Николай Власов

БИСМАРК

*

© Власов Н. А., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия»,

художественное оформление, 2023

ПРЕДИСЛОВИЕ

Отто фон Бисмарк… Какие ассоциации вызывает это имя у российского читателя? «Железный канцлер», объединение Германии, решение вопросов «железом и кровью», суровый взгляд из-под густых бровей и прусская каска с торчащим вверх агрессивным острием. А еще — набор цитат из Интернета, по большей части вымышленных: «никогда не воюйте с Россией», «славяне непобедимы», «никогда столько не врут, как во время войны, после охоты и перед выборами»…

В современной России Бисмарк принадлежит к числу самых известных и узнаваемых зарубежных политиков прошлого. И на то, конечно, есть свои объективные причины. «Железный канцлер» считается самой яркой звездой на политическом небосклоне Европы второй половины XIX века. Это само по себе уже говорит о многом — выдающихся государственных деятелей в ту эпоху хватало во всех странах. В России вспомнят канцлера светлейшего князя Александра Горчакова и автора военных реформ; последнего русского генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Милютина, в Британии — четырежды занимавшего пост премьер-министра Уильяма Гладстона и непостижимого Бенджамина Дизраэли, во Франции — пламенного республиканца Леона Гамбетту, в Италии — великого объединителя страны графа Камилло ди Кавура… Однако приоритет Бисмарка не оспаривается практически никем; и современники, и потомки единодушно отдавали ему первое место среди европейских политиков своего времени.

Куда меньше единодушия в оценке характера и итогов его деятельности. В Германии до Второй мировой войны Бисмарк рассматривался как политический гений, мудрый дипломат и творец национального единства. На него призывали равняться, его государственное искусство противопоставляли ошибкам его преемников. Совершенно разные политические силы стремились, соревнуясь друг с другом, поставить образ Бисмарка себе на службу. Однако после 1945 года ситуация изменилась. Все громче стали звучать критические голоса, все чаще можно было услышать о преемственности политики «от Бисмарка к Гитлеру». «Железного канцлера» обвиняли в том, что он разрушал баланс сил в Европе, провоцировал кризисы и конфликты внутри Германии и за ее пределами, укреплял авторитарную традицию и душил ростки демократии — одним словом, бросил в почву семена, которые дали в XX веке столь зловещие всходы. В наши дни доминирует более взвешенный подход: за Бисмарком признают как несомненные заслуги, так и столь же несомненные недостатки. Его больше не считают ни героической личностью, ни виновником всех немецких бед. В целом фигура «железного канцлера» сегодня, через двести лет после его рождения, перестала быть остро актуальной для немцев.

Иначе обстоят дела в России. В нашей стране традиционно сосуществовали два образа Бисмарка. С одной стороны, он воплощение прусского духа и германского милитаризма, чуждое и враждебное. С другой — мудрый государственный деятель, неизменно выступавший за хорошие отношения с Россией. Порой Бисмарк становился чуть ли не символом российско-германского сотрудничества. Конечно же, это способствовало формированию вокруг его фигуры множества весьма живучих мифов. Так, и сегодня многие считают, что «железный канцлер» был едва ли не русофилом. В действительности Бисмарк в целом отрицательно относился к России и полностью разделял все негативные стереотипы о русских, существовавшие в те годы в Западной Европе. Он искренне считал, что славяне неспособны к упорному труду и созидательному творчеству, а могущественную империю смогли создать лишь благодаря помощи германцев.

Но о взглядах Бисмарка — интересных, порой неординарных, а местами совершенно стереотипных для человека той эпохи — мы еще успеем поговорить. Пока же — несколько предварительных замечаний, касающихся биографии «железного канцлера» в целом и этой книги в частности.

Во-первых, рассказать обо всех аспектах жизни и деятельности столь масштабной личности не страницах относительно небольшой книги попросту невозможно. Одна из наиболее известных биографий Бисмарка, написанная американским историком немецкого происхождения Отто Пфланце, насчитывает более полутора тысяч страниц текста — и при этом нельзя сказать, что она является исчерпывающей. Автор этих строк не ставит перед собой безнадежную задачу впихнуть в куда более ограниченный объем как можно больше фактов и цифр, превратив книгу в расширенное подобие энциклопедической статьи. Вместо этого мы сосредоточимся на наиболее важных вопросах. Как и почему небогатый дворянин, не сумевший в молодости построить нормальную карьеру, оказался вознесен на самую вершину политического Олимпа? Как этому способствовали его характер и убеждения, а что следует отнести на долю счастливого стечения обстоятельств? Был ли Бисмарк гениальным политиком или он тоже совершал ошибки, допускал промахи, которые в конечном счете дорого обошлись Германии? Какими, в конце концов, были последствия его деятельности как для его родной страны, так и для всего мира в целом?

Во-вторых, важной задачей этой книги является показать Бисмарка не машиной по принятию политических решений, а в первую очередь человеком — со своими страстями, слабостями и капризами. Живым, из плоти и крови, а не гранитным изваянием. Ведь ему были знакомы и сильные эмоции, и безумные увлечения, и депрессии, приходившие на смену периодам душевного подъема, и лень, и то, что мы сегодня назвали бы вредными привычками.

В-третьих, автор этих строк постарался отвести контексту эпохи ровно столько места, сколько необходимо для понимания деятельности главного героя. Контекст, разумеется, необходим; без него человек словно повисает в безвоздушном пространстве, теряя всякую связь с окружающей реальностью. Однако часто встречается и противоположная крайность: биографии выдающихся политиков превращаются, по сути, в книги по политической истории соответствующего периода, на страницах которых главный герой лишь время от времени появляется на поверхности и снова пропадает в бурном океане фактов, дат и имен. Написать политическую историю Германии XIX века — отдельная амбициозная задача, и автор не ставил перед собой такой цели. В центре книги находится именно фигура Бисмарка, конкретный человек и его судьба.

И последнее. Один из современников «железного канцлера» как-то сказал, что из всех исторических сочинений лишь биографии достойны того, чтобы тратить на них время. Потому что из жизни наших предшественников мы можем извлечь важные и полезные уроки. С этой точкой зрения трудно согласиться целиком: важно изучать все аспекты прошлого, хотя бы потому, что в истории человечества все взаимосвязано. Однако не подлежит сомнению, что чтение о жизни и деятельности людей минувших эпох может быть не только увлекательным, но и полезным с практической точки зрения. Ведь они были такими же людьми, как и мы, и многие из стоявших перед ними задач и проблем очень похожи на те, с которыми сталкиваемся и мы. Как гласит народная мудрость, учиться на чужих ошибках гораздо правильнее, чем повторять их снова и снова. Жизнь Отто фон Бисмарка — долгая и насыщенная, изобилующая неожиданными поворотами, взлетами и падениями, — не только интересна, но и весьма поучительна.

Глава 1

РОЖДЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Биографии выдающихся личностей обычно начинают с рассказа о предках. Это становится действительно важным (а не просто интересным) в том случае, если в семье существовала некая традиция, передававшаяся из поколения в поколение, если герой книги чувствовал себя преемником своих дедов и прадедов. В случае с Бисмарком ситуация была еще любопытнее: он стал точкой пересечения двух совершенно разных традиций, воплощениями которых были его родители.

Отец — Карл Вильгельм Фердинанд фон Бисмарк (1771–1845) — был представителем древнего и весьма разветвленного дворянского рода. В хрониках эта фамилия впервые упоминается в ХШ веке. Бисмарки принадлежали к числу наиболее влиятельных дворянских семей Старой марки (Альтмарка) — исторической области на берегах Эльбы, которую нередко называют «колыбелью прусского государства». «Железный канцлер» впоследствии с гордостью заявлял о том, что его предки появились в Бранденбурге раньше, чем правящая династия Гогенцоллернов.

История Бисмарков во многом типична для прусского родового дворянства. Своенравные и независимые, они были насильно переселены курфюрстом со своих родовых земель на левом берегу Эльбы на куда менее престижный правый берег — в Шёнхаузен. Шли века, и из смутьянов прусские помещики превратились в опору трона и источник кадров прусской армии. Прадед «железного канцлера» сражался на полях Войны за испанское наследство и Северной войны, дед участвовал в Семилетней войне, дядя погиб в Битве народов под Лейпцигом в 1813 году. Их историю передавали в семейном кругу из уст в уста; Бисмарки гордились предками, не щадившими жизней на службе прусским королям. Фердинанд сначала двинулся по той же стезе, поступив в двенадцатилетнем возрасте на службу в Лейб-карабинерный полк, в котором начинали свою карьеру многие Бисмарки. Но 11 лет спустя, утратив всякий интерес к ратному делу, он в чине ротмистра вышел в отставку и повел размеренную жизнь сельского помещика. Добродушный, ленивый, лишенный всяческих амбиций, но очень спокойный, доброжелательный и приятный в общении, своего рода немецкий Обломов — таким предстает отец Отто фон Бисмарка в воспоминаниях современников.

Мать «железного канцлера», Луиза Вильгельмина Менкен (1789–1839), была представительницей совершенно другой традиции. Возможно, внимательный читатель уже отметил для себя отсутствие перед ее девичьей фамилией приставки «фон». Действительно, отец Вильгельмины не принадлежал к дворянскому сословию, что не помешало ему добиться определенных высот в прусском государстве. Анастасиус Людвиг Менкен был убежденным сторонником умеренно-либеральных реформ и играл весьма значительную роль во внутренней политике Пруссии второй половины XVIII века. Начав блестящую карьеру еще при Фридрихе II, он являлся советником его преемников на прусском престоле — Фридриха Вильгельма II и Фридриха Вильгельма III. Только сравнительно ранняя смерть в 1801 году помешала ему стать государственным деятелем первой величины и принять участие в преобразованиях, основу которых он во многом заложил. Свои прогрессивные для того времени взгляды он передал и дочери, которая, оставшись без отцовской поддержки, вышла замуж за провинциального юнкера.

Фердинанд фон Бисмарк и Вильгельмина Менкен поженились летом 1806 года. Ему было 34 года, ей — 16. Этот брак можно назвать альянсом двух разных групп прусской элиты. С одной стороны — старое поместное дворянство, укорененное в провинции, для которого в центре интересов всегда оставалось собственное имение. С другой — амбициозная столичная бюрократия, строившая карьеру на королевской службе. Обе эти традиции нашли свое отражение в характере и привычках их знаменитого отпрыска. Но с неменьшим основанием этот брак можно назвать и мезальянсом, и дело здесь не только в разнице в возрасте. Добродушный сельский увалень с ограниченным кругозором, совершенно лишенный честолюбия, и молодая, энергичная, амбициозная женщина с интеллектуальными увлечениями. Судя по дошедшим до нас свидетельствам, супруги более или менее ладили, но не были особенно близки друг с другом.

Брак Фердинанда и Вильгельмины пришелся на тяжелое время. Через несколько месяцев после их свадьбы Пруссия вступила в войну с Наполеоном, которая обернулась для нее тяжелым поражением. Французская армия стремительно наступала на Берлин, и Шёнхаузен оказался на ее пути. Появление оккупантов в родовом гнезде Бисмарков оставило у супружеской четы весьма травмирующие воспоминания: поместье было разграблено, его хозяева были вынуждены спасаться бегством.

Возможно, это стало одной из причин того, что их первые дети — родившийся в 1807 году Фердинанд и появившаяся на свет год спустя Иоганна — скончались в весьма нежном возрасте. Более удачно сложилась судьба Бернгарда, родившегося в 1810 году. В течение следующих трех десятилетий у супружеской четы появилось с возрастающими интервалами еще трое детей, из которых выжили двое: Отто и Мальвина. То, что только половина отпрысков Фердинанда фон Бисмарка вступила в сознательный возраст, — скорее правило, чем исключение для той эпохи. Зато всем троим была суждена весьма долгая жизнь: каждый из них отпраздновал свое 80-летие.

Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк появился на свет 1 апреля 1815 года в родовом имении Шёнхаузен. Первые годы жизни мальчика протекали в обстановке сельской идиллии — здесь, на берегах Эльбы, и в померанском поместье Книпхоф, куда семья перебралась через год после его рождения. Три имения, расположенные к востоку от устья Одера — Книпхоф, Кюльц и Ярхлин, — Фердинанд фон Бисмарк унаследовал в 1814 году после смерти бездетного дальнего родственника, заметив по этому поводу, что остывший дядя под соусом из поместий является вполне приятным блюдом[1]. Именно с Книпхофом связаны первые детские воспоминания Отто.

Померания была в то время сельской глубинкой прусского государства с относительно невысокой плотностью населения и нетронутыми уголками дикой природы. Речные долины и поросшие деревьями холмы, возделываемые поля и узкие лесные тропы — таковы первые детские воспоминания маленького Отто. Именно здесь берет свое начало особая любовь Бисмарка к природе, и прежде всего лесам, которую он сохранил на протяжении всей своей жизни. Он любил подолгу гулять в морозные зимние дни, кататься на коньках, а весной работать в саду. Любил общаться со старым пастухом, видевшим еще отца Фридриха Великого и рассказывавшим массу историй из былых времен.

Иногда родители вместе с мальчиками приезжали в столицу и задерживались там на длительное время. Отдельные ранние воспоминания Бисмарка были связаны именно с Берлином. Впоследствии он рассказывал, как оказался на званом обеде и искал себе место за столом; находившиеся поблизости господа, глядя на него, заспорили на французском, мальчик перед ними или девочка. «C’est un fils, Monsieur» — ответил маленький Отто, чем поверг всех в немалое изумление[2]. Если память не подводила «железного канцлера», то он с ранних лет прекрасно владел французским языком — впрочем, явление далеко не редкое для того времени. В 1818 году Отто вместе с матерью ездил на курорт Эмс; бывали они и у родственников в Шёнхаузене. Как вспоминала Хедвиг фон Бисмарк — ровесница, кузина и подруга раннего детства будущего «железного канцлера» — Отто всегда был проказником и непоседой[3].

Отношения с родителями складывались у мальчика непросто. В первую очередь это касалось матери. Нереализованные амбиции и неравный брак не могли не оказать серьезного влияния на характер молодой женщины. Одна из ее знакомых впоследствии вспоминала о ней как об умной, но неприятной и жесткой даме[4]. Хедвиг фон Бисмарк писала в своих мемуарах: «В моей памяти она осталась холодной женщиной, обращавшей мало внимания на окружающих.

Она часто горевала и становилась безучастной ко всему. Столь распространенное сегодня слово «нервозный» я, когда выросла, впервые услышала именно применительно к ней. Все говорили, что этой нервозностью она осложняет жизнь самой себе, а еще больше — своему мужу и детям»[5].

В неприятной ей сельской глуши и без того непростой характер Вильгельмины стал со временем приобретать болезненные черты. Некоторое время она считала себя наделенной пророческим даром; ее супруг смотрел на это снисходительно и лишь в шутку сожалел о том, что прорицания не касаются будущих цен на шерсть[6]. Но главным проектом Вильгельмины стало воспитание сыновей. Как и многие матери до и после нее, свои нереализованные амбиции она вложила в то, чтобы превратить отпрысков в выдающихся людей своего времени — таких, каким был ее отец. Естественно, желания и наклонности самих мальчиков при этом не учитывались. В 1830 году госпожа фон Бисмарк вполне откровенно говорила: «Высшей целью моей жизни и высшим мыслимым для меня счастьем было вырастить сына, сформировавшегося на моих глазах в согласии со мной и призванного, будучи мужчиной, подняться в духовной сфере намного выше, чем предначертано мне как женщине»[7].

Ответная реакция не заставила себя ждать. Много лет спустя в письме невесте Отто фон Бисмарк рассказывал: «Моя мать была красивой женщиной, которая любила внешний блеск, она обладала ясным живым умом, но не тем, что берлинцы называют добродушием. Она хотела, чтобы я много учился и многого достиг, и мне часто казалось, что она жестока и холодна ко мне. В детстве я ее ненавидел, позднее успешно обманывал»[8]. Совершенно иным было отношение мальчика к отцу. «Отца я действительно любил, — писал Бисмарк невесте. — Увы, я часто отвечал на его безграничную бескорыстную и добродушную нежность ко мне холодом и недовольством»[9]. Выгодно отличавшийся от жесткой, холодной и требовательной матери, Фердинанд фон Бисмарк не был тем не менее отцом, которым мальчик мог бы восхищаться и брать пример. Слишком ленивый, неотесанный и провинциальный; впоследствии юный Отто даже несколько стеснялся его.

И наследственность, и отношения с родителями наложили весьма глубокий отпечаток на характер будущего «железного канцлера». На всю жизнь он остался наполовину Бисмарком, наполовину Менкеном. С одной стороны, он четко идентифицировал себя с прусским родовым дворянством, неприязненно относился к либеральным интеллектуалам, чиновникам и бюрократии, вкладывал деньги в приобретение имений и играл роль сельского помещика. Он гордился семейными традициями, подвигами предков и однажды полушутя-полусерьезно заявил, что его род ничем не хуже Гогенцоллернов[10]. Большую роль в его жизни всегда играли те ценности и образ мыслей, которые были характерны для прусского юнкера: верность монарху, представление об особом положении своего сословия в государстве и обществе, любовь к сельскому хозяйству и деревенской жизни. Даже в своем столичном доме он старательно воспроизводил атмосферу помещичьей усадьбы.

