каменное царство.

«Общий пейзаж здесь одинаков как весной, летом, так и поздней осенью, пока не выпадет снег. Только крайности климата отмечают собою времена года: страшные зимние морозы заменяются страшными летними жарами, и подобный переход весной делается быстро, почти без промежутка. Да, много нужно жизненной энергии, чтобы в таком климате и на такой почве не погибнуть окончательно даже той злосчастной растительности, которая развивается в пустыне весной на несколько недель. Недаром многие здешние травы до того упорны в сохранении влаги, что их весьма трудно высушить для гербария».

Еще беднее оказалась животная жизнь Джунгарской пустыни. Пржевальский сетует, что, пройдя с десяток верст, лишь изредка встретишь невзрачную песчаную ящерицу или черного коршуна, высматривающего добычу. Мертво и тихо было кругом днем и ночью. Только частые бури завывали на безграничных равнинах, дополняя безотрадную картину здешней местности.

Поднимаясь вверх по реке, путешественники в ее среднем течении встретили большое количество ущелий и береговых обрывов, что затрудняло путь каравана. Земли эти были пустынны и нигде не возделывались. Из-за огромного количества насекомых летом кочевники со своими стадами сюда тоже не заходили. Только зимой сюда откочевывали немногочисленные племена с Южного Алтая.

«Придя на Урунгу, мы разбили свой бивуак в прекрасной роще на самом берегу реки. Место это показалось еще приятнее сравнительно с пустынными берегами оз. Улюнгур. Там всюду было мертво, уныло; здесь же, наоборот, можно было послушать пение птиц и подышать ароматом распускающихся почек высоких тополей; глаз приятно отдыхал на начинавшей уже пробиваться травянистой зелени; кое-где можно было встретить и цветущий тюльпан (Tulipa uniflora) — первый цветок, замеченный нами в эту весну. К довершению благодати вода в Урунгу в это время (5 апреля) уже имела +13°, так что можно было с грехом пополам купаться, тем более, что в воздухе полуденное тепло достигало +16,8° в тени. Между тем всего восемь дней тому назад нас морозил сильный снежный буран и холод в −16° на восходе солнца. Впрочем, в данном случае быстрому увеличению тепла помогло и то обстоятельство, что мы уже миновали высокий, снежный Саур и находились в районе скоро согревающейся Чжунгарской пустыни».

Вдоль реки шла колесная дорога, которая теперь уже не могла, как в низовьях, следовать вблизи берега и большой частью шла по каменистой пустыне. Щебень и галька сильно портили ноги верблюдам да и сапоги путникам. Кочевники по-прежнему не встречались, и только на расстоянии 25–30 верст друг от друга попадались китайские пикеты, на которых жили по несколько торгоутов, исполнявших должность ямщиков при перевозке китайской почты.

Впрочем, со следами деятельности человека путешественникам поневоле пришлось познакомиться. Незадолго до них здесь пробыли целую зиму казахи, бежавшие летом и осенью 1878 года из Усть-Каменогорского уезда Семипалатинской области в пределы Китая. Всего ушло тогда 1800 кибиток в числе приблизительно 9000 человек обоего пола. Беглецы укочевали частью в Южный Алтай, частью на реку Урунгу, где они провели зиму 1878–1879 года, испытав страшные бедствия от бескормицы для скота.

Экспедиция прошла по средней Урунгу, как раз теми самыми местами, где зимовали казахи, укочевавшие незадолго перед ее приходом к верховьям реки. На всем этом пространстве, пишет Пржевальский, не было ни одной квадратной сажени уцелевшей травы; тростник и молодой тальник были съедены дочиста. На растопку были срублены зимующие сучья всех тополей, растущих рощами по берегу Урунгу. Множество деревьев также было повалено; кора их шла на корм баранов, а нарубленными со стволов щепками кормились коровы и лошади. От подобной пищи скот массово умирал, в особенности бараны, которые возле стойбищ валялись целыми десятками. Даже многочисленные волки не могли съесть такого количества дохлятины, она гнила и наполняла смрадом окрестный воздух. Кроме того, помет тысячных стад чуть не сплошной массой лежал по всей долине средней Урунгу. Пржевальский пишет, что местность была обезображена на долгие годы. К счастью, уже появилась молодая трава, чтобы прокормить вьючных животных и баранов, иначе экспедиции пришлось бы повернуть назад.

За 260 верст от устья Урунгу колесная дорога сворачивала от реки вправо и направлялась к Гучену. Местность была сначала довольно гористая; затем пустынная, весьма бедная водой. Но все-таки Пржевальский характеризует этот путь как лучший путь сообщения между Гученом и Зайсаном.

Недалеко от поворота дороги начиналось верхнее течение Урунгу, образованное, как пишет Пржевальский, из трех рек: Чингила — главной по величине, и двух других, одна за другой впадающих в Чингил, — Цаган-гола и Булугуна (Булган-гол). От устья последнего, по его описанию, соединенная река принимает название Урунгу и сохраняет это название до самого впадения в оз. Улюнгур.

После поворота дороги экспедиция прошла еще немного вверх по Урунгу и, попрощавшись с ее светлыми водами, проложила маршрут не в Гучен[100], а на Баркуль[101], через отроги Южного Алтая, а затем напрямик через пустыню. Пржевалький пишет, что уже от поворота дороги в разреженном горном воздухе была видна гигантская вершина Тянь-Шаня Богдо-Ула, стоящая близ Гучена, до которого было, по его подсчетам, 250 верст пути. Такая поразительная видимость в разреженном горном воздухе не раз обманывала ожидания путников.

24 апреля путешественники вышли к реке Булугун. Местность поднялась до 3500 футов абсолютной высоты, и растительный, и животный мир на берегах этой реки был так же беден, а листья кустарников еще не развернулись. Пройдя сорок верст по Булугуну, экспедиция вышла к небольшому озеру Гашун-Нор[102], где остановилась на четыре дня, чтобы передохнуть и сделать съемку местности. На Гашун-Норе, к радости Пржевальского, удалось отлично поохотиться на кабанов. По дороге им встретились кочевья торгоутов — народа, с которым Пржевальский познакомился во всемя своей Лобнорской экспедиции.

Торгоуты делились на две ветви. Одна — здешние исконные жители — были в подчинении у китайского правительства. Другая — цохор-торгоуты, живущие в северной Джунгарии, — имела интересную историю. Как пишет Пржевальский, это были те самые торгоуты, предки которых, вытесненные джунгарами с родных мест, прикочевали в конце XVII века в пространство между Уралом и Волгой и приняли русское подданство. Затем, в 1770 году, большая часть торгоутов с их соплеменниками — хошутами, дэрбэтами, хойтами и олютами, — незадолго перед тем также прикочевавшими с реки Или на Волгу, всего около 460 тысяч кибиток, под предводительством хана Убаши, неожиданно вновь ушли в глубь Азии, сначала на озеро Балхаш, а потом в Илийский край. В пути из-за бескормицы и стычек с кочевниками погибло множества людей и скота и на Или пришло уже только около 260 тысяч человек обоего пола. Они приняли подданство Китая и были поселены в различных местах провинции Или, а также на плато Юлдуз.

На Гашун-Норе Пржевальскому пришлось попрощаться с Мирзашем — своим казахским проводником, а по совместительству батыром-конокрадом, — и нанять нового проводника из торгоутов. 2 мая 1879 года, выступив с озера Гашун-Нор, путники в тот же день покинули Южный Алтай и вступили в неизвестные европейской науке области Джунгарской пустыни.

Глава девятая. Джунгарская пустыня

Описаниие Джунгарии. — Что нужно знать о диких лошадях. — Джунгарские бури. — Через пустыню. — Баркуль. — Оазис Хами и его население. — Жара и жажда. — Холодный прием в Сачжеу.

Джунгария, или Джунгарская пустыня, простирается между Алтаем на севере, Тянь-Шанем на юге и хребтом Саур на западе. Лишь на востоке, суженная гигантскими хребтами подобно бутылочному горлышку, она соединяется с центральноазитатскими степями и пустынями Центральной Азии, а именно с пустыней Гоби. Джунгарская пустыня лежит на высоте около 2500 футов, немного понижаясь к югу. Она крайне бедна водой, а в центре и вовсе безводна, либо вода в озерцах и колодцах соленая и непригодная для питья: реки и ручьи протекают только по ее окраинам. Река Урунгу, по которой проходила экспедиция, была самой крупной и оживляла пустыню с севера.

Самую характерную черту весеннего климата Джунгарии, как и всей вообще Центральной Азии, от Сибири до Гималаев, составляют частые и сильные бури, приходящие почти всегда с запада и северо-запада. Начинается буря часов около девяти или десяти утра, реже с полудня или после него, и почти всегда стихает к закату солнца. Сила ветра огромная; атмосфера наполняется тучами пыли и песка, затемняющих солнце. Таких бурь в Джунгарии экспедиция наблюдала в апреле 10, а в первой половине мая семь. Наблюдая эти бури как регулярные явления в разных местах Центральной Азии, Пржевальский делает верный и передовой по тем временам вывод, что их причиной являются перепады давления.

С местным климатом Пржевальскому и некоторым его спутникам-«ветеранам» уже доводилось сталкиваться: он ничем особо не отличался от климата пустыни Гоби. Как, впрочем, и животный, и растительный мир: те же редкие пищухи, ящерицы, саксаульные сойки, редкие пучки саксаула и дэрисуна (который, впрочем, Пржевальский отмечает как исключительно полезное растение для этих мест, так как он служит не только кормом для верблюдов, но и хорошим топливом в этих безлесных местностях). Всего в Джунгарии экспедицией было найдено 27 видов млекопитающих, кроме домашних. Пржевальский перечисляет наиболее характерные: антилопа хара-сульта (Antilope subgutturosa), свойственная всем пустыням Центральной Азии; антилопа сайга (Antilope saiga), обитающая, лишь в западной части Джунгарской пустыни; два вида песчанок (Meriones), многочисленных в песчаных буграх; дикий верблюд (Gamelus bactrianus ferus), живущий также в песках южной части пустыни; наконец, три вида однокопытных: джигетай (Аsinus hemionus), хулан (Asinus onager) и дикая лошадь (Equus przevalskii). Из перечисленных животных самые замечательные, конечно, дикий верблюд и дикая лошадь.

Открытие Пржевальским дикого верблюда во время его экспедиции в пустыню Гоби, несомненно, произвело большой фурор. Но именно здесь, в Джунгарской пустыне, путешественник впервые увидел живьем дикую лошадь, единственный экземпляр шкуры которой в Европе он привез из второй центральноазиатской экспедиции, и которая была названа его именем.

«Новооткрытая лошадь, называемая киргизами кэртаг, а монголами также тахи, обитает лишь в самых диких частях Джунгарской пустыни. Здесь кэртаги держатся небольшими (5–15 экземпляров) стадами, пасущимися под присмотром опытного старого жеребца. Вероятно, такие стада состоят исключительно из самок, принадлежащих предводительствующему самцу. При безопасности звери эти, как говорят, игривы. Кэртаги вообще чрезвычайно осторожны; притом одарены превосходным обонянием, слухом и зрением. Встречаются довольно редко; да притом, как сказано выше, держатся в самых диких частях пустыни, откуда посещают водопои. Впрочем, описываемые животные, как и другие звери пустыни, вероятно, надолго могут оставаться без воды, довольствуясь сочными солончаковыми растениями.

Охота за дикими лошадьми чрезвычайно затруднительна; притом на такую охоту можно пускаться лишь зимою, когда в безводной пустыне выпадает снег. Тогда, по крайней мере, нельзя погибнуть от жажды. Зато в это время охотников будут донимать день в день сильнейшие морозы. Чтобы укрыться от них хотя ночью, необходимо взять с собою войлочную юрту; затем следует запастись продовольствием и вообще снарядить небольшой караван, так как на подобной охоте придется выездить многие сотни верст и потратить месяц времени. Мне лично удалось встретить только два стада диких лошадей. К одному из этих стад можно было подкрасться на меткий выстрел, но звери почуяли по ветру, по крайней мере за версту, моего товарища и пустились на уход. Жеребец бежал впереди, оттопырив хвост и выгнув шею, вообще с посадкою совершенно лошадиною; за ним следовали семь, вероятно, самок. По временам звери останавливались, толпились, смотрели в мою сторону и иногда лягались друг с другом; затем опять бежали рысью и, наконец, скрылись в пустыне. Замечательно, что в упомянутом стаде два экземпляра были какие-то пегие — хорошенько нельзя было рассмотреть.

За исключением Чжунгарии кэртаг нигде более не водится. Таким образом, прежний обширный, как показывают палеонтологические изыскания, район распространения дикой лошади в Европе и Азии ныне ограничен лишь небольшим уголком центральноазиатской пустыни. В других ее частях диких лошадей нет. Об этом я могу теперь утверждать положительно. Рассказы монголов, слышанные мною в Ала-шане, еще во время первого (1870–1873 годы) путешествия в Центральной Азии, о стадах диких лошадей на Лобноре, оказались выдумкою»[103].

Как должно быть досадовал Пржевальский, что ему не удалось добыть экземпляр дикой лошади для своей коллекции собственноручно!

От ключа Холусутай-Булык экспедиции предстоял по Джунгарской пустыне безводный переход в 74 версты. Поэтому путники запаслись водой и тронулись с места после полудня, чтобы ночевать, пройдя треть пути; на следующий день прошли остальные две трети и сильно усталые, уже почти ночью, разбили свой лагерь на ключе Хыльтыге, в восточном подножии гор Байтык. Горы эти были видны совершенно ясно еще верст за пятьдесят. Всем казалось, что они вот-вот доберутся до желанного места, а между тем проходил час, другой, третий в непрерывном движении — а горы все не приближались. Такая особенность, как подмечает Пржевальский вообще свойственна Центральной Азии: если нет пыли, вследствие разреженного воздуха видимость невероятная и потому расстояния обманчивы.

Погода «радовала» непредсказуемостью. Жара, доходившая до +27,0° в тени, сменялась заморозками, — например утром 8 мая случился мороз в −2,5°, так что вода на болоте Тала-Окчин, где путешественники тогда ночевали, замерзла. Затем, лишь только взошло солнце, началась буря.

«Эти бури, все с запада и северо-запада, сильно донимали нас во время пути от Гашун-нора через Чжунгарскую пустыню.

При таких бурях, если они начинались рано утром, обыкновенно становилось холодно; если же буря поднималась перед полуднем, когда солнце уже достаточно нагревало почву, то порывы ветра не охлаждали значительно атмосферу.

Во время бури воздух наполнялся тучами мелкого песка и соленой пыли. От последней обыкновенно страдали глаза; самый же ветер, в особенности если он был встречным, сильно мешал ходу вьючных верблюдов, да и людям надувал в лицо и уши до головной боли. Притом в такую погоду трудно было делать дорогой съемку, а по приходе на место бивуака иногда вовсе нельзя было идти на экскурсии. В редкие затишья, при ясном небе, всегда становилось жарко. Сухость воздуха постоянно была очень велика. Словом, погода стояла та же самая, как и вообще во всей Гоби весною».

От урочища Тала-Окчин, где путешественники смогли накормить скот и напиться сами, а также сделать запас воды и корма, снова предстояло пройти 50 безводных верст. Вышли после полудня, ночевали с запасной водой на полпути, а на следующий день без особого труда прошли остальную часть дороги. Пустыня оставалась такой же дикой и каменистой. Во второй половине безводного перехода экспедиции встретилась невысокая горная группа, известная в западной своей части под именем Хара-Сырхэ, а в восточной Куку-Сырхэ. На северном склоне эти горы были бесплодны, как Хаптык, предгорья Байтыка и ранее посещенные экспедицией части Южного Алтая; но на южной стороне тех же гор почва стала глинисто-песчаной (с небольшою примесью гальки) и довольно плодородной.

Сделав от гор Куку-Сырхэ два небольших перехода, путешественники опять вошли в горы, которые уже были предгорьями Тянь-Шаня. Местность не была слишком гористой — путники вышли на небольшое горное плато, расположенное на высоте около 6000 футов абсолютной высоты. На такой высоте удивительно было обилие растений — исследователям встретилась даже дикая яблоня. Флора была настолько разнообразна, что в один день (13 мая) в гербарий было собрано 32 вида цветущих растений, тогда как до сих пор, в течение всего апреля и почти всей первой половины мая, было найдено лишь 52 вида цветов. Впрочем, дальше к городу Баркулю горы стали гораздо бесплоднее. Из млекопитающих в тех же горах было встречено много архаров, но в коллекцию они не попали, так как шкуры их были испорчены линькой; добыта была только каменная куница (Mustela foina).

В горах путешественникам впервые встретилось и население, которого они не видали от озера Гашун-Нор. Это были китайцы, живущие оседло возле ключевых ручьев и занимающиеся земледелием. Прежде этих китайцев обитало здесь больше, что можно было видеть по разоренным во время дунганского восстания фанзам. Кочевников же в горах, несмотря на привольные пастбища, нигде не было.

Проводник-торгоут тем временем совсем перестал ориентироваться, но боясь признаться в своем неведении, наугад водил экспедицию по ущельям и падям. Наконец, поняв это, Пржевальский выгнал его, разразившись в своем дневнике гневной тирадой по этому поводу.

Несмотря на то что каждый день происходило что-то новое, привычный уклад жизни экспедиции практически не изменялся, будто то путешествия на берега Лобнора, Кукунора, в пустыни Джунгарии или на плоскогорья Тибета.

С грехом пополам расспросив у китайцев про дальнейший путь, путешественники спустя немного времени вышли на колесную дорогу, которая вела из Гучена в Баркуль. Следуя по ней, караван и без проводника не мог заблудиться. Впрочем, это была только боковая ветвь главной дороги, тянувшейся вдоль всего подножия Тянь-Шаня, заснеженные вершины которого ясно виднелись вправо от дороги. С каждым днем путешественники понемногу к ним приближались. Наконец 18 мая караван вышел в обширную равнину и расположился лагерем близ китайской деревни Сянто-Хуаза, в 20 верстах от города Баркуля. На тот момент это был довольно крупный город, расположенный у самого подножия Тянь-Шаня.

На следующий день после того, как казаки съездили в Баркуль, к путешественникам явились проводник и шестеро солдат, назначенных провожать экспедицию до Хами. Наличие провожатых было объяснено, конечно, заботой о безопасности путников. Съемка местности теперь представляла собой немалую трудность. Однако это было неизбежным злом и караван тронулся в путь. К концу второго перехода путники вышли на колесную дорогу, которая пролегала вдоль всего северного подножия Тянь-Шаня, а на третий, невзирая на отговоры проводника и конвойных, свернули с дороги в лесистые горы, радовавшие глаз путешественников после безжизненных пейзажей Джунгарской пустыни. На пути появились зеленые луга, в лесу раздавалось пение птиц. Было решено остановиться, собрать образцы растений и поохотиться. «Нового и интересного встретилось много», — отмечает Пржевальский.

К его сожалению, им нужно было спешить в Хами по приглашению тамошнего амбаня (губернатора), от которого и явились посланцы. После дневки в один прием путешественники перешли через Тянь-Шань: поднялись на перевал и спустились по южному склону до выхода из гор в Хамийскую пустыню. Знаменитый с глубокой древности оазис Хами, или Камул, представлял собой крайний восточный пункт группы оазисов, которые тянутся вдоль северного и южного подножий Тянь-Шаня. Такие же оазисы, возникновение которых обусловлено наличием текущей с гор воды, с незапамятных времен расположены у западного подножия Памира и прерывистой цепью тянулись вдоль Куньлуня[104], Алтынтага и Наньшаня. Неудивительно, что люди с древности путешествовали от одного оазиса к другому, пролагая путь, наиболее удобный для торговых караванов. Хамийский оазис был небольшим (до пятнадцати верст в диаметре), но плодородные лессовые почвы при обилии воды давали отличные урожаи фруктов и овощей, а арбузы и дыни отсюда даже поставлялись в Пекин. Жители Хами — потомки древних уйгуров, смешавшихся впоследствии с выходцами из Восточного Туркестана, — были мусульманами и, по словам Пржевальского, «напоминали наших казанских татар». Сами себя они называли «таранчи» от слова «тара», то есть «пашня».

Проведя некоторое время в Хами, Пржевальский подробно описывает одежду, быт и обычаи местных жителей. Описывая политическое устройство, он упоминает, что таранчи на момент прибытия экспедиции управлялись женщиной 54 лет, вдовой погибшего в войнах с дунганами хана. Под ее управлением насчитывалось 8000 человек (намного меньше, чем до начала дунганского восстания, во время которого часть подданных, спасаясь от грабежей, убежала в другие города). В описываемое время китайцы контролировали правительницу, высылая ей ежегодно 40 ланов серебром «на румяна».

Придя в Хами, путешественники разбили лагерь в полутора верстах от города на небольшой лужайке, по которой протекал мелкий ручеек. На нем сразу же была устроена запруда, чтобы иметь возможность купаться, так как уже стояла сильная жара, доходившая днем до +35,8 °C в тени. Почти сразу к Пржевальскому явились китайские офицеры с приветствием от командующего войсками и военного губернатора Хами, называемого чин-цаем. Вечером того же дня Николай Михайлович в сопровождении переводчика и двух казаков отправился в город с визитом к чин-цаю. Встреча была парадная: во дворе губернаторского дома выстроилось несколько десятков солдат со знаменами; чин-цай вышел на крыльцо своей фанзы и пригласил в приемную. Подали чай. Затем начались обыденные расспросы о здоровье и благополучии пути, о цели приезда незнакомцев, их количестве и маршруте. Проведя у губернатора с полчаса, Пржевальский и его спутники уехали обратно в свой лагерь.

На другой день чин-цай явился отдать ответный визит и пригласил Николая Михайловича с двуми товарищами-офицерами обедать в свою загородную дачу. Эта дача находилась в версте от города и «представляла собою самое лучшее место, какое только мы видели в Хами». На парадный обед приглашены были также высшие местные офицеры и чиновники — человек тридцать. Офицеры младших чинов прислуживали и подавали кушанья. Обед состоял из 60 блюд, все в китайском стиле. Вот как его описывает Пржевальский:

«Баранина и свинина, а также чеснок и кунжутное масло играли важную роль; кроме того, подавались и различные тонкости китайской кухни, как-то: морская капуста, трепанги, гнезда ласточки саланганы, плавники акулы, креветы и т. п. Обед начался сластями, окончился вареным рисом. Каждое кушанье необходимо было хотя отведать, да и этого было достаточно, чтобы произвести такой винегрет, от которого даже наши ко всему привычные желудки были расстроены весь следующий день. Вина за столом не было по неимению его у китайцев; но взамен того подавалась нагретая водка двух сортов: очень крепкая и светлая (шань-дзю) и более слабая, цветом похожая на темный херес (хуань-дзю); та и другая — мерзость ужасная. Китайцы же пили ее в достаточном количестве из маленьких чашечек и, как всегда, подпив немного, играли в чет и нечет пальцев, причем проигравший должен был пить. Наше неуменье есть палочками, в особенности питье за обедом холодной воды, сильно смешили китайцев, которые, как известно, никогда не употребляли сырой воды».

На следующий день чин-цай опять приехал в лагерь в сопровождении целой толпы приближенных, которые беззастенчиво все разглядывали и тут же просили продать или подарить им понравившуюся вещь.

«Кончилось тем, что когда по отъезде губернатора я послал ему в подарок револьвер с прибором в ящике, то чин-цай, „обзарившийся“, как выражались наши казаки, на хорошее оружие, объявил посланному переводчику, что желает получить не револьвер, а двуствольное ружье. Возвращается наш Абдул и объявляет, в чем дело. Тогда, зная, что при уступчивости с моей стороны попрошайничеству не будет конца, я тотчас же отправил Абдула обратно с подарком к чин-цаю и приказал передать ему в резкой форме, что дареные вещи ценятся как память и что я принял двух баранов, присланных губернатором, вовсе не из нужды в них, а из вежливости. Абдул, всегда нам преданный, исполнил все как следует. Сконфуженный губернатор взял револьвер; на другой же день я послал ему еще несессер с серебряным прибором. Так наша дружба восстановилась: китаец же получил должное внушение. Чтобы сколько-нибудь замять свой поступок, чин-цай устроил другой для нас обед, опять на той же даче. Этот обед ничем не отличался от первого, только число кушаний было уменьшено до сорока.

На втором обеде, по просьбе чин-цая и других присутствующих, я обещал показать им стрельбу нашего экспедиционного отряда. Действительно, когда опять явился к нам со свитою чин-цай, то мы вместе с казаками произвели пальбу из берданок и револьверов. В самый короткий срок было нами выпущено около 200 пуль, мишенями для которых служили глиняные бугорки в степи. Ввиду отличного результата стрельбы чин-цай с улыбкою сказал: „Как нам с русскими воевать; эти двенадцать человек разгонят тысячу наших солдат“. В ответ на такой комплимент я возразил, что нам воевать не из-за чего и что Россия еще никогда не вела войны с Китаем.

Но, чтобы довершить впечатление, я взял дробовик и начал стрелять в лет стрижей и воробьев. Похвалам и просьбам пострелять еще не было конца. Когда же напуганные птички улетели, пришлось, уступая общему желанию, разбивать подброшенные куриные яйца по одному и по два разом двойным выстрелом. Жаль было попусту тратить заряды, которых здесь нигде уже нельзя достать; но репутация хорошего стрелка весьма много мне помогала во все прежние путешествия. Это искусство производит на азиатцев чарующее впечатление.

В антрактах губернаторских обедов и посещений нас чин-цаем мы осматривали, с его разрешения, город Хами. Как и везде в Китае, жители сбегались взглянуть на ян-гуйзы, то есть на „заморских дьяволов“, каковым именем окрещены в Китае все вообще европейцы без различия наций. Однако же толпа вела себя довольно сдержанно благодаря присутствию с нами нескольких полицейских, которые не один раз пускали в дело свои длинные палки для уразумления наиболее назойливых из публики».

Таким образом, воспользовавшись «антрактами», Пржевальскому удалось собрать ценные сведения о городе Хами и жизни хамийцев.

На восходе солнца 1 июня 1879 года путешественники навьючили своих верблюдов и двинулись в путь по дороге, которая вела из Хами в город Аньси. Этой колесной дорогой караван должен был идти четыре станции; потом свернуть вправо по такой же дороге, направляющейся в оазис Сачжеу, или Шачжоу, сегодня известный под названием Дуньхуан[105]. Всего через 10 верст плодородный Хамийский оазис кончился, под ногами захрустела галька, а еще через несколько верст появились выходы голого песка.

Пустыня представляла собой холмистую равнину, по которой высились лессовые образования в форме стен, столбов и башен. Местность была мертвенно беплодна — ни людей, ни зверей, ни ящериц, ни даже насекомых. Всюду были разбросаны кости вьючных животных, павших на караванных путях. Раскаленный воздух дрожал и плавился, наполненный горько-соленой пылью. Жара стояла невыносимая. Оголенная почва нагревалась до +62,5 °C, в тени же, в полдень температура не падала ниже +35 °C. Ночи стояли тоже жаркие и душные. Вода, которой казаки обливали палатки в попытке хоть немного снизить жар, тут же испарялась и становилось еще хуже.

Спасаясь от жары, большую часть переходов путешественники делали ночью и ранним утром. Вставали в полночь, выдвигались около двух часов ночи и становились на отдых около девяти утра.

«Дважды, ввиду больших переходов, мы выступали с вечера, чтобы сделать первую, меньшую половину дороги до полуночи, а затем, отдохнув часа два, снова продолжать путь. Ну и памятен же остался нам один из таких двойных переходов, именно четвертый от Хами, между станциями Ян-дун и Ку-фи! Расстояние здесь 52 версты, на которых нет ни капли воды, ни былинки растительности. Мы тронулись с места в восемь часов вечера, лишь только закатилось солнце. Несмотря на наступавшие сумерки, термометр показывал +32,5°; дул сильный восточный ветер, который, однако, не приносил прохлады; наоборот, взбалтывая нижний, раскаленный днем слой воздуха, делал атмосферу удушливою.

Сначала все шли довольно бойко; в караване слышались разговоры и смех казаков. Наступившая темнота прикрыла безотрадный вид местности; ветер разогнал пыль, висевшую днем в воздухе, и на безоблачном небе зажглись миллионы звезд, ярко блестевших в сухой, прозрачной атмосфере. По торно набитой колее дороги моя верховая лошадь шла, не нуждаясь в поводьях; можно было вдоволь смотреть вверх на чудные звезды, которые, мерцая и искрясь, густо унизывали весь небосклон.

Часа через три по выходе караван уже молча шел в темноте. Не слышно было ни крика верблюдов, ни говора казаков; раздавались только тяжелые шаги животных.

Все устали, все хотят отдохнуть; но переход велик — необходимо сделать еще десяток верст. Чем ближе к полуночи, тем более начинает одолевать дремота; тогда слезешь с коня и идешь пешком или понюхаешь взятой у казака махорки. Чаще и чаще зажигаются спички, чтобы взглянуть на часы и узнать, скоро ли придет желанная минута остановки. Наконец наступает и она. Караван сворачивает на сотню шагов в сторону от дороги и останавливается. В несколько минут развьючены верблюды, привязаны оседланные лошади; все делается быстро, каждый дорожит минутою покоя.

Через полчаса все уже спит. Но слишком короткий достается отдых: чуть свет надо вставать, снова вьючить верблюдов и продолжать трудный путь…»

Наконец экспедиция прибыла в оазис Шачжоу — один из самых плодородных и красивых в Центральной Азии, лежавший в южной окраине Хамийской пустыни у северного подножия громадного хребта Наньшань[106] на высоте 3700 футов абсолютной высоты. Оазис был сплошь заселен китайцами, воды местной речки разобраны на орошение садов и полей. В своем путешествии на Лобнор 1877 года Пржевальский не дошел до Шачжоу всего 300 верст, в первую очередь по причине отсутствия проводника, о чем с сожалением пишет в своих дневниках.

«Недалеко я был тогда от Са-чжеу — менее чем за 300 верст. Но пройти это расстояние оказалось невозможным по многим причинам, а главное по неимению проводников. Пришлось возвратиться в Кульджу и отсюда предпринять обходный путь через Чжунгарию на Хами в тот же Са-чжеу, то есть сделать круговой обход по пустыням в 3000 верст. Между тем пройти из Са-чжеу на Лобнор все-таки возможно. Известно, что здесь в древности пролегал караванный путь из Хотана в Китай. Тою же дорогою в 1272 году н. э. шел в Китай Марко Поло, а 150 лет спустя возвращалось из Китая в Герат посольство шаха Рока, сына Тамерланова».

Придя в Шачжоу, экспедиция разбила лагерь, не доходя шести верст до города, в урочище Сан-чю-шуй, на берегу небольшого рукава реки Данхэ. Место находилось в стороне от проезжей дороги и жилых домов, избавляя от «зрителей», весьма надоедавших русским путешественникам, так как многие местные никогда не видели европейцев и были временами по-настоящему несносны. Шачжоуские власти, выславшие навстречу нескольких человек, предлагали остановиться в самом городе или возле него, но Пржевальский решительно отклонил любезное предложение и сам выбрал место для лагеря.

В остальном же в Шачжоу экспедиция встретила очень холодный прием со стороны китайских властей: «Нам с первого же раза отказали дать проводника не только в Тибет, но даже в соседние горы, отговариваясь неимением людей, знающих путь. При этом китайцы стращали нас рассказами о разбойниках-тангутах, о непроходимых безводных местностях, о страшных холодах в горах и т. д. На все это я поставил один категорический ответ: дадут проводника? хорошо; не дадут? мы пойдем и без него. Тогда сачжеуские власти просили дать им время подумать и, вероятно, послали запрос, как поступить в данном случае, к главнокомандующему Цзо-Цзун-тану, проживавшему в то время в городе Су-чжеу».

Пржевальский планировал идти в соседние к Шачжоу части Наньшаня и провести там месяц или полтора. Это было необходимо для того, чтобы подробнее обследовать самые горы, дать отдохнуть и перелинять верблюдам, отдохнуть самим и подыскать за это время проводника в Тибет или по крайней мере в Цайдам. Для того же, чтобы китайцы не выслали гонцов с запретом дать проводника русским, Пржевальский пошел на хитрость, объяснив шачжоускому начальству, что идет в горы лишь на время, а затем опять вернется в Шачжоу; просил, чтобы им приготовили к тому времени и проводника в Тибет. После нескольких просьб китайцы, наконец, согласились дать экспедиции проводника в ближайшие горы.

Часть третья. На благо науки и России

Глава первая. От Наньшаня к Цайдаму

Песок и горы. — Тысяча пещер. — Проводник-лжец отправляетя восвояси. — Поиски вслепую. — Проводники поневоле. — Ключ благодатный. — Хребет Гумбольдта и хребет Риттера. — Невероятная история Егорова. — Цайдам. — Визит байсе. — К знакомой хырме Дзун-засак. — Путь в Тибет найден!

Ранним утром 21 июня 1880 года экспедиция отправилась к Наньшаню. Провожатыми были офицер и трое солдат из Шачжоу. Всего через три версты оазис кончился, очень резко: всего через 50 шагов от последнего засеянного поля и арыка уже не было никакой растительности. Впереди высокой стеной стояли сыпучие пески, а к востоку тянулась гряда бесплодных гор — передовой барьер Наньшаня, покрытый вечными снегами.

«Заманчивость впереди была слишком велика. Перед нами стояли те самые горы, которые протянулись к востоку до Желтой реки, а к западу — мимо Лобнора, к Хотану и Памиру, образуя собою гигантскую ограду всего Тибетского нагорья с северной стороны. Вспомнилось мне, как впервые увидел я эту ограду в июне 1872 года из пустыни Ала-шаньской, а затем четыре с половиной года спустя с берегов нижнего Тарима. Теперь мы вступили в середину между этими пунктами — и тем пламеннее желалось поскорее забраться в горы, взглянуть их флору и фауну…»[107]

Пройдя 12 верст от оазиса Шачжоу к юго-востоку, экспедиция прошла ущелье и буквально наткнулась на весьма замечательное место, изобилующее буддийскими пещерными храмами и называемое китайцами Цяньфодун, то есть «Пещера тысячи будд»[108]. Местные власти ни словом не обмолвились о святыне, явно не желая пускать туда чужаков. Только впоследствии Пржевальский узнал, что совсем недавно, в 1879 году, это место посетил первый европеец — австро-венгерский путешественник граф Бела Иштван Сечени.

«Все пещеры выкопаны людскими руками в громадных обрывах наносной почвы западного берега ущелья. Расположены они в два неправильных яруса; ближе к южному концу прибавлен третий ярус. Нижние ряды сообщаются с верхними посредством лесенок.

Все это тянется на протяжении почти версты, так что здесь действительно наберется если не тысяча, то наверное несколько сот пещер больших и малых.

Немногие из них сохранились в целости; остальные же более или менее разрушены дунганами, дважды здесь бушевавшими. Кроме того, разрушению помогло и время; многие карнизы и даже целые половины верхних пещер обвалились, так что помещавшиеся внутри их идолы стоят теперь совсем наружу.

На южной оконечности пещер находится кумирня, где живет монах (хэшен), заведующий всей этою святыней. Он сообщил нам, что пещеры устроены весьма давно, еще при династии Хань, и что постройка их стоила очень дорого. Действительно, работы при этом было гибель. Необходимо было каждую пещеру выкопать в отвесном обрыве почвы (правда, нетвердой), а затем внутри оштукатуривать глиною. Кроме того, верхние своды и стены всех пещер покрыты, словно шашками, маленькими изображениями какого-либо божка; местами же нарисованы более крупные лица богов и различные картины.

Каждая из малых пещер имеет от 4 до 5 сажен в длину, 3–4 сажени в ширину и сажени 4 в высоту. Против входа, в углублении стены, помещен в сидячем положении крупный идол, сам Будда; по бокам его стоят несколько (обыкновенно по трое) прислужников. У этих последних лица и позы изменяются в различных пещерах.

Большие пещеры вдвое обширнее только что описанных. В них идолы гораздо крупнее, иногда вдвое более роста человеческого; стены же и потолок отделаны старательнее.

Притом в больших пещерах главные идолы поставлены посередине на особом возвышении; идолы же помельче расположены сзади этого возвышения и по бокам стен.

В особом помещении находятся два самых больших идола всех пещер. Один из них, называемый „Да-фу-ян“, имеет около 12–13 сажен высоты и от 6 до 7 толщины; длина ступни 3 сажени; расстояние между большими пальцами обеих ног 6 сажен. Этот идол обезображен дунганами. Другой большой идол, называемый „Джо-фу-ян“, по величине почти вдвое меньше первого. Наконец в двух пещерах, вдоль задней стены, помещены в каждой по одному очень большому идолу в лежачем положении. Один из этих идолов изображает женщину. Другой, называемый „Ши-фу-ян“, окружен своими детьми, числом 72. Голова этого идола, кисти рук, сложенных на груди, и босые ноги вызолочены, одеяние же выкрашено в красный цвет. Все идолы, как большие, так и малые, сделаны из глины с примесью тростника.

Перед входом в главные пещеры, а иногда внутри их помещены глиняные же изображения разных героев, часто с ужасными, зверскими лицами. В руках они держат мечи, змей и т. п.; в одной из пещер такой герой сидит на слоне, другой — на каком-то баснословном звере. Кроме того, в одной из пещер поставлена большая каменная плита, вся исписанная по-китайски; вверху ее и на сторонах видны какие-то крупные надписи, непонятные для китайцев, как нам сообщал провожавший хэшен. При больших пещерах, а иногда и при малых, висят большие чугунные колокола; внутри же находятся особые барабаны. Все это, конечно, употреблялось прежде при богослужении.

Таинственный мрак царствует в особенности в больших пещерах; лица идолов выглядывают какими-то особенными в этой темноте. Понятно, как сильно должна была действовать подобная обстановка на воображение простых людей, которые некогда, вероятно во множестве, стекались сюда, чтобы поклониться воображаемой святыне».

Посетив пещеры (что было несомненной удачей), экспедиции пришлось столкнуться с трудностями. Во-первых, чтобы выйти к ключу Дачуань на пригодную для передвижения равнину, на противоположной стороне которой расположен центральный кряж Наньшаня, пришлось сделать шесть верст крайне трудного пути по ущелью. Во-вторых, проводник объявил, что впереди безводный переход и, как впоследствии оказалось, совершенно умышленно завел путешественников в тупик, а затем объявил, что дальше не знает дороги. Наверное, расчет был на то, что экспедиция вернется в Шачжоу, но не тут-то было! Разъяренный Пржевальский прогнал проводника и решил идти в горы сам. Сделав один неверный заход, в результате которого пришлось вернуться, он проложил маршрут по левому берегу Данхэ, и этот маршрут оказался удачнее. Выйдя к равнине, Пржевальский изменил порядок следования экспедиции: теперь вперед высылались два разъезда по два человека на 2–3 дня для разведки пути. В один разъезд поехали казак Иринчинов и препаратор Коломейцев, в другой — унтер-офицер Урусов и сам Николай Михайлович.

Это принесло свои плоды. Меньше чем через день Пржевальский с товарищем заехали в ущелье и услышали человеческую речь, а минуту спустя увидели двух монголов, выехавших им навстречу. Монголы, завидев чужаков, хотели было удрать, но поневоле вступили в разговор. Хотя монголы и пытались соврать, Пржевальский сообразил, что они должны знать местные горы и частью уговорами, а частью силой заставил их поехать с ними в лагерь. «Волею-неволею, дрожа от страха, монголы поехали под нашим конвоем. Дорогою, видя, что мы ничего дурного не делаем, наши пленники немного успокоились и прежде всего начали расспрашивать, кто наш начальник и какую имеет он на шляпе шишку, то есть чин, нисколько не подозревая, что сам начальник едет с ними в простой парусинной рубашке. Поздно ночью приехали мы к своему бивуаку, где монголы были напоены чаем, накормлены, но для предупреждения бегства посажены под караул. На следующий день утром эти простаки сильно удивлялись, что приведший их из гор „оросхун“, то есть русский человек, был сам начальник отряда. Видя безысходность своего положения, плененные монголы, сначала отговорившиеся незнанием пути в Цайдам, объявили наконец, что покажут нам туда дорогу».

Оставив на месте лагеря воткнутую палку с насаженной запиской для Иринчинова и Коломейцева, караван тронулся в путь с новыми провожатыми поневоле. Им пришлось спуститься опять к Дан-хэ, и от нее свернуть вдоль маленькой речки Кукусу. Всего через три версты проводники вывели экспедицию в прекрасную долину, где можно было хорошо отдохнуть и людям, и верблюдам.

«Место это, привольное во всех отношениях, окрещено было нами прозвищем „Ключ благодатный“, чего и действительно вполне заслуживало. Устроились мы здесь даже с известным комфортом. Обе палатки, наша и казачья, были поставлены на зеленой лужайке; постельные войлоки, насквозь пропитанные соленою пылью пустыни, были тщательно выколочены; вьючный багаж уложен в порядке, а кухня, как притон всякой нечистоты, отведена несколько поодаль. На противоположном берегу той же протекавшей речки Куку-су в глинистом обрыве казаки вырыли печку и в ней пекли довольно сносные булки из муки, купленной в Са-чжеу. Ели мы сытно, спали вдоволь и спокойно в прохладе ночи; далеких экскурсий по окрестным горам вначале не предпринимали — словом, отлично отдыхали и запасались новыми силами».

Двое казаков были посланы дальше с провожатыми-монголами узнать дорогу в Цайдам и вернулись оттуда всего через день с хорошими новостями. Проводники поневоле были вознаграждены и отпущены восвояси, а исследователи остались на некоторое время в долине собрать образцы. По следам караван к тому времени нагнали Иринчинов и Коломейцев, которые рассказали, что прошли 100 верст к верховьям Данхэ и наткнулись на довольно большую, но тупиковую дорогу, ведущую к ныне заброшенным золотоносным рудникам.

Спустя несколько дней переводчик Абдул и двое казаков с семью верблюдами посланы были обратно в Шачжоу забрать остальные запасы дзамбы, риса и пшеничной муки из расчета минимум на четыре месяца, чтобы подготовиться к пути через весь северный Тибет. Посланные возвратились через неделю и привезли весь багаж. Шачжоуские власти, видимо, смирились со свершившимся фактом, однако объявили Абдулу, что, по распоряжению главнокомандующего Цзо Цзунтана, русским не велено давать проводников в Тибет. Чужеземцам предлагалось или совсем возвратиться, или направиться в страну далай-ламы через Шачжоу и Синин, то есть как раз тем путем, по которому незадолго до того отправился граф Сечени со своими спутниками. Однако, имея теперь под руками открытый путь в Цайдам, а в крайнем случае через верховье Данхэ на Кукунор, с запасом продовольствия на четыре месяца и даже более, Пржевальский мог позволить себе проявить своеволие.

«Для нас важно только было, чтобы китайцы заранее не запретили давать нам провожатых в самом Цайдаме. Поэтому Абдул опять уверил китайских начальников, что через месяц мы вернемся из гор в Са-чжеу. Для вящего же отвода глаз заказано было в одной из сачжеуских лавок приготовить к нашему возвращению на пять лан дзамбы и деньги заплачены вперед».