С другой стороны, отцовский кафтан был ему явно узок; он с насмешкой относился к провинциальности и ограниченности остэльбского юнкерства, обладал живым острым умом и ярко выраженными амбициями, желанием быть первым, стремлением к активной деятельности и блестящему успеху. В отличие от своего старшего брата Бернгарда, Отто по характеру был мало похож на отца. Политика, отнимая у него массу сил и здоровья, доставляя множество проблем и огорчений, оставалась страстью, без которой он не представлял своей жизни. В результате он на протяжении долгих лет разрывался между двумя мирами — высокой политики и сельской идиллии, — не будучи в состоянии отказаться ни от одного, ни от другого, не находя полной гармонии ни там, ни тут.

Ту же двойственность мы можем наблюдать и в его отношениях с женщинами. Бисмарк впоследствии стремился связать свою жизнь с девушкой, которая стала бы полной противоположностью его матери — заботливой, любящей, живущей интересами своего мужа, — и одновременно подсознательно искал общества ярких, светских, амбициозных женщин, напоминавших Вильгельмину. Эти противоположные образы нашли свое воплощение в фигурах двух главных женщин в жизни «железного канцлера»: его жены Иоганны и его младшей сестры Мальвины, появившейся на свет в 1827 году.

Однако мы забежали вперед. Идиллическое детство в деревенской тиши закончилось в 1822 году, когда мать отправила его в интернат Иоганна Эрнста Пламана в Берлине. Померанские имения были сданы в аренду, семья перебралась в столицу, чему Вильгельмина была очень рада.

Интернат сыграл важную роль в формировании характера юного Бисмарка. Основанное в 1805 году, это учебное заведение изначально строилось на идеях Просвещения и ставило своей задачей воспитывать пламенных немецких патриотов. Однако на волне наступившей в Пруссии реакции оно к 1820-м годам превратилось в своего рода гражданский аналог кадетского корпуса. Основной контингент учеников составляли выходцы из среднего класса — отпрыски чиновников и лиц свободных профессий (дворяне чаще нанимали своим детям домашних учителей). Главный принцип обучения заключался в том, чтобы закалить тело и дух мальчиков. Они жили в спартанских условиях, питались впроголодь, подвергались суровым наказаниям за любое нарушение дисциплины. Жесткий график регулировал все время их бодрствования — с 5.30 утра до 9.00 вечера. Особое место в нем занимали разнообразные физические упражнения. Кроме того, на прилегавшем к зданию интерната земельном участке у каждого мальчика имелся свой небольшой огород, который он обязан был обрабатывать.

Неудивительно, что никакого энтузиазма порядки в интернате у Отто не вызвали. Много лет спустя он, по рассказам одного из соратников, вспоминал: «Мое детство было испорчено в заведении Пламана, которое казалось мне тюрьмой. […] Видя из окна упряжку быков, проводящих борозду, я всегда плакал от тоски по Книпхофу. Во всем заведении царила безжалостная строгость»[11]. Вероятно, именно этот травмирующий опыт стал одной из главных причин весьма нездорового образа жизни, который Бисмарк вел во взрослом возрасте (неумеренное обжорство и режим дня, включавший в себя очень поздний отход ко сну и не менее поздний подъем утром), а также его непреодолимого отвращения к монотонной, упорной, рутинной работе.

Сам «железный канцлер» впоследствии утверждал, что именно учеба в интернате приучила его в дальнейшем давать жесткий отпор любым невзгодам. «В шесть лет он попал в учебное заведение, где учителя были демагогами из физкультурного движения, ненавидевшими дворянство и воспитывавшими при помощи ударов и пинков вместо слов и внушений. Утром детей будили ударами рапир, которые оставляли после себя синяки, поскольку учителям было скучно делать это иным способом. Физические упражнения должны были быть отдыхом, но учителя вновь наносили удары железными рапирами! Его прекраснодушной матери быстро стало неудобным воспитание детей, и она быстро отказалась от него, по меньшей мере эмоционально. Он говорил об этом с большой горечью» — описывал беседу с Бисмарком другой его сподвижник[12]. Впрочем, один из первых биографов «железного канцлера», Эрих Маркс, изучил отзывы об интернате других его учеников и обнаружил, что они в массе своей рисуют куда менее драматичную картину[13]. Поэтому в данном случае мы можем говорить не столько об объективной реальности, сколько о ее восприятии Бисмарком, которое к тому же по прошествии определенного времени стало еще более однотонным.

Согласно характеристикам, которые давали мальчику учителя, он отличался веселым нравом и был всеобщим любимцем. Разнообразие в его жизнь вносили визиты по воскресеньям в имение дяди Фридриха фон Бисмарка в Темплине неподалеку от Потсдама; навещал мальчик и своих родителей, когда те бывали в столице.

Мучения в интернате закончились в 1827 году. Юный Отто продолжил свое обучение в гимназии Фридриха Вильгельма в Берлине, считавшейся одной из ведущих элитных школ Пруссии. Сразу же после поступления туда он поселился вместе со старшим братом в специально снятой для них квартире на Беренштрассе; за мальчиками следили домашний учитель и служанка, зимой сюда же приезжали родители. После поступления Бернгарда в университет в 1829 году Отто жил на полном довольствии у одного из учителей. Мать была не слишком довольна его успехами, и в 1830 году мальчик перешел в старейшую берлинскую гимназию «У Серого монастыря», где два года спустя получил аттестат зрелости. Обе упомянутые гимназии были достаточно типичными для своего времени гуманитарными школами, где давалось классическое образование с упором на древние языки (английский и французский Отто осваивал дома). Каникулы Бисмарк проводил, как правило, в Книпхофе, где пристрастился к охоте и много ездил верхом.

В нашем распоряжении имеется не так уж много сведений о жизни Бисмарка-гимназиста. Единственное, что мы можем сказать наверняка, — молодой Отто почувствовал себя гораздо свободнее и начал проявлять независимый характер; гимназическое руководство даже упрекало его в недостаточном уважении к педагогам. Его способности уже тогда оценивались как достаточно высокие, а вот с прилежанием и дисциплиной все было далеко не так гладко. Необходимость что-то зубрить, как и ранние утренние подъемы, вызывала у него отвращение.

Одноклассник и один из немногочисленных близких друзей Бисмарка, Мориц фон Бланкенбург[14], вспоминал впоследствии: «Он уже тогда казался мне загадочным человеком: никогда я не замечал, чтобы он работал, зато часто видел его гуляющим — и тем не менее он знал все и успевал сделать все задания»[15]. Тем не менее в рейтинге успеваемости в старших классах он оказался 15-м из 18 человек. Судя по имеющимся свидетельствам, Отто довольно прохладно относился к предметам, в которых не видел практического смысла; так, его успехи в древнегреческом языке оказались более чем скромными. Зато следы знакомства с латынью мы можем видеть на протяжении всей его последующей жизни — в своих письмах и парламентских выступлениях Бисмарк часто и охотно цитировал древних римлян. Современные языки и история давались ему лучше всего; по математике он тоже получал неплохие оценки.

В шестнадцать лет Бисмарку предстояло пройти обряд конфирмации — своего рода религиозного совершеннолетия. Ни сам юноша, ни его родители не отличались религиозным рвением, хотя вполне искренне считали себя добрыми христианами. Для подготовки к обряду Отто стал посещать занятия знаменитого протестантского теолога и педагога Фридриха Шлейермахера[16]. Общение с одним из самых блестящих интеллектуалов тогдашнего Берлина не имело для молодого Бисмарка видимых последствий. По крайней мере, пройдя обряд конфирмации, он тут же прекратил ежевечерние молитвы и в дальнейшем демонстрировал полное равнодушие к вопросам религии.

Именно окончание гимназии «железный канцлер» избрал в старости в качестве отправной точки повествования в своих мемуарах. «Типичным продуктом нашего государственного образования покинул я в 1832 году школу. Я был пантеистом и пусть не республиканцем, но имел убеждение, что республика есть разумнейшая форма государственного устройства. […] Немецко-национальные взгляды […] остались на стадии теоретических рассуждений и были недостаточно сильны для того, чтобы искоренить мои врожденные прусско-монархические чувства. Мои симпатии оставались на стороне власти. Гармодий и Аристогитон, а также Брут оставались для моего детского правосознания преступниками, Телль — мятежником и убийцей»[17]. Без цитирования этих слов (а также еще целого ряда отрывков из мемуаров Бисмарка) не обходится, пожалуй, ни одна биография «железного канцлера». Однако необходимо сразу предостеречь читателя от того, чтобы некритически воспринимать эти воспоминания; задача Бисмарка — о чем мы еще будем говорить — заключалась не в том, чтобы исповедаться перед потомками, а в формировании красивой легенды о самом себе. Легенды, воплощенной в столь изящную литературную форму, что даже профессиональные историки попадают порой под ее обаяние.

Впрочем, в данном случае у нас нет оснований всерьез подвергать сомнению слова Бисмарка. Скорее всего, у молодого выпускника гимназии действительно пока не было четко сформировавшихся политических взглядов. С одной стороны, на него влияли популярные среди образованной молодежи национальные идеи, с другой — желание идентифицироваться с прусским дворянством, для которого верность королю являлась одним из столпов мировоззрения. Свое будущее Бисмарк тоже, видимо, представлял себе достаточно смутно. В любом случае поначалу он продолжал следовать путем, намеченным его матерью, и продолжил образование в университете. Выбор направления был предопределен: непременной предпосылкой для поступления на государственную службу являлось изучение юриспруденции.

Поступать в старшейший в Германии Гейдельбергский университет юному выпускнику гимназии, по некоторым данным, запретила мать, опасавшаяся, что в этом очаге вольнодумства он пристрастится к спиртному. Поэтому три семестра Бисмарк отучился в Гёттингене, а закончил свое обучение в Берлине, где в 1835 году сдал выпускные экзамены. Смена университета в процессе обучения была вполне нормальной для того времени практикой, однако в случае с Отто она объяснялась далеко не стремлением контактировать с лучшими умами своего времени. Более того: если Вильгельмина действительно опасалась, что студенческая жизнь подтолкнет ее младшего сына ко всем возможным прегрешениям, то ее опасения оправдались на сто процентов.

Как и многие молодые люди, поступившие в университет и наконец-то вырвавшиеся из-под контроля родителей, Отто пустился во все тяжкие. Именно тогда он заработал репутацию «бешеного Бисмарка», сопровождавшую его затем на протяжении многих лет. Попойки, дуэли, любовные приключения, самые разнообразные дикие выходки — юноша явно стремился компенсировать годы спартанской жизни. А заодно и самоутвердиться, заработать авторитет в студенческой среде, что было для него не менее важно. По мнению Отто Пфланце, это стремление к самоутверждению тоже объясняется травмирующим детским опытом Бисмарка. Лишенный эмоциональной поддержки со стороны родителей, постоянно ощущавший угрозу, он испытывал потребность контролировать все происходящее вокруг, организовывать окружающее пространство по своей мерке[18]. Стечением времени эта потребность сохранялась, менялись лишь масштабы пространства — от студенческой компании до «концерта» великих держав Европы.

Одновременно речь для Бисмарка шла и о том, чтобы приобрести популярность в студенческой среде — причем явно не за счет успехов в учебе. Очень высокий для своего времени (около 190 сантиметров), элегантный молодой человек с безупречной осанкой, он появлялся на улицах университетского городка с огромным светлой масти догом и вскоре стал повсеместно узнаваемой фигурой. В течение первых трех семестров Отто принял участие в 25 дуэлях, причем лишь в одной получил легкую царапину, что принесло ему прозвище «Ахиллес неуязвимый». Говорили, что однажды он вызвал на дуэль целое студенческое объединение. Несколько раз Бисмарк оказывался в карцере за дисциплинарные нарушения. Вскоре он уже пользовался репутацией одного из лучших фехтовальщиков Гёттингенского университета, а также прекрасного пловца и танцора. Довольно быстро ему удалось стать в своей среде харизматичной личностью.

Если верить воспоминаниям Бисмарка, то сразу же после поступления в университет он попытался примкнуть к одному из так называемых «братств» (Burschenschaft) — студенческих обществ, отличавшихся либеральными и немецко-национальными взглядами. Однако он быстро разочаровался, сочтя своих новых «братьев» недостаточно благовоспитанными и слишком радикальными в политическом отношении. Поэтому юноша обратил свой взор в сторону так называемых «землячеств» — корпораций, объединявших, как правило, студентов из привилегированных слоев. Его выбор пал на Корпус Ганновера (Corps Hannovera Göttingen) — старейшее землячество Гёттингенского университета, изначально включавшее в себя отпрысков местных аристократических родов, но в 1830-е годы активно пополнявшееся сыновьями обеспеченных буржуа. Здесь господствовала более консервативная атмосфера; впрочем, о политических симпатиях Бисмарка-студента нам известно очень мало.

Отто особенно охотно общался со студентами из Британии и Соединенных Штатов; мода на все английское в Германии того времени была очень распространена, и в юности Бисмарк часто предпочитал компанию англичан обществу своих соотечественников, а английскую литературу — немецкой. Именно в Гёттингене он познакомился с американцем Джоном Мотли[19], который до самой своей смерти оставался одним из ближайших друзей «железного канцлера», а у себя на родине сделал блестящую дипломатическую карьеру, занимая последовательно должности посла Соединенных Штатов в Вене и Лондоне. Именно Мотли мы обязаны одним из самых интересных описаний молодого Бисмарка, которого американец вывел в своем романе «Надежда Мортона» (1839) под именем Отто фон рабенмарка: «В кабаке и на улице он ведет себя, как одержимый; однако в своей комнате, среди трубок и картин, он сбрасывает маску шута и говорит с Мортоном разумно»[20]. Мотли рисовал своего героя весьма талантливым молодым человеком, с агрессивным бойцовским темпераментом и явными качествами лидера; все это, без сомнения, можно отнести и к Бисмарку.

Действительно, не следует считать, что дни юного Бисмарка были заполнены исключительно эпатажными выходками и общением со сверстниками. Образ забияки и кутилы, который он так заботливо создавал, оставался лишь одной стороной медали. Разумеется, Отто совершенно не соответствовал классическому образу прилежного отличника, сидящего на всех лекциях и штудирующего толстые фолианты. Посещением занятий он по большей части пренебрегал — исключения составляли разве что лекции историка Арнольда Хеерена[21], посвященные развитию европейской системы государств. Бисмарк присутствовал на них регулярно в течение двух семестров, что было для него совершенно нетипичным. Возможно, именно тогда начал формироваться его интерес к политике и дипломатии. Вполне вероятно также, что Хеерен, убежденный в том, что именно государственный интерес является основой для формирования внешнеполитического курса страны, сыграл значительную роль в формировании взглядов Бисмарка на дипломатию, которые часто называют Realpolitik (об этом понятии мы будем говорить отдельно). Отто много читал (к примеру, Джона Гордона Байрона и Уильяма Шекспира) и прилежно совершенствовался в английском и французском языках (которыми владел практически свободно).

И все же довольно быстро родители забили тревогу. Вполне однозначным индикатором неблагополучной ситуации для них стали долги, которые Отто стремительно накапливал. «Имели место весьма неприятные сцены с моим стариком, который не хочет оплачивать мои долги», — писал юноша своему другу[22]. В конечном счете Вильгельмина заставила сына перевестись в Берлин, в университет Фридриха Вильгельма, где, как она полагала, его будет легче контролировать. Финансовый вопрос оставался едва ли не последним рычагом в ее руках, позволявшим влиять на поведение вольнолюбивого отпрыска. Мать угрожала, что, если Отто не перестанет валять дурака, она больше не будет оплачивать его счета. Склонность сына сорить деньгами очень раздражала ее. Сам юноша расставался с Гёттингеном с некоторым сожалением. Уже на склоне лет, проезжая через этот город и обращаясь к приветствующей его на вокзале толпе, он подчеркнул, что «из всех мест, где он получал свое образование, Гёттинген нравился ему больше всего» — в то же время признав, что «работал здесь, конечно, не слишком усердно»[23].

Учеба в Берлинском университете не слишком изменила привычек молодого Бисмарка. Его склонность к эпатажным выходкам несколько ослабла — видимо, он уже пресытился ими в Гёттингене. Однако занятия он посещал столь же нерегулярно. Зато Отто стал частым гостем в опере и аристократических салонах. В послании своему гёттингенскому другу Густаву Шарлаху[24] он так описывал свой распорядок дня: «Я живу здесь как джентльмен, привыкаю быть церемонным, много говорю по-французски, провожу большую часть своего времени, облачаясь, нанося визиты или в компании со своей старой подругой бутылкой; вечерами я сижу в опере на первом ряду и веду себя так развязно, как это только возможно»[25].

В прусской столице Бисмарк познакомился и сдружился с графом Александром фон Кейзерлингом[26], представителем немецкой элиты балтийских провинций Российской империи («остзейских немцев»), которого впоследствии называл своим «старейшим и ближайшим другом»[27]. Два молодых человека очень различались по характеру: Бисмарк относился к учебе прохладно и предпочитал развлечения, Кейзерлинг же был ответственным и увлеченным студентом. Тем не менее они быстро нашли общий язык и нередко веселились вместе, в том числе устраивая различные проделки[28]. Вместе с Мотли, который тоже перебрался в Берлин, они составили практически неразлучную троицу. На этот же период приходится знакомство Бисмарка (уже вне университета) с молодым лейтенантом Альбрехтом фон Рооном[29], с которым они впоследствии станут не просто друзьями, а политическими союзниками.

В целом молодой Бисмарк, если он сам этого желал, легко заводил знакомства и сходился с людьми. Как уже говорилось выше, его общительный характер отмечали еще в интернате. Молодой человек не был по своему характеру ни интровертом, ни социофобом, ни ипохондриком. Хорошо известно, что умение устанавливать социальные связи является важной предпосылкой успеха. Бисмарк обладал этим талантом, что впоследствии сильно облегчило ему путь наверх, а возможно, и в принципе открыло перед ним этот путь. Дружба и с Бланкенбургом, и с Рооном будет иметь для него судьбоносное значение.

Любопытно, что при этом современники отмечали в молодом Бисмарке склонность к пессимистическим настроениям, доходившим порой до нигилизма. «Он далеко превосходил своих сверстников силой интеллекта и блестящим чувством юмора, — пишет его биограф Вернер Рихтер, — но был способен на поразительно холодный цинизм, готов защищаться от всех иллюзий, которые являются драгоценной прерогативой молодости. Он был достаточно здоров для того, чтобы позволить себе как угодно обращаться с самим собой и своим организмом. Но порой это выглядело так, словно он прожигает жизнь, устав от нее. Наверняка в этом есть некое кокетство с мыслями о преходящем, которое сделал модным лорд Байрон. Но наряду с этим имелись искренние сомнения в смысле собственного существования»[30]. Такие настроения присутствовали в те годы у многих молодых людей и являлись во многом данью моде на романтизм. Однако у Бисмарка они были достаточно искренними и в дальнейшем только усиливались — вплоть до конца 1840-х годов, когда он с головой окунулся в политику.

Несмотря на внешнюю беззаботность студенческой жизни, Бисмарк вовсе не горел желанием продлить ее срок. Очевидно, сыграло свою роль то обстоятельство, что родители Отто, разочаровавшись в его способности быть прилежным студентом, бросились в другую крайность и предложили ему сделать карьеру в армии, к чему молодой человек не испытывал ни малейшей склонности. Спустя три года после поступления в университет — то есть как только это стало возможным — он сдал выпускные экзамены. Для подготовки ему пришлось прибегнуть к помощи репетитора. Вскоре после своего 20-летия, 22 мая 1835 года, Отто выдержал так называемый «экзамен на должность аускультатора», завершающий теоретическую часть подготовки юриста. Его знания в области гражданского права были оценены «хорошо», в области теории права — «удовлетворительно». Образование в двух лучших германских университетах не оставило в его биографии значительного следа. В них он приобрел скорее не уважение к науке, а предубеждение против академического теоретизирования.

В двадцать лет молодой Бисмарк стоял на пороге взрослой жизни. Детство и студенческая юность оказали огромное влияние на формирование его характера и привычек. Тем не менее назвать его полностью сложившейся личностью было еще нельзя. Дальнейший путь лежал в тумане; будущему «железному канцлеру» пришлось пройти через множество испытаний и поворотов судьбы, прежде чем он смог найти свою дорогу. Главным из этих испытаний стала, как это часто бывает, борьба с самим собой.

Глава 2

ЖИЗНЕННЫЙ ТУПИК

«Несколько лет я буду развлекаться тем, что стану дрессировать рекрутов фухтелями, потом добуду себе жену, заведу детей, стану обрабатывать землю и развращать крестьян неумеренным производством водки, — писал Бисмарк другу в апреле 1834 года. — Если лет через десять тебя занесет в здешние края, […] то ты найдешь здесь разжиревшего усатого офицера запаса, который божится и бранится так, что земля дрожит, питает праведное отвращение к евреям и французам и жестоко бьет своих собак и слуг, когда его тиранит жена. Я буду носить кожаные штаны, из-за которых надо мной будут смеяться на штеттинской ярмарке, а если меня назовут господином бароном, то добродушно поглаживать усы и делать скидку в два талера; на день рождения короля я буду напиваться и кричать «виват» […] Короче говоря, я буду счастлив в деревне в кругу семьи»[31].

Это, конечно, была шутка; юный студент писал о том, что случится с ним, если он не сможет построить карьеру на государственной службе. Однако, как известно, в каждой шутке есть доля правды. Пройдет буквально несколько лет, и Бисмарк действительно попробует вести жизнь обычного помещика в сельской тиши. Но каковы были его планы перед окончанием университета? Он подробно изложил их в следующем письме тому же адресату: «Я упорно работаю при помощи Святой Девы над тем, чтобы променять весьма привлекательную роль кандидата в юристы на должность королевского чиновника, то есть референдария в берлинском городском суде. […] Мой план заключается в том, чтобы оставаться на ней еще год; затем отправиться в администрацию в Ахене, на второй год сдать дипломатический экзамен, а затем вверить себя в руки судьбы, и безразлично, отправят ли меня в Петербург или в Рио-де-Жанейро»[32].

Это была хорошо продуманная стратегия. Прусское внешнеполитическое ведомство оставалось очень небольшим по меркам великой державы, вакансии открывались редко, попасть туда было очень непросто. Обратившись к министру иностранных дел Фридриху Ансильону[33], Бисмарк получил именно такой совет: сначала приобрести опыт в административных органах, причем в западных прусских провинциях, где продвижение по службе шло быстрее, а потом уже пытаться строить дипломатическую карьеру. Надо сказать, что Ансильон — потомок французских гугенотов, в конце XVII века переселившихся в Пруссию по религиозным мотивам, — скептически относился к способностям выходцев из классических юнкерских семейств и поэтому воспринял инициативу молодого просителя без особого энтузиазма.

Итак, сдав весной 1835 года необходимые экзамены, Бисмарк начал работать в качестве аускультатора (или, говоря современным языком, стажера) в судебных учреждениях Берлина. В его воспоминаниях эта служба описывается в исключительно саркастическом ключе. Молодому человеку казалось, что он вынужден заниматься какой-то чепухой под руководством идиотов: «Лица и учреждения нашей юстиции, в которой началась моя деятельность, давали моему юношескому уму больше поводов для критики, чем для одобрения»[34]. Впрочем, ничего удивительного: такая реакция типична для многих амбициозных и талантливых молодых людей, вдруг оказавшихся на низшей ступени карьерной лестницы и вынужденных выполнять скучную, примитивную, порой бессмысленную работу под руководством гораздо менее одаренных начальников. В случае с Бисмарком к этому добавлялась его глубокая нелюбовь к бюрократической рутине.

Даже столичные развлечения не являлись достаточной компенсацией. Отто продолжал участвовать в светской жизни Берлина, «был постоянно влюблен, но часто менял предмет своего обожания»[35] и делал все новые долги. Впрочем, находиться поближе ко двору Бисмарк считал полезным и для своей будущей карьеры. Одновременно он готовился к сдаче экзаменов, необходимых для поступления на службу в административный аппарат прусского государства.

Для достижения цели Бисмарку требовалось представить две письменные работы, одна из которых должна была быть посвящена философским сюжетам, а вторая — непосредственно связана с вопросами государственного управления. Кроме того, следовало выдержать устный экзамен, на котором кандидат должен был продемонстрировать не только свое знакомство с основами экономики и права, но и общий кругозор. Для написания обеих работ Бисмарк взял отпуск и отправился весной 1836 года в родной Шёнхаузен. Своему другу Шарлаху он писал: «Ты бы очень смеялся надо мной, если бы видел меня сейчас. Уже четыре недели я сижу в заколдованном замке с остроконечной аркой и стенами толщиной четыре фута, с тридцатью комнатами, из которых только две меблированные, пышными дамасскими покрывалами, цвет которых еще можно опознать по нескольким пятнам, массой крыс и каминами, в которых завывает ветер […] При этом я никогда не был так доволен, как теперь; я сплю по шесть часов в день и нахожу большое удовольствие в учебе — две вещи, которые я долгое время считал невозможными»[36].

Письменные работы были закончены в весьма короткие сроки; первая называлась «О природе и применении присяги», вторая — «Об экономности в государственных финансах». Экзаменаторы признали их удачными, а их автора, по итогам устного экзамена, весьма одаренным молодым человеком. При ближайшем рассмотрении, однако, обе работы выглядят не более чем старательно выполненными рефератами, лишенными особой оригинальности и творческой мысли. Впрочем, для начинающего чиновника ни то ни другое не было обязательным.

В июле 1836 года Бисмарк приступил к службе в правительственном президиуме города Ахен, то есть администрации одного из округов, на которые делились прусские провинции. Рейнская область стала частью Прусского королевства совсем недавно, по итогам Венского конгресса 1815 года. Самих жителей региона, разумеется, никто при этом не спрашивал. Поскольку прирейнские земли долгое время находились под сильным влиянием революционной, а затем наполеоновской Франции, в обществе были распространены либеральные идеи и привычка к вольностям. Это уже само по себе создавало почву для конфликта с Прусским государством. Добавлял напряженности и религиозный фактор: рейнландцы являлись в массе своей католиками, в то время как господствующей конфессией в Пруссии был протестантизм.

В Берлине, надо сказать, тоже оказались не в восторге от новых приобретений; здесь предпочли бы присоединить территорию близкой во всех отношениях Саксонии. Но ничего не поделаешь: Рейнскую провинцию требовалось интегрировать в прусское государство, причем делать это следовало с опорой на проверенные административные кадры. Именно поэтому для чиновников, приезжавших на Рейн из «старой» Пруссии, действовали льготы — так, срок пребывания в должности референдария сокращался с трех лет до двух. Этим и решил воспользоваться Бисмарк.

Нужно сказать, что на новом месте молодому чиновнику очень повезло с начальством. Правительственный президиум в Ахене возглавлял граф Адольф Генрих фон Арним-Бойценбург[37], человек сравнительно молодой, неглупый и доброжелательный по отношению к подчиненным. Он благосклонно относился к планам Бисмарка сделать дипломатическую карьеру и по мере сил помогал их осуществлению. К тому же ходили слухи, что графа могут назначить следующим министром иностранных дел. Перспективы, таким образом, открывались неплохие. Осенью 1836 года Бисмарк стажировался в различных отделах правительственного президиума (получилось нечто вроде ознакомительного тура); вероятно, полученный в те годы опыт оказался полезным в дальнейшей его деятельности на посту главы правительства. Начальники соответствующих подразделений давали ему в целом положительные характеристики, особо выделяя его способности и энергию, однако отмечая, что дисциплина и усердие местами оставляют желать лучшего[38]. Одновременно молодой чиновник задействовал все свои связи в Берлине для того, чтобы получить разрешение на сдачу дипломатического экзамена — это была едва ли не самая сложная часть задачи.

И именно в этот самый момент юноша начал сам старательно и упорно разрушать собственное будущее. На то имелись две основные причины.

Во-первых, каким бы хорошим начальником ни был граф фон Арним, какой бы разнообразной ни была поручавшаяся молодому чиновнику работа, она все равно включала в себя значительную долю ненавистной Бисмарку бюрократической рутины. Хронические проблемы с самодисциплиной усугублялись раздражением от бессмысленности и неэффективности многих бумажных процедур. «Далеко не все персоны отвечали тому необоснованному идеалу, который представлялся мне в 21 год, — писал впоследствии Бисмарк в своих воспоминаниях. — Вопросы, решение коих в ту или иную сторону не стоило затраченной бумаги, могли быть улажены одним префектом ценой вчетверо меньших усилий. Тем не менее, если не считать младших чиновников, объем работы оказывался небольшим, а должности глав отделов являлись чистой синекурой. Я покинул Ахен […] с весьма невысоким мнением о нашей бюрократии как в целом, так и в частностях»[39]. Безусловно, на склоне лет «железный канцлер» стремился выставить свое юношеское поведение в наиболее выгодном свете. Однако сомневаться в том, что он действительно испытывал скуку и разочарование, нет никаких оснований. Высоты дипломатической карьеры отодвигались в туманные дали, дорога к ним оказывалась тяжелой и безрадостной.

Во-вторых, большое влияние на молодого Бисмарка оказала та среда, в которой он оказался. Ахен был одним из главных курортов континентальной Европы; здесь бурлила светская жизнь, приезжали отдыхающие из разных стран. Неудивительно, что скучающий молодой дворянин с головой окунулся в развлечения, по-прежнему вращаясь в первую очередь среди англичан и заводя новые знакомства и, конечно же, романы. «Моя нынешняя застольная компания состоит из семнадцати англичан, двух французов и моей скромной персоны», — писал он брату в августе 1836 года[40]. Вскоре после переезда в Ахен Отто безоглядно влюбился в юную англичанку мисс Лору Рассел, родственницу Уильяма Вейна 1-го герцога Кливленда. По свидетельству самого Бисмарка, его ухаживания были встречены благосклонно, что стало серьезной нагрузкой для его бюджета. «Общение с богатыми людьми заставляет тратить больше, чем следовало бы», — писал он старшему брату[41]. Попытка поправить финансы за игорным столом привела, естественно, к еще большим долгам. Кроме того, Бисмарк был вскоре уже совершенно не уверен в своем желании вступить в брак с прекрасной англичанкой. Возможность с честью выйти из сложившейся ситуации дало болезненное падение с лошади, которое приковало юношу к постели и оставило его в компании с произведениями Цицерона и Спинозы.

Когда Бисмарк снова смог выходить на улицу, его английские знакомые уже уехали. Молодой референдарий вернулся к работе, однако начальство начало сомневаться в том, что из него получится хороший чиновник. А в декабре 1836 года Бисмарк получил новую информацию о прекрасной Лоре, которая, как ему сообщили, была на самом деле лишь косвенно связана с семейством Кливлендов. Перспектива вступить в неравный брак существенно охладила пыл юного дворянина. Вскоре он нашел утешение в объятиях 36-летней замужней дамы, однако и этот роман оказался скоротечен. Накопив достаточно серьезные долги (отец практически безропотно присылал ему деньги, но их не хватало), Бисмарк весной 1837 года задумывался о «браке по расчету», в котором главным достоинством невесты оказалось бы богатое приданое. Таких невест, как он полагал, полным-полно в соседней Бельгии.

Развязка наступила летом следующего, 1837 года. Молодой Бисмарк познакомился в Ахене с еще одной прекрасной англичанкой, приятельницей Лоры — семнадцатилетней Изабеллой Лорейн-Смит, дочерью английского священнослужителя из дворянского сословия. Девушка «со светлыми волосами и редкой красотой»[42] покорила сердце молодого человека, который буквально не отходил от нее ни на шаг. Когда семейство Лорейн-Смит собралось уезжать из Ахена, Бисмарк испросил восьмидневный отпуск, чтобы следовать за предметом своей страсти в путешествии по континентальной Европе. «Она заставляет кипеть мою горячую кровь», — писал он в эти дни друзьям[43].

Когда восемь дней истекли, Бисмарк не только не вернулся к месту службы, но даже не потрудился поставить начальство в известность о том, что он самовольно продлевает свой отпуск. Неделя летела за неделей, влюбленный Отто приехал вместе с Изабеллой и ее семьей в Висбаден, сорил деньгами, устраивал вечера с шампанским при свете луны, снимал номера в лучших отелях, поскольку не выносил даже мысли о том, чтобы выглядеть стесненным в средствах. Дела на личном фронте обстояли хорошо, и сам он намекал на то, что ему даже удалось добиться помолвки. Во всяком случае, в своих письмах Бисмарк уже называл семью Изабеллы своей семьей и говорил о предстоящем в марте бракосочетании[44]. На свадьбу в Лестершир он приглашал двух старых друзей — Карла фон Савиньи[45] и Густава фон Шарлаха, с которыми был знаком со студенческих лет. Зиму он предполагал провести со своей избранницей в Неаполе или Париже. В дневнике самой Изабеллы, впрочем, исследователи никакой информации о помолвке обнаружить не смогли.

Но блистательные планы все время сталкивались с суровой реальностью. Пытаясь последовать за Изабеллой в Мюнхен, он обнаружил, что срок действия его паспорта истек. Прусское посольство в Штутгарте выручило его из затруднительной ситуации, однако с условием, что он вернется в Ахен. Однако Бисмарк злоупотребил доверием дипломатов и последовал за своей возлюбленной в Швейцарию. Попытка поправить свои финансы за ломберным столом стоила ему еще 1700 талеров — огромная сумма по тем временам. Переписка с Арнимом приобрела столь неприятный характер, что Бисмарк назначил своим «дипломатическим представителем» Савиньи, работавшего в том же учреждении и призванного утрясти все вопросы, связанные с самовольной отлучкой молодого повесы. «Я даю Вам неограниченные полномочия с целью добиться моего исключения из списка эмигрировавших референдариев, — писал молодой повеса. — Скажите, что я болен, мертв, помолвлен, женат…»[46]

О том, что произошло далее, точная информация отсутствует. Возможно, отец Изабеллы решил навести справки о финансовом положении претендента на руку его дочери и нашел оное не слишком удовлетворительным. Возможно, сам Бисмарк отказался от матримониальных планов, подробнее разобравшись в социальном и материальном положении девушки. А быть может, в происходящее вмешался отец Бисмарка — обычно поддерживавший своего младшего сына, он в этот раз решил, что дело зашло уже слишком далеко, и отказал в любом дальнейшем финансировании до возвращения Отто в Померанию. В любом случае осенью роману пришел конец. Попытка Бисмарка оправдаться перед начальством в Ахене (он отправил в октябре Арниму письмо из Берна) имела весьма ограниченный успех.