Через пару недель, проведенных за отдыхом и охотой (в процессе ее был открыт новый вид марала, шкура которого впоследствии украсила музей Академии наук) путешественники забрались выше в горы и новую стоянку разбили в небольшой горной долине на абсолютной высоте 11 700 футов. На расстоянии 4–5 верст вздымались покрытые вечными снегами горные вершины, называемые монголами Мачан-Ула и являющиеся западным краем хребта Гумбольдта[109]. Здесь, на альпийских лугах, можно было наконец собрать в достаточном количестве образцы растений. В первый же день собрали около 30 видов цветущих растений, на следующий — столько же. Однако, увы, — затем изобилие закончилось. Напрасно В. И. Роборовский, страстный ботаник, лазил целыми днями по россыпям и скалам: его труды лишь скудно вознаграждались двумя-тремя видами невзрачных растений. На такой высоте стало прохладно; несмотря на июль, случались заморозки.

Охоты с целью добыть шкуры в коллекцию были чаще неудачными. Бараны кончились и в ход пошло сушеное на солнце мясо тех самых новооткрытых маралов. Вслед за животными охотники поднимались так высоко, как никогда прежде, достигая границы вечных снегов.

«С вершины горы, на которую мы теперь взошли, открывался великолепный вид. Снеговой хребет, на гребне коего мы находились, громадною массою тянулся в направлении к востоку-юго-востоку верст на сто, быть может, и более. На этом хребте верстах в десяти впереди нас выдвигалась острая вершина, вся покрытая льдом и превосходившая своей высотою примерно тысячи на две футов ту гору, на которой мы стояли. Сами по себе высокие второстепенные хребты, сбегавшие в различных направлениях к северу от снеговых гор, казались перепутанными грядами холмов, а долины между ними суживались в небольшие овраги. Южный склон снегового хребта был крут и обрывист. У его подножия раскидывалась обширная равнина, замкнутая далеко на юго-востоке громадными, также вечноснеговыми горами, примыкавшими к первым почти под прямым углом. Оба этих хребта названы мною именами хребтов Гумбольдта и Риттера[110]. Помимо них, снеговая группа виднелась далеко на горизонте к востоку-северо-востоку, а еще далее, в прямом восточном направлении, видна была одинокая вечноснеговая вершина; наконец позади, на западе, рельефно выделялась на главной оси того же Нань-шаня также вечноснеговая группа Анембарула.

Приближавшийся вечер заставил нас пробыть не более получаса на вершине посещенной горы. Тем не менее время это навсегда запечатлелось в моей памяти.

Никогда еще до сих пор я не поднимался так высоко, никогда в жизни не оглядывал такого обширного горизонта. Притом открытие разом двух снеговых хребтов наполнило душу радостью, вполне понятной страстному путешественнику».

Пока шли охоты и сбор образцов, Пржевальский выслал людей на разведку по вновь заведенному обычаю. На пятый день они вернулись, рассказав, что повстречали монголов и те встретили их хорошо — это значило, что запрета местных властей или не было, или он до них не дошел. Также удалось выяснить, что обширная равнина, виденная Пржевальским с гор, называется, по крайней мере в западной своей части, Сыртын, и на ней живут цайдамские монголы, принадлежащие к хошуну[111] князя Курлык-бэйсе.

На следующий день экспедиция двинулась вверх по реке Кукусу. Переход через главный кряж Наньшаня был совершен по ущелью, образуемому руслом реки, и был очень труден для вьючных животных. За ущельем путешественников ждала приветливая долина. Однако здесь экспедиция едва не потеряла одного из своих ключевых членов — унтер-офицера Егорова. Охотясь в горах, один из казаков подстрелил дикого яка, но тот убежал. Рассчитывая, что раненый як далеко не ушел, на следующий день Пржевальский послал казака, а с ним Егорова, вдогонку за раненым зверем, в надежде сделать из его шкуры подметки на обувь путешественников, изорванную во время хождений по острым камням. Во время охоты спутники разминулись, и казак Калмынин вернулся в лагерь, думая, что товарищ уже там — но Егорова не было. Ночь стояла прохладная, а огня с собой у Егорова не было, так как он не курил. Пржевальский обеспокоился и начал поиски. В течение двух дней горы были обшарены верст на 25 в диаметре. На пятый день поисков надежда найти товарища живым начала слабеть — теплой одежды у него с собой не было, а морозы к рассвету достигали −7°. С тяжелым сердцем Пржевальский принял решение уходить.

«Назавтра мы покинули роковое место и направились к западу по высокой долине, которая залегла между главным и окрайним хребтами. Пройдя верст двадцать пять, встретили ключ, отдохнули на нем часа два, а затем пошли опять с целью уйти в этот день как можно дальше. Караван шел в обычном порядке, все ехали молча, в самом мрачном настроении духа. Спустя около часа после того, как мы вышли с привала, казак Иринчинов, по обыкновению ехавший во главе первого эшелона, заметил своими зоркими глазами, что вдали, вправо от нас, кто-то спускается с гор по направлению нашего каравана. Сначала мы подумали, что это какой-нибудь зверь, но вслед за тем я рассмотрел в бинокль, что то был человек и не кто иной, как наш, считавшийся уже в мертвых, Егоров. Мигом Эклон и один из казаков поскакали к нему, и через полчаса Егоров был возле нашей кучки, в которой в эту минуту почти все плакали от волнения и радости. Страшно переменился за эти дни наш несчастный товарищ, едва державшийся на ногах. Лицо у него было исхудалое и почти черное, глаза воспаленные, губы и нос распухшие, покрытые болячками, волосы всклокоченные, взгляд какой-то дикий… С подобной наружностью гармонировал и костюм или, вернее сказать, остатки того костюма, в котором Егоров отправился на охоту. Одна злосчастная рубашка прикрывала теперь наготу; фуражки и панталон не имелось; ноги же были обернуты в изорванные тряпки».

Радости путешественников не было предела. Отогрев товарища, они расспросили его о том, как ему удалось выжить, и рассказ Егорова напоминал приключения героя какого-нибудь захватывающего романа.

«Когда 30 июля он разошелся в горах с казаком Калмыниным и пошел по следу раненого яка, то вскоре отыскал этого зверя, выстрелил по нему и ранил еще. Як пустился на уход. Егоров за ним — и следил зверя до самой темноты; затем повернул домой, но ошибся и пошел в иную сторону. Между тем наступила холодная и ветреная ночь. Всю ночь напролет шел Егоров, и когда настало утро, то очутился далеко от гор в Сыртынской равнине. Видя, что зашел не туда, Егоров повернул обратно к горам, но, придя в них, никак не мог обогнать местность, тем более что, как назло, целых трое суток в воздухе стояла густая пыль. Егоров решился идти наугад и направился к западу (вместо севера, как следовало бы) поперек южных отрогов окрайнего хребта. Здесь блуждал он трое суток и все это время ничего не ел, только жевал кислые листья ревеня и часто пил воду. „Есть нисколько не хотелось, — говорил Егоров, — бегал по горам легко, как зверь, и даже мало уставал“…

На четвертые сутки своего блуждания Егоров почувствовал сильную усталость и голод. Последний был еще злом наименьшим, так как в горах водились зайцы и улары. По экземпляру того и другого застрелил Егоров и съел сырой часть улара; зайца же, также сырого, носил с собой и ел по маленькому кусочку, когда сильно пересыхало горло.

В это время Егоров блуждал возле тропинки, которая ведет из Сыртына в Са-чжеу. Несколько раз пускался он в безводную степь, но, мучимый жаждой, снова возвращался в горы. Здесь на пятые сутки своего блуждания Егоров встретил небольшое стадо коров, принадлежавших, несомненно, кочевавшим где-либо поблизости монголам; но пастухов при коровах не оказалось. Вероятно, они издали заметили незнакомого странного человека и спрятались в горах. Конечно, Егорову следовало застрелить одну из коров, добыть таким образом себе мяса, а кожей обвернуть израненные ноги. Однако он не решился на это; хотел только взять от коров молока, но и тут неудача — коровы оказались недойными.

Оставив в покое этих соблазнительных коров, Егоров побрел опять по горам и переночевал здесь шестую по счету ночь. Между тем силы заметно убывали… Еще день-другой таких страданий — и несчастный погиб бы от истощения. Он сам уже чувствовал это, но решил ходить до последней возможности; затем собирался вымыть где-нибудь в ключе свою рубашку и в ней умереть. Но судьба судила иначе…»

Двое суток караван простоял на месте, ухаживая за Егоровым, у которого даже не поднялась температура — только сильно болели израненные ноги. Затем путешественники отыскали вьючную тропу, ведущую в Сыртын, и направились по ней в местность, именуемую Цайдам.

* * *

Цайдамом (на монгольском «солончак» зовется огромное плоскогорье, лежащее на северном уступе Тибетского нагорья, к западу от озера Кукунор. С севера его ограждают хребты, принадлежащие к системам Наньшаня и Алтынтага. С юга границей служит стена гор, которые от Бурхан-Будды на востоке тянутся под различными названиями далеко к западу. Здесь, то есть на западе, граница Цайдама была еще неизвестна Пржевальскому — как и всей европейской науке.

«Вся эта местность, поднятая от 9 до 11 тысяч футов над уровнем моря, состоит из двух, довольно резко между собой различающихся частей: южной — к которой собственно и приурочено монгольское название Цайдам, — несомненно бывшей недавно дном обширного соленого озера, а потому более низкой, совершенно ровной, изобилующей ключевыми болотами, почти сплошь покрытой солончаками; и северной, более возвышенной, состоящей из местностей гористых или из бесплодных глинистых, галечных и частью солончаковых пространств, изборожденных невысокими горами».

Цайдам был населен в основном монголами, частично тангутами и в небольшом количестве китайцами. Население занималось обычным для монголов занятием — скотоводством. Иногда по долинам рек видны были жалкие попытки земледелия. В те времена цайдамские монголы часто подвергались жестоким набегам «орынгынов» — разбойников различных тангутских и тибетских племен.

Сыртынские монголы встретили экспедицию довольно радушно; принесли молока, продали баранов и масла. Проводник на дальнейший путь также скоро отыскался, но не прямо в Тибет через Западный Цайдам, как того хотел Пржевальский, а кружным путем, через стойбище курлыкского князя.

«13 августа к нам явился проводник, весьма приличный монгол, по имени Тан-то. Впоследствии оказалось, что это был один из местных ловеласов, каковые встречаются и между номадами. Вопреки своим собратьям, Тан-то каждый день умывался, чистил зубы и носил опрятную одежду. Человек он был хороший и услужливый. Впоследствии мы одарили Тан-то, соображаясь с его вкусами и привычками, кусочками мыла, бусами, ножницами и тому подобными мелочами, которые, конечно, будут служить немаловажным подспорьем при атаках цайдамских красавиц». Снова стоит отметить как своеобразный грубоватый юмор Пржевальского, так и его всегдашние насмешки над любовью во всех ее проявлениях.

Торопясь наконец-то попасть в Тибет, караван выступил в тот же день. Болото сменилось солончаками, по которому гуляли миражи — весьма обычное для монгольских пустынь явление, как отмечает Пржевальский. Пройдя 65 верст по безводной равнине за два дня, экспедиция остановилась на дневку. Егоров уже почти выздоровел. Зато совершенно случайно Иринчинову выбило три передних зуба в момент, когда тот, как обычно, привязывал верблюдов.

В остальном путешествие прошло без происшествий и уже 25 августа, сделав 305 верст от Сыртына, путники добрались до озера Курлык-Нор, на другой стороне которого находилась ставка правителя. Через день после прибытия с противоположной стороны озера Курлык-Нор пожаловал сам местный бэйсе (то есть князь пятой степени) — молодой человек лет тридцати, немытый и грязный, одетый в красное одеяние со множеством побрякушек. Его сопровождала свита из 10 человек, столь же грязных. Князь, видимо, был предупрежден китайскими властями, потому что давать проводника и верблюдов с ходу отказался.

Немного погодя Пржевальский отправился к нему отдать визит и возобновить переговоры: «Князь вышел навстречу и ввел меня в свое временное обиталище. Это была грязная, дырявая юрта, против лазейки в которую лежал на земле красный войлок; на нем я уселся вместе с бэйсе. Перед нами тотчас поставили чашки с чаем и дзамбою; сбоку же князя положили баранью требушину, наполненную маслом. Из сосуда князь доставал своими грязнейшими пальцами масло и клал его в чай как себе, так и своим приближенным. Предложено было и мне подобное угощение, но я от него отказался».

Когда разговор вновь зашел о помощи в продолжении пути, князь опять начал отказываться.

«Чтобы сразу покончить эту вздорную болтовню, я велел своему толмачу с монгольского языка и главному дипломату при всех сношениях с монголами, уряднику Иринчинову, передать князю, что уже не в первый раз путешествую в этих местах, знаю хорошо, что в Тибет из Цайдама постоянно ходят монголы и что, опираясь на свой пекинский паспорт, я не только прошу, но даже требую от бэйсе, конечно не даром, снабдить нас проводником и всем необходимым на дальнейший путь».

Эта решительная тактика снова сработала — посоветовавшись, бэйсе и его приближенные объявили, что дадут проводника, но только до стойбища соседнего цайдамского князя Дзун-засака, того самого, у которого русские были в 1872 и 1873 годах при своем первом путешествии в Тибет.

Переход привел караван от Баян-Гола к хырме[112] Дзун-засак, той самой, которая дважды была Пржевальским посещена при первом путешествии в Центральной Азии в 1871–1873 годах: «Более шести лет протекло уже с тех пор, как я был в этих местах, но теперь для меня так живо воскресло все прошлое, словно после него минуло только несколько дней. Помнилось даже место, на котором тогда расположен был наш маленький бивуак; помнилось ущелье, по которому вчетвером мы направились через хребет Бурхан-Будда в Тибет без гроша денег, полуголодные, оборванные — словом, нищие материально, но зато богатые силою нравственною…»

Лишь только путешественники прибыли, к ним явился давнишний знакомый настоятель Камбы-лама, с которым Пржевальский и Иринчинов уже встретились как старые знакомые. От Камбы-ламы они узнали, что их старый тибетский проводник Чутун-дзамба умер; также умер тибетский посланник Камбы-нанеу, который виделся с Пржевальским в 1872 году на Кукуноре и предлагал свои услуги для путешествия в Лхасу; умер и молодой кукунорский ван, отправившийся на поклонение далай-ламе и не выдержавший трудностей пути через Северный Тибет. Молодой ван скончался почти мгновенно, вероятно от разрежения воздуха, на горах Тан-ла. С его смертью пресекся род владетельных кукунорских князей Цин-хай-ванов. До выбора и утверждения нового вана Кукунором управлял тосалакчи, то есть бывший помощник умершего князя.

Несмотря на то что о Пржевальском в этих краях знали, притом с хорошей стороны, местный князь встретил их холодно, с такими же отговорками — видимо, действовал приказ китайских властей. Шесть дней караван простоял возле хырмы Дзун-засак, снаряжаясь и рассчитывая все же договориться с князем, сулившим путешественникам немыслимые беды в пути. Ласковые уговоры не помогли и в ход опять пошли прямые угрозы, которые снова подействовали: после долгого ожидания князь все же дал проводника.

Оставив Камбы-ламе на хранение коллекции и лишний багаж (за немалую плату в 20 ямбов серебра) и дав людям и животным отдохнуть, 12 сентября 1879 года караван из 34 верблюдов и пяти верховых лошадей двинулся в Тибет, в самые неизвестные науке области этой загадочной неприступной страны.

Подводя итоги первого этапа экспедиции, Пржевальский мало что отмечает отрадного. По его мнению, пустынный характер местности не дал собрать богатых коллекций. Тем не менее за пять весенних и летних месяцев исследователями наблюдалось 43 вида млекопитающих и 201 вид птиц; тех и других собрано в коллекцию около 600 экземпляров. Пресмыкающихся добыто было довольно много, но рыбы найдены только в реках Урунгу и Баян-голе. В гербарий было собрано 406 видов растений. Кроме того, по всему пройденному пути, интересному в особенности от Хами до Бурхан-Будды, где еще ни разу не проходил кто-либо из европейцев, было собрано много данных чисто географических: глазомерная съемка пути, несколько определений широты, барометрические измерения высот и метеорологические наблюдения.

Глава вторая. В шаге от Лхасы

Непуганные звери. — Хитрый монгол. — Стращания проводника. — Медведь-пищухоед. — Гнать проводника взашей или остаться без него зимой в Тибете? — К горам Думбуре и верховьям Янцзы. — Невыносимые трудности. — Говорящий труп богомольца. — Еграи. — Старые знакомцы и нерадостные вести. — Сила вздора. — Последняя попытка убеждения. — Англичане гадят. — Лхаса снова ускользает.

Итак, перед Пржевальским наконец расступились бесконечные препятствия, не дававшие ему в течение многих лет достичь заветной цели, и экспедиция нашла путь в заповедный Тибет.

«В общем весь Тибет по различию своего топографического характера, равно как и органической природы, может быть разделен на три резко между собою различающиеся части: южную, к которой относятся высокие долины верховьев Инда, верхнего Сетледжа и Брамапутры; северную, представляющую оплошное столовидное плато; и восточную, заключающую в себе альпийскую страну переходных уступов, далеко вдающуюся внутрь собственно Китая. Дальнейшее наше изложение всецело будет относиться к Северно-Тибетскому плато»[113].

Даже после выхода экспедиции кукунорский князь не оставил попыток остановить и запутать караван, прислав через какое-то время гонцов с предложением другого маршрута и даже обещая найти лучшего проводника. Подозревая, что это всего лишь уловка, Пржевальский не поддался, и караван продолжил идти намеченным путем.

18 сентября экспедиция оставила позади себя хребет Бурхан-Будда и пришла в урочище Дынсы-Обо, лежащее на абсолютной высоте 13 100 футов. Таким образом путники попали на Тибетское плато или, вернее, на последнюю к нему ступень со стороны Цайдама. Характер местности и всей природы круто изменился. Путешественники словно попали в иной мир, в котором прежде всего поражало обилие крупных зверей, вообще не боявшихся человека. «Невдалеке от нашего стойбища паслись табуны хуланов, лежали и в одиночку расхаживали дикие яки, в грациозной позе стояли самцы оронго; быстро, словно резиновые мячики, скакали маленькие антилопы ады. Не было конца удивлению и восторгу моих спутников, впервые увидевших такое количество диких животных».

Начались охоты, было убито несколько зверей в коллекцию, а на остатки туш налетели грифы и волки. И не только волки, но и некоторые особо хитрые местные жители.

«В помощь хищным птицам и зверям вслед за ними тихомолком приехал из Цайдама какой-то монгол, сообразивший по опыту прошлого моего путешествия, что мы набьем много зверей в окрестностях Дынсы-обо, и рассчитывавший поживиться даровой добычей. На глаза к нам этот монгол не показывался, но, забравшись в горы, подобно грифу, следил за нашей охотой. Лишь только зверь был убит и, сняв с него шкуру или взяв часть мяса, мы отправлялись дальше, монгол тотчас являлся вместе с волками и грифами к добыче, резал мясо и таскал его в ближайшие ущелья, где прятал под большие камни; кроме того, брал бедренные кости, чтобы впоследствии полакомиться из них мозгом. В таком приятном занятии монгол провел целое утро совершенно инкогнито. Затем, наевшись вдоволь мяса, лег отдохнуть в ущелье неподалеку от нашего стойбища. Случайно один из запоздавших на охоте казаков возвращался именно этим ущельем и неожиданно набрел на монгола. Предполагая, что это какой-нибудь вор, казак притащил до смерти перепугавшегося цайдамца к нашему стойбищу, где разъяснилась вся суть дела».

У князя Курлы-бэйсе еще раньше предусмотрительно была куплена войлочная юрта, в которой размещались офицеры. Для казаков же достать юрту было невозможно, так что они провели осень и большую половину холодной зимы Тибета в той же самой палатке, в которой укрывались от палящего солнца Хамийской пустыни. Впрочем, офицеры делились своей юртой со спутниками, и в ней спали, кроме них, препаратор, переводчик и двое казаков. Казаки, однако, всегда предпочитали помещаться в своем обществе в палатке и по возможности уклонялись от приглашения ночевать в юрте. Железные люди! Это почти невозможно сейчас себе представить — зимой на Тибетском плато мороз доходил до −30 градусов с постоянным ветром!

Без особых трудностей поднявшись пологими долинами, путешественники достигли перевала через хребет Шуга (15 200 футов абсолютной высоты). Спуск оказался несколько круче, но тоже довольно удобным. Несмотря на раннюю осень, северный склон гор Шуга был покрыт снегом, который доходил почти до самого перевала. «Такого снега, — пишет Пржевальский, — мы не видали здесь даже в декабре и январе 1872–1873 годов. В нынешнем же году снег на горах Северно-Тибетского плато выпал рано, что, по приметам цайдамских монголов, предвещало суровую и снежную зиму. К счастью нашему, такое предсказание исполнилось далеко не вполне».

Хорошие пастбища по долине среднего течения реки Шуги привлекали много травоядных зверей. По пути вдоль реки беспрестанно встречались куланы, яки и антилопы. С удивлением и любопытством смотрели доверчивые животные на караван, почти не пугаясь его. Табуны куланов отходили только немного в сторону и, повернувшись всей кучей, пропускали караван мимо, а иногда даже некоторое время следовали сзади верблюдов. Антилопы оронго и ада спокойно паслись и резвились по сторонам или перебегали дорогу перед верховыми лошадьми; лежавшие же после покормки дикие яки даже не трудились вставать, если караван проходил мимо них на расстоянии в четверть версты. Путешественникам казалось, что они попали в первобытный рай, где человек и животные еще не знали зла и греха…

В продолжение не более трех часов, посвященных охоте, охотники вчетвером убили 15 зверей, а именно 4 оронго, 3 хулана и 8 куку-яманов. «Последних всех до одного пришлось убить мне, притом в продолжение нескольких минут и не сходя с одного и того же места. Случай этот был один из самых удачных во всей моей долголетней и многоразличной охотничьей практике».

В ночь на 26 сентября выпал небольшой снег, укрывший тем не менее землю белой пеленой. По такому снегу хорошо было бы выслеживать зверя, но на ярком солнце он так нестерпимо блестел, что у всех заслезились глаза.

Проводник то бормотал о грядущих бедах, то признавался, что ходил тут последний раз 15 лет назад и дороги не знает. Пржевальский приставил к нему караул, чтобы не сбежал; но тот похоже действительно не знал дороги, так как наугад завел караван в какое-то ущелье. Пройдя по нему, экспедиция наткнулась на следы чьей-то старой стоянки на верблюдах. Пржевальский знал, что местные ходят только на яках — это значило, что здесь прошли богомольцы, следовавшие в Лхасу.

Снег теперь понемногу шел каждый день, а в ночь на 3 октября начался буран; за сутки намело на целый фут, и ударил мороз в 9 градусов. Верблюды лишились корма и проголодались так, что съели несколько вьючных седел, набитых соломой. Весь аргал покрыло снегом, растопка сделалась настоящей проблемой и приходилось сидеть или в дыму, или в холодной юрте вовсе без огня. Двое суток путники провели в ожидании лучшей погоды. На третий день чуть разъяснилось, но едва вышли — снова начался буран и через 8 верст пришлось опять остановиться. По счастью, тут было хоть немного травы и удалось накормить животных. Ночью ударил мороз −23 °C. Всем было очевидно, что тибетская зима еще даже не началась. Между тем мимо лагеря каждый день проходили целые стада, спускавшиеся с гор в долину на зимовку.

«„Звери предчувствуют тяжелую зиму и уходят отсюда“, — говорил наш проводник. „Худо нам будет, погибнем мы“, — твердил он, вместо того чтобы посоветовать что-либо в данном случае. Впрочем, он по-прежнему постоянно давал один совет — возвратиться в Цайдам, но об этом я не хотел и слышать. „Что будет, то будет, а мы пойдем далее“, — говорил я спутникам, и, к величайшей их чести, все, как один человек, рвались вперед. С такими товарищами можно было сделать многое!»

Еще двое суток прошли в ожидании, но морозы не прекращались и снег не таял. Тем временем верблюды и лошади стали, видимо, худеть от бескормицы. Нужно было двигаться вперед, хоть и наугад, иначе был риск потерять вьючных животных. Пржевальский выбрал путь по-прежнему на юго-запад, к горам Кукушили[114], которые длинным белым валом виднелись на горизонте впереди.

Дни стояли ясные, и снег блестел нестерпимо. От этого блеска сразу заболели глаза не только у людей, но даже у верблюдов и баранов. Один из этих баранов вскоре совершенно ослеп, так что его пришлось зарезать без нужды в мясе. Воспаленные глаза верблюдов необходимо было каждый день промывать крепким настоем чая и спринцевать свинцовой примочкой. Те же лекарства служили и для людей. Синие очки, которые были взяты в дорогу, мало помогали, так как отраженный снегом свет попадал в глаза с боков. Казаки вместо очков завязали свои глаза синими тряпками, а монгол — прядью волос из черного хвоста дикого яка. Этот способ, употребляемый монголами и тангутами, оказался лучшим, хотя, как отмечает Пржевальский, «необходима привычка к подобной волосяной повязке».

Небольшими переходами в три дня экспедиция добралась до гор Куку-шили. На равнине Памчитай-Улан-Мурэн, по которой проходил маршрут, везде лежал снег глубиной в четверть или треть фута; в горах, даже небольших, этот снег был вдвое глубже. По ночам морозы переваливали за −20 °C, хотя днем, когда стихал ветер, солнце грело довольно сильно. Самым трудным было не столько переносить холод, сколько необходимость добывать корм для верблюдов и лошадей из-под снега; невыносимый блеск этого снега, все сильнее портивший глаза; наконец, отсутствие хорошего, сухого аргала. Часа по два приходилось возиться, чтобы приготовить чай, а для варки мяса к обеду требовалось чуть не полдня времени.

Тем не менее и в этих условиях исследователи не забывали о научных целях. Экспедицией был открыт новый подвид бурого медведя. Пржевальский пишет об этом очень забавно:

«Из всех зверей и птиц драгоценною для нас добычею был новый вид медведя, которого можно назвать „медведь-пищухоед“[115]. Впрочем, для описываемого зверя годится название и „медведь заоблачный“, так как он обитает на плоскогорьях не ниже 14 тысяч футов абсолютной высоты. По величине новооткрытый медведь — с нашего обыкновенного; отличается от него главным образом качеством меха и цветорасположением… Описываемый медведь обитает на всем пройденном нами плоскогорье Северного Тибета и, вероятно, распространяется отсюда далеко по тому же плоскогорью к западу. В Северном Тибете, где местность совершенно безлесна, новооткрытый медведь избирает своим местопребыванием горные хребты, то дикие и труднодоступные, как, например, Бурхан-Будда, Шуга и др., то более мягкие и невысокие, каковы многие горные группы, расположенные на самом плоскогорье. В особенности много медведей за Тан-ла[116], где, как сообщали нам туземцы, летом звери эти иногда ходят по десятку экземпляров вместе, а в зимнюю спячку залегают целыми обществами…

Обыденную пищу описываемого медведя составляют некоторые альпийские травы, вероятно иногда и звери, которых удается захватить врасплох, но всего более пищухи; последних мишка выкапывает из нор. Любопытно, что при подобных копаниях медведя нередко сопровождают кярсы, которые поживляются от трудов неповоротливого зверя, и ранее его успевают хватать выскакивающих из нор пищух.

Подобную картину мы сами видели в горах на верховьях реки Уян-хар-зы. Медведь весьма усердно раскапывал на скате горы пищуховы норы, а четыре кярсы хватали зверьков, выбегавших наружу. Медведь видел это, сердился, даже бросался на вертлявых кярс, но не мог отвязаться от их назойливости; по мере того как зверь переходил на другое место, кярсы следовали за ним».

В горах Кукушили экспедицию ожидали новые испытания. Подойдя к горам, путешественники не могли отыскать место перевала. Сплошной снег завалил все приметы — следы тропинок и прежних бивуаков. Ориентироваться было не на что. Проводник опять повел их, как выяснилось позже, наугад трудным ущельем, по которому верблюды еле взошли на гребень, чтобы увидеть снова лишь кочковатую равнину, а за ней опять сплошные горы. На следующий день прошли едва 14 верст. Верблюды и лошади то увязали в снегу, то оскальзывались на обледенелых каменистых склонах, раня ноги.

Долина вновь замкнулась горами. Монгол же стал уверять, что он «немного» ошибся и что необходимо вернуться ко вчерашнему стойбищу, а оттуда поискать выхода из гор в другом месте.

Разгневанный Пржевальский выгнал проводника взашей, дав ему, впрочем, немного продовольствия. Путешественники же решили идти вперед, вновь применив тактику высылки разъездов.

* * *

Прогнав от себя монгола, экспедиция осталась без проводника в горах Северного Тибета, где на сотни верст тянулись неизвестные никому и необитаемые земли. Пржевальский принял решение идти прямо на юг, чтобы попасть на реку Мур-Усу[117], вверх по которой, как было известно еще в 1873 году, направляется в Лхасу караванная дорога монгольских богомольцев.

Чтобы исполнить этот план, для начала нужно было выбраться из гор Кукушили. К общей радости, проблема эта разрешилась скоро и удачно. На следующий же день путники верно решили направиться одним из поперечных ущелий хребта и без труда вышли на его южную окраину. Здесь перед ними раскинулась широкая равнина, за которой вздымались новые горы. Как оказалось впоследствии, это был хребет Думбуре. Через него должен был лежать дальнейший путь, направление которого теперь нужно было угадать; поэтому двое казаков посланы были в разъезд на один переход вперед. Остальные остались дневать, во-первых, для того, чтобы дождаться результатов разъезда, во-вторых, чтобы обследовать южный склон гор Куку-шили и, наконец, чтобы просушить звериные шкуры, собранные за последнее время для коллекции. Погода тому благоприятствовала: после холодов и снега наступила оттепель, снег на равнинах и склонах гор почти весь стаял.

Вернувшиеся из разъезда казаки объявили, что путь впереди для каравана удобен. Переход к горам Думбуре был благополучно совершен в два дня, если не считать, что на речке Хапчик-Улан-Мурэн лед не держал верблюдов и казакам пришлось переводить их, стоя выше колен в ледяной воде.

Перевал через Думбуре все же отыскался, но был очень трудным. Кроме перевала через главную ось хребта, пришлось еще дважды переходить боковые его гряды и все остальное время двигаться по замерзшим, большей частью покрытым снегом кочковатым болотам. Животные и люди очень устали. Но еще сильнее было разочарование, когда с последнего перевала измученные путники увидели впереди себя вместо ожидаемой долины Мур-Усу новую поперечную цепь гор. Никто из них, конечно, не знал, какие это горы и каков будет через них переход. Опять посланы были три разъезда; в один из них отправился сам Пржевальский, чтобы лично удостовериться в характере местности.

Проездив до поздней ночи, передовые отряды отыскали довольно крупную реку, как оказалось впоследствии, Думбуре-Гол, которая направлялась прямо к югу — как раз по намеченному пути. Назавтра караван проследовал вдоль реки на юг и новые разъезды, привезли наконец радостную весть, что за горами впереди течет река Мур-Усу и что переход поперек гор ущельем Думбуре-Гол проходим для каравана. На следующий день рано утром путешественники двинулись в путь и вскоре очутились в долине желанной Мур-Усу. Река, берегов которой достиг караван, как было известно уже Пржевальскому, являлась верховьями знаменитой Янцзы, или Голубой реки, орошающей своим средним и нижним течением половину Китая. Так что теперь к числу заслуг Пржевальского можно было смело записать и исследование верховий реки Янцзы, которых он достиг первым из европейцев.

Верблюды, истомленные огромной высотой, холодами и бескормицей, начали сильно страдать; четверо из них уже издохли или так устали, что были брошены на произвол судьбы. Из пяти верховых лошадей одна также издохла, а остальные едва волокли ноги. Решено было оставить четыре вьюка со звериными шкурами, собранными на пути от Цайдама. Шкуры эти, упакованные в мешки, были спрятаны в одной из пещер гор Цаган-Обо и благополучно пролежали там до возвращения экспедиции.

Трудности пути начали отзываться и на людях. Не говоря уже про обыденные явления огромных высот (слабосилие, головокружение, одышку, иногда сердцебиение и общую усталость), то один, то другой из казаков заболевали простудой или головною болью. К счастью, болезнь сильно не развивалась и обыкновенно проходила после нескольких приемов хины. Один только переводчик Абдул Юсупов чувствовал себя почти постоянно нездоровым и ему постоянно требовались лекарства из таявшего на глазах запаса. Все члены отряда были крайне грязны; на сильных холодах часто невозможно было умыть хотя бы лицо и руки, а постельные войлоки насквозь пропитались горько-соленой пылью. На этих войлоках путники иногда лежали в холодной юрте по 11 часов в сутки — иным способом невозможно было коротать длинные зимние ночи. Днем, когда в юрте зажигали аргал, она почти всегда была полна вонючего дыма, в особенности в облачную погоду или при ветре, хотя бы слабом. Казакам приходилось еще хуже, так как они помещались в летней палатке и не могли достаточно защититься от бурь. На каждом переходе, даже небольшом, все сильно уставали: помимо вьюченья и развьюченья верблюдов, в дороге каждый нес на себе ружья, патронташи и прочее — набиралось чуть не по полпуда клади. На переходах часто приходилось идти пешком, так как на холоде, а особенно в бурю, ехать долго шагом на верховой лошади или верблюде невозможно. Наконец, мужчины не имели возможности хотя бы изредка согреться рюмкой водки, потому что в наличности имелось всего четыре бутылки коньяку, который берегся на крайний случай.

Тибет тем временем явно демонстрировал дерзким чужакам свою негостеприимность. «Помимо изредка валявшихся людских черепов и костей караванных животных, на одном из переходов близ Мур-усу мы встретили труп монгола-богомольца, вероятно пешком пробиравшегося в Лхасу или, быть может, покинутого караваном по случаю болезни. Возле этого трупа, отчасти уже объеденного волками, грифами и воронами, лежали посох, дорожная сума, глиняная чашка и небольшой мешок с чаем. Пройдет немного времени — ветры пустыни заметут песком и пылью остатки умершего, или их растащат волки и грифы, и ничего не будет напоминать новым богомольцам о злосчастной судьбе одного из их собратий!»

На правом берегу верхнего течения Мур-Усу местность начала полого возвышаться к югу, образуя обширное плато, одно из самых высоких в Северном Тибете. По гребню этого плато тянулся в прямом восточно-западном направлении вечноснеговой хребет Танла. Название это относилось и ко всему плато, на котором разбросаны отдельные группы гор. Между ними залегали гряды холмов, так что, в целом плато Танла имело волнистую поверхность.

Здесь путешественники впервые от самого Цайдама встретили людей. Это были еграи[118], «принадлежащие вместе со своими собратьями голыками к тангутской породе». Еграи, по свидетельству Пржевальского, постоянно кочуют на Танла, передвигаясь, смотря по обилию корма, с востока на запад и наоборот, кочевья же голыков находятся на Голубой реке, много ниже устья Напчитай-Улан-Мурэна.

Описание быта кочевников-еграев таким, каким его увидел Пржевальский, представляло собой единственное свидетельство европейца, а точность и яркость этого описания делало его поистине бесценным и для современников, и для нас, потомков. Пржевальский описывает еграев как низкорослых людей с косматыми волосами, плохо растущими усами и темными лицами.

«Грязная одежда, сабля за поясом, фитильное ружье за плечами, пика в руках и вечный верховой конь — вот что прежде всего бросилось нам в глаза при встрече с еграями. Живут еграи, как и тибетцы, в черных палатках, сделанных из грубой шерстяной ткани. На стойбищах эти палатки не скучиваются, но обыкновенно располагаются попарно или по нескольку вместе, невдалеке друг от друга. Грабежи караванов, следующих в Лхасу с севера и обратно, в особенности монгольских богомольцев, составляют специальное и весьма выгодное занятие еграев. Они караулят дорогу и перевал через Тан-ла, так что ни один караван не минует здесь их рук. Разбойники отбирают у путешественников часть денег и вещей, а затем отпускают подобру-поздорову далее. Если же караван многочислен и хорошо охраняется, то еграи или отказываются от лакомой добычи или сообща с голыками собираются большою массою для нападения. Так, в 1874 году эти разбойники, в числе 800 человек, напали на караван китайского резидента, возвращавшегося из Лхасы в Пекин и везшего с собою, помимо разных вещей, около 30 пудов золота. В охране при резиденте находилось 200 солдат, но еграи и голыки их разогнали и нескольких убили. Затем забрали золото и более ценные вещи, а в наказание за сопротивление уничтожили носилки резидента, так что этот последний, почти не умевший ездить верхом, много намучился при дальнейшем следовании в Синин через Северный Тибет».

После переправы через Мур-Усу экспедиция начала подъем на плато Танла, продолжавшийся восемь суток. Шли так медленно потому, что животные, и без того уже сильно уставшие, чувствовали себя еще хуже на этой огромной высоте. Притом нужно было двигаться по обледенелой тропинке и местами, при переходах через голый лед посыпать песок или глину для вьючных верблюдов, иначе они вовсе не могли идти. К этому присоединились бескормица, сильные ночные морозы и встречный ветер, иногда превращавшийся в бурю. В результате издохли еще четыре верблюда — всего уже 8 из 34, отправившихся в Тибет. Немало доставалось и людям. На этом подъеме Пржевальский, например, отморозил себе кончики нескольких пальцев.

На третий день подъема путешественники встретили небольшую партию еграев, перекочевывавших с Танла в бесснежную и более обильную кормом долину Мур-Усу. Заметив издали караван и, вероятно, предполагая, что это монгольские богомольцы, несколько еграев прискакали к нам и были сильно удивлены, увидев совершенно иных людей, которые притом нисколько их не боялись. Объясниться они не смогли, так как путешественники не говорили по-тибетски, еграи же не понимали по-монгольски. Однако отличить вооруженных людей от невооруженных еграи точно смогли. Кончилось тем, что с помощью пантомимы путешественники кое-как расспросили про дорогу, и в награду еграи получили от казаков несколько щепоток табаку, который очень любили.

В следующие дни снова встречались еграи, иногда по нескольку раз в сутки; все они шли на Мур-Усу. Эти встречные, вероятно, уже получили известие о чужеземцах, так как не слишком удивлялись и вели себя нахально. Однако до серьезных ссор не доходило; путешественники даже купили у одной партии кочевников, ночевавшей вблизи, пять баранов и немного масла.

Продвигаясь ежедневно верст на 15, но поднимаясь при этом лишь на 2–3 тысячи футов, экспедиция разбила на восьмые сутки лагерь близ перевала через Танла. Справа и слева стояли громадные горы, имевшие 19–20 тысяч футов абсолютной высоты. Обширные ледники, в особенности к западу от лагеря, укрывали собой ущелья и частью северные склоны этих гор, спускаясь по ним почти на горизонталь перевала.

«Самый перевал весьма пологий, едва заметный. Здесь стоит буддийское „обо“, изукрашенное небольшими тряпочками, исписанными молитвами и повешенными на протянутых нитках, прикрепленных к воткнутым в землю жердям; в кучах же камней, лежащих внизу, валяются головы диких и домашних яков. Как обыкновенно, в подобных местах каждый проезжий буддист кладет свое приношение, всего чаще камень или кость; если же ни того, ни другого в запасе нет, то бросает на „обо“ хотя бы прядь волос со своего коня или верблюда. Мы положили на „обо“ Тан-ла пустую бутылку, но ее не оказалось там при обратном нашем следовании. Перевал, как уже было сказано ранее, имеет по барометрическому определению 16 700 футов абсолютной высоты; вечного снега здесь нет. Сначала версты на четыре раскидывается равнина, покрытая мото-шириком, а затем начинается также весьма пологий спуск на южную сторону описываемого плато.

На перевале мы сделали залп из берданок и трижды прокричали „ура“. Звуки эти впервые разбудили здесь эхо пустынных гор. Действительно, нам можно было радоваться своему успеху. Семь с лишком месяцев минуло с тех пор, как мы вышли из Зайсана, и за все это время не имели сряду нескольких отрадных дней. Против нас постоянно были то безводная пустыня с ее невыносимыми жарами, то гигантские горы, то морозы и бури, то, наконец, вражда людская. Мы удачно побороли все это.

Нам не давали проводников — мы шли без них, наугад, разъездами отыскивая путь, и почти не сделали шага лишнего благодаря удивительному счастью. Последнее было нашим постоянным спутником, как и в прежние мои путешествия. Счастье дало нам возможность случайно встретить вожаков-монголов в Нань-шане и выбраться оттуда в Цайдам; счастье послало нам в том же Нань-шане „Ключ благодатный“, где так хорошо отдохнули наши верблюды, иначе не прошедшие бы через Тибет; счастье провело нас от Куку-шили за Тан-ла; счастье нередко помогало и в других, более мелочных случаях нашей страннической жизни…»

За перевалом Санчу экспедиция встретила впервые кочевья собственно тибетцев, черные палатки которых виднелись врассыпную там и сям по долине; между ними паслись многочисленные стада яков и баранов. Впоследствии оказалось, что здешние тибетцы, как и их собратья, кочующие далеко вниз по реке Танчу и на юг до границы далай-ламских владений, подведомственны не Тибету, а сининским, то есть китайским, властям.

На втором переходе от Санчу путников встретили трое монголов, один из которых по имени Дадай оказался старинным знакомцем из Цайдама; двое же других были ламы из хошуна Карчин. Как Дадай, так и один из карчинских лам отлично говорили по-тибетски. Это было большой радостью, так как до этого объясняться приходилось пантомимой. Однако монголы привезли нерадостные вести. Они сообщали, что тибетцы решили не пускать экспедицию к себе, так как еще задолго до ее прибытия разнесся слух, что русские идут с целью похитить далай-ламу.

«Этому слуху все охотно поверили, и возбуждение народа в Лхасе было крайнее. По словам монголов, стар и мал в столице далай-ламы кричали: „Русские идут сюда затем, чтобы уничтожить нашу веру; мы их ни за что не пустим; пусть они сначала перебьют всех нас, а затем войдут в наш город“. Для того же, чтобы подальше удержать непрошеных гостей, все нынешнее лето были выставлены тибетские пикеты от ближайшей к границе деревни Напчу до перевала Тан-ла; к зиме эти пикеты были сняты, так как в Лхасе думали, что мы отложили свое путешествие. Теперь же ввиду нашего неожиданного появления, о чем дано было знать с первых тибетских стойбищ на Сан-чю, наскоро собраны были на границе далай-ламских владений солдаты и милиция, а местным жителям воспрещено под страхом смертной казни продавать нам что-либо и вообще вступать с нами в какие-нибудь сношения. Кроме того, из той же Напчу посланы были к нам двое чиновников с конвоем в 10 солдат узнать подробно, кто мы такие, и сейчас донести об этом в Лхасу. Встреченные нами монголы отправлены были также с этим отрядом в качестве переводчиков, но наши новые знакомцы признали за лучшее ехать вперед и обо всем предупредить нас».