Остается спорным, насколько тяжело Отто перенес полученный удар. По мнению одного из самых авторитетных биографов «железного канцлера», Лотара Галла, бурный роман был скорее поиском выхода из жизненного кризиса, чем по-настоящему глубокой и сильной страстью[47]. Восемь лет спустя в письме Шарлаху Бисмарк так вспоминал об этой истории: «Возможно, честолюбие, которое было тогда моим проводником, направляло бы меня и в дальнейшем, если бы прекрасная англичанка не заставила меня свернуть с пути, сменить курс и в течение шести месяцев непрерывно следовать в ее кильватере по иноземным морям. В конечном итоге я принудил ее к сдаче, она спустила флаг, но после двух месяцев обладания приз был отнят у меня одноруким полковником в возрасте 50 лет, с четырьмя лошадьми и 15 тысячами талеров годового дохода. С тощим кошельком и больным сердцем я вернулся в Померанию»[48].

Разбитое сердце, испорченная карьера, огромные долги — такой неутешительный баланс Бисмарк подвел к концу 1837 года. Иметь дело с кредиторами пришлось еще довольно долго. Несколько проще было со службой. Хотя Бисмарк даже не потрудился на обратном пути из Швейцарии в Книпхоф заехать в Ахен — там его ждали только рассерженные начальники и многочисленные кредиторы, — ему разрешили продолжить карьеру в правительственном президиуме Потсдама. Как язвительно написал Арним, «можно только одобрить высказанное Вами пожелание перейти в королевскую администрацию старых прусских провинций, чтобы вернуться к напряженной служебной деятельности, к которой Вы безуспешно стремились в условиях Ахена»[49].

В Потсдаме, где Бисмарк приступил к работе в декабре 1837 года, он сделал еще одну попытку подчиниться бюрократической дисциплине. Работы было много — как он писал отцу, «если я ложусь на диван, то могу погрузить в документы обе руки до плеч»[50]. Поначалу Бисмарк добросовестно справлялся со своими обязанностями, не забывая, однако, посещать кабаки и игорные заведения. Но энтузиазма и в этот раз хватило ненадолго. Уже весной он принял, наконец, решение поступить добровольцем на военную службу, к чему его давно подталкивал отец. Бисмарк пока еще лелеял себя надеждой, отслужив положенное, вернуться к попыткам построить статскую карьеру, впрочем, эта надежда вскоре растаяла окончательно.

В Пруссии с 1814 года существовала всеобщая воинская повинность, распространявшаяся на все слои населения: каждый юноша должен был отслужить три года. Однако для отпрысков обеспеченных семей существовал способ облегчить себе жизнь, записавшись в так называемые «добровольцы с одногодичным сроком службы». Такой доброволец сам обеспечивал себя всем необходимым, а его служба представляла собой, по сути, подготовку к получению офицерского чина, после чего он переводился в резерв.

Бисмарк был зачислен в Гвардейский егерский батальон, однако и здесь особого рвения не проявлял. Более того, юноша стремился поскорее распрощаться с казармой. Весной он пытался оказаться в своем батальоне как можно позднее, чтобы сократить общий срок пребывания в строю, летом сделал безуспешную попытку прервать службу, сославшись на состояние здоровья, а затем постоянно испрашивал отпуск, чтобы навещать больную мать (как мы понимаем, не более чем предлог, учитывая их отношения). В своем отношении к перспективам военной службы Бисмарк был совершенно последователен, отрицая для себя всякую возможность строить карьеру профессионального офицера, столь типичную для прусских дворян, включая многих представителей его собственного рода.

Это может показаться парадоксальным читателю, в памяти которого отпечатались парадные портреты «железного канцлера»: кирасирская униформа, рука на эфесе сабли, на голове — блестящая медная каска, увенчанная острой пикой. Довольно странным это выглядит и с учетом традиций его семьи. После смерти Бисмарка в борьбе за память о нем оказалось пролито немало чернил в попытках доказать, что он являлся по своему характеру настоящим солдатом и руководствовался в своих решениях армейским духом[51]. Реальность выглядела прямо противоположным образом. Бисмарк, конечно, не был пацифистом; он считал армию важнейшим инструментом в руках великой державы. Однако никакой эмоциональной связи с вооруженными силами, характерной для стольких его современников, у него не было. Возможно, здесь свою роль сыграл пример отца, еще в молодые годы оставившего военную карьеру. Впоследствии, уже будучи главой правительства, Бисмарк жестко пресекал все попытки военного руководства распространить свое влияние на политическую сферу.

Если на ниве гражданской службы он полностью провалился, а военная ни капли его не прельщала, что оставалось делать молодому дворянину? Лишь одно: удалиться в свое поместье и управлять им, воплощая в жизнь тот самый сценарий, который всего несколько лет назад казался ему самому шуткой. Родители не стали перечить; мать уже была смертельно больна раком, к тому же аргументы в пользу сделанного выбора оказались весьма весомыми: не только загубленная карьера, но и накопившиеся долги, а также необходимость вплотную заняться имениями, находившимися не в лучшем экономическом состоянии. Идею о том, чтобы Отто занялся управлением поместьями, поддерживал и отец. Еще в 1838 году он писал сыну: «Тебе было бы лучше заняться имением, чем оставаться на государственной службе»[52]. Последняя, по мнению отца, не будет приносить никаких доходов и только помешает созданию нормальной семьи.

Однако не все оказались согласны с принятым решением, в том числе старший брат Бернгард. А кузина и юношеская любовь Бисмарка, Каролина фон Малорти, в длинном письме призывала его не дать пропасть выдающимся талантам: «У Вас великолепные знания языков; география и статистика — Ваши любимые предметы; Вы можете принести большую пользу Отечеству»[53].

На послание кузины будущий канцлер написал пространный ответ, без цитирования которого опять же не обходится ни одна его биография. И это далеко не случайно: Бисмарк подвел в нем своеобразный итог последних нескольких лет своей жизни и изложил свои убеждения. Приводя многочисленные доводы, побуждающие его оставить государственную службу, он писал о том, что способен приносить пользу обществу и в роли помещика. Однако ключевая причина заключается в том, что его «честолюбие больше стремится к тому, чтобы не подчиняться, чем к тому, чтобы повелевать»[54]. Далее он описывал незавидное положение государственного служащего: «Деятельность отдельных чиновников у нас подразумевает мало самостоятельности, причем это касается и наиболее высокопоставленных; у всех же остальных она в целом ограничивается тем, чтобы двигать административную машину по однажды проложенным рельсам. Прусский чиновник похож на музыканта в оркестре; играет ли он первую скрипку или на треугольнике, он вынужден исполнять свою партитуру, не видя и не влияя на целое, так, как ему предписано, вне зависимости от того, нравится это ему или нет. Однако я хочу играть ту музыку, которую считаю хорошей, или вообще не играть»[55].

Этого принципа он придерживался до самого конца своей жизни. Бисмарк в любой ситуации и на любой должности стремился действовать в соответствии с собственными воззрениями, и никому — включая монарха — не удавалось добиться от него простого исполнения приказов. Роль сельского помещика привлекала молодого человека тем, что он наконец-то становился своим собственным начальником, никому не подвластным и не подотчетным. Он прекрасно понимал, что выбранный путь не будет простым и беззаботным, но был к этому вполне готов.

Вильгельмина скончалась 1 января 1839 года. К этому моменту Бисмарк уже начал целенаправленную подготовку к предстоящей хозяйственной деятельности. Последние несколько месяцев военной службы он провел во 2-м егерском батальоне, входившем в состав II армейского корпуса и дислоцированном в померанском Грейфсвальде[56], что дало ему возможность посещать занятия в недавно основанной Королевской экономической и сельскохозяйственной академии. Насколько широко он воспользовался этой возможностью, доподлинно неизвестно, однако его стремление расширить свои познания об аграрной сфере несомненно: он даже писал своему другу Кейзерлингу, выбравшему для себя после окончания Берлинского университета естественно-научную стезю, с просьбой порекомендовать новейшие научные труды о земледелии. На Пасху, окончательно покинув казарму, он уехал в родные поместья.

В октябре 1839 года Бисмарк поставил точку в своей карьере чиновника, подав в отставку с государственной службы, на которой формально еще продолжал числиться. «Если господину фон Бисмарку удастся преодолеть свою личную лень, он будет способен ко всем высоким государственным должностям» — таков был вердикт начальства[57]. Лень у талантливых людей объясняется, как правило, недостатком мотивации и дисциплины. С дисциплиной у Бисмарка действительно все было не очень хорошо; что касается мотивации, то желание быть винтиком огромной бюрократической машины тоже полностью отсутствовало.

В деревенской глуши Бисмарк надеялся обрести внутренний покой. В конечном счете все его прежние неудачи и поражения объяснялись в первую очередь внутренними метаниями, долгими и бесплодными поисками самого себя. Молодой человек был словно соткан из крайностей. Честолюбие, принимавшее порой нездоровые масштабы, и стремление во всем быть первым соседствовали в нем с неспособностью долго и упорно трудиться, а также подчиняться строгой дисциплине. Он крутил многочисленные романы, неоднократно подумывал о женитьбе — и все же в значительной степени страшился того, что узы брака могут стать тяжкими оковами. Он стремился взять от жизни все, погрузиться в пучину удовольствий, создать себе образ неудержимого кутилы — и в то же время отличался любовью к литературе и искусству. Разумеется, большинству современников его душевные метания и внутренние противоречия были совершенно не интересны; в Бисмарке видели молодого повесу, легкомысленного прожигателя жизни, неспособного к сколько-нибудь серьезной деятельности. Такая репутация сопровождала его еще долгие годы, как и шлейф долгов, оставшихся от веселой юности на берегах Рейна.

Итак, первой задачей Бисмарка стало исправить финансовую ситуацию — как семейную, так и свою собственную. Весной 1839 года будущий канцлер совместно с Бернгардом взялся управлять тремя померанскими имениями. Через два года братья разделили между собой имения: старшему достался Ярхлин, младшему — два других. Нужно отметить, что Отто первым стал настаивать на разделе; ему хотелось полной самостоятельности. После смерти отца в конце 1845 года раздел приобрел окончательный характер: получив в наследство Шёнхаузен, Отто передал Бернгарду Кюльц.

Книпхоф пробудил в молодом человеке приятные воспоминания детства; прекрасная природа, неторопливая сельская жизнь представляли собой разительный контраст с бумажной работой в городских канцеляриях. Однако в еще большей степени радовало Бисмарка то обстоятельство, что он наконец-то оказался предоставлен самому себе. В те времена прусский помещик еще сохранял многие черты феодального властителя и являлся практически неограниченным господином в своих владениях. Он был не только собственником земли, но и обладал полицейской и значительной судебной властью, а также являлся патроном местной церкви. Проживавшие в границах имения крестьяне, несмотря на отмену крепостного права, во многих отношениях зависели от землевладельца и продолжали считать его своим господином. Это, безусловно, импонировало Бисмарку, который приложил большие усилия к тому, чтобы стать для местных жителей непререкаемым авторитетом. Роль патриархального помещика из классической консервативной идиллии очень нравилась ему. Впоследствии он неоднократно утверждал — возможно, со значительной долей преувеличения, — что его крестьяне готовы пойти за ним в огонь и воду. Отто с детства владел нижненемецким диалектом (так называемый платтдойч), который использовали в быту померанские крестьяне, и с удовольствием пользовался им до конца жизни.

Однако большую часть своей нерастраченной энергии Бисмарк употребил на то, чтобы привести в порядок дела в убыточном имении. Очевидно, что эту задачу он рассматривал не только с чисто экономической точки зрения, но и как определенный вызов, испытание, которое необходимо выдержать с честью. Возможно, именно поэтому молодой помещик проявил два качества, ранее мало свойственных ему, — склонность к упорному труду и экономию. В Книпхофе появилась большая конторская книга, в которую педантично записывались даже самые мелкие расходы. Вчерашний мот, словно по мановению волшебной палочки, превратился в экономного, даже прижимистого сельского хозяина. Впрочем, никакого волшебства здесь нет: в сельской глуши физически не существовало тех соблазнов, которые окружали юношу в Ахене или Берлине.

Одновременно Бисмарк стремился организовать хозяйственную деятельность в имении на современной основе. Он приобрел учебники по сельскому хозяйству, которые тщательно штудировал. Были введены в оборот новые методы обработки почвы, закуплены сельскохозяйственные машины. В итоге Бисмарку удалось достаточно быстро заставить поместья приносить доход.

Было бы весьма соблазнительно приписать это локальное «экономическое чудо» исключительно талантам молодого землевладельца. Однако существенную роль здесь сыграли внешние факторы. После длительного периода экономической депрессии, разорившей многих помещиков, в 1830-е годы начался постепенный, но уверенный рост цен на сельскохозяйственные продукты. Благоприятная конъюнктура существенно поспособствовала успехам Бисмарка, которые позволили ему медленно, но верно начать рассчитываться с кредиторами.

Казалось, молодой человек наконец-то нашел свое призвание. «Я зажил здешней жизнью, спас большую часть своего ожидаемого наследства, и это занятие нравилось мне в течение двух лет из-за своей независимости; я никогда не переносил начальства. В процессе своей служебной деятельности — частью из-за справедливого отвращения к ее окостеневшим формам, частью, особенно в последнее время, из лени и духа противоречия — я исполнился такой ненавистью ко всему, что связано с бюрократией, что даже отверг приятную должность ландрата, которая была предложена мне здешними сословиями и которую в итоге занял мой брат», — писал он Шарлаху несколько лет спустя[58].

Однако Бисмарку с его неуемной энергией довольно быстро наскучила жизнь в остэльбском захолустье. Задача по налаживанию хозяйства была выполнена, а кропотливо работать над дальнейшим его развитием было уже не так интересно. Как и в студенческие годы, он нашел выход в буйных развлечениях, которые довольно быстро обеспечили ему в округе репутацию «бешеного Бисмарка» (tollen Bismarck), Среди владельцев соседних поместий в изобилии ходили истории о соблазненных им деревенских девушках, ночных скачках по чужим пшеничным полям, о том, как он разбудил знакомого, остановившегося переночевать в Книпхофе, выстрелом в потолок из пистолета… Отто старался не пропустить ни одной охоты, ни одного праздника, происходившего в округе. Однако это уже не могло удовлетворить его и лишь позволяло на какой-то момент заполнить внутреннюю пустоту.

В 1841 году Бисмарк получил чин секонд-лейтенанта ландвера — в прусской армии для этого было необходимо не только выполнение определенных требований, но и избрание нового товарища офицерами одного из полков. Год спустя он перешел из пехотного полка в уланский — кавалерия считалась более престижным родом войск, а молодой дворянин был великолепным наездником, — для чего на пару месяцев вновь надел мундир. Бисмарк с удовольствием вращался в кругу молодых офицеров, но никакой тяги к военной службе по-прежнему не испытывал; очевидно, «уланский эпизод» был лишь одним из способов развеяться. Среди всего прочего, на маневрах он спас тонущего конюха, за что получил медаль, долгое время остававшуюся единственной его наградой.

Впереди замаячил внутренний кризис. Бисмарк не нашел себя ни на государственной службе, ни в роли военного, теперь и сельская жизнь начинала ему надоедать. В 1841 году он вновь задумался о том, чтобы связать себя узами брака. На сей раз речь шла о дочери одной из местных помещиц, Оттилии фон Путткамер, в которую молодой человек серьезно влюбился. Сама девушка была не против, однако ее мать категорически воспротивилась перспективе иметь в зятьях «бешеного Бисмарка». Сначала она назначила потенциальному жениху годичный «испытательный срок», а весной 1842 года и вовсе заставила дочь написать лаконичный отказ. Неизвестно, насколько глубоки были чувства Отто, однако поражение в этом вопросе он воспринял весьма болезненно. Особенно возмутил его тот факт, что Оттилия недостаточно сильно любила его и склонилась перед волей матери. Бисмарк страдал от одиночества, он метался между желанием жениться, пусть даже без любви, и скептическим отношением к браку.

Чтобы немного развеяться и залечить сердечные раны, молодой помещик предпринял в июле — октябре 1842 года большое путешествие по Европе — в Великобританию, Францию, Швейцарию и Италию. В ходе этой поездки он подумывал не только о том, чтобы отправиться в Египет и Сирию (по тем временам места экстремального туризма), но даже о поступлении на английскую службу в Индии — однако, судя по всему, сам прекрасно понимал, что смена декораций не заполнит внутреннюю пустоту. Отто уже осознал, что спокойная жизнь сельского помещика его совершенно не удовлетворяет, что для самореализации ему необходимо нечто большее. Пока альтернатива отсутствовала, он продолжал развлекать себя всевозможными сомнительными выходками, которые только укрепляли его дурную репутацию среди соседей. Весьма показательна в этом отношении следующая история: в 1844 году, отправившись на ганноверский остров Нордерней на Северном море, Бисмарк отпустил себе бороду; после его возвращения среди местных крестьян ходила легенда, что ему запретили бриться, потому что он поспорил с ганноверским королем и спустил его с лестницы[59].

Душевный покой, к которому некогда стремился молодой дворянин, обернулся томительной скукой. Заранее известное, предопределенное до мелочей будущее владельца имения было тупиком. О том, какого размаха достиг внутренний кризис, терзавший Бисмарка, говорит его попытка весной 1844 года вернуться на государственную службу. Глава правительственного президиума Потсдама удовлетворил его просьбу с тем условием, что он «упорным прилежанием наверстает упущенное с момента увольнения со службы и сможет рассеять те предубеждения, которые, что не имеет смысла скрывать, возникают после ознакомления с личными делами, характеризующими его усердие на государственной службе в прежние годы»[60].

Опасения чиновника оказались не напрасными: не отслужив и двух месяцев, Бисмарк взял отпуск, из которого больше не вернулся. «Я больше не мог выдерживать одинокую жизнь сельского юнкера и сомневался, надо ли вернуться на государственную службу или отправиться в дальние странствия. Четыре месяца назад я снова пошел на административную работу, проработал шесть недель и нашел дела и людей столь же затхлыми и бесплодными, как и прежде» — так охарактеризовал эту интермедию сам Бисмарк[61]. Если положение самого маленького винтика в бюрократическом аппарате было невыносимым для вчерашнего студента, то можно себе представить, насколько тягостным оно выглядело в глазах полновластного хозяина поместья. Есть также основания предполагать, что финалом этой интермедии стал конфликт с начальством.

Бисмарк вернулся в Померанию, не имея четкой цели, не зная, как распорядиться собственной жизнью. «Скучаю так, что повеситься хочется, когда я тут один», — писал он отцу в октябре 1843 года из Книпхофа[62]. «Я безвольно плыву по течению жизни, не имея иного руля кроме минутных склонностей, и мне довольно безразлично, где меня выбросит на берег», — значится спустя год в другом его послании[63]. А в январе 1845 года в письме Шарлаху он прямо называл свою «болезнь» — «скука от всего окружающего, граничащая с усталостью от жизни»[64].

Важной отдушиной для Бисмарка оставалось чтение. Молодой помещик одно за другим буквально проглатывал произведения Уильяма Шекспира, Джона Гордона Байрона, Иоганна фон Гёте, Людвига Уланда, других знаменитых в свое время европейских писателей. К числу его любимцев относился Генрих Гейне, чья острая ирония весьма импонировала Бисмарку. Помимо художественной литературы, Бисмарка интересовали работы по экономике и сельскому хозяйству, географии и истории. Немецкая исследовательница Мария Фелинг, тщательно изучавшая источники представлений Бисмарка об истории, датирует период наиболее интенсивного чтения приблизительно 1842–1845 годами. По ее словам, в библиотеке будущего канцлера можно было встретить книги по истории «всех монархов и народов Европы»[65], а также множество рассказов о путешествиях. Свою методику чтения сам Бисмарк описывал так: «Я читаю сперва начало книги, потом конец, потом местами в середине. Если эти пробы оказываются успешными, я читаю книгу целиком, в противном случае откладываю ее в сторону»[66].

Самым близким Бисмарку человеком стала в это время его младшая сестра Мальвина. Родившаяся в 1827 году, она провела несколько лет в берлинских пансионах, прежде чем вернулась под родительский кров. Со старшим братом, с которым они до этого практически не виделись, Мальвина начала общаться в 13 лет. Они быстро нашли общий язык, поскольку были похожи характерами, да и интеллектом девушка не уступала Отто. Брат и сестра совместно вели хозяйство, напоминая временами супружескую чету. Отто играл роль покровителя и защитника, Мальвина заботилась о нем. Хотя совместное проживание продлилось не так уж долго — в октябре 1844 года семнадцатилетняя девушка вышла замуж за Оскара фон Арнима[67], друга молодости Бисмарка — сестра на всю жизнь осталась для «железного канцлера» одним из самых близких людей. Он очень тосковал в разлуке с ней и полушутя писал: «Как это неестественно и эгоистично, когда девушки, у которых есть холостые братья, вдруг выходят замуж»[68]. Отто и Мальвина с тех пор находились в постоянной переписке, причем Бисмарк обсуждал с сестрой, которой безоговорочно доверял, даже политические вопросы, прислушиваясь к ее мнению в государственных делах. Их душевная близость дополнялась и укреплялась постоянным интеллектуальным диалогом.

В январе 1845 года в письме Шарлаху Бисмарк так описывал свою жизнь; «Я сижу здесь, холостой, очень одинокий, мне 29 лет, и я вновь здоров физически, но довольно невосприимчив духовно, веду свои дела с пунктуальностью, но без особой страсти, пытаюсь сделать жизнь своих подданных приятнее и без злобы смотрю на то, как они обманывают меня. В первой половине дня я исполнен недовольства, после обеда полон благими чувствами. Мое окружение — это собаки, лошади и помещики, среди последних я пользуюсь некоторым уважением, поскольку легко могу прочесть письменный текст, одеваюсь по-человечески и при этом могу разделать дичь с аккуратностью мясника, спокойно и дерзко скачу верхом, курю совсем крепкие сигары и с доброжелательной холодностью сваливаю своих гостей под стол во время попоек. Сам я, к сожалению, не могу опьянеть, хотя вспоминаю это состояние как очень счастливое. Я функционирую почти как часовой механизм, не имея ни особых желаний, ни сожалений; весьма гармоничное и скучное состояние»[69]. Письмо выдержано в обычном для переписки двух друзей насмешливом тоне, однако оно свидетельствует о том тупике, в котором оказался молодой человек.

К своему тридцатилетию Бисмарк подошел в роли классического неудачника. Не сумевший построить карьеру, не удовлетворенный слишком тесной для него ролью сельского помещика, не сумевший найти себе достойную спутницу жизни, не понимающий, куда двигаться дальше… В биографии «железного канцлера» были и взлеты, и падения, но середина 1840-х годов стала, пожалуй, низшей точкой его жизненного пути. Однако уже в ближайшие несколько лет все должно было радикально измениться.

Глава 3

СВЕТ В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ

У внезапных и драматических изменений, если разобраться, часто оказываются весьма глубокие корни. События, произошедшие в жизни молодого Бисмарка в середине 1840-х годов, не являются исключением. Чтобы понять их, нам придется вернуться на несколько лет назад и обратить внимание еще на один важный аспект его биографии.

Многие жизнеописания выдающихся людей страдают одним серьезным недостатком. Концентрируясь на личности главного героя, они теряют из виду его окружение. Родные, друзья, соратники появляются лишь эпизодически, удостаиваются беглых упоминаний и часто выступают в роли простых статистов. В результате читатель невольно начинает воспринимать главного героя как солнце, в одиночестве сияющее на небосклоне. В реальности же было бы правильнее сравнить его с одной из звезд на ночном небе — возможно, очень яркой, но находящейся среди множества других, далеких и близких, больших и малых.

Читая об одиночестве и скуке, которые терзали Бисмарка в сельской глубинке, о его насмешливо-пренебрежительном отношении к провинциальным прусским помещикам («скорее многочисленной, чем интересной клике»[70]), можно легко впасть в подобного рода заблуждение. Этому в немалой степени способствовал и сам молодой человек, создававший в своих письмах образ почти байронического героя. На самом деле его круг общения и на берегах Эльбы, и в Померании был весьма широк.

Прусское дворянство того времени представляло собой относительно небольшую, но сплоченную социальную группу. Разветвленные семейные кланы были крепко-накрепко связаны друг с другом густой сетью родственных, дружеских, деловых связей; все знали друг друга через одно, максимум два рукопожатия. Если же говорить об отдельных исторических регионах — таких, как Альтмарк или Померания, — то местные дворяне и вовсе напоминали жителей одной большой деревни: регулярно собирались на праздники, ездили друг к другу в гости, сплетничали, создавали брачные альянсы, крестили детей… Уже упомянутые выше Оскар фон Арним или Мориц фон Бланкенбург были не просто близкими друзьями Отто фон Бисмарка; за этими именами стояли большие семейные кланы, на протяжении веков связанные друг с другом.

Применительно к описываемому времени нас будут особо интересовать два поколения прусских (а точнее, померанских) дворян, с которыми взаимодействовал молодой Бисмарк. Первое — это поколение «детей», его примерных ровесников,' близких друзей, собутыльников, товарищей во всевозможных приключениях. Второе — поколение «отцов»: главы семей в возрасте 50–60 лет, обладавшие авторитетом в своей среде, связями при Дворе, а порой и весьма серьезной формальной либо неформальной властной позицией. Именно «отцы» могли выступить в роли покровителей молодого человека и открыть перед ним новые возможности. Было бы удивительно, если бы Бисмарк с его несомненной способностью к нетворкингу не воспользовался этим шансом.

Одной из наиболее значимых для Бисмарка фигур из поколения «отцов» стал на рубеже 1830—1840-х годов Эрнст фон Бюлов-Куммеров[71], принадлежавший к числу самых влиятельных померанских землевладельцев. Он безоговорочно одобрил решение молодого Отто посвятить себя управлению поместьем и в дальнейшем поддерживал с ним оживленную переписку. Сам Бюлов был весьма деятельной натурой — инициатор целого ряда бизнес-проектов (не всегда удачных), один из основателей сельскохозяйственной академии в Грейфсвальде, политик и публицист. В 1831 году при его деятельном участии был основан Реген — вальдский союз, объединивший померанских помещиков, заинтересованных в развитии сельского хозяйства. Деятельность союза простиралась от совместной защиты интересов местных производителей до обсуждения достижений современной аграрной науки. Отто фон Бисмарк вплоть до 1848 года принимал в ней самое активное участие.

По своим политическим убеждениям Бюлов-Куммеров являлся консерватором, активно защищал интересы прусского дворянства, однако не был чужд реформаторским идеям. Что касается внешней политики, то здесь он выступал за изменение сложившегося в Центральной Европе статус-кво и за доминирование Пруссии в Германии. Есть основания полагать, что общение с ним оказало существенное влияние на формирование политических взглядов и концепций молодого Отто фон Бисмарка, оказавшихся во многом похожими на идеи Бюлова.

Однако по-настоящему судьбоносное значение приобрело для нашего героя другое знакомство. Речь идет о кружке молодых пиетистов, членом которого являлся его близкий друг Мориц фон Бланкенбург, и покровительствовавших этому сообществу влиятельных фигурах из поколения «отцов». Переписка Отто и Морица по религиозным вопросам началась весной 1843 года, и вскоре кружок пиетистов стал играть в жизни молодого Бисмарка весьма значимую роль.

Пиетизм появился в конце XVII века как одно из течений внутри германского протестантизма. Его основной особенностью был тезис о тесной связи человека с Богом. Пиетисты придавали большое значение внутренним религиозным переживаниям и личному благочестию. Вся жизнь — как частная, так и общественная — должна была, по их мнению, проходить в согласии с божественными заповедями. Новый Завет они рассматривали как своего рода практическое руководство к повседневной жизни. Популярности пиетизма у прусского дворянства способствовало то обстоятельство, что он в условиях первой половины XIX века олицетворял собой протест против идей либерализма и европейского Просвещения, ассоциировавшихся с ненавистной революцией и Бонапартом.

Как уже говорилось выше, глубокой религиозностью Бисмарк не отличался. Его взгляды биографы часто характеризуют как нечто среднее между деизмом и пантеизмом[72]. Он признавал существование высшей силы, но не верил в то, что она нуждается в исполнении смертными неких ритуалов и церемоний, постоянно наблюдает за ними и вмешивается в их повседневные дела. Молодые пиетисты привлекали его, вероятно, в первую очередь как интересные и неглупые собеседники, с которыми можно подискутировать — в рамках кружка собралась практически вся образованная и интеллигентная дворянская молодежь тогдашней Померании. Кроме того, ему импонировали отказ пиетистов от догматики и вера в способность человека общаться с Богом напрямую, без посредников — впоследствии это станет важной составляющей его собственных религиозных убеждений, — а также царившая в кружке атмосфера: радостная и спокойная уверенность в правильности избранного пути, которой так не хватало самому Бисмарку.

Вскоре, однако, у молодого человека появился еще один веский повод почаще встречаться с пиетистами. Речь идет о Марии фон Тадден-Триглафф — красивой светловолосой девушке на шесть лет младше Отто. Глубоко верующая, даже набожная, она была в то же время открытой, естественной и жизнерадостной. Ее внутренняя глубина, искренняя вера и целеустремленность привлекали Бисмарка; интерес быстро перерос в настоящее чувство.

В свою очередь, Мария увидела в беспокойном, мятущемся скептике, к которому прониклась искренней симпатией, идеальную почву для духовного просвещения — одной из составляющей пиетизма была убежденность в необходимости миссионерской деятельности. Ее завораживали сила и энергия, которые излучал Бисмарк (в одном из своих писем она назвала его «померанским фениксом»[73]). Наверняка сыграло свою роль и то, что Отто обладал весьма импозантной внешностью: высокий, атлетического телосложения, с короткими светлыми волосами, аккуратно подстриженными усами и густыми бровями, под которыми светились большие выразительные глаза, с мягким тембром голоса, — он был предметом тайных мечтаний многих молодых померанских дворянок. «Он выглядел молодо, но по сути был совершенно зрелым мужем», — описывал Бисмарка в 1846 году один из современников[74].

Эта история наверняка имела бы счастливый финал, если бы не одно крайне весомое обстоятельство: на момент знакомства Мария уже была помолвлена с Бланкенбургом. Сложился классический любовный треугольник — готовый сюжет для мелодрамы. Молодые люди тщательно скрывали свои чувства, хотя это давалось им все труднее. Их неудержимо влекло друг к другу. В своих письмах к подругам Мария не раз мимоходом сравнивала Отто со своим женихом, причем не в пользу последнего. Однажды, гуляя по саду вместе с ними обоими, Мария сорвала два цветка. Морицу она подарила синий — символ верности и преданности; на долю Отто досталась алая роза — символ страстной любви.

Свадьба Марии и Морица состоялась в октябре 1844 года. В отношениях между молодыми людьми это мало что изменило; Бисмарк был частым гостем в поместье Бланкенбургов Кардемине, они по-прежнему беседовали на религиозные темы, Мария все так же стремилась обратить молодого бунтаря к истинной вере. Однако Бисмарк был непреклонен, заявляя, что вера должна быть дарована свыше, и свежеиспеченная госпожа фон Бланкенбург с досадой писала приятельнице: «Меня всегда приводила в уныние мысль о том, что один человек не способен помочь другому. Видеть человека, который так страдает от холода безверия, как Отто фон Бисмарк, весьма грустно»[75].

Одним из способов помочь ему — а также разрушить драматический треугольник — Мария сочла поиск для Бисмарка подходящей невесты. В 1844 году супруги Бланкенбург познакомили Отто с близкой подругой Марии, двадцатилетней Иоганной фон Путткамер (дальней родственницей вышеупомянутой Оттилии). «Было бы затруднительно воспевать ее красоту, а о духовной оригинальности и говорить не приходится» — так характеризует ее один из современных биографов Бисмарка[76]. Мария фон Тадден описывала свою подругу как «свежий, бурлящий источник здоровья», «в ее внешности не было ничего красивого, кроме глаз и длинных черных локонов, она выглядит старше своих лет, говорит много, остроумно и бодро с любым человеком, будь то мужчина или женщина»[77].

Любви с первого взгляда не случилось, Иоганна по всем пунктам проигрывала Марии. Однако чета Бланкенбург не сдавалась и прилагала большие усилия для того, чтобы сблизить Отто и Иоганну. В письмах Бисмарку они прямым текстом рекомендовали ему не терять времени и начать процесс сватовства. Мориц шутя заявлял, что если Отто будет и дальше медлить, то он сам возьмет Иоганну второй женой. Однако изначально молодые люди не ощущали особой симпатии друг к другу, тем более что никакой интеллектуальной и духовной близости между ними не возникло. Сблизило их лишь романтическое путешествие по Гарцу, предпринятое летом 1846 года в компании других молодых дворян из окружения Бланкенбургов. Небольшая компания — две семейные пары, три девушки, два молодых холостяка — наслаждалась красотами природы, веселилась, много общалась на самые разные темы. Бисмарк играл в ней роль главного организатора и распорядителя. Романтическая обстановка оказала большое влияние на настроение Иоганны. «Какие это были дни, какие неповторимые, навек незабываемые часы», — восторженно писала она матери в начале августа[78]. Именно после Гарца между Отто и Иоганной завязалась переписка, поначалу довольно осторожная.

Развязка этой истории наступила неожиданно, хотя и соответствовала всем канонам мелодраматического жанра. Осенью 1846 года в Померании свирепствовала эпидемия тифа. Одной из ее жертв стала Мария фон Бланкенбург; она скончалась 10 ноября после трех недель страданий. Как вспоминал сам Бисмарк, узнав о тяжелой болезни своей подруги, он впервые за долгие годы искренне и страстно молился. Ее смерть стала для него тяжелым ударом; Мориц фон Бланкенбург едва ли не впервые видел этого сильного и ироничного человека плачущим. «Наверное, впервые смерть отняла у меня близкого человека, чей уход оставил большую и неожиданную брешь в моем жизненном окружении, — писал он сестре. — Потеря родителей иного рода […]. Это ощущение пустоты, эта мысль о том, что я никогда больше не увижу и не услышу человека, ставшего для меня дорогим и необходимым, как мало кто еще, — все настолько ново для меня, что я никак не могу к этому привыкнуть, и произошедшее еще кажется нереальным»[79].