Еще через переход русских встретили тибесткие чиновники с конвоем. Посланцы держали себя вежливо и вошли в юрту только по приглашению. На их расспросы Пржевальский объяснил им как мог научную цель экспедиции, на что получил недоверчивый ответ, что русских в этих краях еще не бывало и что тибетское правительство решило их не пускать. Пржевальский показал свой пекинский паспорт и пробовал убедить чиновников, что у него есть поручение китайского правительства и без его выполнения он ни за что не вернется. После долгих прений чиновники просили экспедицию обождать на месте до получения ответа из Лхасы. Ответ должен был быть получен через 12 дней. Через некоторое время чиновники прислали солдат с предложением перенести стоянку в более удобное место близ горы Бумза (высота 15 500 футов). Новое место оказалось действительно более удобным, а вынужденная стоянка пошла на пользу, так как люди и животные сильно устали, а двое казаков болели. Идти против воли правительства и тем более против воли фанатично настроенного народа было безумием. Пржевальский с сожалением смирился.

На вынужденном отдыхе у горы Бумза экспедиция провела 18 суток в тревожном ожидании ответа из Лхасы. От этого ответа зависела участь дальнейшего путешествия. Тем не менее вынужденную остановку члены экспедиции использовали для отдыха, починки одежды и снаряжения, а также для изучения быта и обычаев тибетцев, многие обычаи которых (например, обычай хоронить мертвых, выбрасывая тела на съедение грифам) казались европейцам очень странными, если не кощунственными.

Грифы и ягнятники (бородачи) беспрестанно подлетали к лагерю. Привыкшие питаться мертвыми телами, они без боязни относились к человеку. «Грифы были еще несколько осмотрительнее, но ягнятники садились прямо возле нашей кухни, иногда не далее 20 или 30 шагов от занятых варкою пищи казаков. Странно было даже с непривычки видеть, как громадная птица, имеющая около 9 футов в размахе крыльев, пролетала всего на несколько шагов над нашею юртою или над нашими головами и тут же опускалась на землю. Стрелять дробью в такую махину казалось как-то стыдно да, пожалуй, часто и бесполезно; поэтому все ягнятники убивались пулями из берданок. Вскоре мы настреляли десятка два этих птиц, из которых шесть наилучших экземпляров взяты были для коллекции». Осторожных грифов, правда, не удалось подстрелить так легко, а экземпляры в коллекцию добыли только с помощью отравленной приманки.

Тибетцы, кочевавшие в окрестностях стоянки, сначала сильно сторонились лагеря, но любопытсво пересилило. Увидев, что ничего дурного чужаки не делают, тибетцы начали приносить на продажу масло или баранов, постоянно, но без особой пользы, пытаясь надуть чужаков. Типы приходивших — как мужчин, так и женщин — втихомолку срисовывал Всеволод Роборовский. Слух о чужаках, умеющих метко стрелять и прошедших в Тибет без проводника, быстро распространился и на русских собирались поглазеть целые толпы. Доходило до полной нелепицы — например, шла молва, что чужаки трехглазые (поводом послужила кокарда на фуражках), что их ружья убивают на невероятном расстоянии и стреляют без перерыва, а сами чужаки неуязвимы. Говорили, что нельзя брать у них серебро, так как это только заколдованное железо, распространялись и прочие выдумки.

«На шестнадцатый день нашего стояния близ горы Бумза, именно 30 ноября, к нам наконец приехали двое чиновников из Лхасы в сопровождении начальника деревни Напчу и объявили, что в ту же Напчу прибыл со свитою посланник (гуцав) от правителя Тибета номун-хана, но что этот посланник лично побывать у нас не может, так как сделался нездоров после дороги. Вместе с тем приехавшие объяснили, что, по решению номун-хана и других важных сановников Тибета, нас не велено пускать в Лхасу».

Пржевальский предпринял попытку переубедить посланца, затребовав встречи с ним лично и требуя официальную бумагу с объяснением причин отказа, якобы для пекинских властей.

Затерянный город Тибета, который Николай Михайлович так мечтал увидеть своими глазами, оказался недоступен буквально в шаге от достижения заветной цели!

Через пару дней снова явился посланник.

«Немного ранее его приезда невдалеке от нашего стойбища были приготовлены две палатки, в которых прибывшие переоделись и затем пришли к нам. Главный посланец, как еще ранее рекомендовали нам прибывшие чиновники, был один из важных сановников Тибета, быть может, один из четырех калунов, то есть помощников номун-хана. Имя этого сановника было Чжигмед-Чойчжор. Вместе с ним прибыли наместники трех важных кумирен и представители тринадцати аймаков собственно далай-ламских владений.

Главный посланник был одет в богатую соболью курму мехом наружу; спутники же его имели платье попроще.

После обычного спроса о здоровье и благополучии пути посланник обратился к нам с вопросом: русские ли мы или англичане?

Получив утвердительный отсвет на первое, тибетец повел длинную речь о том, что русские никогда еще не были в Лхасе, что северным путем сюда ходят только три народа: монголы, тангуты и китайцы, что мы иной веры, что, наконец, весь тибетский народ, тибетский правитель номун-хан и сам далай-лама не желают пустить нас к себе. На это я отвечал, что хотя мы и разной веры, но Бог один для всех людей; что по закону Божескому странников, кто бы они ни были, следует радушно принимать, а не прогонять; что мы идем без всяких дурных намерений, собственно посмотреть Тибет и изучить его научно; что, наконец, нас всего 13 человек, следовательно, мы никоим образом не можем быть опасны. На все это получился тот же самый ответ: о разной вере, о трех народах, приходивших с севера, и т. д. При этом как сам посланник, так и вся его свита, сидевшие в нашей юрте, складывали свои руки впереди груди и самым униженным образом умоляли нас пополнить их просьбу — не ходить далее. О каких-либо угрозах не было и помину; наоборот, через наших переводчиков прибывшие тибетцы предлагали оплатить нам все расходы путешествия, если мы только согласимся повернуть назад. Даже не верилось собственным глазам, чтобы представители могущественного далай-ламы могли вести себя столь униженно и так испугаться горсти европейцев. Тем не менее это было фактом, и фактом знаменательным для будущих попыток путешественников проникнуть в Тибет».

«Оставив в стороне вопрос об уплате издержек как недостойный чести нашей, я объявил тибетскому посланнику, что ввиду всеобщего нежелания тибетцев пустить нас к себе, я соглашаюсь возвратиться; только просил, чтобы посланники выдали мне от себя бумагу с объяснением, почему не пустили в столицу далай-ламы. Тогда тибетцы попросили дать им несколько времени на обсуждение подобного заявления и, выйдя из нашей юрты, уселись невдалеке на землю в кружок, где советовались с четверть часа. Затем опять возвратились к нам, и главный посланник сказал, что требуемой бумаги он дать не может, так как не уполномочен на то ни далай-ламой, ни номун-ханом. Желая на всякий случай иметь подобный документ, я объявил в ответ на отказ тибетцев: завтра утром мы выступаем со своего бивуака; если будет доставлена требуемая бумага, то пойдем назад, если же нет, то двинемся к Лхасе.

Опять начался совет между посланцами, и наконец главный из них передал через нашего переводчика, что он и его спутники согласны дать упомянутую бумагу, но для составления ее всем им необходимо вернуться к своему стойбищу, расположенному верстах в десяти от нас, на границе далай-ламских владений. „Там, — добавил посланник, — мы будем вместе редактировать объяснения насчет отказа о пропуске вас в Лхасу, и если за это впоследствии будут рубить нам головы, то пусть уже рубят всем“. В ответ я сказал посланнику, что путешествую много лет, но нигде еще не встречал таких дурных и негостеприимных людей, каковы тибетцы; что об этом я напишу и узнает целый свет; что рано или поздно к ним все-таки придут европейцы; что наконец пусть обо всем этом посланник передаст далай-ламе и номун-хану. Ответа на подобное нравоучение не последовало. Видимо, тибетцам всего важнее теперь было выпроводить нас от себя; об остальном же, в особенности о мнении цивилизованного мира, они слишком мало заботились».

Утром следующего дня, тибетские посланцы приехали снова и привезли требуемую бумагу. После нескольких часов перевода Пржевальский с тяжелым сердцем приказал сворачивать лагерь. Пока казаки разбирали юрты и вьючили верблюдов, он и его спутники все еще пытались убедить посланцев, что никаких дурных намерений у них не было.

«Поверили ли посланцы этому или нет, но только под влиянием успеха своей миссии они весьма любезно распрощались с нами. Потом, стоя кучею, долго смотрели вслед нашему каравану, до тех пор пока он не скрылся за ближайшими горами. Конечно, в Лхасе, да и во всем Тибете, возвращение наше будет представлено народу как результат непреодолимого действия дамских заклинаний и всемогущества самого далай-ламы.

Итак, нам не удалось дойти до Лхасы: людское невежество и варварство поставило тому непреодолимые преграды! Невыносимо тяжело было мириться с подобною мыслью и именно в то время, когда все трудности далекого пути были счастливо поборены, а вероятность достижения цели превратилась уже в уверенность успеха. Тем более, что это была четвертая с моей стороны попытка пробраться в резиденцию далай-ламы: в 1873 году я должен был по случаю падежа верблюдов и окончательного истощения денежных средств вернуться от верховья Голубой реки; в 1877 году по неимению проводников и вследствие препятствий со стороны Якуб-бека кашгарского вернулся из гор Алтын-таг за Лобнором; в конце того же 1877 года принужден был по болезни возвратиться из Гучена в Зайсан; наконец теперь, когда всего дальше удалось проникнуть в глубь Центральной Азии, мы должны были вернуться, не дойдя лишь 250 верст до столицы Тибета».

Увы, столица Тибета так и осталась для Пржевальского его недостижимым Эльдорадо. И не только для него — после монаха-иезуита Ипполито Дезидери, сумевшего посетить священный город в 1716 году, первыми европейцами, увидевшими его стены, стали английские офицеры, пришедшие туда в ходе военной экспедиции 1903 года. Если бы русскому путешественнику удалось явиться туда гораздо раньше — и не с оружием, а с мирными намерениями — история Тибета, да и всей Центральной Азии, могла бы обернуться иначе. Но так уж случилось — в любом случае у Пржевальского впереди было еще немало дорог и открытий, хотя он до конца жизни жалел, что не увидел Лхасу и продолжал стремиться туда.

Глава третья. Весна на Хуанхэ

Возвращение в Цайдам. — Снова здорово: встреча со старым знакомыми. — Дадай и его легенды. — История с письмами. — Торжественное прибытие в Донкыр. — Подготовка к летнему походу. — Желтая река. — Тщетные попытки найти переправу. — Вести с Родины. — Лессовый тоннель. — Оазис Гуйдэ. — Возвращение на Кукунор. — Выбор алашаньского маршрута для обратной дороги. — Кумирня Чейбсен и окончание глазомерной съемки. — Алашаньские князья. — Дорога до Урги.

Возвращение в Цайдам, особенно в первые дни, протекало в атмосфере общего уныния. Вынести столько лишений, оказаться в шаге от заветной цели — и быть вынужденными повернуть назад по какой-то совершенно идиотской причине! Более того, путешественники не понаслышке знали, как труден обратный путь, представлявшийся теперь к тому же бесполезным. Даже более трудным — ведь в Тибете уже наступала настоящая зима…

Несмотря на все старания, во время стоянки на ключе Ниер-Чунгу путешественники смогли купить или обменять только 10 лошадей; верблюдов, годных для пути, осталось лишь 26, из них почти половина была слишком слаба и ненадежна. Для пропитания помимо баранов и масла удалось добыть только пять пудов дзамбы и полпуда сквернейшего кирпичного чая, который монголы совершенно верно называли «мото-цай», то есть «деревянный чай», так как его распаренные листья напоминали старый веник. Этот чай в течение дня варился несколько раз, а дзамба выдавалась по небольшой чашке в день на человека. В довершение огорчений, путешественники даже не получили писем, присланных им в Лхасу через русское посольство из Пекина! Тибетские посланцы категорически отказались от передачи этих писем, объясняя, что если они присланы китайскому резиденту, то он после ухода экспедици отошлет всю корреспонденцию обратно в Пекин, что действительно потом и случилось.

Здоровье людей, измотанных тяжелым путешествием, тоже оставляло желать лучшего. Кроме этого, не стоит забывать про разбойников, промышлявших грабежом караванов и про явное нежелание тибетцев защищать чужеземцев. Несмотря на усталость, казаки по ночам дежурили попарно в три смены; все спали, не раздеваясь; в караване ехали, как и прежде, полностью вооруженные. Но было и кое-что хорошее: вместе с экспедицией отправлялись и приятели-монголы, оказавшие исследователям немало услуг, в особенности в последние дни пребывания на ключе Ниер-Чунгу. Как говорилось выше, двое из этих монголов были ламы из хошуна Карчин, а третий — цайдамец по имени Дадай; он приходился племянником тому самому Чутун-Дзамбе, который служил Пржевальскому проводником во время первого путешествия по Северному Тибету в конце 1872 и в начале 1873 года. Подобно своему дяде, Дадай отлично знал путь, так как уже восемь раз ходил из Цайдама в Лхасу проводником караванов — то богомольческих, то торговых. Хотя новый проводник (даром что старый знакомец!) взял с путешественников немалую мзду, но зато можно было выбрать более удобную дорогу и пройти более 500 верст по новым местностям.

Услуги Дадая сказались сразу же: он помог недорого закупить продовольствие и приобрести четырех верховых лошадей, которые были крайне необходимы. Затем секретно разведал, что вслед за экспедицией на один переход поедут 30 тибетских солдат, обязанных ежедневно доносить о русских в деревню Напчу, где посланцы далай-ламы будут жить до тех пор, пока чужаки не перевалят за Танла.

При переходе через Танла Дадай рассказал две легенды об этой местности.

«В первой из легенд говорится, что в давние времена на горе, близ перевала, жил злой дух, напускавший всякие беды на проходившие караваны. Умилостивить его невозможно было никакими жертвами. Тогда один из тибетских святых, ехавший из Лхасы в Пекин, поднявшись на Тан-ла, специально занялся искоренением опасного дьявола и так донял его своими молитвами да заклинаниями, что тот обратился в веру буддийскую и сделался добрым бурханом (божком), который теперь покровительствует путникам. С тех пор, уверенно добавил монгол, проходить здесь стало гораздо легче.

Вторая легенда гласит, что много лет тому назад, когда еще все буддийские святые пребывали в Тибете, халхаский хан Галдзу-Абуте направился сюда с войском, чтобы похитить далай-ламу и перевезти его на жительство в свои владения. Тибетцы не могли силою остановить монголов, но с помощью своих святых напустили на них каменный град, который побил множество неприятельских воинов; сверх того, часть их истребили дикие яки. Однако Галдзу-Абуте с уцелевшими 16 человеками дошел до Лхасы, завладел одним из важных хубилганов, то есть святых, и с его согласия перевел этого святого на жительство в Ургу. С тех пор там пребывает великий кутухта. Каменный же град, сыпавшийся с неба на монголов, до сих пор еще лежит на северном склоне Тан-ла в верховьях реки Тан-чю. Действительно, там, недалеко влево от нашего пути, верстах в десяти от перевала, на одной из речек, притекающих с западных гор, проводник указал нам большие кучи каменных шариков величиною от обыкновенного до грецкого ореха. Шарики эти оказались обыденными известковыми конкрециями (стяжениями), вымытыми, по-видимому, из лесса и нанесенными в кучи тою же речкою при большой воде. Пройдохи монгольские ламы набирают с собой целые вьюки этой святости в Халху и, конечно, дома не остаются в убытке»[119].

На последнем переходе через Танла исследователям удалось на дневке в горной группе Джола отлично поохотиться за альпийскими куропатками, или уларами. В Центральной Азии известны три вида уларов, а именно: улар тибетский, свойственный исключительно Тибету; улар гималайский, обитающий на Гималае, Тянь-Шане, Сауре и изредка в Западном Наньшане; наконец улар алтайский, живущий в Алтае и Хангае. В своем дневнике Пржевальский красочно и подробно описывает эту охоту, отмечая: «Охота на уларов вообще весьма заманчива, хотя и сопряжена с большими трудностями по самому характеру местности, в которой обитает описываемая птица. Я всегда предавался этой охоте с увлечением и никогда не упускал удобного к тому случая».

В горах Цаган-Обо, помимо охоты за уларами и куку-яманами, Пржевальскому, к его гордости, удалось убить новооткрытого медведя (того самого, пищухоеда). Это, конечно, стало поводом для подробного рассказа в дневнике:

«Камни осыпи с шумом катились при каждом моем шаге; но медведь, никем не пуганный и, быть может, никогда еще не видавший человека, продолжал спокойно лежать, изредка только поворачивая голову в мою сторону. Наконец я спустился до того места, откуда мог направиться к зверю незамеченным, пользуясь скалой, стоявшей между мной и медведем. Добравшись до этой скалы, я осторожно выглянул из-за нее и увидел, что медведь лежит на прежнем месте, в расстоянии, однако, еще более 200 шагов, но ближе подкрасться было невозможно; я решил стрелять отсюда.

Положив штуцер на выступ скалы и хорошенько прицелившись, я спустил курок.

Грянул выстрел, затем другой — и медведь, убитый наповал, успел лишь немного вдвинуться в свою пещеру; между тем я вложил в штуцер новые патроны и послал еще два выстрела. Затем, видя, что зверь не шевелится, направился к нему все по той же россыпи, по которой при всем нетерпении спешно идти было невозможно; наконец я добрался до пещеры, у входа в которую лежал убитый медведь, оказавшийся великолепным экземпляром».

Возвращением из Тибета закончился второй период путешествия. Намечавшийся район будущих исследований должен был охватывать местности уж не столь дикие, хотя все-таки весьма малоизвестные. Но в третий период путешествия путникам приходилось больше сталкиваться с местным населением — китайским и инородческим.

Двухдневная стоянка возле хырмы Дзун-засак была посвящена просушке и окончательной укладке собранных в Тибете звериных шкур, закупке баранов для продовольствия, найму вьючных верблюдов на дальнейший путь; наконец, получению серебра и вещей, оставленных прошлой осенью на хранение у Камбы-ламы и князей Барун-засака и Дзун-засака. Как серебро, так и вещи к возвращению путешественников сохранились в целости, за что Камбы-лама и оба князя получили подарки. При этом Дзун-засак уверял Пржевальского, что нынешней зимой, как некогда в зиму 1872/73 года, разбойники-оронгыны не грабили в его хошуне из опасения украсть вещи, оставленные русскими.

Весьма неприятной новостью явилась история с письмами, которые перед уходом в Тибет прошлой осенью Пржевальский передал Дзун-засаку с просьбой отослать их на Кукунор и далее в Синин, для отправления в Пекин русскому посольству. В письмах этих излагались известия о пройденном пути от оазиса Шачжоу в Цайдам и о будущих планах экспедиции. Для гарантии отправки писем Пржевальский послал вместе с ними револьвер в подарок кукунорскому правителю (тосолакчи) и был вполне убежден, что месяца через два или даже скорее о судьбе экспедиции и ее продвижении будут знать в Пекине, а затем и в России. Но вышло совсем не так. Были или не были отправлены письма из Кукунора в Синин и кто виноват в дальнейшей их задержке, Пржевальский достоверно не узнал. Только теперь Дзун-засак передал обратно письма с уверением, что они возвращены из Синина по приказанию тамошнего амбаня (губернатора), не пожелавшего направить эту корреспонденцию в Пекин. Это обстоятельство породило ложные слухи о гибели экспедиции в пустынях Тибета.

Зато теперь никто не чинил экспедиции препятствий и все волшебным образом устроилось очень быстро. Восемь вьючных верблюдов тотчас были пригнаны из стад самого князя. Верблюды эти за плату в 15 ланов должны были идти под вьюком до Дулан-Кита — ставки кукунорского правителя. Кроме двух погонщиков, был прислан и проводник. Снарядившись, караван двинулся тем самым путем, по которому следовал при первом (в ноябре 1872 и феврале 1873 года) путешествии; только через реку Баян-Гол перешли верстах в семи или восьми ниже тогдашней переправы. От переправы верст двадцать шли солончаки, а затем появились сыпучие пески.

На реке Цайза-Гол в гости явились неожиданные посетители — двое китайцев, присланных из Синина тамошним амбанем, получившим от цайдамских властей донесение о возвращении экспедиции из Тибета. Опасаясь, чтобы эти непредсказуемые русские не направились куда-нибудь еще, помимо Синина, амбань выслал к ним двух своих доверенных людей. Один из них должен был, удостоверясь в правдивости донесений, вернуться назад, а другой — следовать при экспедиции неотлучно. Оба уверяли, что путь впереди очень труден. Для исследователей же было важно сделать съемку южного берега Кукунора, так как западный берег того же озера и часть северного уже были сняты в 1873 году. Поэтому, несмотря на очередные утверждения о трудностях пути, Пржевальский объявил, что пойдет южным берегом и силой заставит идти с собой погонщиков, нанятых с вьючными верблюдами в Дулан-Ките. Как обычно, подобное решение подействовало лучше всяких других убеждений.

Проведя двое суток в устье реки Цайза-Гол, экспедиция направилась к городу Синину по южному берегу Кукунора. Здесь была проложена торная дорога между берегом озера и Южно-Кукунорскими горами. Извилистый южный берег Кукунора то близко подходил к горам, то сильно от них удалялся. Стояли уже последние дни февраля, погода наступила довольно теплая, настоящая весенняя. На солнечном пригреве появились пауки и мухи, а по утрам, если было тихо, слышалось громкое пение тибетских жаворонков или пискливые голоса земляных вьюрков.

После дневки, проведенной в лагере возле пикета Шала-Хото, Пржевальский оставил свой караван под надзором прапорщика Эклона и налегке отправился в Синин. С ним поехали прапорщик Роборовский, переводчик Абдул Юсупов и трое казаков. Китайские солдаты пешком провожали делегацию с двумя желтыми знаменами, которые были распущены при входе в город Донкыр. Здесь подобное шествие мигом привлекло несметную толпу зрителей. Стар и млад, мужчины и женщины выбегали на улицы и стояли или бежали сзади, толкались и давили друг друга. Со всех сторон слышались крики, шум, брань, — словом, суматоха стояла невообразимая. Наконец путешественики вошли во двор своей старой квартиры и заперли ворота, но на улице еще долгое время продолжала стоять толпа. Переночевав в Донкыре, на следующий день члены экспедиции выехали в Синин в сопровождении новой смены китайских солдат и по-прежнему со знаменами. Вскоре конвой этот увеличился многочисленными добровольцами, которыми становились все встречные. Наконец вокруг образовалась такая свита, что пришлось остановиться и прогнать всех лишних любопытных. Но взамен них во второй половине пути начали являться различные посланцы сининского амбаня, каждый со своей небольшой свитой.

Лишь в сумерки добрались путешественники до Синина и расположились здесь в отведенной им квартире — той же самой, где месяцев семь — восемь тому назад помещался со своими спутниками австро-венгерский путешественник граф Сечени.

Синин располагался в одноименной долине. Уже в те времена он был довольно крупным городом — его население насчитывало около 60 тысяч жителей. Основу жизни города составляла торговля с Тибетом. Тибетские купцы покупали здесь китайские товары, а китайские — то, что привозилось из Тибета.

По возвращении Пржевальского из Синина два дня (15 и 16 марта) посвящены были переформировке каравана. Предстоял новый этап экспедиции. Все коллекции и кое-какие лишние вещи отправлялись на 10 нанятых верблюдах под присмотром казака Гармаева в Алашань. С собой оставили лишь самое необходимое, да и то с запасом продовольствия набралось 14 вьюков, которые были погружены на вновь купленных мулов (о которых Пржевальский высказывается довольно нелецеприятно). Юрта была сожжена и заменена палаткой, а теплая одежда отправлена в Алашань — предстояло летнее путешествие в куда более теплых климатических условиях.

Одной из важнейших целей экспедиции было обследование верховий Хуанхэ, или Желтой реки. Она берет свое начало здесь, к югу от озера Кукунор, в северо-восточной части Тибетского нагорья. Путешественники смогли исследовать это течение на 250 верст вверх от города Гуйдуя. На самом же истоке Желтой реки в прошлые экспедиции побывать им не удалось, так как в этом районе местность оказалась слишком труднодоступной.

Настроение у путешественников было приподнятое: после суровых испытаний им предстояло следовать теплой весной в лесных, обильных водой горах на верховьях Желтой реки. От места теперешней стоянки до желанной Хуанхэ оказалось только 57 верст. Сначала путники поднялись на юго-восточную окраину Кукунорского плато, а затем перевалили два хребта: Южно-Кукунорский и Балекун. Последний был невелик по длине и тянулся сначала параллельно Южно-Кукунорским горам, а затем, соединившись с ними, упирался в левый берег Желтой реки. Оба хребта были не слишком высоки и путешествие было удобным. С южного склона гор Балекун исследователи увидели Хуанхэ, широкой лентой извивавшуюся в темной кайме кустарных зарослей и затененную гигантскими обрывами на противоположном берегу; там же мрачной трещиной извивалось ущелье реки Шакугу.

Придя в Балекун, экспедиция разбила лагерь в кустарниковых зарослях долины Хуанхэ примерно на 300 метрах абсолютной высоты — так низко они не были еще ни разу от самого Наньшаня, то есть в течение восьми месяцев. При этом, за исключением остановки возле пикета Шала-Хото, с начала декабря путешественники не останавливались нигде дольше трех суток; так что здесь их ожидал заслуженный отдых в удобном для этого месте. Не говоря уже про широкую реку, какой путешественники не видали от самой Урунгу, лесные и кустарниковые заросли по долине Хуанхэ радовали глаз после однообразия пустынь Тибета, Цайдама и Кукунора. Жестокие холода сменились теплой, временами даже жаркой (до +25 °C) весенней погодой. Каждое утро исследователи отправлялись на охотничьи экскурсии, ловили рыбу в рукавах Желтой реки; другие работы экспедиции шли также своим чередом. Переводчик и двое казаков вновь были посланы в Донкыр купить еще вьючного мула и трех верховых лошадей, а также привезти еще муки, дзамбы и гороху для мулов.

В последней трети марта Желтая река уже давно очистилась ото льда, и температура ее воды доходила до +8 °C, в мелких же заливах и рукавах до +14 °C; 23 марта шел первый дождь; 24-го гремел первый гром; 25-го был найден цветок одуванчика; тремя днями ранее прилетели ласточки. К концу месяца листья на кустарниках — облепихе, барбарисе и лозе — начали распускаться; на мокрых лужайках трава к этому времени уже зеленела. Но рядом с такими проявлениями дружной весны нередко случались еще холода и шел снег, в особенности в горах, а утренние морозы доходили до −7,8 °C. Сухость воздуха все еще была очень велика — чувствовалось дыхание пустынь. Как днем, так и ночью часто случались внезапные бури, приносившие из пустынь тучи пыли.

Во время стоянки опять пришлось то посулами, то угрозами искать проводника. Как обычно, сработали лишь угрозы, и тогда только явился проводник, причем почти слепой. Проводник этот, по имени Лаоцан, полутангут, полумонгол, знал местность верст на сто вверх по Хуанхэ — не далее. Но Пржевальский был рад и такому спутнику, отдавая себе отчет, что амбаньский соглядатай делает все возможное, чтобы оставить их вовсе без проводника.

30 марта экспедиция выступила вверх по Хуанхэ. В тот же день вечером на вершинах береговых обрывов зажжены были костры — несомненно условный знак местным жителям, которые исчезали с пути каравана, как по волшебству. На небольшой речке Дзурге-Гол, возле которой экспедиция остановилась на отдых, миновав безводное плато, впервые от Балекун-Гоми встретились хара-тангуты, кочевавшие здесь с 60 юртами. Они явно были осведомлены о чужаках, но ни один из них не приблизился к ним, как это обычно делали местные в других местах (иногда весьма назойливо). Следом экспедиция зашла в горы Сяньсибэй, или по-тангутски Кучу-Дзорген, довольно невысокий по сравнению с тибетскими громадами, с мягким рельефом и травяными склонами.

Следуя своему маршруту, экспедиция вышла на реку Бага-Горги (по-тангутски Шаньчу) — первый от Балекун-Гоми значительный левый приток верхней Хуанхэ. Здесь экспедиция задержалась на восемь дней, охотясь на птиц для коллекции, но в особенности на ушастых фазанов. Пржевальскому уже доводилось охотиться на этих великолепных птиц в предыдущей экспедиции, и он знал все ее тонкости. Впрочем, здесь, на верхней Хуаихэ, где ушастых фазанов вообще много, охота за ними была гораздо успешнее и сравнительно легче, чем в Восточном Наньшане весной 1873 года: за три недели было добыто 26 птиц.

Несмотря на столь милое сердцу Николая Михайловича времяпрепровождение, переправу через Хуанхэ пришлось искать несколько дней, но тщетно: брода не оказалось, а плот, способный выдержать багаж и мулов, построить было не из чего. Да и местность на другом берегу просматривалась сложная, изрезанная ущельями: если даже переправишься, не придется ли через день-два плестись обратно? Можно было, конечно, попытаться пробиться в верховья Хуанхэ другим путем, обойдя с запада горы Угуту, но это было непосильной задачей для усталых мулов, так как эти горы вздымались выше границы вечных снегов. Как ни печально было возвращаться, это являлось самым разумным решением, и Пржевальский скрепя сердце решил вернуться, посвятив лето исследованию окрестностей оазиса Гуйдуй, озера Кукунор и Восточного Наньшаня. Что ж, в этих местах исследователи нашли богатую естественно-историческую, в особенности ботаническую, добычу, которая отчасти вознаградила их за неудачную попытку пробраться на истоки Хуанхэ.

* * *

Решив возвратиться, 11 мая путешественники навьючили мулов и двинулись в обратный путь. Однако, поднявшись из долины Хуанхэ в горы, путники тут же были настигнуты морозом в −12,5°.

«Между тем в это время уже насчиталось, правда, почти исключительно в ущельях, 117 видов цветущих растений. Однако и те цветы, которые кое-где встречались по степи, не погибли от подобного холода. Замороженные касатики ломались в руках, словно стружки, но лишь только взошло и обогрело солнце — они цвели и красовались как ни в чем не бывало; не погибли также крупноцветная карагана и прелестно пахучая жимолость, растущая по здешним степям ползучим кустиком в 2–3 дюйма высотой, в ущельях же достигающая роста в 2 фута. Эту жимолость мы взяли теперь в свой гербарий. Для последнего на нынешнее лето оказалось у нас всего лишь около 500 листов пропускной бумаги, привезенной еще из Петербурга; китайская же, купленная в Синине, была вся плохого качества. Поэтому для экономии мы укладывали теперь собираемые растения не только в отдельные листы, но и в промежутки этих листов».

Спустившись в ущелье Бога-Горги невдалеке от устья этой речки, там, где стоял заброшенный китайский пост, путники нашли удобное местечко с ключевой водой и отличным кормом. Громадные тополя, футов 70–80 высотой, образовали здесь небольшую рощу, по которой местами густым подлеском росли облепиха и лоза. Прохладный воздух дышал ароматом свежей зелени; всюду пели птицы, красовались цветы. Следующий переход привел их к такому же чудесному местечку. Единственное, что доставляло некоторые неудобства — со второй половины мая начались дожди, продолжавшиеся в этом краю все лето. Выше линии снегов падал снег, а в долинах шли дожди и часто — грозы. Так продолжалось в течение июня, июля и первой трети августа — до самого выхода каравана с Тибетского нагорья в Алашань.

В 1872 году в течение лета, проведенного Пржевальским в Восточном Наньшане, также шли почти непрерывные дожди, сменявшиеся осенью частым снегом, так что это не было для него и его спутников сюрпризом. Но все же для длинных переходов, сбора ботанических образцов, охот и «бивуаков» на природе такая погода была неудобна.

Одновременно с выступлением из Балекун-Гоми в оазис Гуйдуй, где, как было решено еще на Чурмыне, путешественники должны были, переправиться на южную сторону Хуанхэ, переводчик Абдул Юсупов с одним из казаков был отправлен в Синин за получением присланных из Пекина писем и бумаг. Сами же путешественники шли сначала прежним путем, а затем с перевала через хребет Балекун свернули вправо и перешли Южно-Кукунорский хребет восточней, нежели в марте при следовании на Хуанхэ.

Немного ниже Доро-Гоми Хуанхэ подходила к обрывам своего левого берега и там было решено устроить переправу. Для этого необходимо было подняться вверх на громадные (футов 600–700) лессовые толщи, а затем вновь спуститься к реке, миновав ее недоступную излучину. Тропинка шла сначала на расстоянии полуверсты глубоким коридором с совершенно отвесными стенами; местами этот коридор до того узок, что те из мулов, которые были завьючены большими ящиками, пройти не могли. Пришлось делать выбоины в глиняных стенах, чтобы они могли протиснуться. Затем нужно было подниматься по очень крутому склону и наконец взобравшись наверх тотчас снова спускаться, но уже по более открытому ущелью.

Местный тангутский старшина, вероятно по приказанию сининского амбаня, в свою очередь, получившего внушение из Пекина благодаря хлопотам там русского посольства, выслал для проводов каравана через ущелье целую сотню рабочих — мужчин и женщин. В тот же день вернулись посланцы из Синина и привезли с собой пекинскую посылку. В ней были письма, полученные в разное время посольством, и газета «Неделя» за весь минувший год. Ровно 14 месяцев, то есть от самого выхода из Зайсана, путешественники не имели никаких вестей с родины и не знали, что творится на свете. Можно представить, с какой радостью принялись они теперь за чтение и каким праздником был для них этот день!

Через Желтую реку караван переправился в два приема на большой барке, с помощью которой производилось сообщение между обоими берегами Хуанхэ. Переправившись, путешественники очутились в оазисе Гуйдуй (Гуйдэ). Эта местность была расположена в 65 верстах ниже Балекун-Гоми и образована двумя небольшими, впадающими справа в Хуанхэ, речками Муджикхэ и Дунхоцзян. Весь оазис состоял из небольшого областного города Гуйдуй и нескольких сот фанз, рассыпанных вверх по двум названным речкам, из которых бралась вода для орошения полей.

Пройдя от Гуйдуя верст сорок вверх по реке Муджикхэ, на нижнем течении которой были сплошь расположены пашни и фанзы оседлых хара-тангутов рода дунцзу, караван достиг лесных гор Муджик. Из этих гор китайцы и тангуты сплавляли в Гуй-дуй и дальше ниже по течению лес вниз по той же Муджик-хэ, быстрой и мелкой. Здесь путешественники нашли утешение в изобилии материала для своих научных исследований. Большее разнообразие растительности началось с переходом в альпийскую область гор Джахар.

«Бивуак наш теперь находился невдалеке от снеговых гор, среди альпийских лугов, покрытых пестрым ковром различных цветов, но проклятые непогоды сильно мешали экскурсиям. Дожди, падавшие очень часто и в лесной области гор, здесь шли решительно каждые сутки, нередко мешаясь со снегом; по временам поднимались даже метели, как бы в глубокую зиму; по ночам перепадали морозы (до −2°). Сырость стояла ужасная; холод принуждал нас надевать полушубки. Однако, несмотря на все это, многие десятки видов альпийских трав цвели совершенно по-летнему. Случалось, что ночью снег засыпал сплошь эти цветы и холод их замораживал, так что ранним утром альпийские луга похожи были на наши равнины при первопутье зимой. Но вот поднималось солнце — снег быстро растаивал, нагнутые и замороженные головки цветов, как, например, мака, астры, курослепника, буковицы и др., вновь выпрямлялись, оживали и к полудню красовались как ни в чем не бывало…»

Конечно, животная жизнь здесь была куда более богатой, чем в джунгарских пустынях и тибетских нагорьях. Исследователи много охотились, главным образом за голубыми чеканами. Эта великолепная птичка, с оперением, похожим на цвет голубого шелка, ростом с певчего дрозда, была открыта впервые британским орнитологом Дж. Гульдом в Гималаях, затем найдена французским миссионером Давидом в Западной Сычуани, а самим Пржевальским — в Восточном Наньшане и в горах верхней Хуанхэ. Теперь ему удалось добыть в коллекцию 25 драгоценных экземпляров. «Иногда даже жалко стрелять в милое, доверчивое создание. И всякий раз, убив голубого чекана, сначала несколько минут полюбуешься им, а потом уже спрячешь в свою сумку».

Это были чудесные дни. Иногда в пылу охоты исследователи поднимались до 13–14 тысяч футов, заходя в окутывавшие горы облака или даже поднимаясь над облачной пеленой.

«Во все стороны раскрывается далекий, необъятный горизонт, смотришь вдаль и не насмотришься вдоволь… Вокруг над самой головой с особенным дребезжащим шумом крыльев плавно пролетит громадный гриф, или ягнятник; невольно провожаешь глазами эту могучую птицу. То раздается громкий голос улара или прекрасное пенье непальской завирушки и красного вьюрка, сожителей голубого чеккана; с окрестных скал нередко валятся камни и с шумом летят далеко вниз в пропасти; то вдруг станет совершенно тихо, славно в горах нет ни одного живого существа… Но вот набежит облако и обдаст сыростью, или осыплет снежной крупой, или наконец разразится недолгим бураном… Однако непогода мало страшит горных птиц; иногда даже во время сильной метели слышится их пенье; впрочем, сам голубой чеккан поет довольно плохо».

Так они провели около трех недель, а заем вернулись в Гуйдуй, где их опять встретил посланник сининского амбаня с предложением идти, не заходя на Кукунор, прямо через Синин в Алашань. Вероятно, присутствие русских чересчур беспокоило подозрительного амбаня, поэтому он и старался так усердно поскорей их выпроводить. «Со своей стороны мы также не церемонились с назойливым правителем Синина и, не слушая его увещаний, отправлялись туда, куда нам было нужно. Так и теперь сининский посланец был отправлен обратно, сами же мы пошли на Кукунор».

Через Хуанхэ переправились так же: в два приема, на прежнем месте и в прежней барке. Вода Желтой реки в это время стояла гораздо ниже, чем три недели тому назад, — вероятно, потому, что несколько дней не было сильных дождей. Однако в ту же ночь разразилась гроза с проливным дождем, на другой день вода в Хуанхэ сильно поднялась, от растворенной лессовой глины сделавшись мутного почти желтого цвета. Вовремя же случилась эта переправа! Впрочем, ливень все же немного испортил путешественникам жизнь, неожиданно затопив лагерь. Пришлось ночью в совершенной темноте прокапывать канавы, чтобы спустить воду, а затем спать на мокрых войлоках.

На следующий день взошедшее солнце быстро высушило почву, и путешественники благополучно, хоть с большим трудом, перебрались через лессовые обрывы, упирающиеся в Хуанхэ. Как и в первый раз, для помощи чужакам было собрано около сотни тангутов и тангуток, на деле весьма мало помогавших и остававшихся только зрителями. На дне ущелья лессовая глина, растворенная дождем, представляла собой густой сироп, в котором вьючные мулы и люди вязли по колено. Выбравшись из этой грязи, экспедиция последний раз разбила лагерь на берегу Хуанхэ. В долине реки жара уже доходила до +33,7° и чувствовалась особенно сильно после недавних морозов и метелей гор Джахар. Впрочем, температура так же быстро понизилась, лишь только, пройдя ущельем реки Тагалына, путешественники взошли на Кукунорское плато. Этим подъемом закончилось трехмесячное исследование бассейна верхней Хуанхэ, то есть тех местностей северо-восточной части Тибетского нагорья, непосредственно прилегающей к Китаю, которые были заявлены одной из ключевых целей экспедиции. С этого момента экспедиция считала свои задачи выполненными, насколько смогла, и начинался путь домой.

Выбравшись 23 июня из глубоких ущелий Хуанхэ на плато Кукунора, путешественики продолжили свой путь к озеру степной, довольно широкой равниной. Дожди, немного было утихшие после гор Джахар, начались снова и сопровождались грозами и ливнями. Эти ливни, смывая лессовую глину, затопляли более низкие места и мутили воду в речках — невозможно было напиться или сварить чай, не дав воде хотя бы немного отстояться. Мокрый аргал не горел, деревьев же или кустарников нигде не было — пришлось даже разрубить для топлива палки от верблюжьих седел и довольствоваться полусваренной бараниной. Ливни уничтожили бесчисленное множество пищух, столь обильных на Кукуноре, и теперь эти пищухи валялись мертвыми возле своих залитых нор. Везде по степи летали коршуны, вороны и орланы, собирая легкую добычу.

Здесь Пржевальский увидел, как на деле меняются очертания берегов местных озер: устье реки Ара-Гол было пересыпано, должно быть недавно, песком, так что теперь река эта уже не впадала в Кукунор, а образовала недалеко от его берега три небольших пресноводных озера. Что ж, место для стоянки было отличное — путешественники имели вдоволь воды, корма и могли порыбачить, а еще и купаться: вода была теплой, 18–20°, а песчаное дно — гладким и твердым.

На озерах, образованных рекой Ара-Гол, в небольшом количестве держались со своими птенцами турпаны и горные гуси; кроме того, здесь встречалось много гагар, которые еще высиживали яйца на своих плавучих, из травы сделанных гнездах. Найдена была также большая редкость: яйца черношейного журавля, впервые открытого Пржевальским на том же Кукуноре в 1873 году. В эту экспедицию весной исследователи добыли в свою коллекцию шесть экземпляров этих редких журавлей и нашли два их гнезда.

«Несмотря на высокое положение местности и на дождливую, весьма прохладную погоду, летом на болотах Кукунора множество мошек и комаров, которые в тихие дни изрядно донимали как нас, так и наших животных. Жертвой этих кровопийц сделался знаменитый наш баран, по прозванию Еграй, который куплен был еще в Тибете и с тех пор ходил при караване вожаком вновь приобретаемых баранов. Теперь этот Еграй ослеп от укусов мошек и был оставлен на месте нашей стоянки — убить старого спутника рука не поднималась. Другой такой же баран из Цайдама прошел с нами взад и вперед по Северному Тибету, выходил три месяца на верховьях Желтой реки и теперь еще здравствовал, исполняя должность вожака при новых своих собратьях. Впоследствии этот самый баран дошел от Кукунора до середины Гоби и здесь, на пятой тысяче верст своего пути, был оставлен монголам, так как сильно подбил копыта на гальке пустыни».

На устье реки Балемы завершилась съемка озера Кукунор. Неснятой оставалась лишь часть береговой полосы на протяжении 25 верст от нынешней стоянки до устья реки Улан-хо-шуна, где заканчивалась съемка 1873 года. Но здесь берег Кукунора тянулся почти прямо и можно было нанести его на карту без лишнего перехода. Промежуточная цель, после того как пришлось уйти из Тибета, не повидав Лхасы, а именно задача по съемке южного берега озера Кукунор, тоже была выполнена.