Считается, что потрясение от смерти Марии заставило Бисмарка отбросить свой прежний скепсис и обрести веру. Трудно сказать, насколько это соответствует истине; во всяком случае, дальнейшая биография выдающегося политика не дает оснований заподозрить его в ревностном благочестии. В то же время некая глубоко личная, внутренняя вера, убежденность в наличии высшей силы и вечной жизни у него значительно окрепла. Религиозное чувство и в дальнейшем было у Бисмарка весьма своеобразным и мало похожим на ту набожность, которая была характерна для пиетистов. Он часто читал Библию, но крайне редко появлялся в церкви. Кроме того, он не считал религиозные нормы основой для частной жизни и уж тем более для политической деятельности. Религия давала Бисмарку чувство уверенности в том, что мир вокруг него имеет некое разумное основание, цель и смысл, — уверенности, которой ему так не хватало раньше. Бог, могущественный и справедливый, был для него не советчиком и помощником в повседневных делах, а источником моральной силы, а также основой и оправданием существующего порядка вещей, с которым Бисмарк далеко не всегда был согласен внутренне.

Смерть Марии разом сдвинула с мертвой точки и отношения Отто с Иоганной. В декабре 1846 года они снова встретились в Кардемине; видимо, именно здесь молодые люди договорились соединить свои судьбы. Можно долго гадать, что происходило в душе каждого из них. По всей видимости, Иоганна действительно испытывала к Отто глубокие чувства. Много лет спустя, уже в старости, она однажды сказала, что никогда не была влюблена в своего мужа, но всегда любила его[80]. Что касается последнего, то о яркой и сильной страсти с его стороны речь тоже не шла. Для Бисмарка это был в определенной степени брак по расчету — не в финансовом, но в более широком смысле. Он увидел в Иоганне идеальную супругу, способную дать то, чего ему так не хватало: тихую гавань, домашний уют, уверенность и спокойствие. Человека, которому мог совершенно и полностью доверять. Это не значит, что их отношения были лишены эмоций. Бисмарк явно испытывал к своей избраннице привязанность и нежность, которая со временем переросла в настоящее глубокое чувство.

Однако решения самих молодых людей было мало для заключения брака. Бисмарку предстояло получить согласие родителей Иоганны. Здесь нужно вспомнить о том, что его избранница была единственной дочерью глубоко религиозного провинциального помещика. Репутация «бешеного юнкера», гремевшая во всей Померании, могла до крайности затруднить сватовство. Поэтому незадолго до Рождества 1846 года жених написал длинное письмо своему будущему тестю, которое считается его первым дипломатическим шедевром.

Задача, стоявшая перед молодым человеком, была непростой: ему предстояло убедить адресата в том, что все буйные развлечения остались в прошлом и он вступил на путь раскаяния и исправления. Бисмарк стремился создать у читателя ощущение своего рода исповеди, излагая всю историю своей жизни и не скрывая ее темных сторон. Письмо получилось весьма пространным; к достоверности изложенного в этой своеобразной автобиографии нужно относиться с большой осторожностью. В конечном счете, главной целью автора было убедить Генриха фон Путткамера в своей благонадежности, а не предоставить историкам ценный материал. Уже в первых строчках Бисмарк брал быка за рога, говоря о том, что намерен попросить у адресата «самое ценное из всего, чем Вы располагаете в этом мире»[81]. Безусловно, писал он, господин фон Путткамер знает его слишком плохо для того, чтобы рискнуть отдать в его руки столь ценное сокровище, однако «доверие к Господу может дополнить то, чего не в состоянии сделать доверие к человеку». Призывать в союзники высшие силы станет впоследствии одним из излюбленных риторических приемов Бисмарка. В данном случае этот аргумент был призван обезоружить религиозного отца: оттолкнуть раскаявшегося грешника значило бы глубоко согрешить самому.

В письме Отто рассказывал о своем детстве и юности, о том, как он «слепо ворвался в жизнь, попал, будучи то соблазнителем, то соблазненным, во все возможные плохие компании и считал дозволенными все грехи». Он рисовал классическую историю молодого человека, испорченного своим окружением, который лишь постепенно прозревает и обращается на путь истинной веры — образ, многократно обыгранный романистами того времени. Бисмарк рассказывал, как попал в кружок пиетистов, где впервые почувствовал душевное спокойствие и комфорт, как восхищался этими людьми, являвшимися «почти совершенными примерами того, чем я хотел бы стать», их глубокой верой и убежденностью. Однако сам он был лишен этой веры, и лишь внезапная болезнь Марии — здесь сюжет письма приближается к своему драматическому финалу — заставила его впервые обратиться к Всевышнему с искренней, идущей от сердца молитвой. «Господь не внял моим мольбам, но и не отбросил их, поскольку я не утратил способности молить его и почувствовал если не мир, то доверие и волю к жизни, каких не знал раньше». Именно так, писал Бисмарк, он начал свой путь к искренней вере. Венчал послание мастерский финал: «Как высоко Вы оцените это движение моего сердца, начавшееся лишь два месяца назад, мне неведомо; однако я надеюсь, что оно не пройдет бесследно, какое бы решение относительно меня ни было принято. Это надежда, которую я могу выразить лишь своей предельной откровенностью во всем, что я рассказал Вам — и никому более — в этом письме, убежденный, что Господь поможет достойному»[82].

Однако даже такой шедевр дипломатического искусства не смог принести его автору полного успеха. Прибывшее в Рейнфельд — имение Путткамеров — послание достигло своей цели только в том, что сватовство Бисмарка не было отвергнуто с порога. Однако растрогать родителей Иоганны, настроенных по отношению к потенциальному зятю весьма скептически, оно не смогло. Мать была против столь одиозной кандидатуры, заявив, что волк всегда забирает из стада лучших овечек. Отец сначала реагировал весьма бурно — после прочтения письма он заявил, что ощущает себя быком, которого ведут на бойню, — но быстро успокоился. Сомневавшийся в искренности претендента, но в то же время достаточно трезво смотревший на вещи, он отправил Бисмарку довольно туманное послание, наполненное цитатами из Библии и содержавшее в себе завуалированное приглашение прибыть в Рейнфельд для дальнейших переговоров.

Судя по всему, родители Иоганны планировали организовать претенденту на руку их дочери нечто вроде испытательного срока, в течение которого ему предстояло на деле доказать свою благонадежность. Но они просчитались, как и многие из тех, кто впоследствии надеялся навязать Бисмарку свои правила игры. К тому же горький опыт с Оттилией был еще свеж в памяти молодого человека. Вместо длительной осады Отто совершил быстрый кавалерийский бросок, принесший ему полный успех. В начале января он направился в поместье Путткамеров, где встретил «довольно благоприятное отношение, однако склонность к длительным переговорам», как он сам писал брату по горячим следам[83]. Однако затягивание дела не входило в планы Бисмарка и, что не менее важно, в планы Иоганны. Встретившись, молодые люди сразу же заключили друг друга в объятия — практически демонстративный жест на глазах у пораженных родителей.

После этого пути для маневров были отрезаны, и 12 января состоялось официальное объявление о помолвке. Бисмарк торжествовал победу. «Я думаю, — продолжал он в письме брату, — мне выпало большое счастье, на которое я и не надеялся. Говоря хладнокровно, моей женой станет женщина редкой души и внутреннего благородства»[84]. В следующие месяцы помолвленные писали друг другу длинные нежные письма. «Я сказал себе, что и здесь больше не одинок, и был счастлив от сознания, что любим тобой, мой ангел, и принадлежу тебе, принадлежу полностью, до самых глубин сердца», — писал Бисмаркиз Шёнхаузена в Рейнфельд[85]. Он называл ее «моей лучшей половиной»[86] и «черной кошечкой»[87]. Одновременно жених стремился мягко и тактично направлять развитие своей избранницы. «Прошу, займись немного французским, — писал он в феврале. — Почитай французские книги, которые тебя заинтересуют, и пользуйся словарем, чтобы прояснить непонятное; если тебе будет скучно, оставь это. […] Прошу не ради себя, потому что мы договоримся и на родном языке. Но, соприкасаясь с миром, ты нередко будешь оказываться в ситуации, когда незнание французского будет приносить неприятные, даже болезненные ощущения»[88].

Достаточно скромная свадьба с участием узкого круга родственников и ближайших друзей состоялась в Рейнфельде 28 июля 1847 года. Будущее показало, что выбор Бисмарка оказался правильным. Любовь, забота, верность и преданность жены станут для него на всю жизнь важной опорой. Он всегда мог рассчитывать на крепкий семейный тыл, где черпал силы для государственных дел и политических баталий. Она не претендовала на лидерство и даже равенство в семье. На протяжении долгих десятилетий Иоганна жила во многом интересами своего мужа, его друзья были ее друзьями, враги — ее врагами, которых она ненавидела едва ли не больше, чем сам Бисмарк.

Может показаться удивительным, но при всей кажущейся простоте ее личности Иоганна по сегодняшний день остается одной из самых загадочных и спорных фигур в биографии Бисмарка. У исследователей мы можем найти очень разные, порой диаметрально противоположные трактовки ее личности. У Вальтраут Энгельберт, написавшей книгу о семейной жизни Бисмарков, Иоганна — типичная сельская простушка, полностью соответствующая пресловутой фразе о том, что вывести деревню из девушки гораздо сложнее, чем девушку из деревни[89]. У Габриэлы Хоффман, изучавшей взаимоотношения «железного канцлера» с супругой, мы встречаем умную, волевую и разносторонне развитую женщину, для которой оставаться в тени мужа — сознательный выбор; она прекрасно понимала его потребности и стала для него надежной опорой и поддержкой[90]. У Джонатана Стейнберга, наконец, Иоганна предстает в роли ограниченной, мелочной и злопамятной мегеры, которая до конца своих дней не простила мужу влюбленности в Марию и изощренно мстила ему[91].

Какая же из этих версий ближе к истине? Как и в каждой женщине, в Иоганне есть своя загадка. Однако мы можем точно утверждать: столь любимый биографами Бисмарка образ деревенской дурочки, способной только заботиться о муже и заглядывать ему в рот, не соответствует действительности. Адепты этого образа часто ссылаются на слова самого «железного канцлера», сказанные им уже на склоне лет: «Трудно поверить, какого труда мне стоило сделать из девицы фон Путткамер госпожу фон Бисмарк; окончательно это удалось мне только после смерти ее родителей»[92]. Однако представляется, что в данном случае речь идет не о превращении сельской дикарки в светскую госпожу, как это часто подразумевают, а о том, что сегодня называют сепарацией от родителей. Как уже было сказано выше, Иоганна являлась единственным ребенком в семье, и ее эмоциональная связь с родителями была очень тесной. Превратиться из дочки своей матери в жену своего мужа потребовало от нее времени и усилий. Отношения Бисмарка с тещей не всегда были гладкими, и порой им приходилось едва ли не конкурировать за Иоганну; впрочем, к этому сюжету мы еще вернемся в следующих главах.

Пока же нужно констатировать, что избранница Бисмарка обладала достаточно твердым характером и собственными убеждениями, которые во многом совпадали с убеждениями ее супруга. Весьма показательный случай: когда однажды в родительской усадьбе начался пожар, шестнадцатилетняя Иоганна оставалась в доме до последнего и руководила операцией по спасению имущества. Для женщины своего времени она была неплохо образованна, много читала, в том числе на английском (здесь ее интересы вновь совпадали с интересами супруга). При необходимости она могла выполнять все необходимые светские обязанности; другой вопрос, что это совершенно не доставляло ей удовольствия. По свидетельству современников, у нее был явный музыкальный талант — она прекрасно играла на пианино[93]. Мечтательная, романтичная, эмоциональная, она лучше всего чувствовала себя в небольшом кругу семьи и друзей. Отсутствие интереса к большой политике, стремление ограничиться ролью жены, матери, хозяйки дома (слово «домохозяйка» с его пренебрежительным оттенком здесь неуместно) совершенно не являются в данном случае свидетельством глупости или ограниченности. Дочь ее близкой подруги впоследствии вспоминала: «У нее были собственные мысли и очень субъективные суждения о людях и вещах, богатая внутренняя жизнь, но никаких амбиций»[94].

Однако вернемся в середину 1840-х годов. Роль, которую сыграла в жизни Бисмарка Мария фон Тадден, хорошо известна. Реже говорится о том, какое влияние на судьбу Отто оказал ее отец — Адольф фон Тадден-Триглафф[95]. И здесь мы снова встречаемся с поколением «отцов» — тех, от кого во многом зависели перспективы молодых дворян.

Адольф фон Тадден считался неформальным главой померанских пиетистов. Он пользовался большим авторитетом в провинции и обладал широкими связями в Берлине. В частности, он был дружен с братьями фон Герлах[96] — Эрнстом Людвигом и Леопольдом — входившими в круг ближайших советников короля Фридриха Вильгельма IV, вступившего на престол в 1840 году. Леопольд был кадровым офицером (в 1844 году он получил звание генерал-майора), Эрнст Людвиг — членом Государственного совета и консервативным публицистом. Их реальное влияние при дворе, однако, было намного масштабнее, чем подразумевали их должности. Фактически братья являлись ключевыми фигурами прусского монархического консерватизма как в идейном, так и в практическом плане. Помимо всего прочего, Герлахи были связаны тесными родственными узами как с Тадденами, так и с Бланкенбургами.

С Эрнстом Людвигом фон Герлахом молодой Бисмарк познакомился в 1845 году в Кардемине. Это знакомство вскоре оказалось для него поистине судьбоносным. Здесь же он встретился с двумя другими весьма важными фигурами прусского консерватизма — Германом Вагенером и Эрнстом Зенффтом фон Пильзахом[97]. Каждое из этих знакомств потенциально являлось солидным камнем в фундамент его дальнейшей политической карьеры. Несколько позднее, летом 1846 года, он лично встретился и с Леопольдом фон Герлахом. Бисмарк становился известен среди людей, близких к трону; сеть его социальных связей существенно расширилась благодаря близости с кружком молодых пиетистов. Из поколения ровесников весьма важным оказалось общение с представителем еще одного влиятельного померанского дворянского рода Гансом Гуго фон Клейстом-Ретцовым[98], который в дальнейшем станет политическим союзником Бисмарка.

«Отцы» оценили и способности, и политическую благонадежность молодого Бисмарка. Они не раз советовали ему не ограничиваться ролью помещика, а заняться чем-нибудь общественно полезным. Во время свадьбы Морица и Марии отец жениха — Эдуард фон Бланкенбург — полушутя-полусерьезно назвал Бисмарка будущим министром[99]. К слову сказать, Бланкенбург и Тадден оказали своему молодому протеже активную поддержку и в матримониальных делах, выступив в роли его адвокатов в Рейнфельде, когда родители Иоганны принимали непростое решение о судьбе дочери.

Возвращаться на государственную службу Бисмарк по-прежнему не хотел; в 1846 году он после некоторых размышлений отверг очередное подобное предложение. Оставался еще один путь: общественная деятельность, в первую очередь работа в структурах дворянского самоуправления.

Когда маленький Отто появился на свет, роль этих структур в прусском государстве была невелика. Однако в начале 1840-х годов наметилась возможность серьезных изменений. Еще после победы над Наполеоном I прусский король Фридрих Вильгельм III пообещал своему народу конституцию — правда, в довольно туманных выражениях и не раньше, чем государству потребуется ввести дополнительные налоги. Однако обещание было дано, и образованные круги прусского общества связывали большие надежды с вступлением на престол его старшего сына Фридриха Вильгельма IV, пользовавшегося репутацией либерала. Довольно быстро выяснилось, что эти надежды иллюзорны; дело ограничилось лишь несколькими частными реформами. Однако государство нуждалось в деньгах, назревал серьезный финансовый кризис, а с ним росла вероятность перемен. Роль сословных органов могла в любой момент резко возрасти, а интересы и социальное положение дворянства оказаться под угрозой.

Именно эти интересы Бисмарк был готов отстаивать со всей своей энергией. Он идентифицировал себя с прусским дворянством и полностью разделял ту политическую концепцию, которая была характерна для остэльбского юнкерства: они верно служат королю, готовы жертвовать своей жизнью во имя интересов короны, но и монарх был обязан свято беречь их привилегии. Сам Бисмарк в мемуарах называл свою политическую концепцию «сословно-либеральной»[100]: либеральной в том смысле, что она подразумевала защиту сословных свобод и привилегий от вмешательства и регулирования со стороны всепроникающей государственной машины. Симптоматично, что первая написанная Бисмарком газетная статья осенью 1842 года была посвящена защите дворянских охот от нападок со стороны либеральной прессы.

Первые шаги Бисмарка на ниве дворянского самоуправления оказались довольно незначительными. В 1841 году он поддерживал избрание своего старшего брата ландратом — главой местной администрации округа Наугард, которого в сельской местности выбирали помещики. Одновременно Отто и сам был избран вторым окружным депутатом (одним из двух помощников ландрата). В происходящее вмешалось прусское Министерство внутренних дел, которое по ряду причин сделало его не вторым, а первым депутатом, так что младший брат периодически замещал старшего во время его отсутствия. На первый взгляд может показаться удивительным, что два столь молодых человека смогли получить довольно значимые должности. Но необходимо вспомнить, что в своем округе Бисмарки принадлежали к числу крупнейших землевладельцев; в этой части Померании в основном были распространены небольшие имения.

В 1846 году Бисмарк постепенно перебрался в доставшийся ему в наследство Шёнхаузен, сдав Книпхоф в аренду. По всей видимости, одной из основных причин переезда была необходимость привести в порядок здешнее хозяйство. В качестве еще одной причины называют политические амбиции молодого дворянина: в старинном отцовском поместье он оказывался куда ближе к Берлину и королевскому двору[101]. Хотя на берегах Эльбы он не обладал столь серьезными связями, как в Померании, однако Бисмарки пользовались определенным весом среди местного дворянства, и Отто немедленно развернул бурную деятельность. Первой его целью стала общественная должность, название которой можно перевести на русский как «начальник плотин»; в должностные обязанности входили контроль и поддержание в исправном состоянии многочисленных ирригационных сооружений в долине Эльбы. Эта река, отличающаяся бурным нравом, в районе Магдебурга течет по практически плоской равнине; большие наводнения здесь не редкость и сегодня, а двести лет назад сильный паводок мог стать настоящим бедствием для прибрежных селений. Предшественник Бисмарка откровенно не справился со своими обязанностями во время наводнения 1845 года. Молодой и энергичный хозяин Шёнхаузена развернул против него целую кампанию и добился того, что в конце 1846 года смог занять его место.

Одновременно Бисмарк постарался стать депутатом провинциального ландтага. Эти выборные сословные органы появились в прусских провинциях в 1823 году; избирательным правом обладали только землевладельцы, при этом половина депутатов избиралась дворянами-помещиками. Возможности провинциальных ландтагов были весьма ограниченны и по сути сводились к чисто совещательным функциям при провинциальной администрации и решению узкого круга сугубо местных вопросов. В июле 1846 года Бисмарк был избран заместителем депутата от дворянства округа Ерихов в ландтаге провинции Саксония. Полноценного мандата ему получить пока не удалось.

Стремясь привлечь к себе внимание соседей, хозяин Шёнхаузена развернул бурную деятельность по защите интересов дворянства, оказавшихся под угрозой. В Пруссии готовилась судебная реформа, важной составляющей которой должна была стать отмена помещичьего судопроизводства. В конце 1846 года Бисмарк разработал план действий против нововведений, с которым выступал на различных собраниях провинциального дворянства, а в марте следующего года даже ездил в Министерство юстиции в Берлине, где принимал участие в совещаниях, посвященных реформе. Он горячо возражал против проекта, согласно которому судебная власть должна была оказаться в руках государственных чиновников, и поддерживал идею Герлаха об избрании судей сословными дворянскими органами. Существенного результата ему добиться не удалось, зато он вновь смог напомнить о себе в столичных консервативных кругах.

Тем временем внутриполитическая ситуация в Пруссии начала стремительно меняться. Эти изменения открыли перед 32-летним Бисмарком новые возможности. Германская революция стала для него настоящим карьерным лифтом, дав путевку в большую политическую жизнь.

Глава 4

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ЛИФТ

«Большие кризисы создают условия, благоприятные для усиления Пруссии»[102] — эту фразу Бисмарк написал в середине 1850-х годов, уже находясь на ключевом дипломатическом посту. Ровно то же самое он мог бы сказать и о своей собственной судьбе.

В 1847 году в Пруссии повсеместно ощущалось приближение большого, комплексного кризиса. Образованные средние слои жаждали либеральных реформ и немецкого национального единства. Низы страдали от нищеты, болезненных перемен, которые принесла с собой индустриальная революция, роста цен на продукты, вызванного серией неурожаев. Весной 1847 года по всей Пруссии прокатилась волна так называемых картофельных бунтов. Дополняли картину торгово-промышленный кризис и финансовые проблемы прусского государства.

На этом фоне Фридрих Вильгельм IV объявил о своем решении собрать в столице депутатов провинциальных сословных представительств. По мнению короля, задачей образованного таким путем Соединенного ландтага должно было стать утверждение финансирования различных проектов казны. Среди самих депутатов господствовали куда более смелые ожидания, вплоть до введения конституции и превращения съезда сословных представительств в постоянно действующий парламент.

Соединенный ландтаг начал свою работу 11 апреля 1847 года. Чтобы сразу покончить со всеми иллюзиями, Фридрих Вильгельм IV на первом же заседании прямо заявил, что «никогда между Господом на небесах и этой страной не вторгнется исписанный лист бумаги»[103]. Однако большинство среди собравшихся депутатов составляли либералы; защитники неограниченных прав короны оказались в явном меньшинстве. Поэтому ландтаг практически сразу потребовал от монарха установить четкую периодичность созыва. Казалось, начинает повторяться история, случившаяся шестьдесят лет назад с Людовиком XVI, когда созванные французским королем Генеральные штаты быстро вышли из-под его контроля и взяли власть в свои руки.

Бисмарк поначалу наблюдал за происходящим со стороны. Он допустил довольно серьезную промашку, решив стать депутатом ландтага провинции Саксония. В Померании у него имелись серьезные покровители и группа поддержки, и получение мандата было практически гарантировано. Какое-то время Бисмарк полагал, что и на берегах Эльбы дело обстоит подобным же образом. Однако в последний момент обер-президент провинции Густав фон Бонин решил лично отправиться в столицу, и в результате владелец Шёнхаузена лишился мандата, который уже считал своим. В отчаянии Бисмарк обратился к своим покровителям при дворе. Ему удалось стать заместителем депутата фон Браухича, который 8 мая сложил в связи с болезнью свои полномочия и, таким образом, освободил место для молодого преемника. По данным Эриха Маркса, эта удача не была случайной — покровители Бисмарка настойчиво уговаривали Браухича дать дорогу своему заместителю[104].

Планировал ли Бисмарк уже в тот момент стать профессиональным политиком? Точного ответа на этот вопрос мы, вероятно, никогда не узнаем. Ему, безусловно, нравилась новая сфера деятельности, где он мог дать выход своей кипучей энергии. Но не сменится ли прелесть новизны скукой, как уже бывало не раз? Этого не произошло; постепенно молодой депутат входил во вкус политической деятельности, в конечном счете вернувшись к своим юношеским мечтам о дипломатической карьере.

На первых порах главной задачей Бисмарка стало привлечь к себе всеобщее внимание в палате, состоявшей из примерно 600 депутатов. Это оказалось не так сложно, как кажется на первый взгляд. Необходимо было лишь в полную силу проявить искусство красноречия и черты характера, обеспечившие ему в свое время репутацию «бешеного юнкера»: решительность, энергию, упорство в отстаивании своих интересов и готовность идти наперекор общественному мнению. Не стоит забывать и о наличии у молодого депутата могущественных покровителей — братьев Герлах, видевших в нем талантливого, подающего надежды ученика. Да и объективно в консервативном лагере, который оказался в Соединенном ландтаге в меньшинстве и вовсе не являлся созвездием талантов, выделиться было легче, чем среди либералов.

Свою первую речь Бисмарк произнес уже 17 мая — спустя всего пять дней после того, как стал принимать участие в заседаниях. В качестве повода он использовал заявление одного из депутатов-либералов, требовавших принятия конституции среди прочего на том основании, что немецкий народ, поднявшийся в 1813 году против Наполеона, был воодушевлен надеждой на политические свободы. Бисмарк со всем своим риторическим пылом обрушился на предыдущего оратора, объявив, что тот унизил национальную честь, полагая, «что злоупотребления и унижения, которые терпела Пруссия от чужаков, были недостаточны для того, чтобы кровь вскипела, а чувство ненависти к чужеземцам затмило все остальные чувства». Выступление многократно прерывалось выкриками из зала. Когда шум стал совершенно невыносимым, заглушая слова оратора, Бисмарк совершил один из тех своих жестов, которые войдут в историю: достал из кармана «Шпейерскую газету»[105] и невозмутимо погрузился в чтение — до тех пор, пока председательствующему не удалось восстановить тишину. И только потом ответил на замечание одного из своих оппонентов, заявивших, что молодой депутат не имеет права судить о событиях, свидетелем которых не был лично: «Не могу отрицать, что не жил в то время, и я всегда сожалел о том, что не имел возможности принять участие в этом движении; однако сожаление только что уменьшилось благодаря полученному мной разъяснению»[106].

Выступление молодого депутата вызвало скандал, но именно это и требовалось Бисмарку; вскоре его стали узнавать за пределами сравнительно узкого круга друзей и покровителей. Имя помещика из Шёнхаузена замелькало на страницах либеральных газет, где он выступал в роли неисправимого реакционера, стереотипного юнкера-монархиста. Бисмарк вовсе не был в обиде: именно такой образ он целенаправленно создавал в глазах как соратников, так и политических противников.

Впрочем, было бы неверно приписывать молодому, только начинающему свою политическую карьеру депутату хитрость, расчетливость и тактическое мастерство опытного государственного деятеля, каким он станет несколько десятилетий спустя. Многие биографы «железного канцлера» склонны рассматривать все его действия на политической сцене как глубоко продуманные, рациональные и идеально рассчитанные маневры. С этим трудно согласиться; Бисмарк делал свои первые шаги, он учился и, как и всякий учащийся, допускал ошибки. Выступая в строго определенном амплуа, молодой депутат ограничивал свое пространство для маневра; впоследствии это не раз осложняло ему жизнь. Сам он после первого выступления всерьез опасался, не перегнул ли палку. 17 мая 1847 года на трибуне появился не столько талантливый актер, сколько тот самый «бешеный Бисмарк», отличавшийся необузданным нравом и неизменно находившийся в центре скандала.

Опасения оказались беспочвенными. Покровители выступление одобрили, и Бисмарк продолжил с трибуны бескомпромиссно отстаивать права и прерогативы короны. 1 июня он заявил: «Прусский монарх является обладателем неограниченной власти милостью не народа, а Господа, и часть своих прав он добровольно передал народу»[107]. С неменьшим пылом он защищал и существующее общественное устройство. Так, 15 июня Бисмарк выступил против предоставления иудеям равных прав с христианами. «Я признаю, — заявил он с трибуны, — что я полон предрассудков, я впитал их с молоком матери, и мне не удастся изгнать их диспутами; потому что когда я представляю себе, что могу встретить еврея, которому должен буду повиноваться как представителю священной особы Его Величества короля, то вынужден признать, что буду чувствовать себя глубоко подавленным и униженным, что меня покинут радость и гордость, с которыми я нынче исполняю свои обязанности по отношению к государству. Я разделяю эти чувства с основной массой низших слоев населения и совершенно не стыжусь этого общества. Почему евреям не удалось в течение многих веков обеспечить себе более приязненное отношение со стороны населения, я разбираться не хочу»[108].

В этом выступлении необходимо обратить внимание на один важный момент. Бисмарк апеллировал к «низшим слоям населения» как к своим союзникам. Он был твердо убежден, что простой народ, в первую очередь в сельской местности, верен королю и не поддерживает либеральных говорунов, которые якобы заботятся о его интересах. Мысль о союзе консервативной власти с простыми подданными впоследствии красной нитью прошла сквозь всю его политическую деятельность. Бисмарк во многом позаимствовал ее у одного из главных идеологов прусского консерватизма XIX века, Фридриха Юлиуса Шталя[109], переведя из теоретической плоскости в практическую, творчески развив и дополнив.

Политическая деятельность полностью захватила Бисмарка, вызывала сильные эмоции и поглощала все его время. «Я с утра до вечера полон желчи из-за лживых и клеветнических выступлений оппозиции, из-за своекорыстной, злобной преднамеренности, с которой она отказывается признавать любые доводы, из-за безмозглой поверхностности толпы, у которой даже самые солидные аргументы ничего не стоят против банальных напыщенных фраз рейнских туристов-виноделов», — писал он Иоганне 26 мая[110]. От былой скуки окончательно не осталось и следа. Растущая популярность ласкала его самолюбие. Определенная неуверенность, существовавшая в первые недели парламентской деятельности, быстро рассеялась. «Дебаты сейчас носят очень серьезный характер, — сообщал Бисмарк невесте 8 июня. — Оппозиция делает все партийной проблемой, даже вопрос с железными дорогами. Я приобрел много друзей и много врагов, последние по преимуществу в ландтаге, а первые вне его. Люди, вчера еще не знавшие меня, и те, кого я сам еще не знаю, относятся ко мне с предупредительностью, и часто я чувствую дружеское пожатие незнакомой руки. […] Довольно захватывающими являются политические вечера вне ландтага; с наступлением темноты я возвращаюсь с конной прогулки, и направляюсь сразу в Английский дом, в Отель де Ром, где говорят о политике так страстно, что я редко ложусь спать раньше часа ночи»[111].

В эти весенние месяцы родился Бисмарк как парламентский оратор — далеко не последняя его ипостась. За свою жизнь он произнес сотни речей. Его ораторское искусство со временем стало легендарным, публика в поздние годы толпами устремлялась в парламент, чтобы послушать «железного канцлера». Многие его высказывания впоследствии стали крылатыми выражениями; самый известный пример — пресловутые «железо и кровь», о которых еще пойдет речь. Любопытно, что голос Бисмарка диссонировал с его монументальной внешностью; он был далек от громового баса, который может представить себе человек, знакомый с портретами «железного канцлера». По воспоминаниям современников, этот голос был высоким, на грани фальцета, «почти женским» и довольно тихим[112]. При попытке говорить громче он становился резким и неприятным. Речи Бисмарка вовсе не лились потоком; он часто покашливал, прочищая горло, делал паузы, подыскивая подходящее слово, — однако неизменно находил самое удачное. Даже симпатизировавший ему современник писал о том, что «Бисмарк был думающим оратором, а не таким, чья речь течет рекой»[113]. Эта манера сильно затрудняла работу стенографистов, а сам оратор в течение своей политической карьеры регулярно жаловался, что они злонамеренно искажают его слова[114].

Много позднее один из его ближайших помощников рассказывал: «Письменных заметок он почти не делал; он редко брал с собой в рейхстаг больше одного листка ин-кварто, а самые блестящие его речи являются полными импровизациями. Однако до этого он днями и неделями размышлял над отдельными поворотами и выражениями в планируемом выступлении»[115]. О «полных импровизациях» в данном случае говорить не приходится именно потому, что Бисмарк заблаговременно и тщательно продумывал свои важнейшие речи. Другой вопрос, что он никогда не читал написанный текст и был способен быстро и удачно реагировать на реплики своих оппонентов. Речь Бисмарка была всегда четко структурирована, построена по всем правилам ораторского искусства. Он часто употреблял метафоры и крылатые латинские фразы. Бисмарк любил провоцировать свою аудиторию, добиваться от нее эмоциональной реакции, и многие его выступления неоднократно прерывались возгласами из зала.

В конце июня Соединенный ландтаг, так и не оправдавший надежд монарха, был распущен. К этому моменту Бисмарк уже был довольно хорошо известен в Пруссии. 20 июня он удостоился аудиенции у самого короля, также благосклонно взиравшего на молодого защитника трона и алтаря. И политические друзья, и политические противники считали его сторонником крайней реакции, закоренелым монархистом, готовым защищать свои убеждения до последнего. Эта репутация в значительной степени соответствовала реальности. Бисмарк искренне ненавидел либеральное большинство палаты, с пренебрежением относился к парламентским институтам, выступал за сохранение прав короны и привилегий дворянства. Однако большинство современников пока не видели других его качеств — умения быстро учиться и развиваться, искать нетривиальные пути к цели, гибкости и способности идти на компромисс.

Выступления на заседаниях Соединенного ландтага были не единственными шедеврами красноречия Бисмарка, сочиненными им в эти месяцы. Иоганна, оставшаяся в Померании, довольно тяжело переживала разлуку. Ей нездоровилось, настроение молодой невесты тоже оставляло желать лучшего. Не имея возможности (или желания) вырваться из Берлина, Бисмарк писал ей длинные нежные письма, рассказывая обо всем происходившем в прусской столице в своей обычной ироничной манере. Кроме того, в этой переписке он стремился добиться большей душевной близости со своей избранницей. Ведь во многих вопросах — в частности религиозных — между ними еще оставались существенные расхождения. Иоганна изначально имела все задатки для того, чтобы стать для Бисмарка идеальной женой, но для достижения полной гармонии необходимо было приложить серьезные усилия.

В августе молодые отправились в свадебное путешествие. Через Дрезден и Прагу они добрались до Вены, которая очень понравилась Иоганне; расстраивало ее лишь недовольство супруга тем, что она слишком часто пишет своим родителям[116]. Бисмарк явно хотел, чтобы девица фон Путткамер поскорее осознала себя госпожой фон Бисмарк и рассталась со старыми привычками. Миновав Зальцбург и Инсбрук, молодожены в первых числах сентября прибыли в южнотирольский курорт Меран, откуда планировали продолжить путь в Швейцарию, а уже оттуда вернуться домой. Однако в Меране они встретили Альбрехта фон Роона и графа Фридриха фон Бисмарка-Болена[117], которые уговорили чету Бисмарков составить им компанию и отправиться в Венецию. Город дожей превзошел ожидания супругов. Бисмарк, однако, отметил для себя не только архитектурные красоты, но и большое количество солдат: чувствовалось приближение больших потрясений. Не последним аргументом для того, чтобы отправиться в Венецию, стало присутствие там короля Пруссии. Фридрих Вильгельм IV не замедлил пригласить супругов к своему столу; вдали от Берлина он уже без всякого стеснения смог продемонстрировать молодому консерватору свое расположение.