Теперь следовало выбрать маршрут, каким лучше вернуться домой: тем ли, каким пришли, — или повторить путь 1873 года через Алашань на Ургу? После долгих раздумий был выбран алашаньский маршрут.

6 июля экспедиция покинула свой лагерь, а на следующий день попрощалась с берегами Кукунора.

«Перейдя по каменному мосту, близ небольшого города Шин-чен, реку Бугук-гол и сделав еще один переход, мы достигли кумирни Чейбсен (Чойбзен), возле которой расположились бивуаком. Все здесь живо помнилось, несмотря на то что минуло более семи лет после нашего пребывания в этих местах. Нашлись старые знакомые: донир (настоятель), нираба (эконом) и еще один лама в кумирне, с которыми некогда мы шли сюда из Ала-шаня, а также монгол Джигджит, ходивший с нами в качестве проводника и переводчика по горам Северо- и Южно-Тэтунгским. Все эти люди с непритворным радушием, даже большой радостью встречали теперь нас».

С приходом в Чейбсен окончилась маршрутно-глазомерная съемка, которую Пржевальский вел от самой реки Урунгу; предстоявший теперь путь через Алашань до Урги был снят еще в 1873 году. Всего в течение нынешней экспедиции снято было 3850 верст. Если добавить 5300 верст, снятых при первом путешествии по Монголии и Северному Тибету, а также 2320 верст съемки на Лобноре и в Джунгарии, то получится 11 470 верст, проложенных Пржевальским на карту Центральной Азии.

Всего в пустыне Гоби вместе с Ордосом и Алашанем исследователями было найдено в своих путешествиях 46 видов диких млекопитающих: в Джунгарии с долиной реки Урунгу — 21 вид; на Лобноре с нижним Таримом — 20 видов. Из птиц в Гоби с пустынями Таримской и Джунгарской экспедицией был найден и описан 291 вид (как оседлых, так и пролетных), а также 25 видов пресмыкающихся.

* * *

Предстоявший путь от города Даджина[120] до Урги, ранее уже пройденный Пржевальским в 1873 году, лежал как раз поперек самого широкого места всей пустыни Гоби. Насколько тяжел этот путь, путешественник и большинство его спутников хорошо представляли по собственному опыту путешествий по Алашаньской пустыне. Взамен напоенных влагой гор, одетых луговой и лесной зеленью, перед глазами путников снова раскинулась необозримая волнистая равнина, безводная и в большей своей части покрытая сыпучим песком. Раскаленная днем почва дышала жаром до следующего утра, а там опять багровым диском вставало солнце быстро накаляло все, что хотя немного успело остынуть в течение ночи.

Передневав возле города Даджина, окрестности которого, разоренные дунганами, стояли и теперь в том же запустении, какими путешественники застали их семь лет тому назад, Пржевальский и его спутники выдвинулись в Алашань прежним своим путем. Только на этот раз они предусмотрительно наняли двух проводников, довольно хорошо знавших дорогу. Перейдя Великую стену, которая тянулась в четырех верстах северней Даджина и представляла собой сильно разрушенный глиняный вал сажени три высоты, они ночевали в первый день возле китайской деревни Янчжунцзе, где останавливались и прежде. Далее путь экспедиции лежал к востоку-северо-востоку вдоль сыпучих песков, которые необъятным морем уходили на север, по более плотной глинисто-солончаковой, бесплодной и безводной равнине.

Те пески, в которых экспедиция находилась, были известны монголам под названием Тэнгери, то есть «небо», за свою необычайную обширность. Эти цепи барханов неправильной формы постоянно меняют очертания и могут достигать 100 футов (30 метров) в высоту. Перед самым переходом через поперечную гряду песков Тэнгери к путешественникам приехали высланные алашаньским князем навстречу трое монголов, среди которых оказался и знакомый Пржевальскому. На следующий день после прибытия в Диньюаньин к путешественникам явился знакомый лама Балдын Сорджи, только что возвратившийся из Пекина и привезший письма и газеты. Этот лама по-прежнему состоял доверенным лицом алашаньских князей.

«Вообще все три алашаньских князя — выжиги и проходимцы самой первой руки. Несмотря на сделанные нами им хорошие подарки, князья, и в особенности ван, не стыдились выпрашивать через своих приближенных подарить то то, то другое. Со своими подчиненными князья обращаются грубо, деспотично, притом постоянно прибегают к шпионству. Одним словом, в этот раз нашего пребывания в городе Дынь-юань-ине алашаньские князья произвели на меня неприятное, отталкивающее впечатление. Прежде, восемь лет тому назад, они были еще юношами, хотя также испорченными. Теперь же, получив в свои руки власть, эти юноши преобразились в самодуров-деспотов, каковыми являются весьма многие азиатские правители».

В Диньюаньине экспедиция провела 9 дней, готовясь к путешествию в Ургу. Путь предстоял неблизкий, более чем в 1000 верст, дикой серединой Гоби. К счастью, время наступало осеннее — наилучшее для переходов в пустыне. Путешественники наняли 22 вьючных верблюда; уставшие лошади также были сбыты и заменены новыми, только три верблюда-ветерана, остаток зайсанского каравана, опять поплелись в дорогу.

Утром 2 сентября экспедиция выступила из Диньюаньина и на четвертом переходе ночевала возле соленого озера Джаратай-Дабасу, отстоящего на сотню верст от алашаньского города. Местность по пути была, как и прежде: волны солончаковой глины или сыпучие пески, местами поросшие саксаулом. В то лето в северном Алашане вообще не было дождей; поэтому погибла и скудная травянистая растительность пустыни. Погода, несмотря на сентябрь, стояла жаркая. Дорога экспедиции вновь пролегала вдоль хребта Хурху, открытого Пржевальским в 1873 году. Весь хребет был изборожден частыми ущельями; всюду встречались сравнительно небольшие, но сильно выветрившиеся скалы, а горные склоны были усыпаны щебнем и камнями, сильно затрудняя путь.

Перейдя почтовую дорогу, которая ведет из Калгана в Улясутай, путешественники вступили в степную полосу Северной Гоби. Взамен прежних волнистых и бесплодных равнин местность представляла теперь сеть невысоких увалов и холмов. Галечная почва Средней Гоби заменилась песчано-глинистой, покрытой прекрасной для скота травой. И чем дальше экспедиция подвигалась к северу, тем лучше и лучше становились пастбища, по которым везде паслись многочисленные стада местных монголов. Точно так же возникла и животная жизнь: появились дзерены, всюду виднелись норы тарбаганов, находившихся теперь в зимней спячке. Гнездившиеся птицы уже улетели, а из оседлых чаще других попадались рогатые жаворонки и земляные вьюрки. Однако текучей воды по-прежнему не было, лишь чаще стали попадаться ключи; колодцы также были нередки и вода в них встречалась большей частью хорошая.

Несмотря на обилие пастбищ, местами корм был уже выеден дочиста, в особенности в ближайших окрестностях почтовой улясутайской дороги. От нее до Урги путешественники шли 12 суток с одной в том числе дневкой.

«Следующий за Гангы-дабаном наш бивуак был на Бугук-голе, первой речке, встреченной нами от самого Нань-шаня. Один только переход отделял теперь нас от Урги, и под влиянием столь радостной мысли путь 19 октября длился невыносимо долго, в особенности в первой своей половине. Как нарочно, местность здесь холмистая, не открывающая далекого горизонта. Наконец с последнего перевала перед нами раскрылась широкая долина реки Толы, а в глубине этой долины, на белом фойе недавно выпавшего снега, чернелся грязной, безобразной кучей священный монгольский город Урга. Еще два часа черепашьей ходьбы — и вдали замелькало красивое здание нашего консульства. Тут же и быстрая Тола струила свою светлую, еще не замерзшую воду: справа, на горе Ханула, чернел густой, нетронутый лес. Обстановка пустыни круто изменялась. Попадали мы словно в иной мир. Близился конец 19-месячным трудам и многоразличным невзгодам. Родное, европейское чувствовалось уже недалеко. Нетерпение наше росло с каждым шагом; ежеминутно подгонялись усталые лошади и верблюды… Но вот мы наконец и в воротах знакомого дома, видим родные лица, слышим родную речь… Радушная встреча соотечественников, обоюдные расспросы, письма от друзей и родных, теплая комната взамен грязной, холодной юрты, разнообразные яства, чистое белье и платье — все это сразу настолько обновило нас, что прошлое, даже весьма недавнее, казалось грезами обманчивого сна…»

Так закончилось третье путешествие Пржевальского в Центральную Азию.

Глава четвертая. Гнездо для вольной птицы

Заслуженная слава. — Почетная встреча в Петербурге. — Императорские почести. — Открытие выставки. — Возвращение домой и результаты путешествия. — Покупка имения Слобода. — Хозяйка Макарьевна. — Встреча с Козловым. — Хатка. — «Семья Николая Михайловича». — Подготовка к четвертой экспедиции. — Отказ Эклона. — В новый путь.

За все три путешествия Пржевальским было пройдено по труднодоступным и малоизвестным, а нередко и вовсе неизвестным, местностям 22 260 верст, из которых 11 470 верст сняты глазомерной съемкой. Это представляло собой невообразимую ценность для военного ведомства. Кроме того, ежедневно три раза в день на протяжении всех путешествий производились метеорологические наблюдения; иногда измерялась температура почвы и воды; психрометром[121] по временам определялась влажность воздуха. Постоянно велся общий дневник и, по мере возможности, производились этнографические исследования. Но самым большим и драгоценным грузом, который Пржевальский вез на родину, были коллекции растений и животных. Среди них — новые роды и виды, которые с того времени стали называться именем великого путешественника и именами его помощников — «пржевальския тангутская», «тополь Пржевальского», «шиповник Пржвальского», «мытник Пржевальского», «зверобой Пржевальского», «горечавка Пржевальского», «бересклет Пржевальского», «бузульник Пржевальского», «василистник Пржевальского», «лук Пржевальского», «адиантум Роборовского», «недоспелка Роборовского», «лагохилус Роборовского», «монгольский лук», «многокорневой лук», «рябчик Пржевальского», «поползень Эклона», «сурок Роборовского», «ганьсуйский вьюрок» и много других.

Зоологический сбор был передан в музей Императорской Академии наук в Петербурге, гербарий — в Императорский Ботанический сад; небольшая минералогическая коллекция — в геологический кабинет Санкт-Петербургского университета. Часть собранных коллекций, в которых оказалось много новых для науки видов, как животных, так и растительных, была впоследствии описана академиками Максимовичем и Штраухом, профессором Кесслером и самим Пржевальским по его возвращении.

Уже 29 октября 1880 года члены экспедиции ступили на родную землю. А следом пришла слава. В Кяхте, Семипалатинске, Оренбурге и других городах их встречали восторженно, как героев, которыми они, несомненно и являлись. Тем более что слухи о гибели экспедиции доходили и сюда — тем ярче было всеобщее ликование.

«Чествования везде такие, каких я никогда не смел ожидать», — пишет Николай Михайлович.

Приветственные телеграммы сыпались из всех уголков огромной империи. «Сибирский отдел Географического общества приветствует Вас с благополучным возвращением из многотрудного путешествия, гордясь тем, что ему первому выпадает удовольствие лично вас приветствовать и познакомиться c новыми вашими открытиями на пользу географической науки. Присоединяю приветствие и от имени товарищей офицеров Генерального штаба». (Но мы же помним, какие интриги строили эти «друзья» Николаю Михайловичу в связи с его резкими высказываниями о бедственном положении казаков в Уссурийском крае?)

Из Хабаровска, из штаба войск Приморской области телеграфировали: «Ваше возвращение в Россию, огласилось на празднике управления войск. Все присутствующие глубоко радуются вашему возвращению и твердо памятуют, что Приморская область послужила основанием всесветной славы нашего знаменитого путешественника».

Русское географическое общество приветствовало Пржевальского и его спутников телеграммой от имени П. П. Семенова и В. И. Срезневского: «От имени географического общества шлем сердечный привет вам, дорогой и многоуважаемый Николай Михайлович и вашим почтенным спутникам Эклону и Роборовскому. Искренние поздравления со счастливым исходом вашей экспедиции. С нетерпением ждет вас Петербург».

7 января 1881 года Николай Михайлович прибыл в Петербург. К приходу поезда на Николаевском (Московском) вокзале собрались члены Русского географического общества во главе с вице-президентом Семеновым-Тян-Шанским, а также многие академики, ученые, литераторы, офицеры. Пржевальского встретили громким «ура» и аплодисментами.

В зале, отведенном для торжественной встречи, Семенов от имени Географического общества поздравил путешественника с успехом. В приветственной речи он отмечал, что не только само общество и корпорация русских ученых, но и все русское общество с напряженным вниманием следило за шествием по среднеазиатским пустыням, а ложное известие о гибели экспедиции вызвало всеобщее уныние.

Отвечая на приветствие, Николай Михайлович сказал, что именно в сочувствии русских ученых к его деятельности и в сознании, что на родине следят за судьбой его экспедиции, он черпал энергию и решимость.

Некоторые заметили, что в путешествии Пржевальский изрядно пополнел.

— Это все наделали огромные монгольские бараны, — отшутился он, — которых мы съели около четырехсот штук.

Для путешественника успех экспедиции был не только его личным успехом. Пржевальский постоянно и сам помнил и напоминал другим, что открытиями, которые ему удалось совершить, он обязан своим верным спутникам.

В книге о третьем путешествии он пишет:

«Если мне и выпала счастливая доля совершить удачно три путешествия в Центральной Азии, то успех этих путешествий — я обязан громко признать — обуславливался, в весьма высокой степени, смелостью, энергией и беззаветной преданностью делу моих спутников. Их не пугали ни страшные жары и бури пустыни, ни тысячеверстные переходы, ни громадные, уходящие за облака, горы Тибета, ни леденящие там холода, ни орды дикарей, готовые растерзать нас… Отчужденные на целые годы от своей родины, от всего близкого и дорогого, среди многоразличных невзгод и опасностей, являвшихся непрерывной чредой, — мои спутники свято исполняли свой долг, никогда не падали духом и вели себя, по истине, героями. Пусть же эти немногие строки будут хотя слабым указанием на заслуги, оказанные русскими людьми делу науки, как равно и ничтожным выражением той глубокой признательности, которую я навсегда сохраню о своих бывших сотоварищах».

В докладной записке, поданной им на другой же день после приезда в Петербург, Николай Михайлович просил наградить каждого из участников его экспедиции, как за боевые подвиги: «Затем ввиду опасностей, которым подвергались все мои спутники во время путешествия, смелости и мужества, оказанных ими при двухкратном отбитии нападения на нас диких тибетцев, решаюсь ходатайствовать о пожаловании им наград, назначаемых за подвиги отличия в военное время».

10 января 1881 года путешественник представил свой доклад императору Александру II, долго и с интересом его расспрашивавшему. Высочайшим повелением в тот же день ему был пожалован орден Святого Владимира 3-й степени и пожизненная пенсия в 600 рублей вдобавок к уже имеющейся, а его спутникам Роборовскому и Эклону — повышение в чине и пожизненная пенсия в 200 рублей. Чуть позднее ему была назначена аудиенция у наследника, а его спутники также были представлены императору.

14 января по этому поводу в концертном зале великой княгини Екатерины Михайловны состоялось чрезвычайное собрание Русского географического общества, которое открыл его председатель — великий князь Константин Николаевич. В этой торжественной обстановке Пржевальскому был вручен диплом почетного члена общества. В тот же день Городская дума избрала его почетным гражданином Петербурга. Следом Пржевальский был избран почетным гражданином Смоленска, почетным членом Санкт-Петербургского университета, Петербургского общества естествоиспытателей, почетным доктором зоологии Московского университета.

Значение сделанных русским ученым открытий должны были признать и за границей. Географические общества разных стран (Венское, Итальянское и Дрезденское) избрали его своим почетным членом, а Британское географическое общество присудило ему золотую медаль. «Тибетское путешествие Пржевальского, — писало это общество, — превосходит труды всех путешественников в Азии со времен Марко Поло».

От желающих познакомиться и пообщаться с ним не было отбоя. Почта ежедневно приносила десятки писем: Пржевальского поздравляли, восхваляли, приглашали, просили прочитать лекцию, прислать портрет и автобиографические сведения для иллюстрированных изданий. Он отвечал: «Я имею так много неотлагательных работ, что заниматься жизнеописанием нет времени, да и желания». Его просили устроить на службу, похлопотать о пенсии или о повышении в чине. Появилось объявление о том, что в Петербургской городской думе решено повесить портрет знаменитого русского путешественника и что для этой цели ассигновано 1500 рублей. Верный себе Пржевальский довольно сухо отказался от этой чести и просил употребить деньги на более полезные цели.

1 марта 1881 года произошло событие, потрясшее Российскую империю — император Александр был убит народовольцами. Можно себе представить, в какой траур и потрясение погрузился Петербург. Но, несмотря на это трагическое событие, 15 марта в конференц-зале Академии наук открылась выставка зоологических коллекций, собранных Пржевальским, которую он пожертвовал Зоологическому музею. Выставка привлекла множество посетителей. «Знаменитый путешественник, почетный член Академии Н. М. Пржевальский, — писал академик А. А. Штраух, — собрал во время своих путешествий по Центральной Азии богатейшие коллекции животных, которые пожертвованы им в Зоологический музей Академии. Со времени основания музея никто еще не приносил ему такого ценного и единственного в своем роде подарка. Коллекции Н. М. Пржевальского дают возможность познакомиться с фауной до сих пор неизвестных частей Центральной Азии, где до него не был ни один натуралист».

В начале мая 1881 года, прочитав заявленные лекции и отдав обязательные визиты, Пржевальский вернулся в Отрадное, чтобы начать работу над книгой о третьем своем путешествии. Книга «Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки» вышла в свет в 1883 году.

Каковы же были важнейшие научные результаты третьего путешествия Пржевальского?

На карту были нанесены 4100 километров пути по неисследованным ранее местностям. В Наньшане и Северном Тибете открыты неизвестные до того времени горные хребты. Впервые отмечены постоянные климатические явления, общие для всего центральноазиатского нагорья (Гоби и Тибета), — бури, имеющие направление с запада на восток. Объяснены причины этих явлений и их геологические последствия. В богатейших коллекциях, собранных экспедицией, представлено много видов растений и животных, ранее неизвестных. Ценные наблюдения сделаны о быте и общественных отношениях неведомых европейцам народностей Центральной Азии.

В книге, с присущим Пржевальскому литературным даром, ярко описана детальная и одновременно цельная картина исследованных мест — их климата, ландшафта, растительного и животного мира, обыденной жизни населяющих ее народов. Пестрый калейдоскоп событий сплетается в единый узор, подлинность которого подчеркивают меткие выводы о связи местности с укладом жизни населения, зависимости нравов и обычаев от истории края и экономического состояния.

По мере того как увеличивался состав экспедиций, масштабнее становились их цели — а вместе с тем увеличивалась их политическая значимость и возрастало сопротивление на пути следования экспедиций, — тональность книг меняется в сторону более зрелого восприятия увиденного. Ученый, политик и офицер-разведчик проступают в Пржевальском все явственнее, одерживая верх над охотником и восторженным натуралистом.

Книга «Из Зайсана через Хами в Тибет» имела грандиозный успех. Один из рецензентов назвал новую книгу Пржевальского «сокровищницей по этно- и зоогеографии Центральной Азии». Однако в ее финале Пржевальский пишет (и в этом вся суть его устремлений, определявшая собой не только его помыслы, но и его действия):

«Грустное, тоскливое чувство всегда овладевает мной, лишь только пройдут первые порывы радостей по возвращении на родину. И чем далее бежит время среди обыденной жизни, тем более и более растет эта тоска, словно в далеких пустынях Азии покинуто что-либо незабвенное, дорогое, чего не найти в Европе. Да, в тех пустынях действительно имеется исключительное благо — свобода, правда дикая, но зато ничем не стесняемая, чуть не абсолютная. Путешественник становится там цивилизованным дикарем и пользуется лучшими сторонами крайних стадий человеческого развития: простотой и широким привольем жизни дикой, наукой и знанием из жизни цивилизованной. Притом самое дело путешествия для человека, искренне ему преданного, представляет величайшую заманчивость ежедневной сменой впечатлений, обилием новизны, сознанием пользы для науки. Трудности же физические, раз они миновали, легко забываются и только еще сильней оттеняют в воспоминаниях радостные минуты удач и счастья. Вот почему истому путешественнику невозможно позабыть о своих странствованиях даже при самых лучших условиях дальнейшего существования. День и ночь неминуемо будут ему грезиться картины счастливого прошлого и манить: променять вновь удобства и покой цивилизованной обстановки на трудовую, по временам неприветливую, но зато свободную и славную странническую жизнь…»

* * *

Время брало свое, и с некоторых пор Николай Михайлович начал задумываться о том, какова будет его жизнь после того, как он не сможет ходить в экспедиции. Мечтал он об этом так: «Когда кончу последнюю экспедицию — буду жить в деревне, охотиться, ловить рыбу и разрабатывать мои коллекции. Со мною будут жить мои старые солдаты, которые мне преданы не менее, чем была бы законная жена».

Но рядом с его родовым имением пролегла колея строящейся Риго-Орловской железной дороги. На много верст вокруг вырубили леса, распугав зверей и птиц. Стало шумно и многолюдно. Николай Михайлович начал подыскивать себе более уединенное местечко. В июне 1881 года он приобрел за 26 000 рублей (и считал, что это дешево) в глухом, бездорожном углу Поречского уезда Смоленской губернии небольшое имение Слобода и поселился в большом деревянном доме, построенном при прежнем владельце, отставном поручике Л. А. Глинке[122]. «Здесь в Слободе, будет мое гнездо, откуда я буду летать в глубь азиатских пустынь», — радовался Николай Михайлович. В этих местах его привлекала тишина и красота природы. «Лес стоит как сибирская тайга, — восторгается он в письме к Ф. Эклону. — Местность вообще гористая, сильно напоминающая Урал… Озеро Сапшо в гористых берегах словно Байкал в миниатюре…»

В воспоминаниях о Пржевальском его племянник рассказывает: «Как гордился он тем, что перед самым его домом было болото! Особенно ему нравилось то, что в Слободе и ее окрестностях была дикая охота: медведи, иногда забегали кабаны, водились рыси, много глухарей».

Обустроившись по своему вкусу, Пржевальский часто приглашает гостей и с удовольствием организовывает для них увеселения — конечно, по своему вкусу, то есть поездки в лес с самоваром, путешествия на сенокос, походы на пасеку за медом, рыбалка, купания… Все это призвано было показать гостям то, чем неизменно восторгался Николай Михайлович, — красоту окружающих мест.

И действительно, места там и сейчас так красивы, что глаз не отвести. Озеро Сапшо удивило меня чудесным твердым и чистым, не заиленным песчаным дном, прозрачной водой и фантастическим закатом. Кстати, озеро Сапшо и окрестности Слободы — ныне поселок Пржевальское Смоленской области, — включены в состав национального парка «Смоленское Поозерье», неподалеку есть санаторий, современные отели и конные базы. (И на одной из них, где я побывала во время работы над книгой, живет парочка тех самых лошадей!)

Управляющему, которого он нанял, Николай Михайлович строго наказывал: «Говорю же я вам, что я доходов не хочу иметь. Я смотрю на имение не как на доходную статью, а как на место, где можно отдохнуть после трудов». Практически сразу, без колебаний покинув родные места, в Слободу переезжает и Ольга Макарьевна, которой Пржевальский безоговорочно доверяет хозяйство. Перед уходом в экспедицию дает управляющему такие указания: «Заведывание домашним хозяйством и скотом поручаю Макарьевне; остальное — Вам»[123].

«Одно неудобство, — с досадой писал Николай Михайлович родственнику. — Усадьба стоит рядом с винокурней». Но как раз благодаря этой винокурне завязалось его знакомство с будущим любимым его учеником, соратником и великим продолжателем дела учителя — Петром Кузьмичом Козловым.

Козлову на тот момент было 18 лет. Как и Пржевальский, он был уроженцем Смоленщины. Его отец «гонял гурты» с Украины на ярмарки в центральные губернии. Не раз отец брал с собой и сына Петра, который с тех самых пор, по собственным словам, «заболел мыслью о далеких странах, необозримых просторах, стал бредить путешествиями». Семья жила очень бедно. Это вынудило Козлова по окончании городского училища поступить на службу в контору того самого винокуренного завода Пашеткина, который располагался в Слободе и служил источником недовольства Пржевальского. Впрочем, соседи все обо всех знают. Зная, что Николай Михайлович всегда присматривал себе спутников в экспедиции, а также, что не всяк подойдет под его строгие мерки, Макарьевна обратила на юношу внимание Пржевальского.

Петр Кузьмич так вспоминает о своем учителе:

«С именем „Слобода“ во мне всегда просыпается первое, самое сильное и самое глубокое воспоминание о Пржевальском. Ведь так недавно еще я только мечтал, только грезил, как может мечтать и грезить шестнадцатилетний мальчик под сильным впечатлением чтения газет и журналов, о возвращении в Петербург славной экспедиции Пржевальского, — мечтал и грезил о далеких странах, о тех высоких нагорьях Тибета, где картины дикой животной жизни напоминают первобытный мир, завидовал юным сподвижникам Пржевальского, завидовал даже всем тем, кто мог видеть и слышать героя — путешественника…Мечтал и грезил, будучи страшно далек от реальной мысли когда-либо встретиться лицом к лицу с Пржевальским. И вдруг мечты и грезы мои осуществились: вдруг, неожиданно, тот великий Пржевальский, к которому было направлено все мое стремление, появился в Слободе, очаровался ее дикой прелестью и поселился в ней. При виде этого человека издали, при встрече с ним вблизи, со мною одинаково происходило что-то необыкновенное. Своей фигурой, движениями, голосом, своей оригинальной орлиной головой, он не походил на остальных людей; глубоким же взглядом строгих красивых голубых глаз, казалось, проникал в самую душу. Когда я впервые увидел Пржевальского, то сразу узнал его могучую фигуру, его образ — знакомый, родной мне образ, который уже давно был создан моим воображением.

Тот день, когда я увидел первую улыбку, услышал первый задушевный голос, первый рассказ о путешествии, впервые почувствовал подле себя „легендарного“ Пржевальского, когда я с своей стороны в первый раз сам смело и искренно заговорил с ним, — тот день я никогда не забуду; тот день, для меня из знаменательных знаменательный день, решил всю мою будущность, и я стал жить этой будущностью».

Само знакомство произошло несколько позже следующим образом:

«Однажды вечером, — рассказывает Козлов, — вскоре после приезда Пржевальского, я вышел в сад, как всегда, перенесся мыслью в Азию, сознавая при этом с затаенной радостью, что так близко около меня находится тот великий и чудесный, кого я уже всей душой любил. Меня оторвал от моих мыслей чей-то голос, спросивший меня:

— Что вы здесь делаете, молодой человек?

Я оглянулся. Передо мною в своем свободном широком экспедиционном костюме стоял Николай Михайлович. Получив ответ, что я здесь служу, а сейчас вышел подышать вечерней прохладой, Николай Михайлович вдруг спросил:

— А о чем вы сейчас так глубоко задумались, что даже не слышали, как я подошел к вам?

С едва сдерживаемым волнением я проговорил, не находя нужных слов:

— Я думал о том, что в далеком Тибете эти звезды должны казаться еще гораздо ярче, чем здесь, и что мне никогда, никогда не придется любоваться ими с тех далеких пустынных хребтов.

Николай Михайлович помолчал, а потом тихо промолвил:

— Так вот о чем вы думали, юноша…Зайдите ко мне, я хочу поговорить с вами».

Это была судьбоносная встреча — Пржевальский увидел в юноше ту самую одержимость, которая с ранней юности пылала в нем самом.

«Осенью 1882 года, — продолжает Козлов, — я уже перешел под кров Николая Михайловича и стал жить одной жизнью с ним. Пржевальский явился моим великим отцом; он воспитывал, учил и руководил общей и частной подготовкой меня к путешествию. В Слободе с Пржевальским, с этим светочем живой науки, я увидел более широкий горизонт».

Вопрос о зачислении Козлова в экспедицию был решен Пржевальским практически сразу. Чтобы подготовить нового ученика, Николай Михайлович купил учебники и стал сам готовить его к экзамену на аттестат зрелости. После экзамена он намеревался зачислить Козлова на военную службу вольноопределяющимся.

Отношения между Пржевальским и его воспитанниками и спутниками, несмотря на то что сам путешественник многократно называет их дружбой, больше походили на наставничество. С самой ранней юности Пржевальский был ярко выраженным лидером, начальства над собой не терпел. В современной терминологии, его внутренняя фигура с ранней юности была сформирована как «родительская» — возможно потому, что в семье, рано лишившейся отца, Коля был первенцем. Но при этом он был человеком щедрым, запросто общался с простым людом, любил оказывать покровительство, особенно в делах обучения и науки. Выбору спутников он придавал огромное значение. «Весь отряд должен жить одной семьей и работать ради одной цели», — говорил он. Он требовал от людей много, но и сам — не как начальник, а как родной, близкий человек — участвовал в судьбе многих своих сподвижников.

«Лучше учись» — требовал он от Козлова. И юноша оправдал ожидания учителя. В январе 1883 года он выдержал проверочное испытание в Смоленском училище, а затем отправился на военную службу, прослужил в полку три месяца и уже к апрелю был зачислен распоряжением правительства в состав новой, четвертой экспедиции Пржевальского в Центральной Азии. «Сбылось несбыточное!» — так восторженно сам Козлов думал об этом.

Одновременно Пржевальский готовит другого своего ученика, Роборовского, к поступлению в Академию генерального штаба. «Как ты устроил свои занятия? — строго спрашивает он в письме. — Зубри с утра до вечера, иначе не успеешь приготовиться. Не уступай перед трудностями поступления в Академию, в этом вся твоя будущность».

А вот поведение старшего из воспитанников, Федора Эклона, вызывает у Николая Михайловича горькое разочарование. Так же, как теперь Козлова, он в свое время сам подготовил его к поступлению. Под строгим присмотром Пржевальского Эклон проявлял трудолюбие, мужество, хорошие способности. Николай Михайлович возлагал на него большие надежды. Однако после третьего путешествия офицерская среда, в которую попал Эклон, оказала на него тлетворное влияние.

«Жизнь самостоятельная в полку оказала на тебя уже то влияние, что ты сделался в значительной степени монтером[124], — огорчаясь и досадуя, писал ему Пржевальский. — Коляски, рысаки, бобровые шинели, обширные знакомства с дамами полусвета — все это, увеличиваясь прогрессивно, может привести, если не к печальному, то, во всяком случае, к нежелательному концу. Сделаешься ты окончательно армейским ловеласом и поведешь жизнь пустую, бесполезную. Пропадет любовь к природе, охоте, к путешествиям, ко всякому труду. Не думай, что в такой омут попасть трудно, напротив, очень легко, даже незаметно, понемногу. А ты уже сделал несколько шагов в эту сторону, и если не опомнишься, то можешь окончательно направиться по этой дорожке. Мало того: имеющиеся деньги будут истрачены, начнутся долги и т. д.

Во имя нашей дружбы и моей искренней любви к тебе, прошу перестать жить таким образом. Учись, занимайся, читай — старайся наверстать хоть сколько-нибудь потерянное в твоем образовании. Для тебя еще вся жизнь впереди — не порти и не отравляй ее в самом начале. Где бы ты ни был, везде скромность и труд будут оценены, — конечно, не товарищами — шелопаями. Я тебя вывел на путь; тяжело мне будет видеть, если ты пойдешь иной дорогой».

Пржевальский просил Эклона поторопиться сдать экзамен на чин и обещал взять его в новую экспедицию, которую он, закончив обработку материалов предыдущей экспедиции, начал готовить.

9 февраля 1883 года Пржевальский подал в Совет Географического общества докладную записку:

«Несмотря на удачу трех моих экспедиций в Центральной Азии и почтенные здесь исследования других путешественников, в особенности русских, внутри азиатского материка, именно на высоком нагорье Тибета, все еще остается площадь более 20 000 квадратных географических миль почти совершенно неведомая. Большую западную часть такой terra incognita занимает поднятое на страшную абсолютную высоту (от 14 000 до 15 000 футов) плато Северного Тибета; меньшая восточная половина представляет собою грандиозную альпийскую страну переходных уступов от Тибета к собственно Китаю. Продолжая раз принятую на себя задачу — исследование Центральной Азии, я считаю своим нравственным долгом, помимо страстного к тому желания, вновь отправиться в Тибет и поработать там, насколько хватит сил и уменья, для пользы географической науки»[125].

Далее Пржевальский сообщал, что в составе экспедиции он считает необходимым иметь трех помощников, препаратора, переводчика и 15 солдат и казаков. Срок экспедиции определялся в два года.

Политическая обстановка на тот момент благоприятствовала экспедиции — в 1881 году между Китаем и Российской империей был подписан договор об Илийском крае, установивший демаркацию границ и решивший (не в пользу России) кульджинский вопрос. Напряженность во взаимоотношениях на всех уровнях спала.

Совет РГО принял предложение с большим сочувствием. Вице-президент общества П. П. Семенов просил правительство командировать Пржевальского в Тибет и отпустить для этой цели 43 500 рублей. Участвовать в экспедиции должны были также и другие постоянные спутники Пржевальского, в том числе казаки Иринчинов, Телешов и переводчик Юсупов.

Путешественник, как уже говорилось, относился к членам своего отряда как к близким. И большинство людей, завороженные мощью этого необыкновенного человека и душевным его к ним отношением, платили ему подлинной преданностью. «Память о вас перейдет из рода в род. С вами готовы в огонь и воду!» — это слова из телеграммы Иринчинова и Чебаева, посланной ими в ответ на предложение Пржевальского идти с ним в четвертую экспедицию.

Там, на дикой чужбине, в горах и пустынях, «все жили одним духом, одними желаниями, питались одною пищей, составляя одну семью, главою которой был Николай Михайлович, — отмечает Роборовский. — В семье этой царствовала дисциплина самая суровая, но нравственная, выражающаяся в рвении каждого сделать возможно более для того святого и великого дела, которому каждый подчинялся добровольно. Каждый солдат и казак старался служить чем может и как умеет: тот принесет ящерицу, другой цветок, третий укажет ключ, где можно поймать рыбу…»

После долгих странствий в самые дикие и неисследованные места сам Пржевальский и многие его постоянные спутники были уже опытными путешественниками и исследователями. Иринчинов стал отличным разведчиком и следопытом; Телешов превратился в великолепного препаратора, а переводчик Юсупов не только поднаторел в языках и наречиях, но и приобрел настоящий талант дипломата.

В апреле 1883 года ходатайство Русского географического общества было наконец рассмотрено. Решением правительства от 5 апреля 1883 года Пржевальский командировался в Тибет на два года. Помощниками его назначались подпоручики Роборовский и Эклон и вольноопределяющийся Козлов. Но вдруг перед самым отъездом из Отрадного в Петербург Эклон, собравшись жениться, отказался участвовать в экспедиции. Видимо, чувствуя, что поступает некрасиво и желая избежать неприятного объяснения, он уехал, даже не простившись с Николаем Михайловичем. Пржевальский, несмотря на свой суровый нрав, не стал применять меры воздействия к человеку, с которым его связывало восемь лет товарищества, хотя, конечно, мог бы. Он приказал отчислить Эклона из экспедиционного отряда и направить его на место прежней службы.

В начале августа Пржевальский, Роборовский и Козлов выехали из Петербурга. Перед самым отъездом цесаревич Николай Александрович подарил Николаю Михайловичу подзорную трубу из алюминия, которой он будет пользоваться все четвертое путешествие и возьмет с собой в пятое.

В Москве Николай Михайлович недолго погостил у брата в имении Константиново рядом с Домодедовым, купленном на имя С. А. Пржевальской. Затем, попрощавшись с родными, выехал в экспедицию. Там же к нему присоединились Иринчинов, Юсупов и пять солдат, выбранных Пржевальским из Московского гренадерского корпуса.

Глава пятая. Русский исток китайской реки

Снова в дорогу прежним путем. — Невиданные зори. — Шампанское в Диньюаньине. — Кумирня Чертынтон и охота на священной земле. — Кумирня Чейбсен и радость встречи со старыми знакомцами. — Хырма князя Дзун-Засака. — Летняя экспедиция к истокам Хуанхэ и Янцзы. — Котловина Одонь-талы и ее климат. — Новый проводник. — Внезапный выстрел. — Озеро Русское и озеро Экспедиции. — Воссоединение экспедиции. — История о псе Дырме и отчаянной алашанке.

Грустные минуты расставания с близкими при отъезде из Москвы не омрачали Пржевальскому радости от того, что можно было наконец двинуться в путь, к новым вершинам и новым свершениям. Впереди на целых два года или даже больше опять предстояла ему та жизнь, которая нравилась ему больше всего, — жизнь, полная тревог, лишений, но и смысла, свободы, служения великому делу.

На следующий день путешественник и его спутники сели в Нижнем Новгороде на пароход и через четверо суток, 14 августа, были в Перми. Затем перевалили по железной дороге за Урал, проехали на почтовых тройках от Екатеринбурга до Тюмени и еще на 130 верст далее, до деревни Иевлевой, где 21 августа 1883 года снова сели на пароход. Оттуда путешественники проплыли по Тоболу, недалеко от Тобольска пересели на другой пароход, который провез их вниз по Иртышу до его устья, а дальше — вверх по течению Оби.

Прибыв в Томск и как следует снарядившись, экспедиция на почтовых тройках выехала в Иркутск. Проведя там пять дней, путешественники вновь двинулись в путь тем же способом и 26 сентября благополучно прибыли в Кяхту. За следующие девять дней было преодолено еще 300 верст от Кяхты до Урги, откуда не раз уже Пржевальский начинал свои путешествия. Погода во все время пребывания в Кяхте, да и в первой половине пути к Урге, стояла отличная, ясная и теплая. В последних же числах октября выпал небольшой снег, и сразу начались сильные морозы.

В Урге Пржевальский получил паспорт и утром 8 ноября экспедиция двинулась в путь. В караван вошло 40 завьюченных верблюдов, три запасных и семь верховых лошадей. Багажа набралось больше 300 пудов. Все вьючные верблюды были разделены на шесть эшелонов, каждый в сопровождении двух казаков. Остальные казаки ехали частью в середине каравана вместе с Козловым, частью в арьергарде, где постоянно следовал Роборовский. Сам Пржевальский ехал немного впереди каравана с проводником-монголом и урядником Телешовым. Старший урядник Иринчинов, назначенный вахмистром экспедиционного отряда, вел головной эшелон и соразмерял ход всего каравана. В арьергарде, позади завьюченных верблюдов, один из казаков на верховой лошади гнал стадо баранов, предназначенных для продовольствия. Таков был привычный уже порядок следования экспедиций Пржевальского.

Маршрут новой экспедиции Пржевальский проложил тем самым путем поперек Гоби через Алашань, где он проходил уже дважды: в 1873 году при возвращении из первого путешествия и в 1880 году, возвращаясь из третьей своей экспедиции. Далее из Алашаня вплоть до Тибета путь также должен был лежать по местам, уже трижды пройденным в прежних путешествиях.

С выступлением из Урги начались сильные морозы, «доходившие до замерзания ртути»[126]. Снег при этом лишь тонким слоем покрывал землю. Верст через сто пятьдесят от Урги снеговой покров начал прерываться и еще через полсотни верст исчез окончательно. При этом, правда, потеплело.

Короткие зимние дни вынуждали путешественников идти от восхода до заката солнца. Дневок сначала не делали, да и в дальнейшем движении через Гоби дневали редко, так как шли по знакомому уже пути и не тратили время на научные изыскания и сбор коллекций. Из научных работ производились только метеорологические наблюдения и изредка сбор образцов почвы. Охоты (как же вообще без них?) оказались неудачными из-за сильных морозов.

Через 18 дней по выходе из Урги экспедиция оставила позади степной район Северной Гоби и вступила близ колодца Дыби-добо в настоящую пустыню — ту самую, которая залегает с востока на запад через всю Центральную Гоби.

Почти целый месяц ушел на то, чтобы пересечь поперек Центральную Гоби до северной границы Алашаня. Помимо холодов и иногда бурь, пустыня давала себя знать бесплодием и отсутствием воды. Степные пастбища исчезли, и лишь местами, в распадках холмов или по руслам бывших дождевых потоков, по окраинам солончаков и сыпучего песка росли невзрачные травы и корявые кустарники; совершенно оголенные площади иногда раскидывались на десятки верст. Ни ручьев, ни рек, ни даже ключей по пути не встречалось. Зато нередки были неглубокие колодцы, обычно с плохой водой. Однако привычные к подобным невзгодам верблюды шли хорошо, и только лошади уставали.

По южную сторону гор Хурху пустыня несколько изменила свой характер — стала более песчаной. В песках появились довольно обширные заросли саксаула, а по сухим руслам дождевых потоков местами стали появляться ильмовые деревья.

В своем дневнике Пржевальский отмечает, что во время движения через Северную и Среднюю Гоби и по Северному Алашаню — словом, в ноябре и декабре 1883 года, — отмечались почти ежедневно великолепные вечерние и утренние зори, не виданные им ранее. В его описании сквозит чистый, почти поэтический восторг:

«После ясного, как обыкновенно здесь зимой, дня, перед закатом солнца, чаще же тотчас после его захода, на западе появлялись мелкие перистые или перисто-слоистые облака. Вероятно, эти облака в разреженном состоянии висели и днем в самых верхних слоях атмосферы, но теперь делались заметными вследствие более удобного для глаза своего освещения скрывшимся за горизонт солнцем. Вслед затем весь запад освещался ярко-бланжевым светом, который вскоре становился фиолетовым, изредка испещренным теневыми полосами. В это время с востока поднималась полоса ночи — внизу темно-лиловая, сверху фиолетовая. Между тем на западе фиолетовый цвет исчезал, вблизи же горизонта появлялся здесь, на общем светло-бежевом фоне, в виде растянутого сегмента круга, цвет ярко-оранжевый, иногда переходивший затем в светло-багровый, иногда в темно-багровый или почти кровяно-красный.

На востоке тем временем фиолетовый цвет пропадал и все небо становилось мутно-лиловым.

Среди изменяющихся переливов света на западе ярко, словно бриллиант, блестела Венера, скрывавшаяся за горизонт почти одновременно с исчезанием зари, длившейся от захода солнца до своего померкания целых полтора часа. Почти все это время дивная заря отбрасывала тень и особенным, каким-то фантастическим светом освещала все предметы пустыни. Утренняя заря часто бывала не менее великолепна, но только переливы цветов шли тогда в обратном порядке; иногда же эта заря начиналась прямо багровым светом. При полной луне описанное явление было менее резко. В пыльной атмосфере Северного Ала-шаня оно наблюдалось нами реже, чем в Центральной и Северной Гоби»[127].

Путешествие происходило не только в тех же местах, но и практически по тому же сценарию, что и прежде. На предпоследнем переходе к городу Диньюаньину путников встретили с приветствием посланцы от алашаньского князя (вана) и двух его братьев. За день до этого (совсем как в предыдущей экспедиции!) им неожиданно повстречался старый приятель монгол Мыргын-Булыт, с которым в 1871 году, при первом посещении Алашаня, Пржевальский охотился в здешних горах. С тех пор прошло уже более 12 лет, но старик первый узнал Николая Михайловича и чрезвычайно обрадовался, хотя и был изрядно пьян по случаю какой-то выгодной торговой сделки.

3 января 1884 года экспедиция достигла своего прежнего опорного пункта — города Диньюаньина — и встала на стоянку в полутора верстах от него. От Урги было пройдено около 1050 верст. Как и в прошлый раз, прибытие русских не прошло мимо алашанских князей, свидание с которыми произошло уже на следующий день. Встретились как старые знакомые, хотя, конечно, немалую роль в этом дружелюбии сыграли ранее сделанные и новые подарки. Младший из князей даже угостил русских шампанским, с которым местные властители познакомились в одну из своих поездок в Пекин и стали теперь выписывать, как и коньяк, из Тяньцзиня.

Покончив со сборами и отдав обязательные визиты, уже 10 января экспедиция выступила из Диньюаньина и направилась прежним путем по удобной наезженной колесной дороге через Южный Алашань к пределам Ганьсу.

«Погода как теперь, так и во время нашего пребывания в Дынь-юань-ине — словом, в течение всей первой половины января стояла отличная, чисто весенняя. Хотя ночные морозы доходили до −22°, но днем, даже в тени, термометр поднимался до +5,9°; в полдень на солнечном пригреве показывались пауки и мухи; в незамерзающих близ Дынь-юань-ина ключах плавали креветы и зеленела трава; по утрам слышалось весеннее пенье пустынного жавороночка. Все это обусловливалось затишьями при ясной, хотя и постоянно пыльной атмосфере; со второй же половины января опять задули ветры и наступили холода».

Несмотря на то что научных изысканий не делалось, Пржевальский не изменил своей привычке тонко и ярко подмечать все необычные детали происходящего. В своем отчете об экспедиции он приводит интереснейший факт: неподалеку от фанзы Янчжунцзе, где проходил маршрут экспедиции, при выкопке колодца в лессовой почте был обнаружен древний очаг, такой же, какой устраивали нынешние монголы. Очаг этот был раскопан на глубине 130 футов! За сколько же веков накопилась такая чудовищная толща?

На границе Южного Алашаня, оставив позади крайний из хребтов Наньшаня, экспедиция без особенных трудностей вышла на довольно обширное холмистое степное плато, которое тянулось по левому берегу среднего течения реки Чагрын-Гол — одного из левых притоков верхней Хуанхэ. Здесь степь была покрыта отличной травой. Путешественники воспользовались случаем пустить на выпас изнуренных животных и самим поохотиться. За трое суток убито было девять антилоп, в том числе один превосходный старый самец.

Дальше путешественники вышли к Северо-Тэтунгскому хребту ущельем реки Яртын-Гол и провели пять суток в среднем поясе гор — там, где появляются прекрасные леса, свойственные этой части Ганьсу. Место для лагеря было выбрано отличное; охоты и экскурсии по окрестным горам ежедневно доставляли много ценных экземпляров для коллекции.

Погода днем стояла уже довольно теплая. При этом все северные склоны гор были засыпаны снегом, а южные полностью бесснежны, и почва здесь под лучами солнца не замерзала. Эти склоны служили источником корма для местных зверей, и в особенности для птиц, так что здесь их было много.

13 февраля экспедиция вышла на реку Тэтунг-Гол, которая в середине русла уже почти очистилась ото льда, но его было еще достаточно, чтобы провести по нему караван. Перейдя реку, путешественники поставили свой лагерь напротив кумирни Чертынтон, в удобном и живописном месте, о котором мечтали еще от самой Урги. Пржевальский пишет, что эта местность была лучшим лагерем во всем путешествии — на высоте 7600 футов, на ровной сухой площадке возле ильмовой рощи. Вокруг раскинулись обширные леса с быстротекущими по ним в глубоких ущельях ручьями; роскошные альпийские луга, устланные летом пестрым ковром цветов, раскинулись под недоступными скалами и голыми каменными осыпями самого верхнего горного пояса; внизу между отвесных каменных стен с шумом бежал быстрый, извилистый Тэтунг.

В связи с близостью кумирни в здешних местах охота местным жителям была запрещена, но Пржевальскому было дано специальное разрешение, и он с восторгом отдался своей страсти. Облавной охотой было добыто несколько косуль, лисиц и две кабарги. Но маралов, за которыми главным образом и охотились, добыть не смогли, несмотря на то что зверь этот здесь был нередок. Гораздо удачнее были экскурсии за птицами — их по лесам встречалось множество, и они держались в более доступных местах. Помимо мелких пташек, ежедневно десятками попадавших в коллекцию, охотники добывали иногда и осторожных ушастых фазанов. Однажды казак Телешов случайно наткнулся на стадо красивых сермунов[128] и убил их 11 штук.

27 февраля, с неподдельным сожалением покинув облюбованную стоянку в долине Тэтунга, путешественники направились вверх по ущелью реки Рангхты на перевал через Южно-Тэтунгский хребет. Узкая, местами каменистая тропа для верблюдов была труднопроходима: нередко попадались выходы льда, а взад и вперед сновали китайцы с вьючными ослами, на которых они возили из этих мест лес в ближайшие города.

Перед выходом из Южно-Тэтунгских гор, к радости Николая Михайловича, их неожиданно посетил и другой старый знакомец — тангут Рандземба, с которым в 1872 году они вместе впервые шли из Алашаня в Чейбсен. К этому моменту тангут уже перестал заниматься охотой, потому что получил высокий духовный сан, хотя по-прежнему жил в Тэтунгских горах.

Кумирня Чейбсен также была хорошо знакома Пржевальскому по прежним экспедициям. Расположившись в версте от нее, путешественники посетили кумирню, где встретили и старых приятелей, и новых, в том числе нового гэгэна (по мнению Пржевальского, оказавшегося большим тупицей), а также другого гэгэна из кумирни Янгуаньсы, умного и энергичного, специально приехавшего посмотреть на русских. Кумирня Чейбсен осталась прежней, хотя некоторые постройки, разрушенные дунганами, были восстановлены. Лам в кумирне жило около двухсот.

Повидавшись с друзьями и передохнув, экспедиция взяла курс на Кукунор тем же путем, которым шли в июле 1880 года. Погода в кукунорской степи стояла прекрасная — теплая и сухая. Неудачно поохотившись в пути на куланов, путешественники подошли к берегу Кукунора на устье реки Балемы[129]. К их удивлению, русло реки оказалось совершенно сухим, тогда как в начале июля 1880 года, когда они провели несколько дней на устье той же Балемы, река эта имела от 15 до 20 сажен ширины и была почти непроходима вброд.

Пройдя долину, путники вошли в Южно-Кукунорские горы и стали лагерем под высокими отвесными скалами на берегу реки Цайцза-гола. Всю дорогу Пржевальский и его спутники наблюдали сценки жизни нетронутой природы этого края. Некоторые из таких сценок остались в его дневнике и поражают своей красочностью и искренней любовью:

«На этих скалах несколько пар горных гусей устроили свои гнезда и уже высиживали яйца. Возле самки, занятой этим делом, обыкновенно находился и самец. Соседние пары иногда прилетали в гости друг к другу. Присутствием людей гуси почти вовсе не стеснялись. Зато им приходилось зорко оберегать свои гнезда от воронов. Однажды на наших глазах двое этих нахалов, пользуясь тем, что гусыня на минуту слетела с гнезда, мигом бросились к нему, схватили в клювы по яйцу и пустились на уход. Заметившие покражу гуси погнались за своими грабителями. Тогда вороны поспешно спрятали уворованные яйца в расселинах скал, а сами улетели в сторону».

В Дулан-Ките исследователи встретили несколько старых знакомых и среди них правителя здешних мест, который все еще правил восточной частью кукунорской земли, поскольку новый ван (князь), выбранный на место умершего несколько лет тому назад, до сих пор не получил своего утверждения из Пекина.

Наконец утром 1 мая экспедиция прибыла к хырме князя Дзун-засака, бывшей уже дважды (в 1872 и 1879 годах) базисом путешествий Пржевальского по Северному Тибету. Отсюда, по заранее составленному плану, должно было начаться исследование неведомых местностей непродолжительными вылазками в стороны от опорных пунктов. Такой способ был избран Николаем Михайловичем как наиболее удобный.

Однако князь, как и раньше, попытался воспрепятствовать продвижению экспедиции. И тут Пржевальский проявил свой крутой нрав в полной мере. «Вступление в Тибет ознаменовалось расправой с владетельным князем Дзун-Засаном, который не хотел ни продавать путешественникам верблюдов и баранов, ни доставить проводника. „Тогда без всяких дальнейших рассуждений я посадил Дзун-Засана под арест у нас в лагерной палатке, возле которой был поставлен вооруженный часовой. Помощник князя, едва ли не еще больший негодяй, был привязан на цепь под открытым небом, а один из приближенных, осмелившийся ударить нашего переводчика Абдула, был тотчас же высечен. Такие меры возымели желаемое действие“, — проводник, верблюды и бараны были доставлены»[130].

Основной целью летней экскурсии было исследование истоков Желтой реки и местности далее к югу, чего не удалось сделать в прошлую экспедицию. Оставив весь немалый багаж в хырме, Пржевальский назначил сторожить его семь казаков под начальством старшего урядника Иринчинова. 14 других участников экспедиции в сопровождении проводника-монгола и одного из сининских переводчиков-китайцев, знавшего тангутский язык, 10 мая отправились искать истоки Желтой реки. Места эти были неизведанными, опасными, а потому, кроме продовольствия, Пржевальский особо позаботился о запасе боевого снаряжения.

В новый караван взяли 26 завьюченных верблюдов, два запасных, один верховой (для вожака переднего эшелона) и 15 лошадей.

Исследователи вышли в восточную окраину котловины Одонь-Талы, которая называлась тангутами Гарматын и некогда была дном обширного озера, а ныне была покрыта множеством кочковатых болот (мото-шириков), ключей и маленьких озер. Кроме них, по Одонь-Тале вились небольшие речки, образующиеся или из тех же ключей, или сбегавщие с гор. Все эти речки сливались в два главных потока. Отсюда, от слияния всей воды Одонь-Талы, и зарождалась знаменитая Желтая река, или Хуанхэ, которая в этих местах носила монгольское название Салома. Здесь же высилась гора, которую китайцы считали священной.

«На вершине этой горы сложен из камня маленький обо, и здесь ежегодно приносятся жертвы духам, питающим истоки великой китайской реки. Для этой цели наряжается из города Синина, по распоряжению тамошнего амбаня, чиновник в ранге генерала с несколькими меньшими чинами. Они приезжают в Цайдам, забирают с собой хошунных цайдамских князей или их поверенных и в седьмом месяце, то есть в конце нашего июля или в начале августа, отправляются на Одонь-талу. Сюда же, к жертвенной горе, стекаются в это время монголы Цайдама и еще более тангуты из ближайших местностей. Оправившись немного с дороги, посольство восходит на священную гору, становится возле обо и читает присланную из Пекина на желтой бумаге за подписью богдо-хана молитву, в которой духи Одонь-талы упрашиваются давать воду Желтой реке, питающей около сотни миллионов населения Китая. Затем приносится жертва — из одной белой лошади, белой коровы, девяти белых баранов, трех свиней (их привозят тушами) и нескольких белых же куриц. Все это закалывается, мясо разделяется между богомольцами и съедается. Тем оканчивается вся церемония. На Одонь-тале посольство проводит двое или трое суток и возвращается обратно. На путевые его издержки высылается из Пекина 1300 лан серебра. Кстати сказать, что одновременно подобное же моление производится и на озере Кукунор по следующему, как гласит предание, случаю».

Утром 17 мая экспедиция перешла вброд несколько мелких рукавов новорожденной Хуанхэ и разбила лагерь на правом ее берегу, в трех верстах ниже выхода из Одонь-Талы. Таким образом, давнишняя цель Николая Михайловича, к которой он шел много лет с несгибаемым упорством, была наконец достигнута — он достиг истока великой Желтой реки.

«Мы видели теперь воочию таинственную колыбель великой китайской реки и пили воду из ее истоков. Радости нашей не имелось конца. К довершению наслаждения, и погода выдалась как нарочно довольно хорошая, хотя по ночам по-прежнему продолжали стоять порядочные (до −9,6°) морозы. Сама Хуанхэ была свободна от зимнего льда и замерзала лишь ночью на мелких рукавах; притом ранним утром по реке обыкновенно шла небольшая шуга; недалеко же вверх от нашего бивуака еще лежал зимний лед в 2–3 фута толщиной.

Рыбы в реке, как выше упомянуто, битком было набито. Сейчас, конечно, устроилось и рыболовство, поистине баснословное обилием улова. Небольшим бреднем, всего в 13 сажен, притом в омутах не длиннее 15–25 шагов, мы вытаскивали сразу пудов шесть, восемь и даже десять рыбы, каждая от одного до полутора, изредка до 2 футов величиной. Так можно было ловить по всей реке, переходя от одного омутка к другому. Во время протягивания бредня куча метавшейся рыбы чуть не сбивала с ног вошедших в воду казаков. Без особенного труда мы могли бы наловить в течение дня несколько сот пудов рыбы. Сколько же ее в соседних больших озерах, в которых от самого их создания никто из людей не ловил, да притом и нет хищных рыб! Но такое богатство пропадает пока задаром, ибо китайцы сюда не показываются, а монголы и тангуты рыбы вовсе не едят.

Ради обилия той же рыбы возле нашего бивуака во множестве держались орланы и обыкновенные чайки. Последние, как весьма искусные рыболовы, без труда находили себе добычу, но ее сейчас же отнимали у них орланы, которые только таким способом и продовольствовались. Впрочем, при обилии рыбы ее хватало вдосыть как для названных птиц, так и для крохалей, которых также здесь было не мало. Даже медведи, весьма изобильные в Северо-Восточном Тибете, искушались неподходящим для них промыслом рыболовства и нередко с этой целью бродили по берегу реки».

На следующий день перед вечером Пржевальский взошел на священную гору вместе с Роборовским.

«Широкий горизонт раскинулся тогда перед нами. К западу, как на ладони, видна была Одонь-тала, усеянная ключевыми озерками, ярко блестевшими под лучами заходившего солнца; к востоку широкой гладью уходила болотистая долина Желтой реки, а за ней величаво лежала громадная зеркальная поверхность западного озера. Около часа провели мы на вершине жертвенной горы, наслаждаясь открывшимися перед нами панорамами и стараясь запечатлеть в своей памяти их мельчайшие детали. Затем по приходе на бивуак мы призвали к допросу проводника, но последний, как ловкий плут, начал клятвенно уверять, что на больших высотах у него „застилает глаза“ и потому вдаль видеть он ничего не может».

Тем временем выпал снег и пришлось провести на Одонь-Тале двое лишних суток. Корм был плохим, ледяная корка резала ноги лошадям. Огромная высота и холодная погода привели к тому, что и люди болели — у всех почти были головные боли и ощущение легкой простуды. У нескольких казаков на лице, большей частью на губах и ушах, появилась сыпь, которую прижигали раствором карболовой кислоты; внутрь давалась хина. Ходить много пешком было трудно, так как чувствовалась одышка и усталость.

Проводник, хотя в общем и знал направление пути, но не сообщал, отговариваясь незнанием имен ни гор, ни речек, ни каких-либо попутных урочищ. Места были совсем безлюдные. Хотя попадалось много зверей, без нужды исследователи их не добывали. Птиц для коллекций тоже добывалось мало, равно как и растений — их до конца мая собрано было на Тибетском плато лишь 16 видов.

На седьмые сутки по выходе из Одонь-Талы путешественники перешли через водораздел области истоков Хуанхэ к бассейну верхнего течения Янцзы, или Дычу, как называли эту реку тангуты. Восточное продолжение хребта Баян-Хара[131] служило таким водоразделом. На месте перехода значительных гор не было, так что перевал со стороны плато бывалым путешественникам показался почти незаметен. При этом абсолютная высота этого перевала — 14 700 футов.

Погода, как и прежде, стояла отвратительная. В течение двух последних третей мая, проведенных экспедицией на плато Северо-Восточного Тибета, теплых дней почти не было. До конца мая термометр на восходе солнца ни разу не показывал температуру выше нуля. Мороз стоял не только ночью, доходя до −23°, но и днем. При этом дул сильный ветер, а солнечный день выпал только один — остальное время небо было покрыто мутными облаками. Но были и радости — например, зоологическая коллекция почти ежедневно пополнялась прекрасными шкурами тибетского медведя, открытого Пржевальским в 1879 году. Всего было добыто около 60 шкур — настолько много этих животных встречалось в пути. Пржевальский пишет, что монголы Цайдама называли этого медведя «тэнгери-нохой», то есть «божья собака», и считали его священным животным; то же мнение разделяли и тангуты. У тех и других, как и у китайцев, сердце и желчь медведя считалась очень хорошим лекарством, вылечивающим даже от слепоты.

Миновав водораздел двух великих китайских рек, через 20 верст пути экспедиция вступила в настоящую альпийскую область гор — там, где река Дяочу прорывает высокий поперечный хребет. Сразу изменился характер местности и природы: после утомительного, однообразного плато встали горы с их изборожденным рельефом, мото-ширики исчезли, на смену им появились зеленеющие по дну ущелий лужайки, показались цветы, насекомые, птицы. В гербарии сразу прибавилось более 30 видов цветов, тогда как за апрель и май было найдено лишь 45 видов цветущих растений. При этом хотя исследователи спустились только на 1000 футов с высоты Тибетского плато, но все чувствовали себя гораздо лучше. Впрочем, несмотря на наступавший уже июнь, по горным речкам встречались толстые (до двух футов) пласты зимнего льда; кустарники еще даже не распустили почки; снег падал по-прежнему почти ежедневно и нередко толстым слоем.

Здесь экспедиция вышла на берега реки Дяочу, вода которой в это время стояла довольно высоко и была совершенно красного цвета от размываемой в верховье красной глины. Караван двинулся вдоль берега наугад, пока не встретились стойбища тангутов. Большой удачей оказалось, что сининский китаец-переводчик, следовавший с караваном, провел в молодости девять лет в плену у тангутов и отлично знал их язык. Цайдамский проводник, также говоривший по-тангутски, оказался как переводчик никуда не годным и Пржевальский (как поступал уже не раз) его без промедления прогнал.

Отношения с тангутами вскоре улучшились настолько, что они продали путешественникам несколько лошадей, десятка два баранов и довольно много сарлочьего[132] масла. Следом состоялась встреча с их старшиной (бейху), который после первой настороженности расположился к незнакомцам. После небольших подарков и угощения русским спиртом бейху сам вызвался стать проводником экспедиции. Однако на расспросы он отвечал уклончиво или отговаривался незнанием; уверял только, что через Дычу переправиться с верблюдами в это время года невозможно. Эту горькую истину Пржевальский и сам понимал, видя, как затруднительно переходить с верблюжьим караваном даже небольшие горные речки. Никто и никогда на верблюдах здесь еще не ходил. Многие из местных тангутов никогда раньше не видели этих животных и даже брали их помет, чтобы показать домочадцам.

Проводник-старшина (видимо, погорячившись в приливе благорасположения) скоро вернулся к своим соплеменникам, оставив, впрочем, вместо себя своего родственника — управителя соседнего хошуна. Напоследок он предостерег Пржевальского, советуя быть осторожным. Новый проводник тоже оказался хорошим. Вскоре путешественники узнали, что в молодости это был славный воин между тангутами; одно его имя наводило страх на неприятелей.

«„Удалой я был без конца, — говорил нам этот теперь уже хилый старик, — бывало, один кидался на сотни врагов“. Любил он страстно также и охоту за зверями. Однажды на такой охоте раненый дикий як бросился на смельчака и своими рогами пробил ему живот. „Я схватил, — говорил нам тот же старик, — этого яка за другой рог и саблей перерезал ему горло; затем лишился чувств“. Товарищи подняли раненого и отвезли домой. Здесь страшную рану зашили шерстяными нитками, и больной выздоровел, но с тех пор сильно ослабел и почти не владеет ногами, хотя все-таки ездит верхом».

Во время одной из стоянок, когда Николай Михайлович вместе с Роборовским отправились делать съемку местности, со скал противоположного берега реки вдруг раздался выстрел. Пуля ударила в песок рядом с ними. Следом прогремели еще два выстрела и исследователи поняли, что тангуты вокруг настроены враждебно. Теперь следовало быть настороже. Лагерь перенесли в более безопасное место; ночные караулы были усилены.

Тем не менее Пржевальский не свернул лагерь, и экспедиция провела там целую неделю, занимаясь сбором материала для коллекций.

По сравнению с Тибетским плато, научная добыча была многократно лучше, хотя сама по себе не особенно богата. Вновь цветущих растений собрано было 73 вида, птиц настреляли с полсотни экземпляров, а из зверей казаками был убит прекрасный экземпляр беломордого марала; в спиртовую коллекцию попало несколько ящериц и десятка два рыб из Дычу. Корм в окрестностях стоянки был превосходный, так что верблюды и лошади наедались досыта и отлично отдыхали. Погода хотя стояла довольно теплая (до +21,3° в один час дня), но дождь, иногда сопровождаемый грозой, лил по нескольку раз в течение суток.

В течение двух суток после перестрелки с тангутами никого из местных жителей не было видно. Наконец приехал лама из тангутской кумирни Чжоуцзун, расположенной неподалеку. Этот лама объяснил, что тангуты стреляли в русских по ошибке, приняв за разбойников, нередко приезжающих в эти места для грабежа. Конечно, подобное объяснение было фальшивым, и Пржевальский велел передать ламе, что если стрельба повторится, то оно недешево обойдется нападающим. Немалым аргументом явилось и то, что Пржевальский сразу после первых выстрелов в гневе выпустил десяток пуль в ответ — нападавшие поняли, что имеют дело с опытным стрелком.

На следующий день из той же кумирни пришли несколько лам и принесли лодку, откликнувшись на просьбу помочь с переправой через реку. Однако лодка оказалась непригодна, чтобы перевезти на ней верблюдов.

Пржевальскому пришлось изменить маршрут — вместо переправы через Дычу или движения вверх по ней он принял решение вернуться прежним путем к истокам Желтой реки и заняться исследованием больших озер ее верхнего течения.

18 июня экспедиция покинула негостеприимные берега Дычу и направилась прежним путем вверх по ущелью реки Кончунчу. Сделав несколько научных вылазок и собрав ботанический материал, исследователи взошли на перевал Кончунчу, на котором их встретила сильная метель.

Продвигались медленно — погода была неблагоприятна, шли постоянные дожди. Прошли еще один высокий перевал, затем спустились к реке Бычу и двинулись вверх по ее течению. По обоим склонам этого перевала теперь во множестве цвели маленькая буковица, желтая хохлатка и желтый мытник. На реке Бычу опять остановились на дневку на том самом месте, где почти месяц назад впервые встретились тангуты. Здесь высилась гора, на которой водилось множество горных баранов, называемых местными куку-яманами. Конечно, воспользовавшись передышкой, Николай Михайлович затеял охоту на них и добыл в коллекцию великолепный экземпляр.

Через четыре дня, при попытке переправиться через реку Дяочу, случилось несчастье, едва не стоившее Николаю Михайловичу (и всей русской науке) жизни верного товарища — Всеволода Ивановича Роборовского. Переправа шла удачно, на берегу оставались только бараны, небольшое стадо которых всегда следовало с путешественниками. Когда их вогнали в воду, быстрое течение понесло их. Роборовский на лошади бросился на перехват, но она его сбросила. Лошадь выбралась, а Роборовского затянуло в быстрину, тем более что он никак не хотел бросить свою винтовку. Несколько раз голова его уходила под воду. Все случилось настолько быстро, что никто не мог ничего сделать. Наконец Роборовскому удалось приблизиться к берегу, где вбежавшие в воду казаки вытащили его из стремнины.

Утром 3 июля экспедиция поднялась прежним путем на водораздел Желтой и Голубой рек и взошла опять на плато Тибета. Здесь мало что напоминало летнюю пору: трава на мото-шириках едва отросла на дюйм, дожди нередко заменялись снегом, по ночам прилично морозило. От обильных осадков разбухли болота, топи, разлились мелкие речки, что сильно тормозило движение каравана. Вьючные животные и верховые лошади вязли в непролазной грязи. «Затем лишь только мы тронулись с места, как пошел снег, который при сильном северо-западном ветре вскоре превратился в метель, залеплявшую глаза. Холод пронизывал до костей не только нас, но и облинявших теперь верблюдов. Последние беспрестанно спотыкались, падали и вязли в грязи. Приходилось их развьючивать и вытаскивать; намокшие седла и вьюки делались значительно тяжелее; верблюды выбивались из сил».

Едва добрались до реки Джанын-Гол. Намокший аргал не горел — чтобы вскипятить чайник, требовалось больше часа. Ночью морозы доходили до −4°, выпадал снег, а стоячая вода покрывалась наледью. Вдобавок к горной болезни непрестанный снег с дождем ослабляли людей. Из-за сырости спать приходилось на мокрых войлоках, носить мокрую одежду. Оружие ржавело, а собранные гербарии невозможно было просушить. Однако люди стойко переносили тяготы ради великой цели.

Именно здесь, у истоков Желтой реки, Пржевальский вышел наконец к двум образующим ее озерам, которых никогда еще не видели глаза европейца.

«Желтая река, образовавшись из ключей и речек Одонь-талы, вскоре затем проходит через два больших озера. В них скопляются воды значительной площади верховья новорожденной реки и сразу увеличивают ее размеры. Оба эти озера издревле известны китайцам под именами: западное — „Цзярын-нор“[133] и восточное — „Норин-нор“[134]. Но так как положение тех же озер на географических картах правильно установлено не было и никем из европейцев они не посещались, то, по праву первого исследователя, я назвал на месте восточное озеро Русским, а западное — озером Экспедиции».

Итак, исследование установило, что великая китайская река Хуанхэ, иначе Желтая река окончательно выходит из озер в северо-восточной части озера Русское. Далее эта река называется тангутами Мачу; протекая к востоку, она делает крутую дугу[135], обходя вечноснеговой хребет Амне-Мачин, прорывает поперечные гряды Куньлуня и устремляется в глубь Китая. Неизвестные к тому моменту части Желтой реки лежали от выхода ее из озера Русское до устья реки Чурмын, где Пржевальский побывал в 1880 году.

Описав озеро Русское и озеро Экспедиции, а также пестрый птичий мир этих озер, экспедиция переправилась через реку Салому (монгольское название Хуанхэ в ее верховьях) и вскоре вышла в долину реки Хату-Гол, где паслись на летних пастбищах оставленные на складе в хырме Дзун-засака верблюды. Зимняя вылазка в Тибет была завершена, несмотря на все трудности и опасности пути в неизведанные земли, а опасности эти были куда как не иллюзорны.

«За время пребывания в этих местностях экспедиция два раза подверглась нападению разбойничьих племен тангутов и голыков. В первый раз два конных отряда атаковали бивуак, но были отбиты с уроном. Эта неудача не заставила их отказаться от своего намерения; тогда Пржевальский решился сам атаковать их лагерь. Человек триста высыпало навстречу четырнадцати путешественникам (остальные семь находились в складочном пункте на северной окраине Тибета), но, едва подпустив их на выстрел, повскакивали на коней и пустились наутек. Другой раз человек 300 конных тангутов атаковали стоянку Пржевальского на берегу открытого им озера Русского. „Гулко застучали по влажной глинистой почве копыта коней, частоколом замелькали длинные пики всадников, по встречному ветру развевались их суконные плащи и длинные черные волосы… Словно туча неслась на нас эта орда, дикая, кровожадная… С каждым мгновением резче и резче выделялись силуэты коней и всадников… А на другой стороне, впереди нашего бивуака, молча с прицеленными винтовками стояла наша маленькая кучка — четырнадцать человек, для которых не было иного исхода, как смерть или победа…“ Нападающие были встречены залпами, но продолжали скакать, и только когда их начальник, под которым была убита лошадь, побежал назад — вся шайка, не доскакав до бивуака менее 200 шагов, повернула в сторону и спряталась за ближайший увал. Тут они спешились и открыли пальбу по путешественникам, стоявшим на ровном месте. Тогда, оставив на бивуаке шестерых, Пржевальский отправился выбивать тангутов из их убежища. Последние встретили их пальбой, которая, впрочем, скоро затихла, и, когда нападающие взобрались на увал, оказалось, что тангуты бросили свою позицию и скрылись за следующим увалом. Но и отсюда они были выбиты; а в то же время другой отряд, бросившийся на бивуак, был отражен оставшимся в нем поручиком Роборовским с пятью казаками. На этом битва и кончилась; тангуты, потеряв более 30 человек убитыми и ранеными, уже не решались более нападать на путешественников»[136].

На складе все оказалось благополучно. Целое лето казаки поочередно вдвоем караулили багаж в хырме Дзун-засак; остальные пять человек жили с верблюдами в северной окраине хребта Бурхан-Будда. Разбойники-тангуты ни разу не осмелились напасть ни на склад, ни на верблюдов, хотя в окрестностях грабили монголов и даже убили несколько человек. Верблюды отлично отдохнули и откормились. Таких имелось пятьдесят, остальные шестнадцать, пришедшие из путешествия на Хуанхэ, были утомлены и исхудали. Требовалось приобрести еще хотя бы десяток хороших верблюдов. Иринчинов с тремя казаками отправился за ними. Подошло и время расстаться с так хорошо послужившим Пржевальскому переводчиком-китайцем — тому нужно было возвращаться в Пекин. С оказией передали путешественники и свои письма.

Две недели ушло на отдых, просушку и сортировку коллекций и восстановление сил. Места эти были безлюдные — только раз прикочевал один лама, у которого Пржевальский купил нового пса, которого назвали Дырма. Пес сразу показал, что подходит путешественникам. Дырма был отправлен с Иринчиновым покупать верблюдов за 200 верст, там на него напали местные псы, покусали его, и пес, недолго думая, махнул назад к лагерю, преодолев 50 верст безводного перехода.

«Впрочем, как оказывается, не одни псы предаются здесь столь дальнему бегству по диким пустыням, — иронизирует Пржевальский. — То же самое случается и с лицами прекрасного пола. Так, недавно владетель западно-цайдамского Тайджинерского хошуна ездил в Пекин и оставил часть своей свиты в Ала-шане. Прельстившись тамошними красавицами, многие оставшиеся монголы женились и повезли потом новых жен в свой Цайдам. Здесь одна из алашанок, соскучившись по родине, тихомолком оседлала лошадь своего супруга и без всякого вожака махнула обратно. Беглянка была поймана лишь за 300 верст от места своего побега».

Поступок этот удивил Пржевальского, раз он отметил эту историю в своем дневнике. И он действительно заслуживал удивления, с учетом того, что путешественники знали не понаслышке о том, как свирепы и жестоки могут быть разбойники в этих диких безлюдных горах. Местные жители их настолько боялись, что едва слышалась новость о их появлении, как в Цайдаме все прятались кто куда. Эти постоянные грабежи довели несчастных цайдамцев до того, что они, по свидетельству путешественника, собирались подавать через сининского амбаня императору просьбу о дозволении переселиться на далекий Алтай.

Глава шестая. Долина ветров

Путь к урочищу Гас. — Сальные горы. — Дорога на Лобнор нашлась! — В Тибет Долиной ветров. — Новые русские названия на карте. — Возвращение в лагерь. — Новым путем к знакомому Лобнору. — Радостная встреча. — Забавная хвалебная песнь о богатом и добром правителе. — Счастливая весна на Лобноре.

Исследованием истоков Хуанхэ и северо-восточной части Тибета закончился первый этап путешествия. Дальнейший путь намечался к западу, в таинственное урочище Гас, о котором Пржевальский часто слышал в прежние свои странствования. Прошлой весной добавились новые сведения от дунган деревни Бамбы, сообщивших, что до последнего мусульманского восстания их торговцы нередко ездили из Синина на Лобнор и далее. Часть предстоящего пути, а именно по Южному Цайдаму от хырмы Дзун-засак до реки Найджин-Гол, Пржевальский прошел в 1880 году при возвращении из Тибета. Теперь решено было достигнуть легендарного Гаса, устроить там новый опорный пункт, в течение зимы заняться исследованием окрестностей, а к весне прийти на Лобнор.

Несколько дней прошли в ожидании Иринчинова и сборах в новую дорогу — этот лагерь экспедиция покидала окончательно и весь груз нужно было увозить с собой. На полгода запаслись также продовольствием, за исключением мяса, которое, как и раньше, рассчитывали добыть охотой. Купили вместо палатки юрты — по опыту прошлых путешествий Пржевальский знал, что в юрте зимой гораздо теплее, чем в палатке, хоть ежедневно собирать и разбирать ее утомительно.

Добравшись до урочища Улан-Гаджир, они провели там пять суток. Местные монголы, проведав о скором прибытии к ним русских, вначале откочевали в разные стороны и попрятались со своими стадами. Однако, видя, что ничего дурного не происходит, вскоре возвратились. Это позволило путешественникам сделать покупки и нанять, хоть и не без труда, проводника к урочищу Гас.

Урочище Гас, о котором путешественники часто слышали в свои прежние путешествия на Лобноре и в Цайдаме, лежало в северо-западной части Цайдама. Гас представлял собой типичную для Цайдама солончаковую равнину или, вернее, впадину с абсолютной высотой около 9000 футов. В северной части и почти в середине этих солончаков лежало мелкое соленое озеро Гас, имеющее до 45 верст в окружности и своей формой напоминавшее зерно фасоли.

Вода озера оказалась очень соленой, из-за чего не замерзала и зимой. Большие отложения соли скрывались на дне самого озера и были разбросаны по его берегам. Дорога до Гаса прошла практически незаметно. Перекочевав из восточной окраины урочища Гас на ключ Ихын-Дэрисун-Намык, где в изобилии встречались подножный корм, хорошая вода и хармык для топлива, Пржевальский послал урядника Иринчинова, переводчика Абдула и проводника-монгола разыскать кого-либо из людей. Сам же с двумя казаками поехал в ближайшие горы. На этом хребте, названном Пржевальским впоследствии Цайдамским, высилась в том же южном направлении вечноснеговая группа гор, известная монголам под именем Ихын-Гасын-Хоргу, то есть «вершина Гаса сальная». Такое имя дано было потому, что речка, сбегавщая с этих снеговых гор, несет свою воду в урочище Гас; ледники же, по мнению монголов, издали блестят, как застывшее сало. Другая снеговая вершина того же хребта с названием Ихын-Гансын-Хоргу («вершина Гансы сальная»), лежала восточнее и питала водой урочище Гансы.

Пройдя по южному берегу озера Гас, экспедиция обследовала окрестности озера и остановилась в урочище Чон-Яр, лежащее на истоке речки Ногын-Гола. Место для стоянки было выбрано удачное — много воды, корма для скота и в окрестностях много антилоп хара-сульт, мясо которых можно было заготовить в дорогу. Здесь было решено устроить новый опорный лагерь, или склад, как называл его сам Пржевальский, на время зимней экспедиции в Тибет. Отсюда также следовало еще и разведать дорогу к Лобнору. До него, судя по проложенному на карте новому маршруту, оставалось сравнительно недалеко, по крайней мере до тех местностей Алтынтага, которые были исследованы предыдущей экспедицией в 1877 году. Но это на карте. На деле необходимо было ощупью разыскать удобный для вьючных верблюдов переход через Алтынтаг — словом, тот заброшенный калмыцкий путь в Тибет, о котором Пржевальский слышал еще во время лобнорского путешествия. Верный сподвижник Николая Михайловича урядник Иринчинов и казак Хлебников назначены были на такое важное для всей экспедиции дело. В сопровождении улан-гаджирского проводника-монгола разведчики отправились на верблюдах и взяли с собой продовольствия на две недели; ночевать должны были под открытым небом.

Одновременно урядник Телешов и еще один казак посланы были в другой разъезд — к западу, в направлении предстоящего пути в Тибет. Им велено было проехать на два-три перехода вперед и настрелять для еды антилоп — теперь путешественники должны были экономить своих баранов на предстоящую зимнюю экскурсию. Этот разъезд вернулся через трое суток. Посланные осмотрели местность верст на семьдесят от базового лагеря, убили семь антилоп оронго, часть мяса которых и четыре отличные для коллекции шкуры привезли с собой. Только с одним из казаков, а именно Телешовым, чуть было не приключилась беда: на него неожиданно бросился смертельно раненный самец оронго и пробил своими острыми рогами шубу на высоте ляжки левой ноги, так что даже эта нога застряла между рогов. Ударь зверь немного повыше в живот — и Телешов был бы ранен смертельно.

На двенадцатые сутки после отправления вернулись люди из дальнего разъезда и принесли радостную весть, что путь к Лобнору найден. Это был большой успех, но успех, купленный большим трудом. На протяжении около 50 верст по гребню Алтынтага казаки лазили во все ущелья, нередко спускались по ним на другую сторону хребта и, встретив непроходимую местность, возвращались обратно, пока наконец не напали на истинный путь. По нему они проехали верст шестьдесят до выхода из Алтынтага. Судя по приметам, этот путь лежал ущельем реки Курган-Сай, где Пржевальский проходил в 1877 году, что и подтвердилось впоследствии.

Удача вновь улыбнулась Николаю Михайловичу. Найденная тропа через Алтынтаг открывала двери в бассейн Тарима, а именно в ту его часть, где еще не бывали европейцы со времени знаменитого Марко Поло. По возвращении оба улан-гаджирских проводника были отправлены обратно с приличным вознаграждением за свои услуги.

«Мы остались одни среди дикой пустыни и на предстоящей зимней экскурсии должны были сами разыскивать для себя путь. Впрочем, дело это было привычное, а зимой, когда можно возить запас льда, даже не особенно трудное»[137]. Так и хочется добавить — для кого как!

На складе в урочище Чон-Яр под руководством Иринчинова были оставлены шесть казаков и переводчик Абдул Юсупов — они должны были присматривать за верблюдами и багажом. Оставляемые казаки, несмотря на более легкое поручение, сильно завидовали своим товарищам, которые шли в поход. Караван на предстоящую экскурсию был сформирован небольшой: 25 верблюдов, четыре верховые лошади и десятка полтора баранов для еды; в багаж взяли только самое необходимое и запас еды на два месяца.

19 ноября Пржевальский тронулся в путь, лежавший к западу по обширной, из глаз уходившей долине, названной им впоследствии из-за постоянных ветров и бурь Долиной ветров. «Долина ветров весьма замечательна тем, что здесь, как оказалось, пролегает лучший и наиболее короткий путь из южных оазисов Восточного Туркестана через Цайдам в Западный Китай»[138].

Отсюда, через ущелье реки Зайсан-Сайту, караван начал подниматься в горную часть Тибета. Это ущелье перерезает пополам гряду огромных гор. Хребет, тянувшийся от Зайсан-Сайту на восток, к Цайдаму, Пржевальский назвал Цайдамским[139].Сплошь покрытый вечными снегами хребет, идущий от Зайсан-Сайту на запад, он назвал Московским, а самую высокую его вершину — горой Кремль. Дальше к югу параллельно Цайдамскому высился перед первопроходцами новый огромный хребет, названный хребтом Колумба.

Жителей в этих горах вообще не встречалось, но везде в ущельях находились следы недавних стойбищ туркестанцев. По свидетельству Пржевальского, они приходили сюда летом, украдкой от китайцев, из ближайших оазисов Таримской котловины и занимались добычей золота.

Через два перехода путешественники взошли на плато Тибета. Дорога пролегала на высоте 13 800 футов. Обширная широкая равнина раскинулась теперь перед ними и уходила к востоку за горизонт. С севера ее резко окаймлял хребет Колумба. На юго-востоке и юге виднелись в беспорядке набросанные холмы и гряды невысоких гор; за ними выглядывал своими снеговыми вершинами громадный хребет, впоследствии названный именем великого путешественнника — хребет Пржевальского[140]. Изначально Пржевальский назвал его хребтом Загадочный, а видневшуюся вдалеке огромную, похожую на меховую шапку вершину — Шапкой Мономаха[141].

Посреди равнины раскинулось большое озеро, к удивлению путешественников еще не покрытое льдом. Озеро это Пржевальский назвал Незамерзающим. Подойдя к его берегам, путешественники убедились, что озеро соленое, однако неподалеку удалось разыскать несколько замерзших ключей. Корма для животных в округе практически не нашлось, животные страдали от голода и холода. Несколько еще уцелевших баранов до того изголодались, что рвали клочьями и жадно ели шерсть с уложенных на ночь верблюдов.

Осмотрев в подзорную трубу окрестности, исследователи поняли, что дальше пройти нельзя: местность явно была непроходима для измученных животных. Решено было вернуться с плато Тибета в Долину ветров и продолжать путь к западу от реки Зайсан-Сайту.

Уже в первой половине декабря ночные морозы четыре раза превышали −30°; вскоре затем усилились до замерзания ртути. леденящий ветер, исключительно западный, постоянно дул навстречу; выпадавший иногда небольшой снег еще более усиливал стужу. Нередко случались бури.

Идти вниз по Долине ветров было гораздо легче уже потому, что постоянный западный ветер дул в спину, солнце хоть сколько-нибудь грело навстречу, и не требовалось уже делать съемки. Однако короткие зимние дни и усталость лошадей не позволяли двигаться большими переходами. Погода по-прежнему стояла очень холодная; но 25 и 26 декабря атмосфера наполнилась густой пылью, принесенной, вероятно, бурей, разразившейся в котловине Тарима. Пыльная буря имела неожиданный эффект — нагретая солнцем пыль принесла потепление, которое закончилось, едва буря прошла.

Вернувшись к реке Зайсан-Сайту и двинувшись вниз по течению, на ее берегах путешественники встретили новый 1885 год. На следующий день Пржевальский отправил двух казаков с несколькими вьючными верблюдами в урочище Чон-Яр. Оставшиеся путешественники предприняли непродолжительную экскурсию по реке Хатын-Зану, чтобы выяснить окончательное расположение окрестных ей хребтов и проследить расположение реки. После этого и оставшаяся часть отряда вернулась в урочище Чон-Яр, где 11 января их ожидала радостная встреча.

В этот зимний поход в Тибет за 54 дня члены отряда прошли 784 версты и обследовали один из самых неведомых уголков Центральной Азии.

У оставшихся казаков все обстояло благополучно: нападений не было, все были здоровы, скот отдохнул и откормился. По возвращении члены зимнего похода с удовольствием привели себя в порядок — подстриглись, умылись, отведали лучших продуктов из своих запасов. Все минувшие трудности теперь казались неважными, оставив лишь грандиозность совершенного, а новый путь волновал кровь.

Отдохнув всего каких-то трое суток (и при этом занимаясь подготовкой к следующему этапу путешествия), экспедиция покинула свой опорный пункт и двинулась на север новым путем к знакомому уже Лобнору. Пройдя вдоль хребта Алтынтаг и сочтя переход со стороны плато Тибета на перевал к Лобнору «совершенно незаметным», через 26 верст от начала спуска путешественники вышли на покатую равнину к истоку реки Курган-Булак. Это было то самое место, через которое пролегал путь Пржевальского в январе 1877 года. Дорога отсюда к Лобнору была ему уже известна. «Несмотря на то что с тех пор минуло уже восемь лет, еще хорошо сохранились следы нашей юрты и лежбищ верблюдов; целы были уголья нашего костра и даже оставшиеся тогда дрова».

На самом Лобноре еще лежал сплошной лед более фута толщиной. Замерзшая полоса чистой, не поросшей тростником воды, протянувшаяся вдоль южного берега озера и имевшая в 1877 году от одной до трех верст в ширину, теперь стала более чем на половину уже из-за общего уменьшения воды в Лобноре. Здесь исследователи с радостью увидели первых вестников ранней весны — небольшое стадо уток и две стайки лебедей. Люди же еще не показывались, хотя временами из тростников поднимался дым чьих-то костров.

Как оказалось, лобнорцы заметили чужаков, но, не зная, кто идет к ним, попрятались в тростниках. Подозревая это, Пржевальский послал с последней ночевки вперед переводчика Абдула и урядника Иринчинова (бывших с ним в 1877 году на Лобноре) в деревню Абдал, резиденцию лобнорского правителя Кунчикан-бека. Посланные нашли деревню совершенно пустой; только после громких приглашений переводчика жители вылезли из тростников. Узнав, в чем дело, они обрадовались, поспешно поехали навстречу и даже вынесли русским только что испеченный хлеб. В сопровождении этой свиты путешественники сделали еще несколько верст и около полудня 28 января 1885 года встали лагерем возле деревни Новый Абдал, лежащей в 4 верстах западнее старого Абдала, где раньше они стояли лагерем всю весну 1877 года.

Пржевальский уже хорошо знал эти места. Сьемка местности была сделана в прошлых экспедициях, животный и растительный мир достаточно изучен. В этой экспедиции он уделил больше времени этнографическому материалу и быту лобнорцев и таримцев, а также истории края, которая оказалась удивительной для таких суровых и отдаленных мест.

«Нынешнее незначительное население Лобнора, как равно и нижнего Тарима, мало имеет достоверных преданий о своем прошлом даже в ближайшую к нам эпоху. О древних же здесь временах скудные сведения почерпаются лишь из китайских источников. По ним известно, что еще за столетие до нашей эры, при открытии Китаем сношений с бассейном Тарима, на Лобноре существовало небольшое государство Лэу-лань, позднее называвшееся Шань-шань. Через него пролегала потом главная дорога из Китая в Хотан, Кашгар и далее в западные страны. С заменой в VII или VIII веке н. э. этого пути более северным вдоль Тянь-шаня о Лобноре почти забыли. Лишь в конце XIII века здесь проходил Марко Поло, который повествует о большом городе Лоб, населенном магометанами и принадлежавшем великому хану. В этом городе караваны, следовавшие к востоку, отдыхали и запасались всем необходимым на целый месяц пути страшной пустыней до города Са-чжеу.

В первой четверти XV столетия через Лобнор проехало обратно из Китая в Герат посольство шаха Рока, сына знаменитого Тимура. Затем о Лобноре опять нет сведений. Со второй же половины XVIII столетия, после завоевания Западного края китайцами, появились китайские описания Восточного Туркестана, а вместе с тем и Лобнора. В главнейшем из этих описаний, а именно в книге „Си-юй-вэнь-цзянь-лу“[142], о жителях Лобнора говорится: „При этом озере (то есть Лобноре) лежат только два селения, каждое в 500 дворов. Жители не занимаются ни земледелием, ни скотоводством, а лишь одним рыболовством; кроме того, они делают шубы из лебяжьего пуха, ткут холсты из дикой конопли и привозят пойманную ими рыбу на продажу в город Курлю. Они не могут есть ни хлеба, ни мяса, подобно другим людям, потому что желудок их извергает эту пищу. Хотя они говорят тюркским языком, но магометанского закона не держатся.

Местные предания нынешних лобнорцев об их происхождении сбивчивы и неопределенны. Одни из них считают своими предками монголов, отделившихся от некоего Ал-батая и пришедших на Лобнор с Или; другие говорят, что их предки-монголы были одноплеменны с калмыками и принадлежали четырем родам: Тымет, Емет, Аиннас и Гаиннас; наконец, по третьему сказанию, пришельцы-монголы встретили на Лобноре племя мачин, с которыми вскоре и смешались. Жили лобнорцы первоначально в городе Лоб, назывались кеврия, исповедовали буддизм. Затем были силой обращены в магометанство имамом Джафер-Садыком, впоследствии ими же убитым. Новообращенные магометане-лобцы принадлежали к секте суннитов, но в делах веры оказались нетверды. Зато на них ополчился маулана Юсуп Секкаки и подступил с войсками к городу.

Испуганные жители хотели откупиться данью, но маулана ее не принял и разорил город Лоб. Случилось это, по местному преданию, за три года перед тем, как Туглук-Тимур-хан принял магометанство, — следовательно, в 1373 году н. э. Из небольшого числа уцелевших жителей города Лоб 15 семейств маулана увел в Аксу и поселил их близ этого города, в деревне Яр-баши; немногие ушли в Кэрию, где водворились в деревне Кагалык, а также в Хотане, где образовали поселение Лоб; наконец, еще часть перебралась в тростники Лобнора, и потомки этих беглецов живут там доныне. По другому сказанию, уже после разорения города Лоб на Лобноре существовало небольшое самостоятельное государство, из правителей которого прославился Оттогуш-хан, имевший свою столицу на месте нынешнего поселения Чархалык. На сына и наследника названного хана напал из Гаса монгольский (олютский?) князь Хун-тайджи, победил лобнорского владетеля и разорил его город. Из уцелевших жителей одна часть убежала тогда в Хотан, другая в тростники Лобнора, где и теперь живет в седьмом уже поколении.

Трудно сказать, какое из двух преданий достовернее. Скорее всего, что при обеих выше изложенных катастрофах часть побежденных скрывалась на Лобноре, а также по болотам нижнего Тарима и оставалась там на жительство. Позднее, когда китайцы, уничтожив чжунгар, завладели Восточным Туркестаном, они ссылали в те же местности преступников, которые нередко женились на туземках; частью приходили сюда и беглые. Таким образом сложилось небольшое, но весьма разнородное по своему типу нынешнее население Лобнора и нижнего Тарима. Обе эти местности составляют одно целое и называются туземцами общим именем Лоб“».

Как уже говорилось, правил лобнорцами Кунчикан-бек, которого Пржевальский характеризует как «человека редкой нравственности и доброго до бесконечности». Этот бек из рода Джахан имел в 1885 году уже 73 года от роду, но еще находился в полной силе и обладал отличным здоровьем[143].

«Своими подчиненными он был любим как отец родной, да и сам смотрит на них как на собственных детей — никаких поборов не требует, кроме поставки дров и подмоги во время посева или собирания хлеба; при всякой же нужде пособляет неотложно. Ради этого живет сам в большой бедности. Прежде, во времена Якуб-бека, достояние лобнорского правителя заключалось в шести ямбах серебра, тысячном стаде баранов и 12 лошадях. Ныне все это власти отобрали разными вымогательствами частью от самого Кунчикан-бека, частью за неисправную уплату податей его подчиненными. В особенности много пришлось заплатить за отмену приказания носить косы. Такое украшение до того не понравилось лобнорцам, что сам Кунчикан-бек, у которого коса выросла уже в четверть аршина, нарочно ездил в город Курлю, отдал тамошним властям последние деньги и едва добыл разрешение снова брить головы…

О том же Кунчикан-беке лобнорцами сложена песня, в которой восхваляется его доброта рядом с небывалым богатством и доблестями. Нам удалось записать лишь первую половину этой песни. Вот она:

„Кунчикан-бек, восходящее солнце, солнце наш господин! Облагодетельствовал ты весь мир; как голос ласточки, ты лелеешь слух всех: запер ты в своем загоне тридцать лошадей-меринов (налицо всего одна кляча); не отказываешься, видя нужду, помогать сиротам. Прежде один ты был наш князь, нынче их много (подразумеваются китайцы). Тохта-ахуна и Джахана (сыновья) бог тебе дал. Твои приятели китайцы посылают тебе дары, за которые берут деньги. Шэхиняз и Абдурахман (умершие сыновья) похожи были на ястребов. Во дворе твои бараны — что может сравниться с ними. Постели хорошую постель, окутайся хорошей шубой. Когда работники пашут твои пашни, никто проехать не может (смысл? так обширны пашни, в которых всего несколько десятин). Тридцать батманов хлеба выдал ты на посев, завьючьте ими скот. Надень на себя латы, иди воевать в Рум. Просейте муку, напеките хлеба в дорогу. Живешь ты в большом богатстве, о тебе сплетничают в народе, иные ненавидят твое доброе сердце. Сидишь ты на ковре (это тростниковая циновка), халат на тебе цвета полной луны (из кендырного холста, окрашенного в желтый цвет корою джиды)“ и т. д.» Видимо, устав записывать, путешественник завершает: «Песня продолжается еще столько же».

И — да — достойный бек, как и все лобнорцы, летом ходил босиком. Так что песня эта, как мы видим даже из текста, немало позабавила Николая Михайловича.

* * *

Тем временем наступило любимейшее время Пржевальского — весенний пролет птиц. Еще со времен, когда он совсем молодым наблюдал за этим явлением на озере Ханка, он всегда планировал свои экспедиции с тем, чтобы выделить время на орнитологические исследования. Останавливался он в это время и на Лобноре, но не мог отказать себе в удовольствии провести здесь весну, когда после зимнего запустения вдруг поднимается «кипучая суматоха». Уже 27 и 28 января на Лобноре были встречены небольшие стайки лебедей и уток-шилохвостей. Вслед затем появившиеся птицы исчезли до 7 февраля, когда опять появились уже значительные стаи тех же шилохвостей. С 12 февраля начался валовой прилет водяных птиц на Лобноре. Как весной 1877 года, так и теперь главную массу составляли шилохвосты, затем красноноски и серые гуси; несколько позднее значительно умножились бакланы, а также утки-полухи, утки-свищи и отчасти белоглазые нырки. Другие же виды уток просто терялись в этой громадной массе.

«Валовой прилет водяных птиц на Лобноре продолжается весной недели две или около того. В этот период утки и гуси появляются здесь в таком громадном количестве, какое мне приходилось видеть при весеннем же пролете только на озере Ханка в Уссурийском крае. Но там страна совсем иная, потому и иная картина весенней жизни пернатых. В общем на Ханке им несравненно привольнее, чем на пустынном Лобноре».

С началом валового прилета уток начались и каждодневные охоты за ними. Они были так же баснословно удачны, как и весной 1877 года, или даже удачнее. Это то время и те занятия, которые Николай Михайлович любил больше всего.

«К концу охоты, обыкновенно часов около трех пополудни или немного позднее, приходит с бивуака казак с мешком и забирает добычу. Иногда же и сам на обратном пути до того обвешаешься утками, что насилу домой добредешь. Впрочем, такая бойня скоро надоедает, так что после нескольких подобных охот мы сделались довольно равнодушны к тем массам птиц, которые ежедневно можно было видеть возле нашего бивуака. С другой стороны, в последней трети февраля утиные стаи более рассыпались по талой воде, а лед днем мало держал человека, так что охота стала труднее и менее добычлива; да, наконец, набивать через край мы по возможности остерегались. Однако в период валового пролета, то есть с 12 февраля по 1 марта, нами было принесено на бивуак 655 уток и 34 гуся. Весь наш отряд продовольствовался этими птицами; излишнее отдавалось лобнорцам».

Почти 50 дней провела экспедиция на Лобноре, наслаждаясь отдыхом среди друзей, охотой и ее плодами. Однако теперь перед путешественниками открывался третий этап экспедиции — путешествие по Восточному Туркестану.

Глава седьмая. Оазисы в пустыне

Прощай, Лобнор! — Оазис Черчен. — Загадочные мертвецы. — Оазис Ния. — Участь бедняков. — Оазис Керия. — Канатная дорога. — Нефритовые рудники. — Мусульманская колония Пола и легенда о ее прародителях. — Сель в горах. — Золотые россыпи. — Оазис Чира и конец летней экскурсии. — Оазис Сампула и осенний пролет птиц. — Хотанский оазис. — Горькая надпись и бесплодные поиски тигров. — Перевал Бедель: конец путешествия.

Сначала Пржевальский хотел выступить в середине марта, однако отложил дату начала похода, чтобы снять фотографии с каракурчинцев и съездить на лодке вниз по Тариму. Наконец 20 марта 1885 года, в тот же день что и в 1877 году, экспедиция покинула Лобнор. Лобнорцы чуть не поголовно пришли из ближайших деревень прощаться с русскими, а Кунчикан-бек вызвался даже быть их провожатым на несколько дней.

Вскоре экспедиция вышла к реке Черчен-Дарье и пошла по ее течению. Ботанические и зоологические сборы, против недавнего лобнорского изобилия были скудны, хотя рыбалка оказалась отличной. Оазис Черчен лежал на абсолютной высоте 4100 футов по обе стороны Черчен-Дарьи, верстах в шестидесяти по выходе ее из гор на небольшой лессовой площади, окруженной сыпучими песками. Эти пески на правом берегу Черченской реки подходили к воде почти вплотную и уходили к горам; на левой стороне той же реки песчаные массы начинались несколько поодаль, хотя наносы от них подходили к самому оазису и превращали его окрестности в пустыню. Пржевальский отмечает, что в песках погребены остатки некогда процветавшей здесь древней культуры:

«Здесь на протяжении семи-восьми верст от севера к югу и около двух или более от востока к западу встречаются остатки башен, саклей и места прежних арыков. Нынешние жители Черчена производят иногда раскопки на месте городов; гораздо же чаще ходят туда на поиски после сильной бури, местами выдувающей песок на значительную глубину. Случается находить медные и золотые монеты, серебряные слитки, золотые украшения одежды, драгоценные камни (алмазы и бирюзу), бусы, железные вещи, кузнечный шлак, медную посуду и, что замечательно, битое стекло в самом древнем городе; в более же новом черченцы добывают для своих надобностей жженый кирпич. Затем при раскопках встречаются склепы и отдельные деревянные гробы. В тех и других трупы (небальзамированные) обыкновенно сохранились очень хорошо благодаря, конечно, чрезвычайной сухости почвы и воздуха. Мужчины весьма большого роста и с длинными волосами, женщины же с одной или двумя косами[144].

Однажды открыт был склеп с 12 мужскими трупами в сидячем положении. В другой раз найдена была в гробу молодая девушка. У нее глаза были закрыты золотыми кружками, а голова связана от подбородка через темя золотой пластинкой; на теле надета длинная, но узкая шерстяная одежда (совершенно истлевшая), украшенная на груди несколькими тонкими золотыми звездочками, около дюйма в диаметре; ноги оставлены босыми. Даже дерево гробов, как нам говорили, иногда так хорошо сохранялось, что черченцы употребляют его на кое-какие поделки. Вместе с человеческими трупами в могилах попадаются кости лошадей и баранов.

Туземцы уверяли нас, что следы древних поселений и городов встречаются также по всему среднему течению Черчен-Дарьи. Эти остатки все лежат на западной стороне названной реки, в расстоянии 5–15 верст от нынешнего ее русла, отодвинувшегося, следовательно, к востоку. Старое русло Черчен-дарьи местами также видно между упомянутыми развалинами, ныне большей частью засыпанными песком пустыни. По преданию, здесь некогда жило племя мачин, как и далее вплоть до Лобнора»[145].

Огромный горный хребет, у подножия которого лежал путь экспедиции из Черчена в Керию, был определен Пржевальским как принадлежащий западному Куньлуню и по праву первооткрывателя был назван Русским. Окрестности Русского хребта были заселены племенем мачин до реки Ния-Дарья. Далее экспедиция направилась в оазис Ния[146], лежавший на абсолютной высоте 4600 футов, по обе стороны одноименной реки[147], верстах в пятидесяти по выходе ее из хребта Русского и берущей начало в его ледниках. Там эта река называлась Улуксай. Оросив оазис Ния, она пробегала еще верст семьдесят в сыпучих песках и наконец терялась в земле. В оазисе Ния в то время насчитывалось от 10 до 12 тысяч дворов, его жители занимались земледелием и работой на золотых приисках. Там путешественники провели целую неделю, отдыхая, купаясь и рыболовствуя на одной из запруд. Местные жители к русским были расположены и охотно торговали с ними. «Мальчишки постоянно таскали на продажу ягоды шелковицы — белые и черные. Сначала они нам не нравились, но потом мы „вошли во вкус“ и объедались этими ягодами за неимением чего лучшего».

Однако, отмечает Пржевальский, «как ни очаровательны с виду все вообще оазисы, в особенности при резком, контрасте с соседней пустыней, но в большей части из них бедность и нужда царят на каждом шагу. Теснота вследствие многолюдства служит тому главной причиной… К столь незавидной доле многих туземцев следует еще прибавить полную деспотию всех власть имущих, огромные подати, эксплуатацию кулаков, чтобы понять, как не сладко существование большей части жителей оазисов даже среди сплошных садов их родного уголка. И еще нужно удивляться, как при подобной обстановке, лишь немного видоизменяемой в течение долгих веков, не привились к населению крупные пороки: например, воровство, убийство и т. п. Или уже загнанный характер сделался пассивным к требованиям жизни и заменил безусловной покорностью всякие активные порывы».

Такая же картина встретила экспедицию и в следующем оазисе на ее пути — Керии. Там Пржевальский и его спутники провели шесть суток, и все это время ушло на хлопоты по снаряжению в дальнейший путь. Пржевальский хотел выбраться из Керии на два-три месяца на соседнее плато Тибета; в случае же неудачи решено было заняться в течение лета обследованием ближайших гор. Для этого следовало оставить на отдых измученных верблюдов и нанять лошадей. Наняв 30 лошадей и оставив багаж на сохранение, 16 июня путешественники вновь вышли в дорогу новым караваном, в котором состояло 15 верховых лошадей, 22 вьючных и пять ослов с погонщиками.

Выйдя к реке Керия-Дарья[148], протекавшей в глубоком ущелье на высоте 8300 футов, путешественники обнаружили, что переправы нет, дно усыпано крупными валунами, течение бурное. Местные жители переправлялись на другую сторону по натянутому канату, что простодушно чужеземцам и предложили. Затруднение было сильным, и лишь по случайности река сильно обмелела и ее удалось перейти вброд.

Здесь, в своем горном течении, эта река была знаменита богатыми залежами нефрита, добывавшегося здесь издревле. Как известно, нефрит высоко ценится и ценится до сих пор у китайцев. «Ныне мы можем засвидетельствовать более обширный район распространения того же нефрита. По сведениям, добытым в настоящее наше путешествие, обильные местонахождения описываемого камня встречаются в Западном Алтын-таге, всего более по рекам Ваш-дарье и Черченской; затем во всем хребте Русском, в особенности на реках Карамуране и Мольдже, наконец в горах Кэрийских. По словам туземцев, описываемый камень встречается в вышеназванных местностях прослойками или жилами, изредка даже значительными глыбами в скалах среднего, еще же чаще верхнего пояса гор, иногда вблизи вечных снегов; случайно попадается и в виде валунов по руслам горных речек. Промышленники добывают нефрит в горах только летом. Сначала отыскивают жилу этого камня, а затем выламывают большие или меньшие его куски самыми первобытными инструментами. Для облегчения труда иногда накаливают огнем обрабатываемое место скалы. Добытые куски перетаскивают на вьючных ослах или на собственных плечах».

Повернув от Керии по ее левому притоку Кураб, экспедиция посетила мусульманскую колонию Пола, состоящую всего из 50 семейств. Пржевальский описал примечательную историю возникновения этой колонии: «В давние времена в Западном Тибете существовал обычай выбирать царя и по истечении 10 лет правления умерщвлять его, будь он хороший или дурной правитель — все равно. Один из таких царей, по имени Хатам, незадолго до ожидавшей его горькой участи, убежал с 300 своих приверженцев и основал колонию на верховье Кэрийской реки. Но вскоре монголы напали на это поселение, разорили его и перебили жителей. Спасся только сам Хатам с женой, сыном и двумя дочерьми. Эти беглецы ушли вниз по Кэрийской реке за окрайние Тибетские горы и, вступив в браки с местными мачинками, основали нынешнюю колонию Полу. Ее обитатели живут здесь уже в восьмом колене».

В этой колонии русские провели пять дней и убедились, что в Тибет отсюда пройти невозможно. Пришлось идти вдоль северного подножия Керийского хребта. Целый месяц уже прошел, но результаты похода не оправдывали ожиданий. Местность была труднопроходимой — то крутые горные склоны, на которых лошади падали (а одна даже соскользнула и разбилась насмерть), то ущелья с быстрыми горными потоками, которые могли вдруг мгновенно разбухнуть мутным валом из-за прошедших в верховьях дождей.

Вот как описывает эту картину Пржевальский: «Грязные желтовато-серые волны с грохотом бешено мчатся вниз, наскакивают одна на другую и на берег, рассыпаются брызгами или пеной, растирают в песок мелкую гальку и катят громадные валуны. Нам случалось видеть вынесенные из гор в ущелья, вероятно при исключительной прибыли воды, каменные глыбы, страшно сказать, до 10 кубических сажен по объему. По грудам всюду наметанных крупных валунов можно заключить, какое гигантское разрушение творит здесь вода, та самая, которая, пробежав несколько десятков верст вниз, мирно орошает хлебное поле или фруктовый сад туземца».

Лили беспрестанные дожди. Кроме того, караванные животные оказались дрянными и продвижение вперед было мучительно медленным. Ко всему прочему, раздражало и то, что научная добыча была редкой и скудной, так что тяготы пути выглядели бессмысленной тратой драгоценного времени.

«Более успешным занятием могло бы быть изучение местных жителей, которые притом были к нам достаточно расположены, но этому также явились помехи: раз? по неимению толкового переводчика, затем вследствие скрытности самих туземцев, а главное потому, что параллельно нашему пути в подгорных деревнях ехали два китайских чиновника, посланные специально для соглядатайства за нами. Эти китайцы приказывали туземцам возможно больше сторониться нас. Тем не менее почти все, что написано выше о горных мачинцах, разведано было при настоящей летней экскурсии. 23 июля мы достигли урочища Улукачик, которое сделалось крайним западным пунктом нашего движения вдоль Кэрийских гор».

Передневав в урочище на высоте 11 200 футов, путешественники проложили путь в оазис Чира. На первом переходе, вниз по реке Кара-Таш, им встретились разработки золота, которые тянулись верст на восемь-десять. «Рабочих летом остается здесь менее сотни человек; осенью же после уборки хлеба в соседних оазисах число этих рабочих возрастает, как говорят, до нескольких сот. На одном из приисков, по имени Капсалан, мы видели самый способ работы. Золотоносная почва выкапывается в береговых обрывах реки неглубокими (от 2 до 3 сажен) вертикальными или наклонными и недлинными (также лишь в несколько сажен) горизонтальными шахтами. Почву эту таскают даже дети лет десяти в небольших кожаных мешках к реке, где производится промывка. Для этого от быстро текущей воды отводится маленькая канавка, куда воду можно пускать по произволу. На дно такой канавки насыпают сначала тонкий слой лессовой глины и сверх нее от 5 до 10 пудов золотоносной почвы, затем пускают воду и деревянными граблями, а также чекменем взмешивают насыпанную почву так, чтобы вода уносила крупную гальку и щебень; мелкие же камешки, песок и золото остаются на дне канавки. Спустя немного эту последнюю плотно закладывают в вершине — и вода сразу пропадает. Тогда собирают со дна в большую деревянную конической формы чашку уцелевший остаток почвы и легонько промывают его в реке. Земля и щебень уносятся водой; крупинки же золота остаются в воронкообразном углублении на дне чашки; самородков, как говорят, не бывает. Вообще описываемый прииск считается более бедным, чем Соргак и Копа, лежащие в Русском хребте».

По приходе в Чира путешественники разбили лагерь в абрикосовой роще. На этом летняя экскурсия была окончена. За это время было пройдено 450 верст. После небольшого отдыха Роборовский и Козлов с переводчиком и двумя казаками были отправлены в Керию за багажом и верблюдами. Пржевальский остался с прочими казаками в Чира и занялся написанием отчета о путешествии. Жара день ото дня стояла страшная: до +35,3° в тени и +68,5° в песчаной почве. Это очень утомляло, тем более купаться было негде, ибо вся вода из Аши-Дарьи расходилась по арыкам; случались даже драки из-за нее между местными жителями.

Зато теперь, в начале августа, в Чира поспели персики и дыни, все это было очень дешево, хотя винограда и арбузов было еще мало. Через восемь суток вернулись Роборовский и Козлов, а с ними весь караван с багажом и верблюдами. Компасная съемка пройденного пути была сделана Роборовским. Расстояние от Чира до Керии оказалось равным 85 верст.

Близился конец путешествия, так как, согласно изначальному плану, исследователи планировали отсюда идти в Хотан, затем вниз по Хотанской реке на Аксу и далее за Тянь-Шань в родные пределы. Подготовка к новому марш-броску заняла еще несколько дней.

Наконец 16 августа экспедиция тронулась в путь. Почти все верблюды шли под вьюком; для казаков наняты были до Хотана верховые лошади. Из-за сильной жары путешественники на целую неделю задержались в оазисе Сампула[149] на болотистом урочище Кутас, где могли наблюдать осенний пролет птиц. Оттуда до Хотана оставалось всего 20 верст, а дорога шла между оазисами, распаханными под сады, поля и бахчи. В оазисе Юрун-каш, принадлежавшему уже Хотанскому округу, путешественники видели огромный базар, протянувшийся почти на версту вдоль большой дороги.

«Торговля на таких базарах, даже больших, как, например, в Хотане (в магометанском городе), до крайности мелочная: в одной лавчонке сидит продавец с десятком дынь и арбузов, маленькой кучкой персиков или каких-либо овощей; в другой высыпано на мешках по пуду, или того менее, пшеницы, риса, кукурузы, несколько пригоршней каких-то семян, связка чесноку, сушеные абрикосы, шептала (то есть персики. — Прим. ред.) и изюм; в третьей продаются пирожки, пельмени, суп, жареное мясо — все это тут же и стряпают; в четвертой выставлено несколько фунтов белого сахару, рядом с которым лежат — стручковый перец, табак и зажигательные спички; в пятой разложена кучка железного хлама, и при нем работает кузнец; в шестой продают и тут же шьют сапоги; в седьмой висит баранья туша; в восьмой торгуют меховыми шапками, халатами и другой одеждой — как мужской, так и женской; в девятой разложены русские красные товары: ситцы, кумач, плис, тесемки и т. п.; в десятой продаются серебряные браслеты, серьги, кольца, гребенки, зеркальца, румяна, пудра и другие принадлежности женского туалета; в одиннадцатой сидит цирюльник, совершающий публично свои операции — подстригание усов и бороды, а также бритье головы или волос в ноздрях и ушах; в двенадцатой продают глиняную посуду и сухие тыквы для воды; словом, до последней лавчонки все в том же роде. Кроме того, по базару снуют разносчики с разными мелочами (булки, фрукты, спички и т. п.) и выкрикивают о своих товарах; другие же предлагают за 2–3 пула[150] покурить готовый кальян».

Хотан представлял собой обширный оазис, знаменитый еще в глубокой древности по своему торговому и политическому значению, лежал на абсолютной высоте 4400 футов и орошался водой двух рек: Юрун-Каша и Кара-Каша, соединяющихся верст за сотню ниже в одну реку, называемую Хотан-Дарья. По мнению Пржевальского, население всего Хотанского оазиса можно было определить около 300 тысяч душ обоего пола.

Утром 5 сентября экспедиция покинула Хотанский оазис. Хотанский амбань выехал проводить экспедицию, но в воротах Янги-шара его верховая лошадь испугалась салютных выстрелов и сбросила седока; амбань ушиб себе ногу и вынужден был вернуться; вместо него провожатыми стали несколько китайских чиновников.

Следуя вдоль реки Хотан-Дарья, окрестности которой были больше похожи на песчаную пустыню, путешественники почти не встречали оседлых жителей и даже пастухов со стадами. Погода все еще продолжала стоять жаркая. На одном из деревьев Пржевальский заметил вырезанную надпись: «Эта надпись категорически гласила: „Кто пойдет здесь летом в первый раз — сделает это по незнанию; если вторично отправится — будет дурак; если же в третий раз захочет идти — то должен быть назван кафиром[151] и свиньей“». Смысл надписи так и остался неясен — искать кого-то из местных и спрашивать путешественники не стали, чтобы не отставать от графика.

В последних числах сентября неотступная дневная жара, длившаяся в продолжение почти всего месяца, наконец прекратилась. Идти теперь было прохладно, недалеко оставалось и до Тарима. Незадолго до поворота хотанской дороги к переправе через эту реку путников встретил торговый аксакал из Аксу и с ним двое киргизов, вожатых от новых верблюдов, высланных для русского каравана из пределов Семиреченской области.

Расставаясь с Хотан-Дарьей, Пржевальский из описания местной фауны посвящает несколько страниц своего дневника царю здешних мест — тигру. «Эта „царственная кошка“ в районе наших путешествий по Центральной Азии найдена была лишь в Чжунгарии и Восточном Туркестане. В первой тигры довольно обыкновенны по долине реки Или; затем спорадически попадаются в тростниковых зарослях к северу от Тянь-шаня, как, например, возле города Шихо, или на болоте Мукуртай и в других местах; но вообще в Чжунгарии тигров немного. Несравненно обильнее этот зверь в Восточном Туркестане, где обширные джангалы представляют ему надежное убежище; теплый же климат, обилие кабанов и домашнего скота обеспечивают привольную жизнь. Возле больших оазисов, как, например, Хотан, Чира, Кэрия и другие, в окрестностях которых густые заросли большей частью истреблены, описываемый зверь почти не встречается. Всего же более тигров в таримской котловине по самому Тариму, затем в Лобноре, а также по рекам: Хотанской, Яркендской и Кашгарской. Ростом здешний тигр, называемый туземцами джульбарс, не уступает своему индийскому собрату. Мех же зверя представляет середину между короткой шерстью тигра тропических стран и довольно длинным густым волосом экземпляров из Амурского края». К огромному своему сожалению ни в Уссурийском крае, ни здесь, в Восточном Туркестане, Пржевальскому так и не удалось добыть тигра самолично.

Пройдя оазис Аксу, путешественники перешли Аксу-Дарью вброд и пошли по западному берегу, где уже потянулись деревни. Далее через реку Таушкан-Дарья дорога ущельем прошла на перевал Бедель[152]. Утром 29 октября экспедиция начала восхождение на перевал, лежащий на высоте 4100 метров. «Переходом через Бедель, где, как известно, пролегает теперь пограничная черта России с Китаем, закончилось нынешнее наше путешествие в Центральной Азии. В тот же день я отдал по своему маленькому отряду следующий прощальный приказ:

— Сегодня для нас знаменательный день: мы перешли китайскую границу и вступили на родную землю. Более двух лет минуло с тех пор, как мы начали из Кяхты свое путешествие. Мы пускались тогда в глубь азиатских пустынь, имея с собой лишь одного союзника — отвагу; все остальное стояло против нас: и природа и люди.

Вспомните — мы ходили то по сыпучим пескам Ала-шаня и Тарима, то по болотам Цайдама и Тибета, то по громадным горным хребтам, перевалы через которые лежат на заоблачной высоте…Мы выполнили свою задачу до конца — прошли и исследовали те местности Центральной Азии, в большей части которых еще не ступала нога европейца. Честь и слава вам, товарищи! О ваших подвигах я поведаю всему свету.

Теперь же обнимаю каждого из вас и благодарю за службу верную — от имени Государя императора, нас пославшего, от имени науки, которой мы служили, и от имени родины, которую мы прославили…»[153]

Глава восьмая. Бремя успеха

Итоги экспедиции. — Честь и слава. — Назойливое внимание. — Доклад о Кашгарии. — Любимая Слобода. — От полноты спасет только пустыня! — История с медалью. — Выставка. — Дом с мезонином. — План пятой экспедиции.

Общая протяженность пути четвертой (или второй тибетской) экспедиции через пустыни Центральной Азии составила 7500 километров. В багаже экспедиции, запыленных ящиках и вьюках через степи, пустыни, горы и реки невозмутимыми верблюдами была доставлена научная добыча огромной ценности: планшеты, на которые был нанесен маршрут через неведомые до сих пор земли; рисунки, фотографии, путевые заметки, образцы почв; огромные, заботливо упакованные коллекции растений, рыб и животных. Среди них было много тех, кто впоследствии будут носить имя великого первооткрывателя и его верных товарищей — «песчанка Пржевальского», «геккончик Пржевальского», «вьюрок Роборовского», «круглоголовка Роборовского», «завирушка Козлова», «жаворонок Телешова», «аргали далай-ламы»; новые виды рыб — расщепохвостов, губачей, маринок, гольцов, лобнорский «тазек-балык», «гольян Пржевальского»; новые виды растений — «камнеломка Пржевальского», «кашгарская реамюрия Пржевальского», «очиток Роборовского», «тибетская осока», «тибетский твердочашечник», «монгольский козелец», новые виды хохлатки, анемона, горечавки и много других.

В Караколе путешественников чествовали как героев. Вся Россия знала уже имя великого первопроходца. 3 ноября в Каракол пришла депеша цесаревича, поздравившего Пржевальского «с благополучным окончанием многотрудной экспедиции и приобретенными результатами»[154].

Николай Михайлович был верен себе — потратив чуть больше двух недель на восстановление сил и организационные хлопоты, уже 16 ноября он покинул Каракол и через Верное и Омск ко второй половине января прибыл в Санкт-Петербург. Там его ожидала заслуженная награда: приказом Государя Императора от 22 января 1885 года полковник генерального штаба Пржевальский был произведен в генерал-майоры, а также назначался членом Военно-ученого комитета. Государь также изъявил желание видеть героя в генеральских эполетах — иначе говоря, Пржевальскому была назначена императорская аудиенция в тот же день, 22 января 1885 года, в 12 часов дня. Он не раз потом рассказывал о том милостивом и сердечном внимании, которого он, по его мнению, не заслуживал. Учитывая широко известную прямолинейность и честность Пржевальского, он был искренне тронут этим приемом, а не рассыпался в дежурном славословии.

Но и осыпанный царскими милостями, он не забыл о своих верных товарищах. За несколько дней до получения награды Николай Михайлович отмечал, что большая часть заслуг экспедиции «принадлежит не мне, а моим сподвижникам. Без их отваги, энергии и беззаветной преданности делу, конечно, не могла осуществиться даже малая часть того, что теперь сделано за два года путешествия. Да будет же воздаяние достойно подвига!»[155]

Признавая справедливым наградить всех членов экспедиции военный министр П. С. Ванновский испросил для Н. М. Пржевальского пожизненную пенсию в 600 рублей в год, что с уже имеющейся составило 1800 рублей в год; поручику Роборовскому — прибавка к пожизненной пенсии, пожалованной в 1881 году, в 200 рублей и орден Святого Владимира 4-й степени; подпоручику Козлову — знак отличия военного ордера 4-й степени и право поступления в Санкт-Петербургское военное юнкерское училище, а также 500 рублей единовременно; Д. Иринчинову — знак отличия военного ордена 3-й степени и пожизненная пенсия в 120 рублей; П. Телешову — знак отличия военного ордена 3-й степени и единовременно 300 рублей; всем остальным 14 членам экспедиции — знак отличия военного ордера 3-й степени, по 200 рублей единовременно и предоставление шестимесячного отдыха для восстановления сил и здоровья.

Кроме этого, еще в 1884 году, во время экспедиции, Шведское антропологическое и географическое общество избрало Пржевальского своим членом и наградило медалью «Вега». В 1886 году он был избран почетным членом Императорского российского общества садоводства, общества землеведения в Лейпциге и Немецкой академии в Галле. По ходатайству ряда членов Русского географического общества хребту, названному путешественником Загадочным, было присвоено имя хребет Пржевалького.

Вместе с тем суматоха и бесконечные приемы утомляли и раздражали путешественника. «Решительно не найду минуты свободной, чтобы посетить вас, — пишет он 11 февраля 1886 года М. Н. Шишмаровой. — Попасть к вам никак не могу. Завтра, кажется, день вашего ангела, примите от меня сердечное поздравление с пожеланием всяких благ».

«Пребываю еще в Питере, — пишет он 28 февраля А. М. Лушникову, — и мучаюсь несказанно; не говоря уже про различные чтения и официальные торжества, мне просто невозможно пройти и ста шагов по улице — сейчас обознают и пошла писать история с разными расспросами, приветствиями и т. п. Мало того, Телешову проходу не дают…»

Он торопится уехать в Слободу, чтобы посвятить время работе над книгой. «Год, два, — пишет он Н. Ф. Петровскому уже 14 марта, — сидеть придется за разработкой привезенных материалов. Насчет истинного положения Восточного Туркестана приходилось мне говорить с сильными мира сего, но они, сколько я знаю, считают мои слова преувеличенными, другими словами — ложными. Время сделает свое дело, и истина возьмет верх над ложью и проходимством…»

Впрочем, эти горькие слова были написаны им сгоряча. К его мнению прислушивались — во всяком случае, ему было поручено изложить свои мысли по поводу возможной войны с Китаем. Именно этой работой он займется сразу по приезде в Слободу 20 марта 1886 года, не считая приятных хлопот по обустройству сада. Да-да, Пржевальский полон неожиданных талантов, и среди них обнаружился талант садовода. Из прошлой экспедиции он привез семена хотанских арбузов и дынь и с энтузиазмом занимался их интродукцией (посажены 1 марта и дали большие ростки).

Весна — время весеннего пролета птиц — любимейшее время года Николая Михайловича. Вместе с Телешовым, приехавшим погостить в Слободу, он наслаждается охотой и рыбалкой в своем заповедном имении. «Не взыщите на то, — писал он жене брата С. А. Пржевальской 2 апреля, — что пишу только о тетеревах и вальдшнепах. Больше отсюда писать не о чем. Сейчас опять еду в лес на ночевку».

А тем временем слава Пржевальского начинала жить своей жизнью, донося до него в его смоленском имении редкие отголоски.

«Некая госпожа Жардецкая перевела на французский мое путешествие. Hachett и К дают 2000 франков за право издания этого перевода. Половина этой суммы поступит переводчице, половина мне…»

15 апреля Николай Михайлович получает письмо от секретаря Российской Академии наук К. С. Веселовского с просьбой прислать фото в профиль. Такого фото нет, нужно ехать в Смоленск по весенней распутице, и Пржевальский пробует отговариваться, даже пишет академику А. А. Штрауху, пытаясь выяснить, зачем Академии наук срочно понадобилась такая фотография. Штраух в письме лукаво предполагает, что Пржевальский «давно отгадал», что это за вещь, для изготовления которой потребовалась фотография, но на самом деле ему совершенно невдомек.

20 мая Пржевальского вызывают в Петербург по другому поводу — для присутствия на особом комитете для принятия мер в случае возможной войны с Китаем. К этому обсуждению он подготовил заказанный ему отчет «Новые соображения о войне с Китаем». Естественно, отчет произвел сильнейшее впечатление, поскольку вобрал в себя многолетний опыт странствий Пржевальского и глубокое понимание им как географии и климата региона, так и этнического и религиозного состава населявших его племен.

Тут раскрылась и загадочная настойчивость Веселовского. 3 мая 1886 года ряд академиков, включая К. Веселовского, А. Штрауха, К. Максимовича зачитали на общем собрании заявление, которое начиналось такими словами: «Экспедиции Николая Михайловича Пржевальского в Центральную Азию составляют одно из самых выдающихся явлений в истории ученых путешествий вообще…первым из европейцев наш знаменитый путешественник проник в самый центр высокой нагорной Азии и познакомил нас с местностями, известными до него, и то лишь отчасти, только по скудным китайским источникам. Там он произвел целый ряд крайне важных открытий и исследований, вполне оцененных как у нас так и за границею и оставивших имя его в ряду с именами знаменитейших путешественников всех времени и народов»[156].

Отметив громадный вклад Николая Михайловича в отечественную и мировую науку, в обращении предлагалось выбить медаль с портретом путешественника. Это решение было утверждено единогласно.

Отчитавшись, Николай Михайлович поспешил в деревню. Однако все лето он занимался в основном охотой и рыбалкой, а для своей будущей книги написал одну лишь главу — «Очерк современного положения Центральной Азии», которая была напечатана в «Русском вестнике» в декабре. «В жаркую погоду писать невозможно, — говорил он, — вплотную я засяду только в осень. После питерской каторги теперь отдыхаю в деревне и ни за что никуда не поеду до глубокой осени».

Странно даже читать эти строки, зная, что именно этот человек пересекал Алашань и пустыни Гоби. Однако размеренная жизнь действительно не шла ему на пользу — оказавшись в спокойной обстановке после огромных физических нагрузок, Николай Михайлович начал стремительно полнеть, опухли ноги. Пришлось съездить в Москву к доктору Остроумову, который посадил его на диету, однако пациент быстро вернулся к привычному образу жизни. «Обидно, — говорил он, — что квас и сладости запрещены, мучного можно немного, а жирного вовсе не надо; фрукты есть можно, пить клюквенный морс без сахару не более восьми стаканов в сутки».

Доктор также порекомендовал ему меньше заниматься сидячей работой и нанять переписчика. Переживая за него, жена брата Софья Александровна приглашает его на лето к ним на дачу, однако Пржевальский не желает покидать Слободу. «Много благодарен за Ваше любезное приглашение, жаль только, что мне трудно им воспользоваться. К Слободе я весьма привык, одиночество меня нисколько не стесняет, охота вокруг отличная, место дикое… Диету держу по возможности, купаюсь два раза в день. Что касается до опухоли ноги, то опухоль эту вероятно вылечит только пустыня, как то было и в минувшую мою экспедицию. Как вольной птице тесно жить в клетке, так и мне не ужиться среди „цивилизации“, где каждый человек прежде всего раб условий общественной жизни… — пишет он ей. — Простор в пустыне — вот о чем я день и ночь мечтаю. Дайте мне горы золота, я на них не продам своей дикой свободы… Еще раз искренно вас благодарю за внимание. По временам ласки приятны и дикому зверю»[157].

Для большего уединения Пржевальский даже принял решение закрыть винный завод, о чем уведомил управляющего.

29 декабря 1886 года, в день торжественного годового собрания Императорской Академии наук, Пржевальскому была преподнесена выбитая в его честь золотая медаль. На лицевой стороне медали был изображен портрет путешественника с надписью вокруг: «Николаю Михайловичу Пржевальскому. Императорская Академия Наук». На обороте были выгравированы окруженные лавровым венком слова: «Первому исследователю природы Центральной Азии 1886 г.». Секретарь Академии К. С. Веселовский произнес по этому поводу следующие слова: «Есть счастливые имена, которые довольно произнести, чтобы возбудить в слушателях представление о чем-то великом и общеизвестном. Таково имя Пржевальского… Имя Пржевальского будет отныне синонимом бесстрашия и энергии в борьбе с природой и людьми, и беззаветной преданности науке».

«Вот прекрасный некролог для меня и готов, — повторял Пржевальский под сильным впечатлением этой речи, — теперь я знаю, что скажут после моей смерти…»

Даже звание почетного члена Франкфуртского и Голландского географических обществ не перебило этого впечатления.

С начала 1887 года уже готовилось новое крупное мероприятие — выставка коллекций Пржевальского, открывшаяся 2 февраля. На открытии присутствовали император с супругой, цесаревич и великие князья. Император несколько раз благодарил Николая Михайловича и остался очень доволен увиденным. После открытия выставки для публики 4 февраля Пржевальский снова уехал в деревню и засел наконец за написание книги, параллельно занимаясь строительством дома по своему вкусу.

К лету 1887 года дом был вчерне выстроен — с мезонином, шестью комнатами и мебелью, привезенной из Петербурга (заказ и доставка этой мебели обошлись в 1800 рублей — очень немалые по тем временам деньги). В прихожей стояло чучело тибетского медведя, кровать была набита хвостами диких яков, стены украшали портреты с автографами цесаревича и великого князя Георгия Александровича, а также портрет самого Пржевальского с богатой охотничьей добычей, нарисованный его товарищем А. А. Бильдерлингом.

«Внизу, — писал об этом доме великий ученик Пржевальского П. К. Козлов, живший какое-то время в этом доме, — было шесть комнат с прочною мебелью, заказанной в Петербурге. В гостиной столя в виде чучела тибетский медведь, державший в передних лапах поднос, на котором обыкновенно складывались соблазнительные яблоки и сливы. В столовой вдоль стен красовались художественно исполненные чучела азиатских фазанов и голова рогатой красавицы — тибетской антилопы оронго, а в кабинете по стенам висели карты Азии. Во втором этаже было три комнаты, из которых в одной находилась большая библиотека с книгами преимущественно по географии и естествоведению Азии…» Среди этих книг встречались редчайшие издания, например «Путешествие в 1286 году по Татарии и другим странам востока венецианского дворянина Марко Поло», издание 1873 года и «Статистическое описание Китайской империи», сделанное отцом Иакинфом — главой русской духовной миссии в Китае, изданное в 1842 году.

К сожалению, дом Пржевальского был сожжен во время Великой Отечественной войны, однако его воссоздали в советское время по описаниям, фотографиям и рисункам. Сегодня в нем располагается Дом-музей Н. М. Пржевальского в поселке Пржевальское Смоленской области.

Вокруг дома был разбит сад, в котором Николай Михайлович экспериментировал с привезенными из Азии растениями. В дальнем углу сада стояла «хатка» из трех комнат, где Николай Михайлович любил работать. Он хотел, чтобы в его саду было столько зелени, чтобы в него прилетали соловьи. И эта мечта сбылась!

4 июля 1887 года он пишет Роборовскому:

«Пишу в прежней хате в саду; строчу теперь 4-ю главу. Растения тибетские все разобрал и сделал им список. Когда приедешь — привози свою фотографию — снимешь Слободу» (Роборовский так и сделал; этот снимок сохранился и на нем можно увидеть ту самую «хатку»).

Не успев закончить книгу, он уже начал тяготиться размеренным укладом своей жизни и мечтать о новых странствиях. «Право, — говорил он, — когда закончишь это писание, то вздохнешь свободнее и радостнее, как бы отделавшись от наскучившей любовницы!»

В начале марта 1888 года книга была закончена, и Пржевальский выехал в Петербург, где представил Географическому обществу план своего пятого путешествия, целью которого был исключительно Тибет. Одновременно с этим проектом Пржевальский подал докладную записку военному министру Ванновскому. Уже 15 марта ходатайство военного министра было утверждено императором, причем с оговоркой, что на содержание экспедиции лучше выделить средства золотом и серебром, так как кредитные билеты не имеют хождения в Китае.

Занимаясь подготовкой к пятой экспедиции, Пржевальский хлопотал и об издании книги, для чего цасаревич пожаловал ему 25 тысяч рублей. В благодарность Николай Михайлович посвятил ему свою последнюю книгу «Четвертое путешествие в Центральной Азии. От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лобнор по бассейну Тарима». Книга вышла в начале августа и вскоре оказалась в библиотеке Николая Александровича, неравнодушного к дальним странствиям. В 1890 году он отправился в дальнее путешествие, побывав в Египте, Индии и даже в Японии. Быть может, записки Пржевальского вдохновляли его и тогда, и позже, когда Россия решилась на широкую экспансию на Дальнем Востоке, завершившуюся злосчастной войной с той же Японией. Впрочем, самого путешественника к тому времени давно уже не было в живых…

Глава девятая. В последний путь

Плохое предсказание. — Болезнь Макарьевны. — Прощание со Слободой. — Печальный отъезд в экспедицию. — Политические интриги. — В Самарканд по железной дороге. — Фазаны на реке Чу. — Роковая оплошность. — Болезнь. — Последняя воля. — Прощание с героем.

Против всякого обыкновения, Николая Михайловича одолевали тяжелые предчувствия и сомнения в своих силах.

— Сам-то я довольно здоров, — говорил он, — хотя теперь далеко не та сила физическая, какая была в молодые годы; теперь мне 49 лет, зато опытности много.

Обычно скептически относившийся ко всякой мистике, весной 1888 года Николай Михайлович забавы ради сунул ладонь поручику Артамонову, гадавшему по руке своим сослуживцам в Военно-ученом комитете Главного штаба.

— Вы думаете образно, никогда не забываете друзей. Но жизнь ваша будет коротка, — сказал ему Артамонов и эти слова глубоко запали в душу Пржевальского — за неделю до отъезда он вспомнил об этом пророчестве.

В июле 1888 года Пржевальский в последний раз приехал в Слободу. Его сопровождали Роборовский, Козлов, Телешов и Нефедов. Перед самым отъездом из Петербурга стало известно, что давний соратник Пржевальского урядник Иринчинов отказался идти в экспедицию, чувствуя, что если пойдет, то домой не вернется.

— Умно Иринчинов сделал, что не идет в путешествие, — сказал на это Николай Михайлович. — Он умнее в этом случае меня; нравственно я тоже чувствую себя слабым, усталым, хотя физически крепок.

Это замечание он несколько раз повторял в последующие дни Роборовскому и Козлову. Но его молодые спутники, боготворившие Николая Михайловича, отказывались верить, что силы его иссякают и списывали хандру на всякие рядовые причины. Одной из таких причин была, несомненно, болезнь Ольги Макарьевны, к которой Пржевальский всю жизнь был глубоко привязан.

Николай Михайлович трогательно беспокоился о ней еще в марте в письме к своему управляющему: «Пойдем в экспедицию в половине августа. Макарьевне передайте как-нибудь помягче о том, что я еду на два года… Нужно только как-нибудь обставить Макарьевну, чтобы она не скучала. Расходы я для этого сделаю какие угодно. Пусть откуда хочет выпишет себе подругу или возьмет кого-нибудь из родственников — я на все согласен лишь бы моя любимая старуха могла жить спокойно. Затем, на вас я вполне надеюсь; откровенно говоря, я туго привязываюсь к человеку, зато эта привязанность бывает прочная»[158].

К лету Макарьевна уже совсем слегла, у нее нашли воспаление почек. Николай Михайлович был очень огорчен, что придется оставить ее в этом состоянии.

Дата отъезда была назначена на 5 августа. Все вещи были отправлены на станцию накануне, сборы окончены. Утром Николай Михайлович встал рано, но в дорогу не торопился. Собрались соседи проводить отъезжающих. Не сказав никому, Николай Михайлович с террасы вышел в сад, в одиночестве прогулялся до хатки, останавливаясь, чтобы полюбоваться своими растениями, словно желая их запомнить. В глазах его стояли слезы.

Потом он пошел проститься с Макарьевной.

— В последний раз! — вскрикнула Макарьевна, увидев Николая Михайловича, и больше ничего не могла сказать.

Пржевальский вернулся в свой кабинет. Когда следом за ним вошел управляющий, Николай Михайлович обнял его и горько разрыдался. Потом, за завтраком, когда никому кусок не лез в горло, он все просил свою любимую няню благословить его и обещал, когда вернется, навсегда уже зажить спокойной жизнью.

Уже в момент отъезда он вышел из дома и на одной из колонн написал красным карандашом «До свиданья, Слобода. 5 августа 1888 года. Н. Пржевальский». Затем подозвал Роборовского, Козлова, Телешова и Нефедова и велел им написать свои фамилии на этой колонне.

Сели в тележку. И когда озеро Сапшо начало пропадать из глаз, Николай Михайлович произнес: «Ну прощай, мое любимое озеро…»

«День этот был для меня такой тяжелый, каких я, кажется, еще не испытывал в своей жизни, — говорил он впоследствии. — Приходилось прощаться с Макарьевной без надежды когда-либо ее увидеть».

* * *

С такой вот грустной ноты началось пятое путешествие Пржевальского.

Им владела какая-то тяжесть. Когда его молодые спутники начали обсуждать, что будут делать, когда вернутся в Слободу, Николай Михайлович даже рассердился:

— Разве об этом можно говорить? Разве вы не знаете, что жизнь каждого из нас не один раз будет висеть на волоске?[159]

Но выбор был уже сделан и теперь следовало идти по избранному пути до конца.

10 августа Пржевальский побывал на аудиенции у Александра III, на которой он преподнес государю свою последнюю книгу. «Прием был такой милостивый, как я и не воображал. Меня встречали и принимали как родного»[160]. Цесаревич просил Пржевальского писать ему и вообще чаще давать знать о себе.

18 августа путешественник выехал из Петербурга. Он хотел скрыть дату своего отъезда, чтобы ему не докучали, но известие напечатали во всех газетах и на вокзале собралась толпа. Когда поезд тронулся, Пржевальский высунулся из окна и, обращаясь к Ф. Д. Плеске, крикнул: «Если меня не станет, то обработку птиц поручаю вам!»

Поезд набирал ход, а Роборовский заметил, что Николай Михайлович опять плачет.

— Что же! Надо успокоиться, — будто оправдываясь, сказал он. — Едем на волю, на свободу, на труды, но труды приятные и полезные. Если поможет Бог вернуться, то снова увидимся со всеми; если же не вернемся, то все-таки умереть за такое славное дело приятнее, чем дома.

21 августа, сразу по приезде в Москву, Пржевальский получил известие о смерти Макарьевны и сильно горевал. Но горевать было некогда — 24 августа путешественники покинули Москву. «В 4 часа почтовый поезд Нижегородской дороги повез меня в пятое путешествие по Центральной Азии. Радость великая! Опять впереди свобода и дело по душе».

Утром 25-го экспедиция погрузилась на борт парохода «Фельдмаршал Суворов» и поплыла вниз по Волге до Каспия. Тем временем, еще даже не начавшись, планируемая экспедиция вызвала сильное политическое сопротивление, причем как со стороны китайского правительства, не желавшего выдать путешественнику паспорт из опасения допускать соглядатая в свои потайные уголки, так и со стороны англичан, видевших в Пржевальском неизменную угрозу расширению их влияния на тибетские нагорья. В это время в небольшом государстве Сикким[161], расположенном в предгорьях Восточных Гималаев, у границ Британской Индии и Тибетской области Китайской империи, начались военные действия между английскими и тибетскими войсками. Английская экспансия в Сиккиме угрожала хрупкому политическому равновесию, установившемуся в Тибете.

О предстоящем путешествии писали лондонские газеты, указывая на совпадение сроков экспедиции с ростом напряженности между Англией и Тибетом и растущей симпатии последнего к русским. 27 августа брюссельская газета «Independence» писала: «Генерал Пржевальский только что отправился из России в Тибет с намерением проникнуть в тибетскую столицу Лхасу. Путешествие генерала Пржевальского предпринимается будто бы исключительно с научной целью. Тем не менее оно сильно беспокоит британских государственных деятелей. В английских политических кругах усматривают в экспедиции генерала Пржевальского политическое, а может быть, даже военное значение и полагают, что она предпринята с целью создать новые затруднения для Англии. Россия уже давно нашла слабую сторону индо-британской имерии на северо-западной границе Индии с Афганистаном. Вторжение тибетцев в Сикким свидетельствует о существовании другого слабого пункта индо-британской империи на ее северо-восточной границе… В Лондоне убеждены, что русский генерал, по прибытии в Лхассу, не преминет заключить секретный договор с далай-ламой».

На этом фоне Пржевальскому пришлось просить цесаревича о помощи в деле выдачи ему паспорта пекинским правительством. Завязалась нешуточная переписка, в которой русским пришлось уверять китайцев в исключительно научных целях экспедиции. Наконец, китайцы сдались и в конце августа необходимые бумаги были получены. Генералу Пржевальскому разрешалось проехать в Тибет в сопровождении не более 16 конвойных.

* * *

7 сентября путники прибыли в Самарканд, проехав от Каспия по только что построенной Закаспийской железной дороге. Эта дорога произвела на Николая Михайловича огромное впечатление. «Словно в сказке, несешься в вагоне по сыпучим пескам или о бесплодной и безводной соляной равнине. После первой ночи езды от Каспия появляется Кызыл-Арват, к вечеру того же дня Ашхабад, назавтра утром Мерв и т. д. до Самарканда…» Путь в 5000 верст был проделан меньше чем за две недели.

В Самарканде Пржевальского встретил его сводный брат, инженер Самаркандской железной дороги Н. И. Толпыго, на квартире которого он и остановился. Следующий день был полностью посвящен распаковке вещей и визитам, в том числе ужину у губернатора. 11 сентября путешественники, и с ними брат Пржевальского уже выехали в Ташкент. 14-го у Николая Ивановича Толпыго уже заканчивался отпуск, и он вынужден был попрощаться. Впоследствии он вспоминал, что Николай Михайлович настойчиво повторял «прощай», в то время как сам он все время говорил «до свиданья».

23 сентября Николай Михайлович прибыл в город Пишпек (ныне Бишкек), где был весьма тронут приемом местных властей, которые, зная о его любви к походной жизни, специально для него и его спутников установили четыре юрты. Вместе с тем Пржевальским продолжали владеть мрачные мысли. Его спутник Роборовский позже вспоминал, что несколько раз Николай Михайлович возвращался к мыслям о смерти и говорил, что хотел бы умереть не дома, а где-нибудь в путешествии, со своей семьей, как он называл свой отряд.

Съездив в Верный за снаряжением, там же Пржевальский произвел отбор нижних чинов для экспедиции. К выбору он, как всегда, подходил с особой придирчивостью. Из роты или батальона вначале отбирались добровольцы. Затем из числа выбранных исключались женатые, так как семья считалась обузой, а также фабричные как слишком впитавшие пороки цивилизации. Идеальным кандидатом был какой-нибудь земледелец из глубинки с отменным здоровьем на последних сроках службы. Унтер-офицеры также проверялись на наличие нравственных качеств.

Возвращаясь в Пишпек, на подъезде к городу 3-го октября Пржевальский увидел много фазанов и загорелся желанием на них поохотиться. Назавтра Николай Михайлович отравился на охоту на берега реки Чу и набил целый мешок фазанов. Он не знал, что в 1887 году среди киргизов, живших в окрестностях этой болотистой реки, бушевала сильнейшая эпидемия брюшного тифа. Николай Михайлович продолжил свою охоту и на следующий день. Было так жарко, что он сильно вспотел даже в одном кителе и от сильной жары и жажды выпил воды из злополучной реки.

Охота повторилась и на следующий день, и Николай Михайлович снова страдал от жары, хотя окружающим так особо не казалось. Впрочем, такое бывает с тучными людьми, и никто не обратил на это обстоятельство особого внимания.

В Пишпеке экспедиция оставалась еще несколько дней, занимаясь подбором снаряжения и закупками. Утром 8 октября Пржевальский выехал в Каракол и прибыл туда 10-го. Следом приехали Роборовский и Козлов. Они сразу заметили, что Николай Михайлович после дороги уже успел побриться.

— Да, братцы, — сказал Пржевальский, — я видел себя сегодня в зеркале таким скверным, старым, страшным, что просто испугался и скорее побрился.

И, обращаясь к Роборовскому, добавил:

— Завидую тебе, какой ты здоровый!

Весь день Пржевальский был в скверном расположении духа: ни одна из предложенных квартир ему не нравилась. Он менял их одну за другой. Одна показалась ему сырой и темной, в другой давили стены и потолок, и даже от той, которую он выбрал сам после долгих поисков, он в конце концов отказался.

— Здесь мрачно, гадко. Стрелять — ходить далеко. Надо найти место за городом, ближе к горам. Там поселимся в юртах, по-экспедиционному.

Роборовский и Телешов выбрали за городом удобную площадку близ ущелья у рукава реки Каракол.

14 октября экспедиция перебралась в наскоро разбитый лагерь.

Место Пржевальскому очень понравилось, и он сам указал, где разбить юрты.

Однако на следующий день Николай Михайлович уже имел совершенно больной вид. Пригласить врача он отказывался — и так пройдет!

Утром, выйдя из юрты, он увидал сидевшего вдали на косогоре черного грифа. Николаю Михайловичу страстно захотелось убедиться в том, что глаз и рука не изменили ему. Он схватил ружье и выстрелил.

К величайшему восхищению собравшихся неподалеку киргизов, гриф покатился убитым. Его принесли к юрте. Николай Михайлович любовался громадной птицей, расправлял ее крылья и перья.

17 октября Пржевальский уже не вставал, ничего не ел, чувствовал сильную боль под ложечкой, в ногах и в затылке. Его лицо пожелтело. Наконец он согласился послать за врачом. Роборовский немедленно отправился в город и при вез врача каракольского городского лазарета И. И. Крыжановского.

Доктор нашел у больного брюшной тиф.

Спутники Пржевальского не раз болели тифом во время путешествий, за тысячи километров от родины, вдали от населенных мест. Пыльцов перенес эту болезнь среди голых песков Алашаньской пустыни в 1872 году, казак Гармаев — в горах Цаган-Обо, в страшную тибетскую зиму 1879 года. Оба они, еще не оправившись, полубольные, должны были продолжать путь, мучительно трудный даже для их здоровых спутников.

Но Пыльцов и Гармаев были молоды!

Пржевальский принял прописанные доктором Крыжановским лекарства, однако ему становилось все хуже и хуже.

В юрте было холодно, топить ее Николай Михайлович не позволял: блеск огня и дым беспокоили его, а от жары ему становилось дурно. Больной, он лежал не раздеваясь, в меховой одежде, на войлочной кошме, постланной прямо на землю.

Крыжановский считал необходимым срочно перевезти его в город. Но Николай Михайлович соглашался переехать только в такое помещение, возле которого мог бы расположиться весь его отряд с багажом и верблюдами. Даже тяжело больной, он не допускал мысли о том, чтобы расстаться со своими спутниками, со своей «семьей».

Городские власти распорядились отвести для путешественников глазной барак каракольского лазарета. Пржевальского перевезли туда в тот же день. На просторном дворе разместились юрты экспедиционного отряда и багаж. Рядом нашлось пастбище для верблюдов.

После переезда Николай Михайлович оживился, но к ночи он стал бредить. Роборовский, Козлов, Телешов, Нефедов не отходили от его постели.

Приходя в сознание, он твердым голосом говорил им, что скоро умрет.

— Я нисколько не боюсь смерти. Я не раз стоял лицом к лицу с ней…

Видя на глазах своих преданных спутников слезы, Пржевальский стыдил их, называя «бабами». Спокойно он делал завещательные распоряжения. Слободу завещал брату Владимиру, а если тот откажется — племяннице Леле, с условием сделать выплаты верным слугам; ружья — Роборовскому и Козлову, свои заметки о млекопитающих и птицах — зоологам Е. А. Бихнеру и Ф. Д. Плеске, обрабатывавшим его коллекции.

— Похороните меня непременно на берегу Иссык-Куля. Надпись просто: «Путешественник Пржевальский». Положите в гроб в моей экспедиционной одежде. Пожалуйста, доктор, не анатомируйте меня.

Прежде чем его похоронят, Пржевальский просил вложить ему, мертвому, в руки его любимый штуцер Ланкастера, и так — в гробу, с оружием в руках — в последний раз его сфотографировать.

— Скажите, доктор, скоро ли я умру? — спросил он после того, как сделал эти распоряжения. — Мне надо многое передать. Вы меня не испугаете, если скажете правду; смерти я не боюсь нисколько.

Доктор, конечно, постарался ободрить больного.

— Ну, в таком случае я все скажу завтра, — сказал Николай Михайлович — завтра пошлем и телеграммы.

Но хороший прогноз доктора не оправдался. 20 октября, около 8 часов утра, Пржевальский, всю ночь бредивший, вдруг поднялся с постели и встал во весь рост. Соратники бросились к нему и поддержали.

Пржевальский осмотрелся кругом, потом сказал:

— Ну, теперь я лягу…

Это были его последние слова. Через несколько минут Николая Михайловича не стало.

Спутники его странствий — герои, не знавшие слабости, — горько плакали.

На высоком берегу озера Иссык-Куль, у подножия Небесных гор, великий путешественник, исходивший тысячи километров азиатских пустынь, окончил свой путь — так, как желал.

На крутом обрывистом берегу целых два дня солдаты экспедиционного отряда копали в каменистой почве могилу. 27 октября, в 8 часов утра, перед бараком выстроились войска 5-го линейного Западно-Сибирского батальона. Гроб повезли на лафете полевого орудия, увенчанный венком из искусственных цветов, сделанных местными дамами и гирляндой из родной ели — прощальным подарком солдат.

После обедни и отпевания печальная процессия тронулась к месту погребения. Провожавших было много, все шли пешком 12 верст, даже дамы. На перекрестках дорог всадники-киргизы ждали с обнаженными головами. Солнце пригревало по-летнему, серебрились вершины Тянь-Шаня. Всю дорогу пели певчие, сменяемые музыкой.

Перед строем войск колесница-лафет подъехала к могиле. Спутники Пржевальского в последний раз подняли гроб и опустили его в землю. Далеко по озеру и окрестным горам разнеслись прощальные залпы орудий.

После церковной службы и прощальных слов над могилой водрузили высокий черный крест, убранный венком, и к кресту прибили небольшую доску. На ней Роборовский написал:

«Путешественник Николай Михайлович Пржевальский. Родился 1839 года марта 31. Скончался 1888 года октября 20».

Послесловие. И это всё о нем

В феврале 1889 года командующий войсками Омского военного округа генерал Колпаковский подал ходатайство о наречении города Каракол именем Пржевальского. Ходатайство было удовлетворено императором 11 марта того же года. Уже 21 января был разработан проект памятника Николаю Михайловичу — бронзовый орел на вершине скалы, под когтями которого — карта Азии на бронзовом листе, а в клюве — оливковая ветвь, знак мирных устремлений науки.

Императорское географическое общество учредило медаль и премию имени Пржевальского. Напротив окон здания общества был установлен бюст путешественника.

В приветственной речи секретаря Академии наук К. С. Веселовского по поводу вручения путешественнику золотой медали говорилось: «Имя Пржевальского будет отныне синоним бесстрашия и беззаветной преданности науке».

Известный английский путешественник Джозеф Гукер писал: «Стенли и Ливингстон были отважными пионерами, но они только сумели проложить на карте найденный путь; для изучения же природы ими ничего не сделано. Один Пржевальский соединил в своем лице „отважного путешественника с географом-натуралистом“».

Наконец, великий русский писатель А. П. Чехов посвятил Н. М. Пржевальскому следующие строки:

«Один Пржевальский или один Стэнли стоят десятка учебных заведений и сотни хороших книг. Их идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки, их упорное, никакими лишениями, опасностями и искушениями личного счастья непобедимое стремление к раз намеченной цели, богатство их знаний и трудолюбие, привычка к зною, к голоду, к тоске по родине, к изнурительным лихорадкам, их фанатическая вера в христианскую цивилизацию и в науку делают их в глазах народа подвижниками, олицетворяющими высшую нравственную силу. А где эта сила, перестав быть отвлеченным понятием, олицетворяется одним или десятком живых людей, там и могучая школа. Недаром Пржевальского, Миклуху-Маклая и Ливингстона знает каждый школьник и недаром по тем путям, где проходили они, народы составляют о них легенды. Изнеженный десятилетний мальчик-гимназист мечтает бежать в Америку или Африку совершать подвиги — это шалость, но не простая; безграмотный абхазец говорит вздорные сказки об Андрее Первозванном, но это не простой вздор. Это слабые симптомы той доброкачественной заразы, какая неминуемо распространяется по земле от подвига.

В наше больное время, когда европейскими обществами обуяли лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают. Их личности — это живые документы, указывающие обществу, что кроме людей, ведущих споры об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки неважные повести, ненужные проекты и дешевые диссертации, развратничающих во имя отрицания жизни и лгущих ради куска хлеба, что кроме скептиков, мистиков, психопатов, иезуитов, философов, либералов и консерваторов, есть еще люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно сознанной цели. Если положительные типы, создаваемые литературою, составляют ценный воспитательный материал, то те же самые типы, даваемые самою жизнью, стоят вне всякой цены. В этом отношении такие люди, как Пржевальский, дороги особенно тем, что смысл их жизни, подвиги, цели и нравственная физиономия доступны пониманию даже ребенка. Всегда так было, что чем ближе человек стоит к истине, тем он проще и понятнее. Понятно, чего ради Пржевальский лучшие годы своей жизни провел в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя, понятны весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание — продолжать свое дело после смерти, оживлять своею могилою пустыню… Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав»[162].

* * *

О Николае Михайловиче Пржевальском наши современники знают на удивление мало. Даже в среде образованных людей, не погружавшихся глубоко в историю нашей страны, если и всплывает имя великого путешественника, в разговоре чаще всего вспоминают следующие «расхожие» темы:

Лошадь. Ну с ней все понятно. Лошадь Пржевальского превратила его имя в мем и служит поводом для многочисленных, по большей части не относящихся к самому путешественнику шуток. Издержки всемирной славы, что тут скажешь.

Пржевальский был сыном императора Александра II. Эту легенду я уже приводила на страницах этой книги, и она не выдерживает никакой критики, хотя как романтическая история украшает повествование.

Пржевальский был отцом И. В. Сталина. Этот миф основан на довольно сильном внешнем сходстве великого путешественника и «вождя народов». По существующей легенде, один генерал в сталинскую эпоху, проходя мимо бюста Пржевальского, всегда отдавал ему честь, принимая его за бюст вождя. Это сходство заставило фантазеров придумать визит Пржевальского в Грузию во время возвращения его из второй экспедиции (той самой, где он ужасно мучился от кожного зуда) и «подогнать» время встречи его с матерью Сталина к дате рождения Иосифа Джугашвили. Миф был настолько расхожим, что не так давно потомки рода Пржевальских и потомки Сталина произвели сравнительный генетический анализ, чтобы наконец установить истину. Как и следовало ожидать, никакого родства не обнаружилось.

Пржевальский был гомосексуалистом. Эта «теория» основывается на широко известных фактах: Николай Михайлович никогда не был женат; о своей женитьбе, да и в целом о женщинах, высказывался отрицательно, а в помощники на время экспедиций набирал одного за другим юношей, к которым питал искреннюю привязанность, о которых всячески заботился и многие из них подолгу гостили у него в доме, практически жили у него.

Что ж, попробуем и мы заняться интерпретацией этих фактов. Но для начала примем на данность: XIX век разительно отличался по своему нравственному укладу от века XXI. Как в отношениях между мужчиной и женщиной, так и в отношении к однополым связям. Поддаваться «низменным страстям» считалось дурным тоном, об этом не упоминали. Высокие устремления для мужчины означали подвиг по имя царя и Отечества. Карьера была прерогативой исключительно мужчин, подавляющее большинство учебных заведений были мужскими и для дворян — чаще с военным уклоном. К женщинам вообще и к браку тем более в то время относились куда более утилитарно — это требовалось для продолжения рода и управления имуществом; браки по расчету были повсеместны.

О женоненавистничестве Пржевальского упоминает самый первый его биограф Н. Ф. Дубровин, приводя цитату из его письма к И. Л. Фатееву: «Не любя пересудов о достоинствах и недостатках как знакомых, так и общественных деятелей, он говорил, что женщины исключительно занимаются этим. Называл их вообще фантазерками и судашницами, он мало ценил их суждения, относился к ним с недоверием и бежал от их общества, часто назойливого и для него крайне неприятного».

Категоричность и безапелляционность в суждениях, особенно в молодости, вообще была Николаю Михайловичу свойственна — немало весьма резких его суждений досталось и туземцам, и собственным крестьянам, и жителям Забайкалья, и сибирскому начальству, и азиатским правителям. По прочтении всех его книг я с уверенностью могу сказать, что его нечастые в целом высказывания о женщинах примерно того же свойства. Хотя среди них встречаются и нейтральные, и довольно лестные, однако весьма своеобразные — вспомните, как он с нотами восхищения приводит рассказ о сбежавшей от мужа алашанке, которую удалось поймать только за 300 верст от дома.

Как аргумент крайнего женоненавистничества Пржевальского биографы приводят и тот факт, что во время путешествия в Уссурийском крае и знакомства в Николаевке с семейством Бабкиных хозяева попросили его позаниматься географией с их приемной дочерью. Как уже говорилось, вместо занятий он подарил ей учебник географии с надписью: «Долби, пока не выдолбишь». Да, на редкость нелюбезно… и что? Во-первых, мы не знаем, в каком тоне и на каких условиях русскому разведчику и главе экспедиции предложили поучительствовать, и каков был характер ученицы. Пржевальскому тогда не было и 30 лет, воспитание он получил «самое спартанское», своим ученикам в Варшаве поблажек никогда не делал и точно не считал нужным «канителиться» с навязанной ему в ученицы 12-летней барышней. Во-вторых, даже щедрое предложение и одаренная ученица могли задержать продвижение экспедиции, а это всегда Пржевальского безмерно раздражало — позднее мы читаем в его книгах, что ни обильные угощения, ни жалобы товарищей после тяжкого пути не задерживали его больше чем на неделю. В-третьих, своим любимым ученикам и воспитанникам в письмах он тоже наказывал «долбить» и «зубрить». Ну и наконец, снобом и сексистом (в современном представлении) он действительно был. Считать науку не женским делом вообще было общим местом для того времени. К тому же время показало, что незадачливой ученице эта грубость пошла на пользу. Урок она «выдолбила» и получила нужную мотивацию, хоть и не в области географии.

Племянник Пржевальского вспоминает такие его высказывания: «Моя профессия не позволяет мне жениться. Я уйду в экспедицию, а жена будет плакать: брать же с собою бабье я не могу. Когда кончу последнюю экспедицию — буду жить в деревне, охотиться, ловить рыбу и разрабатывать мои коллекции. Со мною будут жить мои старые солдаты, которые мне преданы не менее, чем была бы законная жена».

17 августа 1881 года Николай Михайлович пишет Л. И. Фатееву: «Не изменю до гроба тому идеалу, которому посвящена вся моя жизнь. Написав, что нужно, снова махну в пустыню, где при абсолютной свободе и у дела по душе, конечно, буду стократ счастливее, нежели в раззолоченных салонах, которые можно бы было приобрести женитьбой».

«Ну уж спасибо за такую жизнь, — отвечал он на предложение жениться и жить в столице, — не променяю я ни на что в мире свою золотую волю. Черт их дери, все эти богатства, они принесут мне не счастье, а тяжелую неволю. Не утерплю сидеть в Питере. Вольную птицу в клетке не удержишь».

Совершенно неудивительно, что с учетом выбранного образа жизни и сферы интересов мало какая женщина того времени вообще могла заинтересовать Пржевальского — они вполне закономерно его раздражали и казались для него самого и его спутников лишней обузой.

Жениться ради продолжения рода? У него было два родных брата, оба благополучно продолжили род Пржевальских.

Николай Михайлович был красивым сильным человеком. Дамы, можно сказать, осаждали его.

В альбоме путешественника была фотография интересной женщины, которая предлагала ему и свою любовь, и свое богатство. Рядом — трогательные строки:

Взгляни на мой портрет —

ведь нравлюсь я тебе?!

Ах, не ходи в Тибет,

в тиши живи себе

с подругой молодой.

Богатство и любовь

я принесу с собой!

Почему-то считается, что Пржевальский с ходу отверг пылкую красавицу. Но вообще тон послания самый интимный — так пишет женщина, которая уже на что-то претендует (хотя и ведет себя довольно глупо). Могла же у Пржевальского случиться мимолетная интрижка? Иначе зачем он хранил эту фотографию?

Так что ярым женоненавистником он все же вряд ли был, а вот убежденным, «идейным» холостяком — однозначно.

Поэтому в походы Пржевальский набирал почти категорически неженатых; в помощники себе, начиная с первого путешествия, выбирал юношей — это и Н. Ягунов, и М. Пыльцов, и Ф. Эклон, и В. Роборовский, и П. Козлов, которым на момент знакомства с путешественником было от 16 до 19 лет. В судьбе своих воспитанников он принимал живейшее участие, занимаясь с ними лично, одному за другим устраивая обучение и помогая в карьере.

В глазах современников все эти факты «наводят на мысли». Конечно, никаких сколько-нибудь весомых свидетельств в пользу версии о гомосексуализме тоже нет. В поисках информации на эту тему я прочитала в интернете статью, название которой, на мой взгляд, содержит ответ на этот незаданный вопрос: «Не наш, а только среди нас». Там приводятся сведения, что о гомосексуальности Пржевальского первым в 2002 году заговорил археолог Лев Клейн. «Основанием для подобных разговоров, вероятно, послужило и то, что имя Пржевальского включено в списки знаменитых геев на нескольких зарубежных гей-сайтах».

Однако у Николая Михайловича были весьма суровые взгляды на мораль, отчетливо проступающие, к слову, в его книгах и письмах. Слово «разврат» часто проскальзывает в лексиконе Пржевальского (помним, что согрешивших крестьянок в его имении секли розгами и выдавали за первого встречного). Алкоголя он не пил, салонов и увеселений не любил, карьеристом кабинетного толка не был. В том числе поэтому воинская служба, как и вообще жизнь в городе, вызывала у него искреннее отвращение. В его жизни вообще не было места такого рода увеселениям — это не нравилось ему самому и раздражало его в друзьях и знакомых. Охота, рыбалка, верховая езда, стрельба, вкусная еда — вот перечень тех чисто мужских удовольствий, которые он признавал.

Только большая, искренняя любовь могла бы поменять жизненную установку Пржевальского, а человеком он был цельным, даже фанатическим. Первая любовь Пржевальского — Тася Нуромская, — умерла по нелепой случайности. Мог ли такой цельный человек пронести любовь к умершей через долгие годы?

Искреннее человеческое желание иметь свою семью сменилось в нем на попытку создать «семью» из своего отряда. Об этом он на страницах своих книг и дневников упоминает неоднократно. Еще во времена учебы в смоленской гимназии ярко проявляется его желание защищать слабых и им покровительствовать вкупе с нежеланием подчиняться. Во времена службы в Варшавском юнкерском училище Пржевальский обретает ту модель общения, которая ему наконец нравится — это модель «наставник — ученик». Одного за другим он вызывает в экспедиции своих учеников — «юношей пылких со взором горящим». Именно они, юные и бесстрашные, готовы были терпеть не только тяготы похода, но и беспрекословно подчиняться своему учителю, что люди более старшего возраста вряд ли бы делали с охотой.

Естественно, что женитьба спутников «уводит» их из «семьи», так что некая, чисто человеческая ревность не могла здесь не присутствовать. Николай Ягунов погиб по трагической случайности (но помним, что Пржевальский выбрал его спутником в своем первом путешествии вместо немца Керхера, привезенного из самой Варшавы, который передумал ехать в экспедицию, сославшись на тоску по невесте). Михаил Пыльцов женился на сестре Пржевальского и прекратил участие в экспедициях (могли бы они так поступить, если бы были его любовниками?). В этом браке, кстати, родилось четверо детей. Женитьба Федора Эклона, из-за которой он (опять!) внезапно отказался от экспедиции, будучи согласован в ее состав и утвержден высочайшим указом, вызвала уже нескрываемое раздражение — близкие люди, в становление и обучение которых вложено столько сил, вдруг теряют к делу жизни учителя интерес и один за другим уходят, уходят… Всеволод Роборовский — единственный из его учеников, кто тоже так и не был женат, — прошел с Пржевальским три экспедиции, продолжил образ жизни учителя и наверное мог бы еще на склоне лет жениться, если бы не получил инсульт, оставивший его паралитиком, когда ему не было даже 40 лет.

Петр Козлов, великий ученик Пржевальского, продолжил дело учителя, найдя жену, готовую делить вместе с ним все тяготы странствий и ставшую известным орнитологом. Увы, во времена расцвета Пржевальского об эмансипации даже и не слышали… Что до того, как Пржевальский мгновенно проникся симпатией к 18-летнему Козлову, услышав о его мечте попасть в Тибет, — а много ли было таких увлеченных в его окружении? То, что Пржевальский почти сразу поселил бедного юношу с соседней винокурни, мечтающего о путешествии с ним в Тибет, у себя в имении? Еще каких-то 20 лет назад факт совместного проживания мужчин под одной крышей был абсолютно нормальным и никому в голову не приходило искать в этом сексуальный подтекст. Как пример, приведу знаменитейшую пару литературных героев — Шерлока Холмса и доктора Ватсона. По циклу о них снято множество фильмов, но лишь последний «играет» с темой гомосексуальности. Что ж, такова дань времени…

Несмотря на резкие высказывания о «бабье», Пржевальский очень любил мать, которой посвятил свое первое путешествие и потеря которой стала для него настоящим ударом; любил няню Ольгу Макарьевну, которая практически до самой своей смерти (а он пережил ее меньше чем на год) вела его хозяйство, а управляющий обязан был во всем ее слушаться. Он имел очень теплую переписку с Софьей Алексеевной Пржевальской, женой его брата Владимира.

«Как вольной птице тесно жить в клетке, так и мне не ужиться среди „цивилизации“, где каждый человек прежде всего раб условий общественной жизни… — пишет он ей. — Простор в пустыне — вот о чем я день и ночь мечтаю. Дайте мне горы золота, я на них не продам своей дикой свободы..»[163]

Свою племянницу Лелю, дочь брата Евгения, он тоже очень любил, упомянув о ней в последние дни своей жизни и завещав ей свою любимую Слободу, если брат по каким-то причинам откажется.

Наконец, существует довольно убедительная версия, что несгибаемый Николай Михайлович не избежал женских чар и даже имел дочь. Причем ни при каких обстоятельствах не мог афишировать сие событие, так как мать ее, во-первых, была ему не ровня, а во-вторых, состояла в законном браке.

Эта история очень подробно приводится в книге «Неизвестные страницы биографии Н. М. Пржевальского», написанной бывшей заведующей Домом-музеем путешественника Е. П. Гавриленковой. Наверное, мало кто мог бы похвастаться более глубоким знанием подробностей его биографии, чем исследовательница, практически посвятившая ему свою жизнь. В ее книге приводятся многие редкие факты, а также некоторые открытия и исследования (например, находка метрической книги с записью о его рождении, нахождение кладбища, где был похоронен отец Пржевальского и т. п.). Так вот, и Е. П. Гавриленкова, и сегодняшняя заведующая Домом-музеем И. А. Майорова, с которой мне довелось поговорить на эту тему во время посещения Дома-музея Пржевальского, убеждены в ярко выраженном фамильном сходстве Марфы Мельниковой, считавшей себя его незаконнорожденной дочерью, с матерью Пржевальского и его сестрой. Дочь Марфы Мельниковой Галина Ивановна Бацева, судя по снимку, приведенному в книге Е. П. Гавриленковой, на которой она снята вместе с профессором Д. И. Погуляевым и личным секретарем П. К. Козлова Б. Б. Овчинниковым (1964), встречалась и общалась с людьми, глубоко погруженными в жизнь Николая Михайловича и вряд ли готовыми принять на веру историю самозванки.

Дневник Марфы Мельниковой «Воспоминания моей матери» состоит из записанных дочерью рассказов Ксении Мельниковой о Пржевальском. Записи производились с 1952 по 1954 год, когда Марфе было уже больше 60 лет и она тяжело болела. В 1954 году она отпечатала собранный материал и отослала его в Географическое общество. Е. П. Гавриленкова сопоставляет события, описанные в дневнике, с прочими фактами жизни путешественника и приходит к выводу, что совпадают детали, о которых мог знать только человек, действительно знавший Пржевальского и находившийся в этом месте в это время: начиная со времени его приезда в Слободу и заканчивая историей о крестике, который дала ему мать перед отъездом из отчего дома.

Согласно дневнику, в котором Марфа записала воспоминания своей матери Ксении Мельниковой, та познакомилась с Пржевальским в доме своего мужа Кирилла Григорьевича Мельникова, с которым Пржевальский вместе охотился вскоре после своего переезда в Слободу в 1882 году. Сама Марфа узнала о тайне своего рождения в 1908 году, только после смерти мужа Ксении Мельниковой. Она горько оплакивала того, кого считала отцом, и в этот момент мать сказала ей, что он не родной ей отец. Услышав, что ее отец — Пржевальский, Марфа заявила, что ненавидит его «за позор». Так что вначале история матери у Марфы вызвала отторжение, но позже она начала записывать ее рассказы. Однако только когда ей самой пошел седьмой десяток и она стала болеть, решилась предать огласке свои записи, хотя мать и просила ее унести эту тайну с собой в могилу.

История, рассказанная Ксенией Мельниковой своей дочери, такова. Она вышла замуж в шестнадцать лет, первый раз увидев мужа только перед венчанием. Был он хилый и некрасивый, но честный, разумный и добрый человек, только очень сдержанный — поцеловал жену дважды за всю жизнь. Со временем он стал отличным мастером-краснодеревщиком и делал шкафы на заказ. Летом он работал в богатых домах, а зимой — дома. Любил охоту — через это увлечение и познакомился с Пржевальским.

Ксения была красивой женщиной — плотной, черноволосой, довольно высокой. Большие голубые глаза в пушистых ресницах, ямочки на щеках. Серьезная. (Может, и не было прямого сходства, но по этому описанию типаж совпадает с типажом матери Пржевальского, а сам он также был темноволос и голубоглаз.)

Пржевальский появился в Боровском летом 1882 года, после своего возвращения из третьей экспедиции. Вместе с другими боровскими, Кирилл Григорьевич встретил Пржевальского во время охоты и пригласил переждать дождь.

«— Входит в хату Кирилл, а за ним высокий мужчина в охотничьей куртке, горбоносый, усы густые, глядит ласково, глаза у него голубые», — так описывает Ксения их первую встречу[164].

Вскоре мужчины встретились снова; Пржевальский остался в семье нового знакомого с ночевкой и привел с собой Пыльцова. Потом он стал часто останавливаться в доме Мельниковых в ночь перед охотой — ему нравилась атмосфера, нравилась резная мебель, сделанная руками Кирилла и забота хозяйки, хоть и излишняя, на его взгляд, — несмотря на предложение постелить ему белье, знаменитый путешественник спал на лавке на своей куртке, подложив под голову патронташ. Стоило хозяйке набрать полевых цветов и поставить их в вазу, как Николай Михайлович мог перечислить название каждого из них. Как-то раз хозяйка вернулась с деревенской свадьбы и застала дорогого гостя. Вышла вместе с ним полить ему воды на руки — и он ее поцеловал. Будучи замужем, женщина пришла в смятение и выбежала вон. Наутро Николай Михайлович извинился, и вскоре после этого уехал в экспедицию.

Прошло несколько лет. Летом 1886 года Ксения, отправив детей по ягоды и вернувшись во двор, вдруг встретила там Пржевальского. После первых расспросов об экспедиции он вдруг спросил, не постарел ли он. Тогда и Ксения, застеснявшись, сказала, что постарела скорее она (ей было на тот момент 28 лет, но по тем временам это считалось средним возрастом для женщины).

«— Нет, ты не постарела, но изменилась. Стала дороднее и все такая же красивая, — он обнял мать и сказал. — Прошлый раз я поступил с тобой как мальчишка-шалопай, поцеловал тебя, не сказав, что люблю тебя. А я очень тебя люблю, и ты не один раз стояла перед моими глазами там, вдали, словно царица. Я надеялся, что все в разлуке пройдет, но не прошло. Ксения, любишь ли ты меня?»[165]

И Ксения чуть слышно ответила: «Да».

Пржевальский привез ей подарок — отрез золотистого китайского шелка с вышитыми звездами. С тех пор он стал приходить к ней часто. Муж был на заработках, хата стояла на краю деревни — никто ничего не видел и не знал. Осенью Николай Михайлович уехал в Петербург и вернулся лишь весной 1887 года. Навестив Мельниковых, он услышал от хозяйки, что она беременна. Ксения просила его не приезжать, боясь показаться ему некрасивой, однако вскоре Пржевальский приехал опять. Ксения увидела, что он очень располнел. В ответ на вопрос, какие у нее новости, он услышал: «Родилась девочка». Ксения боялась, что это его не обрадует, но Николай Михайлович, казалось, был рад. Он пытался дать Ксении денег, но она не могла их принять без объяснения, откуда они у нее взялись.

Время шло. Наступила зима 1888 года Пржевальский также часто бывал у Мельниковых. Однако уже к весне он должен был покинуть Смоленщину и отравиться в новую экспедицию. «Это будет мое последнее путешествие», — говорил он Ксении. Им предстояла еще одна встреча в июле, где Пржевальский провел день с уже годовалой дочерью, и последняя — летом 1888 года, в пору сенокоса. Встреча вышла печальной. Ксению мучил стыд за свой грех, деньги, которые ей предлагал Пржевальский, она не взяла. Попросила уйти, не оглядываясь. Так он и сделал.

После этого Ксения заболела, начала слабеть, у нее обнаружили желтуху. Через несколько месяев Кирилл Григорьевич попросил сестру Пржевальского, Александру Ивановну Пыльцову, найти для жены лекарство. Барыня приехала сама и Ксения увидела, что она в глубоком трауре. На вопрос, по кому траур, Александра Ивановна ответила, что погиб ее брат. Ксения потеряла сознание…

Е. П. Гавриленкова пишет: «Все рассказанное в „Воспоминаниях“ связано непосредственно с Пржевальским и к его облику добавляет немало деталей. Они важны и интересны безотносительно того, был ли Николай Михайлович в интимных отношениях с ее матерью или нет. Судя по тому, как правдивы и искренни все другие описания, хочется верить, что и сердечная тайна изложена так же правдиво».

«Какая искренность! Трудно придумать даже очень талантливому писателю то, что написано о пережитом. Это, несомненно, правда. Так оно и было!» — сказал об этой истории известный поэт и писатель Н. И. Рыленков (из письма профессора Д. И. Могулева Марфе Мельниковой, 1964 год)[166].

Но сомнения все-таки возникают — жизнь великого путешественника изучена очень хорошо, его окружали толпы людей, многие из которых с удовольствием делились известными им подробностями, а тут вдруг полное молчание. Слишком много самозванцев знает история…

События дневника «Воспоминания моей матери» Марфы Мельниковой изложены одним человеком — Марфой Мельниковой с рассказов ее матери, и женщины могут выдавать желаемое за действительное, ведь проверить их теперь сложно.

Николай Михайлович был очень щедрым человеком. Умирая, он сделал ясные и точные распоряжения о своем наследстве, упомянув всех близких ему людей, даже слуг. Но почему тогда не передал ничего дочери, если она была и была ему дорога?

Быть может, потому что умирал в окружении слишком многих, чтобы упоминать о ребенке, рожденном в адюльтере и навлекать позор на голову возлюбленной и ее мужа? Может, потому, что действительно между ними произошел разлад или было дано некое обещание — если уж Ксения Мельникова прожила всю жизнь с законным мужем до самой его смерти и умоляла дочь унести тайну с собой в могилу? А может, потому, что просто не успел — обнадеженный доктором, он хотел «еще многое передать» на следующий день и послать кому-то телеграммы. Но завтра для него уже не наступило…

Что ж, если потомки Марфы Мельниковой решатся сделать анализ ДНК, это решит вопрос так же однозначно, как и в предыдущем случае.

Изучением рода Пржевальских также занимаются профессор Н. М. Пржевальский и профессор В. Б. Титов, состоящий в 13-м поколении Пржевальских. Этот великий род достоин многих книг. Вот несколько фраз о нем В. Б. Титова: «Генеалогическое древо, которое мне удалось восстановить, образуют почти 500 имен 15 поколений. Все мужчины находились на воинской службе. Многие имели высокие звания и чины. Кроме Николая Михайловича, генеральские звания носили его родной брат Евгений Михайлович, дядя Алексей Кузьмич и двоюродные братья Владимир Алексеевич и Михаил Алексеевич… Удивительна судьба последнего генерала Пржевальского, Михаила Алексеевича, которого современники называли не иначе как „генерал суворовской школы“, тоже причастного к „восточному вопросу“, но уже в начале ХХ века… Командуя 2-м Туркестанским армейским корпусом, он сыграл решающую роль при взятии Эрзурумской крепости в 1916 году».

Я надеюсь, что и эта книга станет скромным вкладом в общее дело — продлить память о великом русском первооткрывателе и вдохновить потомков на тот же уровень свершений.

Основные даты жизни и деятельности Н. М. Пржевальского

1839, 31 марта — Николай Михайлович Пржевальский родился в селе Кимборово Смоленской губернии.

1855, 11 сентября — по окончании Смоленской гимназии поступил на военную службу.

1856, 24 ноября — произведен в прапорщики.

1859 — получив офицерское звание, перевелся в 28-й пехотный Полоцкий полк.

1861 — поступил в Академию Генерального штаба.

1863, май — окончил Академию.

Июль — произведен в поручики.

1864, 5 февраля — избран действительным членом Русского географического общества (за сочинение «Военно-статистическое обозрение Приамурского края»).

Декабрь — стал преподавателем истории и географии в Варшавском юнкерском училище.

1866, 17 ноября — причислен к Генеральному штабу и командирован в Восточную Сибирь.

1867, 26 мая — выехал из Иркутска в уссурийское путешествие.

1869, начало октября — вернулся в Иркутск.

30 декабря — получил первую награду — малую серебряную медаль Русского географического общества.

1870, январь — приехал в Петербург, где научные результаты его уссурийской экспедиции были высоко оценены Русским географическим обществом и Академией наук.

Август — издана книга «Путешествие в Уссурийском крае».

17 ноября — отправился из Кяхты в свое первое путешествие по Центральной Азии.

1871, 25 февраля — выступил из Пекина.

Март — июль — исследует юго-восточную окраину пустыни Гоби.

Июль — октябрь — исследует горы Ордос и Алашань.

1872, начало января — возвращается в Пекин.

Март — октябрь — вторично пересекает юго-восточную окраину Гоби и Алашань, исследует горы Наньшань и достигает западного берега озера Кукунор, открыв горные хребты Южно- и Северо-Тэтунгский.

1872, ноябрь — 1873, январь — через Северный Тибет достигает верховьев Голубой реки, открыв горные хребты Южно-Кукунорский, Бурхан-Будда, Шуга, Баян-Хара.

1873, август — сентябрь — проходит через Гоби путь до Урги (ныне Улан-Батор).

19 сентября — возвращение в Кяхту. Окончание первого путешествия по Центральной Азии.

1874, начало января — прибыл в Петербург.

4 февраля — на торжественном общем собрании Русского географического общества прочел доклад о результатах своего первого путешествия в Центральную Азию.

1875, начало января — получил Константиновскую медаль Русского географического общества за географические и естественно-научные открытия в Центральной Азии.

8 января — издана книга Пржевальского «Монголия и страна тангутов» — описание его первого путешествия в Центральную Азию.

1876, 12 августа — выступил из Кульджи во второе путешествие по Центральной Азии.

Декабрь — открыл горный хребет Алтын-Таг.

1877, начало февраля — открыл озеро Лобнор.

Конец ноября — прибыл на Зайсанский пост. Окончание второго путешествия по Центральной Азии.

1878, 23 мая — прибыл в Петербург.

Сентябрь — издан отчет о втором путешествии Пржевальского в Центральную Азию под названием «От Кульджи за Тянь-Шань и на Лобнор».

Ноябрь — избран почетным членом Академии наук.

1879, 21 марта — выступил из Зайсана в третье путешествие по Центральной Азии.

Первая половина мая — открыл в Джунгарской пустыне дикую лошадь Пржевальского.

Июль — открыл хребты Гумбольдта и Риттера.

Сентябрь — октябрь — открыл хребет Марко Поло, хребты Куку-Шили и Дум-Буре.

7 ноября — перевалил через хребет Таила.

14 ноября — остановился у подножия горы Бумза у границ Тибета.

2–3 декабря — переговоры с посольством далай-ламы.

1880, январь — возвращение в Цайдам.

Февраль — август — исследует южный берег озера Кукунор, верховья Желтой реки (Хуанхэ) и горы Наньшань.

Сентябрь — ноябрь — вторично проходит путь до Урги через Алашань и «средину Гоби».

29 октября — прибытие в Кяхту. Окончание третьего путешествия по Центральной Азии.

3 декабря — избран почетным членом Русского географического общества.

1881, 7 января — приехал в Петербург, где был торжественно встречен на вокзале учеными, литераторами, членами Русского географического общества во главе с его вице президентом П. П. Семеновым.

14 января — Русское географическое общество приветствует Пржевальского на торжественном собрании.

15 марта — в Академии наук открылась выставка коллекций Пржевальского.

1883 — издана книга Пржевальского «Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки» — описание его третьего путешествия в Центральную Азию.

21 октября — выступил из Кяхты в четвертое путешествие по Центральной Азии.

1883, 8 ноября — 1884, 3 января — в третий раз прошел путь от Урги до Тибетского плоскогорья «срединою Гоби».

1884, 17 мая — открыл истоки реки Хуанхэ.

10–13 июля — открыл в верхнем течении Хуанхэ озеро Экспедиции и озеро Русское, а также реку Разбойничью.

26 августа — 13 октября — пересек Южный и Западный Цайдам до озера Гас.

Середина ноября — послал на поиски прохода к Лобнору через Алтын-таг казака Д. Иринчинова, который и нашел этот проход.

Конец ноября — начало декабря — открыл хребты Безыменный, Чамен-таг, Московский, Цайдамский, Колумба, Загадочный (Пржевальского), озеро Незамерзающее.

1885, январь — прошел из Цайдама на Лобнор новым путем.

20 марта — 16 октября — пересек пустыни Восточного Туркестана от Лобнора до Аксу, открыв по пути хребты Русский и Кэрийский.

29 октября — выступил из Кяхты в четвертое путешествие по Центральной Азии.

1886, середина января — в третий раз прошел путь от Урги до Диньюаньина «срединою Гоби».

22 января — пройдя через перевал Бедель, возвратился из четвертого путешествия по Центральной Азии. Получил звание генерал-майора.

29 декабря — прибыл в Петербург.

1887, 2 февраля — открытие выставки коллекций Пржевальского в Академии наук.

Февраль — постановлением Русского географического общества открытый Пржевальским хребет Загадочный переименован в хребет Пржевальского.

1888, август — издана книга «От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лобнор по бассейну Тарима» — описание четвертого путешествия по Центральной Азии.

18 августа — выступил в пятую экспедицию в Тибет.

4 октября — во время охоты в долине реки Кара-Балта, выпив речной воды, заболел брюшным тифом.

20 октября — умер в городе Каракол (позже Пржевальск).

Краткая библиография

Книги Н. М. Пржевальского

Пржевальский Н. М. Воспоминания охотника // Журнал охоты и коннозаводства. 1862. № 6–8.

Пржевальский Н. М. Автобиография // Русская старина. 1888. № 11.

Пржевальский Н. М. Путешествие в Уссурийском крае. СПб., 1870.

Пржевальский Н. М. Монголия и страна тангутов. Т. 1–2. СПб., 1875–1876.

Пржевальский Н. М. От Кульджи за Тянь-Шань и на Лобнор. СПб., 1877.

Пржевальский Н. М. Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки: 3-е путешествие в Центр. Азии. СПб., 1883.

Пржевальский Н. М. Четвертое путешествие в Центральной Азии. СПб., 1888.

Пржевальский Н. М. Зимняя экскурсия из урочища Гас. СПб., 1888.

Пржевальский Н. М. Автобиографический рассказ // Известия РГО. Т. 72. Вып. 4–5. 1940. С. 478.

Литература о Н. М. Пржевальском

Басханов М. К. Посланники Цаган-хана: Н. М. Пржевальский, его ученики и последователи в Центральной Азии (1870–1909). СПб., 2023.

Гавриленков В. М. Русский путешественник Н. М. Пржевальский. М., 1974.

Гавриленкова Е. П. Неизвестные страницы биографии Н. М. Пржевальского. Смоленск, 1999.

Дубровин Н. Ф. Н. М. Пржевальский. Биографический очерк. СПб., 1890.

Зеленин А. В. Путешествия Н. М. Пржевальского. Т. 1–2. СПб., 1901.

Козлов И. В. Жизнь и деятельность Н. М. Пржевальского, первого исследователя природы Центральной Азии. М., 1985.

Козлов П. К. Великий русский путешественник Н. М. Пржевальский. JL, 1929.

Лялина М. А. Путешествия Н. М. Пржевальского в Восточной и Центральной Азии. СПб., 1891.

Памяти Николая Михайловича Пржевальского. СПб., 1889.

Семенов П. П. Период экспедиций Н. М. Пржевальского. В кн.: История полувековой деятельности Русского географического общества. 1845–1895. Т. II. СПб., 1896.

Сумароков Л. И., Сумарокова О. Л. Евразийские хроники Н. М. Пржевальского. Бишкек, 2019.

Филиппов А. Какие легенды связаны с путешественником Пржевальским? // Российская газета. 2019. 9 апреля.

Хмельницкий С. И. Николай Михайлович Пржевальский. М., 1950 (серия «ЖЗЛ»).

Энгельгардт М. А. Николай Пржевальский. Его жизнь и путешествия. Биографический очерк. СПб., 1891 (серия «ЖЗЛ»).

Над книгой работали

16+

Редактор В. В. Эрлихман

Художественный редактор Н. С. Штефан

Технический редактор М. П. Качурина

Корректор Е. Ю. Толкачева

Издательство АО «Молодая гвардия»

http://gvardiya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Гавриленкова Е. П. Неизвестные страницы биографии Н. М. Пржевальского. Смоленск, 1999.

2

Дубровин Н. Ф. Н. М. Пржевальский. Биографический очерк. СПб., 1890.

3

http://przevalski-mir.ru/times/works-and-films/detail.php?ELEMENT_ID=289

4

Зеленин А. В. Путешествия Н. М. Пржевальского. Т. 1. СПб., 1901. С. 14.

5

Энгельгардт М. А. Николай Пржевальский. Его жизнь и путешествия. Биографический очерк. СПб., 1891. С. (?).

6

https://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/literature/ocherki/808454.html

7

Энгельгардт М. А. Указ. соч. С. 6–7.

8

Начальная алгебра Е. Пржевальского, штатного препод. 3-го Александровск. воен. училища. Ч. 1–2. М., 1867.

9

Энгельгардт М. А. Указ. соч. С. 8–10.

10

Пржевальский Н. М. Воспоминания охотника // Журнал охоты и коннозаводства. 1862. № 6–8.

11

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 24.

12

Пржевальский Н. М. Воспоминания охотника.

13

Энгельгардт М. А. Указ. соч. С. 12.

14

Энгельгардт М. А. Указ. соч. С. 13.

15

https://www.rgo.ru/ru/obshchestvo/istoriya

16

Энгельгардт М. А. Указ. соч. С. 14.

17

Энгельгардт М. А. Указ. соч. С. 17.

18

Энгельгардт М. А. Указ. соч. С. 18–20.

19

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 14.

20

Из речи П. П. Семенова-Тян-Шанского 9 ноября 1888 г. См.: Памяти Николая Михайловича Пржевальского. СПб., 1889. С. 7.

21

Из письма И. Л. Фатееву.

22

Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лобнор по бассейну Тарима. СПб., 1888. С. (?).

23

Пржевальский Н. М. Путешествие в Уссурийском крае. СПб., 1870. С. 45

24

Пржевальский Н. М. Путешествие в Уссурийском крае. СПб., 1870. Далее в этой главе цитируется данное сочинение, если не указано иное.

25

Пржевальский делает эту запись, основываясь на авторитете исследователей Гумбольдта и Риттера. Однако уже в те времена неточность была исправлена, и этот хребет стал известен под принятым сегодня названием Дуссе-Алинь.

26

Тунгусо-маньчжурские народности, родственные эвенкам и позже слившиеся с ними (орочоны в настоящее время еще проживают в Китае).

27

Максимович Карл Иванович (1827–1891), русский ботаник и путешественник. В 1853 году совершил путешествие вокруг света. Написал ряд сочинений по флоре Восточной Сибири и был первым русским ученым, посетившим эти места.

28

Здесь и далее в этой главе, если не указано иное, цитируется книга Н. М. Пржевальского «Путешествие в Уссурийском крае» (СПб., 1870).

29

Здесь и далее в этой главе, если не указано иное, цитируется книга Н. М. Пржевальского «Путешествие в Уссурийском крае» (СПб., 1870).

30

Слово «таза», как объясняли Пржевальскому манзы, «есть местная переделка китайского названия „юпи-да-цзы“, что значит в буквальном переводе „рыбокожие инородцы“. Этим именем китайская география издавна называет обитателей Восточной Маньчжурии, употребляющих для обуви и одежды выделанные шкуры рыб». Современное название этой народности — удэгейцы.

31

Слово «хэ» по китайски значит «вода, река» и часто присоединяется к названиям рек.

32

Современное название этой народности — нанайцы.

33

Хунхузы (кит. «краснобородый») — члены организованных китайских банд, действовавших в Северо-Восточном Китае (Маньчжурии), а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во второй половине XIX — первой половине XX веков.

34

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 78.

35

Из воспоминаний генерала Клевецкого. См. Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 85.

36

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 87.

37

Здесь и далее в этой главе цитируется книга Н. М. Пржевальского «Монголия и страна тангутов» (СПб., 1876).

38

Урга (по-монгольски «ставка», также называлась «Их-хурэ» — «Великий монастырь») — ныне столица Монголии Улан-Батор.

39

Баньциньэрдэни обитает не в Лассе, а в монастыре Чжесилумбо (прим. Н. М. Пржевальского). Имеется в виду панчен-лама — второе лицо в ламаистской иерархии, проживавший во времена независимости Тибета в монастыре Ташилунпо.

40

Так город называется и сейчас. В переводе с китайского это название означает «Врата семьи Чжан».

41

Это название тоже сохранилось, но в настоящее время город стал частью мегаполиса Ухань.

42

Пустынное плато в Северном Китае. С севера, запада и востока пустыню окаймляет изгиб реки Хуанхэ. На юге переходит в Лессовое плато. Наибольшая высота 2535 м.

43

Второе по размерам бессточное горное соленое озеро Центральной Азии после озера Иссык-Куль. Расположено в провинции Цинхай на западе Китая.

44

Озеро на плоскогорье Барга в автономном районе Внутренняя Монголия. Одно из крупнейших озер Китая площадью около 2000 км².

45

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 94.

46

Ныне Даланнор (кит. Дуолунь) — административный центр округа Дуолунь автономного района Внутренняя Монголия. Его название по-монгольски означает «Семь озер».

47

Здесь и далее в этой главе цитируется книга Н. М. Пржевальского «Монголия и страна тангутов» (СПб., 1876).

48

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 121.

49

Гэгэн — титул, присваиваемый в Монголии высшим духовным лицам.

50

Пустыня в Центральной Азии, составная часть пустыни Гоби. Ограничена горами Наньшань на юго-западе, рекой Хуанхэ на юго-востоке; на севере, в районе монголо-китайской границы, переходит в Монгольскую Гоби.

51

Диньюаньин (по-монгольски Баян-Хото) сегодня является центром аймака Алашань автономного района Внутренняя Монголия. Пржевальский называет его «главным городом» Алашаня.

52

Здесь и далее, если не указано иное, цитируется книга Н. М. Пржевальского «Монголия и страна тангутов» (СПб., 1876).

53

Тангуты — родственный тибетцам народ, создавший в Х веке в Северном Китае могущественное государство, уничтоженное Чингисханом. Их остатки были ассимилированы монголами и тибетцами, но вплоть до XX века тангутами называлось кочевое население области Амдо (ныне провинция Цинхай).

54

Город Синин расположен на восточной окраине Цинхайско-Тибетского плато, на берегу реки Хуаншуй — притока Хуанхэ.

55

Куку-Хото (кит. Гуйхуачэн) — город в северокитайской провинции Шаньси.

56

Под названием Тэтунг, в современной транскрипции Датун, известно два города. Один из них, Бэй-Датун (Северный Датун) действительно расположен в среднем течении реки Датун, второй же лежит километрах в пятидесяти южнее, на левом притоке реки Сининхэ, у устья которого стоит город Синин.

57

Дзасак (владетельный князь) — титул правителя хошуна в Монголии во времена Цинской империи (1696–1911).

58

Лан, или лян — китайская счетно-денежная единица, слиток серебра весом 37 граммов.

59

Здесь и далее в этой главе, если не указано иное, цитируется книга Н. М. Пржевальского «Монголия и страна тангутов» (СПб., 1876).

60

Затуран — сибирское название тибетского чая, приготовленного с мукой, жиром, солью и молоком.

61

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 187.

62

Письмо И. Л. Фатееву от 28 января 1875 г.

63

Пржевальский в своих записках почему-то неправильно пишет его фамилию как Повало-Швыйковский — возможно, в то время это был равнозначный вариант.

64

Великий князь родился в 1827 году, то есть в это время ему было 49 лет.

65

Кульджа, или Инин — город в Синьцзян-Уйгурском автономном районе на северном берегу реки Или, в 100 км к востоку от границы Китая с Казахстаном.

66

Ныне высохшее бессточное озеро на территории Синьцзян-Уйгурского автономного района, на высоте около 780 метров выше уровня моря.

67

Сартами до революции 1917 года называли оседлое население Средней Азии — часть узбеков, уйгуров и равнинных таджиков.

68

Пржевальский Н. М. От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-Нор. СПб., 1878. Здесь и далее в этой главе цитируется это издание, если не указано иное.

69

Мусульманское оседлое население, жившее в оазисах вокруг Таримского бассейна в современном Синьцзяне. Позже вошли в состав уйгуров.

70

Одна из двух рек, наряду с Текесом составляющих реку Или.

71

Ныне городской уезд в Баян-Гол-Монгольском автономном округе Синьцзян-Уйгурского автономного района.

72

Письмо генералу Кауфману от 1 ноября 1876 года.

73

Таримская, или Кашгарская равнина — бессточная область площадью 906 500 км², расположенная на северо-западе Китая. Окружена горными хребтами Тянь-Шань на севере, Памиром на западе, Куньлунь на юге. Является самым крупным бассейновым ландшафтом Центральной Азии.

74

Река Уген-Дарья, описанная Пржевальским, позднее идентифицирована как рукав Тарима.

75

Вероятно, имеется в виду тополь пустынный (Populus euphratica).

76

Лох узколистный (Elaeagnus angustifolia) — кустарник со съедобными ягодами.

77

Ойраты, или джунгары — союз западномонгольских племен, создавший в XVII веке могущественное ханство в Восточном Туркестане. В ходе китайского завоевания в 1755–1757 годах ойраты были почти истреблены, остатки их откочевали далеко на запад, в междуречье Волги и Дона, где стали известны под именем калмыков.

78

Хотан — древний город на юго-западе Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР, южнее пустыни Такла-Макан. По преданию, еще в V веке китайская царевна, выданная замуж за хотанского князя, тайком вывезла из Поднебесной в своей пышной прическе коконы тутового шелкопряда. Таким образом, Хотан стал первым центром шелководства за пределами Китая; именно отсюда секрет его производства просочился в Персию и Византию.

79

Черчен (кит. Цемо) — поселок на юге Синьцзян-Уйгурского автономного района на реке Черчен. В древности — центр царства Цемо, упомянутого в китайских династических историях.

80

Керия (кит. Юйтянь) — поселок в округе Хотан Синьцзян-Уйгурского автономного района. В древности — центр самостоятельного царства.

81

Речь идет о городе Шаньшань (Крорайна) — центре древнего царства Лоулань (Шаньшань) в Синьцзян-Уйгурском автономном районе, рядом с озером Лобнор.

82

В старообрядческих преданиях — легендарная страна к востоку от России, где во всей полноте сохранилось «древлеправославное» (дораскольное) священство, где царят мир и справедливость.

83

Горный хребет в Центральной Азии, северо-западный отрог горной системы Куньлунь. Располагается на западе Китая, формирует естественную границу Тибетского плато с Синьцзян-Уйгурским автономным районом и пустыней Гоби. Хребет проходит к югу от Лобнора и Дуньхуана, отделяя Таримскую впадину от Цайдамской котловины.

84

Пржевальский Н. М. От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-Нор. СПб., 1878. Здесь и далее в этой главе цитируется это сочинение, если не указано иное.

85

Письмо генералу Кауфману 15 мая 1877 года.

86

Рифтовое озеро на северо-западе Китая возле границы с Казахстаном, вблизи южного входа в Джунгарские ворота. Является центром бассейна Джунгарской равнины, имеет площадь более 1 тыс. км².

87

Джунгария (от монг. «зунгар» — «левая рука») — географическая и историческая область в Северном Синьцзяне на северо-западе Китая. Регион с преимущественно полупустынным и степным ландшафтом.

88

Усу, или Шихо — город в округе Чугучак Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР.

89

Правильнее Богдо-Ула — самая высокая вершина хребта Богдо-Ула в Восточном Тянь-Шане. Высота — 5445 м. Пик находится в западной части хребта, недалеко от города Урумчи.

90

Город Гучен в прошлом был важным торговым центром на Великом шелковом пути. Во времена империи Хань здесь располагалось княжество Чэши-Хоучэн. В 1773 году здесь была построена крепость Цзиннин. В настоящее время город заброшен.

91

Округ Хами расположен в восточной части Синьцзяна, на границе с Монголией и провинцией Ганьсу, занимает площадь более 140,7 тыс. км^2. Значительную часть округа занимают пустыня Хами, Хамийская впадина и горы Тянь-Шань. Имеет древню и богатую историю, посещался Марко Поло.

92

Зайсан — город в современном Казахстане, административный центр Зайсанского района Восточно-Казахстанской области. Во времена Пржевальского являлся частью Российской империи.

93

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 287.

94

Пржевальский упоминает об этом в письме М. А. Пыльцову 2 июня 1878 года. Предисловие к английскому изданию было написано сэром Дугласом Форсайтом, бывшим начальником английской экспедиции в Кашгар.

95

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 296.

96

Пржевальский Н. М. Третье путешествие в Центральной Азии. СПб., 1883. Здесь и далее в этой главе цитируется данное издание, если не указано иное.

97

Урунгу, или на монгольском Булган-Гол («соболья река») — река в Монголии и Китае.

98

Горный хребет на границе Восточно-Казахстанской области Казахстана и Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая. Относится к горной стране Саур-Тарбагатай, где является вторым составным компонентом, первый — горы Тарбагатай.

99

Чингиль серебристый — листопадный солеустойчивый и засухоустойчивый колючий кустарник.

100

Ныне Цитай — уезд в Чанцзи-Хуэйском автономном округе Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР. В прошлом здесь находился город Гучен.

101

Ныне поселок, расположенный на северном склоне Тянь-Шаня в Синьцзян-Уйгурском автономном районе.

102

Гашун-Нор (кит. Цзюйяньхай) — бессточное солоноватое озеро на севере Китая возле границы с Монголией.

103

Пржевальский Н. М. Третье путешествие в Центральной Азии. СПб., 1883. Здесь и далее в этой главе цитируется это издание, если не указано иное.

104

Куньлунь (устар. Кунь-Лунь) — одна из крупнейших горных систем Азиатского материка, расположена в Китае. Куньлунь простирается от Памира на западе до Сино-Тибетских гор на востоке, окаймляя Тибет с севера. Длина горной системы — более 3000 км, ширина — от 150 км на западе до 600 км на востоке. Высшие точки: Улугмузтаг (7723 м) в центре и Конгур (7719 м) в западной части. Куньлунь является северной границей Тибетского нагорья. В центральной части гор расположен хребет Аркатаг (Пржевальского), далее на восток — хребет Бокалыктаг.

105

Дуньхуан — оазис и город в городском округе Цзюцюань провинции Ганьсу, в древности служивший воротами в Китай на Великом шелковом пути. Основан в 121 году до н. э., долгое время был форпостом китайской цивилизации в Центральной Азии. После монгольского завоевания был заброшен, возрожден в 1725 году под названием Шачжоу. Стал знаменит благодаря находке рядом с ним знаменитой «Пещеры тысячи будд» (Цяньфодун).

106

Наньшань — горная система в Китае, расположенная между Цайдамской котловиной на юге и пустыней Алашань на севере.

107

Пржевальский Н. М. Третье путешествие в Центральной Азии. СПб., 1883. Здесь и далее в этой главе цитируется данное сочинение, если не указано иное.

108

Пещеры Могао (кит. «невысокий»), или Цяньфодун («Пещера тысячи Будд») — буддийский пещерный храмовый комплекс, воздвигнутый в 353–366 годах н. э. в 25 км от оазиса Дуньхуан. Объединяет 492 святилищ, которые украшались фресками и скульптурами на протяжении целого тысячелетия (IV–XIV вв.). Могао, наряду с Пещерой тысячи будд в Безеклике, — один из самых ранних буддийских храмов Китая. Его возникновение на восточной кромке пустыни Такла-Макан неслучайно: здесь проходили караваны с шелком, вместе с которыми буддийские учения проникали в Китай. В настоящее время пещеры привлекают туристов со всего мира.

109

Улан-Дабан (хребет Гумбольдта) — горный хребет в Китае, в системе Наньшань. Назван в 1880 году Н. М. Пржевальским в честь барона Александра фон Гумбольдта — немецкого географа, натуралиста и путешественника, почетного члена Петербургской Академии наук, одного из основателей географии как самостоятельной науки.

110

Дакэн-Дабан (хребет Риттера) — горный хребет в Китае, в западной части системы Наньшань. Расположен между хребтом Улан-Дабан на северо-востоке и Тэргун-Дабан на юго-западе. Н. М. Пржевальский открыл его в 1879 году и назвал в честь немецкого географа Карла Риттера, почетного члена Петербургской АН.

111

Хошун — старинная монгольская административная единица, владение феодального князя. Ныне — административно-территориальная единица в автономном районе Внутренняя Монголия КНР. По своему статусу соответствует уезду.

112

Этот термин Пржевальский записал в форме «хырма», но правильная его монгольская форма «хэрым» — крепость, крепостная или городская стена. Великая Китайская стена монголами называется так же, а первые русские путешественники еще в начале XVII века записали данное слово в форме «крым». Возможно, с этим связано рождение географического названия «Крым».

113

Пржевальский Н. М. Третье путешествие в Центральной Азии. СПб., 1883. Здесь и далее в этой главе цитируется данное издание, если не указано иное.

114

Кукушили — горный хребет в Китае, в северной части Тибетского нагорья. Южная часть системы Куньлуня.

115

Тибетский бурый медведь, или медведь-пищухоед (лат. Ursus arctos pruinosus) — подвид бурого медведя, обитающий на востоке Тибетского плато.

116

Тангла — широкий горный перевал на хребте Тангла в Китае. Высота над уровнем моря превышает 5000 м.

117

Для верхнего течения реки Янцзы по сей день существуют специальные названия. Так, в Сычуани и Юньнани, выше слияния с Миньцзяном (у города Ибинь) река известна как Цзиньшацзян, то есть «река золотого песка»; выше, в провинции Цинхай как Тунтяньхэ или «река, проходящая через небо», а в самых верховьях, в горах Тангла на юго-западе Цинхая, как Тотохэ либо Улан-Мурэн (оба названия монгольского происхождения и означают «красная река»). По-тибетски Тунтяньхэ зовется Джичу (Ды-чу у Пржевальского). Источники XIX века часто использовали для Тотохэ название Мур-Усу.

118

Еграи — кочевое северотибетское племя, родственное древней народности тангутов.

119

Пржевальский Н. М. Третье путешествие в Центральной Азии. СПб., 1883. Здесь и далее в этой главе цитируется данное издание, если не указано иное.

120

Датун — город в северной части провинции Шаньси, на лессовом нагорье (высота 1090 м) у заставы Великой Китайской стены.

121

Прибор для измерения влажности.

122

Сейчас в восстановленном доме в поселке Пржевальское располагается дом-музей Н. М. Пржевальского, где собрана его библиотека, личные вещи и множество других экспонатов. См. https://www.smolensk-museum.ru/catalog/dom-muzey_przhevalskogo/

123

Цитируется по книге Е. П. Гавриленковой «Неизвестные страницы биографии Н. М. Пржевальского» (Смоленск, 1999).

124

На русском военном жаргоне XIX века «монтер» — выскочка, человек, живущий не по средствам.

125

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 376.

126

Точка замерзания ртути: —38,8 градусов Цельсия.

127

Здесь и далее в этой главе, если это не указано иное, цитаты приводятся по книге Н. М. Пржевальского «Четвертое путешествие в Центральной Азии. От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лобнор по бассейну Тарима» (СПб., 1888).

128

Сермун, кровавый фазан, или итагин (лат. Ithaginis cruentus) — вид птиц семейства фазановых, единственный вид рода Ithaginis. Распространен исключительно в Восточной Азии.

129

Река Балема, называемая монголами Харгын-Гол, как пишет сам Пржевальский. Вероятно, имеется в виду современная река Даотанхэ в уезде Гангца Хайбэй Тибетского автономного округа. Течет с востока на запад и впадает в расположенное у юго-восточной оконечности озера Кукунор небольшое озерцо Цого.

130

Энгельгардт М. А. Указ. соч. С. 54.

131

Циньлин, по-монгольски Баян-Хара — горный хребет в Китае, восточное продолжение хребта Куньлунь. Тянется с запада на восток на 1000 км от юго-запада провинции Ганьсу в провинции Шэньси и Хэнань. Самая высокая точка — гора Тайбайшань (высота 3767 м). Кроме того, вершиной хребта является одна из священных гор даосизма — Хуашань. По хребту проходит водораздел бассейнов главных рек Китая — Хуанхэ и Янцзы.

132

Сарлог, сарлык — так монголы и русские часто называли яков.

133

Джарин-Нор, или Гьяринг-Цо — проточное озеро в горах Куньлунь на северо-западе Китая. Располагается на территории провинции Цинхай, пересекает верхнее течение реки Хуанхэ, соединяющее его с озером Орин-Нур. Джарин-Нор располагается на высоте около 4200 м над уровнем моря в болотистой котловине между хребтами Буциншань и Баян-Хара-Ула.

134

Орин-Нор, или озеро Русское — озеро в провинции Цинхай, на северо-востоке Тибетского нагорья. Расположено на высоте 4237 м. Длина его составляет 40 км, ширина — 30 км. Через Орин-Нор протекает река Хуанхэ.

135

Ордосская петля — излучина Хуанхэ, обходящая Ордос. Находится на территории автономного района Внутренняя Монголия.

136

Энгельгардт М. А. Указ. соч. С. 58.

137

Здесь и далее в этой главе, если это не указано иное, цитируется по книге Н. М. Пржевальского «Четвертое путешествие в Центральной Азии. От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лобнор по бассейну Тарима» (СПб., 1888).

138

Пржевальский Н. М. Зимняя экскурсия из урочища Гас. СПб., 1888.

139

Другое название — Пиазлык, по-тюркски «Луковые горы».

140

Аркатаг, или хребет Пржевальского — горный хребет в центральной части Куньлуня на территории Китая, разделяет Тибетский и Синьцзян-Уйгурский автономные районы. Длина около 650 км, наивысшая точка — гора Улугмузтаг.

141

Чонг-Карлыктаг — горная вершина высотой 7720 м в Куньлуне. Вершина нанесена на карту Пржевальским в ходе его четвертой экспедиции и названа им Шапка Мономаха. Позже установлено местное название Чонг-Карлыктаг — по-уйгурски «большая снежная гора».

142

«Си-юй-вэнь-цзянь-лу» (Описание западного края) — китайская книга о землях Восточного Туркестана, написанная манчжурским чиновником в конце XVIII века.

143

Не только бек, но и другие жители Лобнора оказались долгожителями, несмотря на суровые условия проживания. Пржевальский писал: «Одному из его советников 91 год, другому 93 года; оба они, еще вполне бодрые и совершенно здоровые. Притом последний (отец нашего проводника Эркиджана), будучи страстным охотником и рыболовом, до сих пор еще подолгу бродит в холодной весенней воде без всякой простуды. В Кара-курчине мы видели также 91-летнюю старуху».

144

На территории уже упоминавшегося царства Цемо (Черчен), как и в других поселениях Таримского бассейна, не раз находили древние мумии. В 1978 году в пустыне Такла-Макан был найден мумифицированный «черченский человек», датированный 1000 годом до н. э. Черченец был блондином со светлой кожей ростом почти два метра.

145

Здесь и далее в этой главе, если это не указано иное, цитируется по книге Н. М. Пржевальского «Четвертое путешествие в Центральной Азии. От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лобнор по бассейну Тарима» (СПб., 1888).

146

Ния — древний город, расположенный примерно в 115 км к северу от одноименного современного города на южном краю бассейна Тарима в Синьцзяне. В древности назывался Кадзута, а по-китайски — Цзинцзюэ. Когда-то Ния была крупным торговым центром в оазисе на южном ответвлении Шелкового пути в южной части пустыни Такла-Макан. В древности проезжали караваны верблюдов, доставляя товары из Китая в Среднюю Азию. Современный город Ния — административный центр округа Минфэн, поэтому его обычно называют Минфэн и обозначают так на многих картах.

147

Ния-Дарья, Улугсай-Дарья, Нияхэ — река в уезде Ния Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР, в северо-западной части страны, примерно в 790 км к юго-западу от столицы региона Урумчи. Исток реки находится на северных склонах гор Куньлунь и течет на север через южную часть пустыни Такла-Макан и заканчивается в уезде Миньфэн. Длина реки 210 км.

148

Примерно в 180 км к северу от реки Керия находится старая крепость Карадонг, в которой найдены древнейшие в мире буддийские фрески. Строение было заброшено в IV веке нашей эры.

149

Сегодня оазис Сампула известен «штанами из Сампулы» — это пара штанов, которые были найдены на ногах человека из коллективного захоронения, относящегося к последним векам до нашей эры. Штаны были изготовлены из куска гобелена, который висел на стенах дворца или другой богатой резиденции в западной части Центральной Азии, которая находилась под влиянием империи Александра Македонского.

150

Пул — медная монета в государствах Центральной Азии.

151

Кафир — неверный.

152

Перевал в горной системе Тянь-Шань, через хребет Какшаал-Тоо. Расположен на границе Кыргызстана и Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая, на высоте 4284 м над уровнем моря. Перевал находится в нескольких десятках километров от современного города Каракол, ранее входившего в состав Российской империи.

153

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 417.

154

Дубровин Н. Ф. Указ. соч. С. 419.

155

Рапорт Н. М. Пржевальского в Генеральный штаб 20 января 1886 г.

156

Параграф 58 протокола заседания общего собрания Академии наук 3 мая 1886 года.

157

Письмо к С. А. Пржевальской 3 августа 1886 года.

158

Письмо Е. С. Денисову 18 марта 1888 года.

159

По воспоминаниям П. К. Козлова.

160

Письмо Е. С. Денисову 17 августа 1888 г.

161

Долгое время Сикким был самостоятельным княжеством под управлением династии Намгьял. С 1861 года британский протекторат, с 1975 года в составе Индии.

162

Источник: http://chehov-lit.ru/chehov/public/n-m-przhevalskij.htm

163

Письмо С. А. Пржевальской 3 августа 1886 года.

164

Гавриленкова Е. П. Указ. соч. С. 112.

165

Гавриленкова Е. П. Указ. соч. С. 112.

166

Гавриленкова Е. П. Указ. соч. С. 103.

Content

Ольга Погодина
Пржевальский

Предисловие. Великий неизвестный

Часть первая. Начало пути

Глава первая. Юные годы

Глава вторая. Смена устремлений

Глава третья. Путешествие в Уссурийский край

Глава четвертая. Дорога к океану

Глава пятая. Зимняя экспедиция

Глава шестая. Озеро Ханка

Глава седьмая. Первый успех

Часть вторая. Неведомыми тропами

Глава первая. Монголия и страна тангутов

Глава вторая. Ордос

Глава третья. Озеро Кукунор

Глава четвертая. В погоне за миражом

Глава пятая. Возвращение героя

Глава шестая. От Кульджи к Лобнору

Глава седьмая. Успехи и неудачи

Глава восьмая. Прерванная экспедиция

Глава девятая. Джунгарская пустыня

Часть третья. На благо науки и России

Глава первая. От Наньшаня к Цайдаму

Глава вторая. В шаге от Лхасы

Глава третья. Весна на Хуанхэ

Глава четвертая. Гнездо для вольной птицы

Глава пятая. Русский исток китайской реки

Глава шестая. Долина ветров

Глава седьмая. Оазисы в пустыне

Глава восьмая. Бремя успеха

Глава девятая. В последний путь

Послесловие. И это всё о нем

Основные даты жизни и деятельности Н. М. Пржевальского

Краткая библиография

Книги Н. М. Пржевальского

Литература о Н. М. Пржевальском

Над книгой работали

Примечания