После отъезда короля чета Бисмарков также двинулась в путь. Через Швейцарию и долину Рейна они в октябре вернулись в Шёнхаузен. Здесь их ждали повседневные дела и заботы: обустройство, визиты, хозяйственные хлопоты. Молодой супруг вернулся к исполнению своих обязанностей в структурах дворянского самоуправления, осматривал дороги и плотины, порой замещал местного судью. К этому моменту Бисмарк, по всей видимости, уже осознал, что политика является его призванием. Понимал он и то, что ситуация в стране, как и в Европе в целом, стремительно меняется.

В конце февраля 1848 года всю Германию всколыхнуло пришедшее с запада известие — во Франции произошло восстание, король свергнут! Немецкие либералы и демократы увидели возможность осуществить свои мечты. На повестку дня встали вопросы создания единого германского государства и формирования конституционной монархии. Пруссию быстро захлестнуло революционной волной, Сперва начались волнения в Рейнской провинции, а 18–19 марта восстание охватило Берлин. Консервативные силы потерпели поражение: король был вынужден вывести из города войска, обнажить голову перед телами погибших повстанцев, отменить цензуру и привести к власти либеральный кабинет министров. Был обещан созыв народного представительства и скорое принятие конституции. Так началась немецкая революция 1848–1849 годов, которая во многом определила дальнейшую судьбу Бисмарка.

О событиях в Берлине молодой помещик узнал, находясь в Шёнхаузене. Его реакция была вполне однозначной и крайне жесткой: существующий порядок необходимо защитить, бунт должен быть подавлен любой ценой. Опыт Великой французской революции показывал: если не уничтожить восстание в зародыше, не проявить достаточно твердости, все происходящее довольно быстро обернется властью толпы и безостановочной работой гильотины. Необходимо было действовать решительно и энергично.

Двадцатого марта к Бисмарку явилась делегация из близлежащего городка, потребовавшая поднять на башне его усадьбы черно-красно-золотой флаг — символ революции и национального единства. Отправив делегатов восвояси, «бешеный юнкер» призвал местных жителей дать отпор смутьянам и поднял стяг цветов прусской монархии — черным крестом на белом фоне. По словам самого Бисмарка, он сперва решил сформировать отряд из крестьян, чтобы двинуться на Берлин для защиты короля. Однако, поразмыслив немного, отправился в прусскую столицу в одиночку — оценить ситуацию.

В Потсдам — королевскую резиденцию, находящуюся в паре часов езды от мятежного Берлина, — Бисмарк прибыл 21 марта. Здесь он в первую очередь встретился с военными, в числе которых был его давний знакомый майор Альбрехт фон Роон. Бисмарк призвал офицеров активно вмешаться в происходящее в столице — первой его идеей было, согласно воспоминаниям современника, «отправить эскадрон гусар по деревням во все стороны от Берлина, чтобы призвать крестьян защитить короля от городских»[118]. Надежда на единение земледельцев и короны не покидала его. Военные заявили в ответ, что могут и сами справиться с восстанием, но не хотят действовать без приказа.

Тем не менее губернатору и коменданту Берлина генерал-лейтенанту Карлу фон Приттвицу[119] помещик-энтузиаст пришелся как нельзя кстати: с его помощью можно было выполнить некоторые щекотливые миссии, оставаясь при этом в тени. Приттвиц отнюдь не возражал против применения силы к восставшим горожанам, однако ему требовалось, чтобы кто-нибудь из королевского семейства взял на себя ответственность. Бисмарк по его просьбе встретился с одним из младших братьев короля, принцем Карлом[120], находившимся в Потсдаме. Принц, однако, предпочел занять выжидательную позицию.

Затем Бисмарк отправился в Берлин, но эта поездка тоже не принесла результата. Дворец монарха охраняли патрули Гражданской гвардии, сформированной восставшими. Они попросту не пропустили молодого помещика внутрь. Не сумев встретиться с королем, Бисмарк 23 марта добился аудиенции у принцессы Аугусты — жены принца Вильгельма Прусского, младшего брата монарха. Вильгельм, пользовавшийся репутацией ярого реакционера, выступал за подавление восстания самыми жесткими методами, за что получил от народа прозвище «картечный принц» и был вынужден бежать в Англию. Аугуста, отличавшаяся от супруга весьма либеральными взглядами, осталась с детьми в Пруссии — возможно, рассчитывая на отречение Фридриха Вильгельма IV, что автоматически сделало бы ее регентшей при малолетнем сыне. По крайней мере именно такой точки зрения придерживался впоследствии Бисмарк, только в ходе аудиенции осознавший, что обратился совершенно не по адресу.

Существуют две совершенно разные версии состоявшегося 23 марта разговора. Сам Бисмарк позже заявлял, что хотел получить от Аугусты сведения о месте пребывания ее супруга, чтобы привлечь последнего к подавлению восстания в Берлине. «Она приняла меня в комнате для прислуги, сидя на сосновом стуле, отказалась отвечать на мои вопросы и эмоционально заявила, что ее долг — оберегать права сына»[121]. Принцесса же утверждала, что Бисмарк пытался побудить ее объявить короля недееспособным, сместить его и возглавить подавление мятежа. Судя по всему, ни одна из двух версий не соответствует действительности в полной мере. В любом случае можно с уверенностью предположить, что Бисмарк требовал от принцессы содействия в деле подавления революции, она же наотрез отказалась, считая своего собеседника опасным реакционером, который ввергнет королевскую семью в еще большие бедствия. В итоге неудачных переговоров Бисмарк и Аугуста стали смертельными врагами и оставались ими до конца своих дней. Впоследствии они попортили друг другу немало крови.

Конец усилиям Бисмарка положил сам король, который 25 марта прибыл в Потсдам и заявил под недовольное ворчание офицеров, что никогда не чувствовал себя более свободным, чем под защитой берлинцев. Если до этого у Бисмарка еще оставались какие-то иллюзии по поводу того, что монарх находится в плену у восставших, откуда его необходимо вызволить, то теперь они рассеялись. Разочарованный контрреволюционер убедился: король слишком мягок и слабоволен, для того чтобы дать отпор бунтовщикам. Ему не оставалось ничего иного, кроме как вернуться в Шёнхаузен. Однако Бисмарк вовсе не собирался складывать оружие: если потребуется, он будет защищать существующую систему даже вопреки воле конкретного монарха. Тем не менее у него присутствовало и определенное чувство растерянности; изменения оказались слишком стремительными и масштабными.

В начале апреля в Берлине вновь собрался Соединенный ландтаг. Единственной его задачей стало закрепить уступки, сделанные королем в марте, и принять решение о созыве прусского Национального собрания. Несмотря на то, что ландтагу был отмерен весьма короткий век, Бисмарк успел произнести речь, в которой подчеркнул неизменность своих убеждений, но в то же время заявил: «Я прощаюсь с прошлым как с покойным, которого искренне любил; в печали, но без надежды вновь пробудить его после того, как сам король бросил горсть земли на его гроб». Завершалось выступление почти примирительно: «Если действительно получится на новом пути, на который мы сейчас вступили, достичь единства германского отечества, прийти к более счастливому или даже просто законодательно упорядоченному состоянию, тогда наступит момент, когда я выскажу свою благодарность создателю нового порядка; однако сейчас это невозможно»[122].

Эти слова довольно резко диссонировали со сложившимся образом «несгибаемого реакционера». Политические противники Бисмарка увидели в них растерянность и готовность примкнуть к победителю. В свою очередь, покровители молодого политика остались весьма недовольны его «дезертирством». Сам он впоследствии пытался оправдаться, заявляя, что не чувствовал за собой права критиковать действия монарха, санкционировавшего перемены. По всей видимости, Бисмарк старался нащупать почву в новых условиях, понять, что и как еще реально спасти среди революционных потрясений. В неопубликованной статье, написанной спустя несколько недель — ее текст Бисмарк включил в свои мемуары, — он выражался еще более определенно: «Помещики, как и все разумные люди, говорят себе, что бессмысленно и невозможно пытаться остановить поток времени или заставить его повернуть вспять»[123]. Впоследствии это станет одним из основополагающих принципов его деятельности. Но лидеры прусских консерваторов к восприятию таких мыслей были пока не готовы.

Спустя несколько месяцев Бисмарку даже пришлось написать Эрнсту Людвигу фон Герлаху покаянное письмо, в котором автор заявлял, что «никогда не делал самому себе столько упреков, как по поводу моих тогдашних упущений»[124]. Однако доверие менторов возвращалось к нему лишь постепенно. Урок, вынесенный молодым политиком из этой истории, был ясен: не следует прогибаться под изменчивый мир, нужно четко стоять на своей позиции, чтобы не сесть в итоге мимо всех стульев, как говорят в таких случаях немцы.

На выборах в прусское Национальное собрание, заседания которого начались 22 мая 1848 года, шансов у Бисмарка не было, поэтому он даже не стал выставлять свою кандидатуру. Он вернулся в Шёнхаузен, где много времени проводил сидя на диване, куря сигары и мрачно размышляя о происходящем в стране. Его волосы к тому моменту уже начали редеть, а талия терять стройность. Еще весьма молодой мужчина в эти месяцы, по свидетельству очевидцев, любил надевать костюмы покойного отца, подходившие ему по размеру — не столько из экономии, сколько из протеста против всего нового, которому он противопоставлял старый добрый мир сельского юнкера.

Однако попытка отгородиться от происходящих событий стала лишь кратким эпизодом. Для Бисмарка это было время определенного переосмысления своей позиции. Ранее он выступал в защиту монарха, но король, по всей видимости, уступил революции. Чьи же интересы следовало защищать теперь? Ответ был прост: того сословия, к которому принадлежал сам Бисмарк. В действиях победивших либералов он видел в первую очередь стремление ущемить права крупных землевладельцев, а также отобрать их собственность. Против этого он намерен был бороться всеми своими силами. И Бисмарк вернулся к активной деятельности.

Характерной чертой, во многом определявшей политическую карьеру будущего «железного канцлера», являлась его способность плыть против течения, отстаивать свои идеи даже тогда, когда все, казалось, были на стороне его противников. В биографии Бисмарка есть два эпизода, когда он с небольшим количеством сподвижников, едва ли не в одиночку, почти демонстративно действовал вразрез с господствовавшими в стране настроениями и в итоге выходил победителем. Первый пришелся на революцию 1848–1849 годов, второй — полтора десятилетия спустя, после его назначения главой прусского правительства. Особенно примечателен тот факт, что его упорство не было бездумным упрямством, а скорее сознательной линией человека, уверенного в своей правоте на основе постоянного анализа происходящего и рассмотрения альтернатив. Это подтверждается тем, что Бисмарк и в первом, и во втором случае предпринимал попытки найти компромисс с большинством, не отказываясь в то же время от своей основной цели и основополагающих убеждений.

Не имея возможности проявить себя в роли парламентского оратора, летом 1848 года молодой политик взялся за перо. В условиях революции консерваторам все же пришлось позаимствовать методы противника и основать собственный печатный орган для широкой пропаганды своих идей, С 4 июля начала регулярно выходить Neue Preussische Zeitung («Новая прусская газета»). На самом верху ее первой полосы почетное место занимал Железный крест; в результате издание получило широкую известность как Kreuzzeit ting («Крестовая газета»). На идее выпуска подобного издания Бисмарк начал настаивать еще до революционных событий — в частности, свой проект он обсуждал с Леопольдом фон Герлахом в июне 1847 года — однако услышан был далеко не сразу. Впрочем, и теперь он не получил в свои руки руководство газетой — то ли из-за своей одиозной репутации, то ли из-за апрельской речи, которую покровители ему еще не простили, то ли по причине молодости. Главным редактором был назначен Герман Вагенер, впоследствии еще долгие десятилетия являвшийся одним из лидеров прусских консерваторов. Вагенер стал одним из тех политических единомышленников, с кем Бисмарк тесно сотрудничал на протяжении практически всей своей дальнейшей карьеры.

Бисмарк был с самого начала одним из ключевых авторов «Новой прусской газеты» и во многом определял лицо издания. Точное число текстов, принадлежавших его перу, не установлено по сегодняшний день: в соответствии с обычаями публицистики XIX века, имя автора часто не указывалось. Несомненно, что их количество исчислялось десятками. Перо молодого консерватора отличал тот язвительный и полемичный тон, который был характерен и для его устных выступлений. Бисмарк участвовал и в обсуждении вопросов, связанных с обликом газеты, — в частности, выступал за публикацию в ней объявлений и биржевых новостей, чтобы охватить как можно более широкий круг читателей.

Журналистской деятельностью он не ограничивался. В июле 1848 года Бисмарк принимал участие в создании Союза за короля и отечество, причем изначально рассматривал его как некую тайную структуру, члены которой должны внедряться во всевозможные общественные организации и собирать информацию об их деятельности. Концепция не была принята — союз стал головной организацией для локальных консервативных объединений, — однако эта работа помогла молодому политику преодолеть охлаждение, наступившее между ним и Герлахами после его апрельского выступления в Соединенном ландтаге.

Одновременно Бисмарк принял участие в формировании Союза защиты интересов крупного землевладения, в рамках которого доминировали консервативные юнкеры, хотя были — больше для вида — представлены и крестьяне. Заседания союза, прозванного «юнкерским парламентом», прошли 18–19 августа в Берлине; здесь явственно прослеживалось желание создать противовес Национальному собранию. Бисмарк придавал союзу большое значение: «Речь идет не только буквально о существовании большей части консервативной партии, но и о том, бросятся ли король и правительство, стоящие на распутье, в объятия революции, объявят ли ее перманентной и перенесут ли ее в сферу социальных отношений»[125]. Он еще весной с трибуны Соединенного ландтага активно выступал в защиту сельского хозяйства, интересы которого, по его словам, были ущемлены в ходе революции в пользу промышленности.

Бисмарк не уставал подчеркивать единство интересов помещиков и крестьян, которые равным образом заинтересованы в благоприятной рыночной конъюнктуре, и яростно выступал против любых попыток внести разлад в отношения этих двух социальных групп, «опорочить в глазах сельского населения тех его представителей, чье образование и ум позволили бы им успешно представлять в Национальном собрании интересы земледельцев, […] возбудить искусственное недовольство против помещиков»[126]. У помещика и крестьянина, утверждал Бисмарк, принципиально общие интересы; этот тезис и в дальнейшем останется одной из основ его политической и социальной концепции. Революция в его текстах оказывалась все чаще противостоянием не монарха и бунтовщиков, а «села» и «города».

Это противостояние играло большую роль в мировоззрении Бисмарка. Именно деревня, сельская местность, была для него источником всего здорового и настоящего в германском социуме. Город он рассматривал как источник социальных болезней. Он считал, что именно сельское население образует становой хребет государства и общества. «Крестьяне и бывшие помещики всегда составляют меньшинство в численном отношении, — скажет Бисмарк в германском Рейхстаге много позже, в феврале 1885 года. — Но пусть Господь сохранит для нас два этих класса, пока Ему угодно, чтобы в нашей стране был порядок. Если они погибнут, то я боюсь, что и порядок погибнет вместе с ними»[127].

Активная организационная деятельность молодого политика помогла ему укрепить свои позиции среди единомышленников. К началу осени тень недоверия к нему со стороны Герлахов рассеялась без следа. Тем временем немецкая революция медленно пошла на спад. Конечно, внешне казалось, что перемены идут полным ходом. В Берлине заседало прусское Национальное собрание, обсуждавшее вопросы государственного устройства монархии Гогенцоллернов; во Франкфурте-на-Майне — общегерманское Национальное собрание, рассматривавшее проблему объединения страны. И в том, и в другом парламенте тон задавала либеральная интеллигенция, проходили жаркие дебаты и ощущался явный дефицит конкретных решений на злобу дня. При этом оставалось совершенно без внимания то обстоятельство, что никаких инструментов реальной власти в руках у собраний не было, и по сути единственной их опорой являлось общество, постепенно устававшее от потрясений.

Пока революция буксовала, германские монархи готовились нанести ответный удар. Вокруг Фридриха Вильгельма IV сформировался кружок военных и консервативных политиков, получивший название камарильи и представлявший собой нечто вроде теневого правительства. Во главе стоял Леопольд фон Герлах, назначенный в 1849 году генерал-адъютантом короля. Осенью 1848 года противники революции смогли перейти в наступление. На смену либеральным министрам был назначен консервативный кабинет графа Фридриха Вильгельма фон Бранденбурга. 14 ноября в прусской столице было введено военное положение. Фактически состоялся государственный переворот: прусское Национальное собрание, так и не сумевшее взять в свои руки реальную власть, было сначала отправлено из столицы в провинцию, а 5 декабря и вовсе распущено. Одновременно от имени короля была опубликована Конституция Пруссии. В соответствии с ней учреждался двухпалатный парламент (ландтаг), причем члены верхней палаты (Палата господ) назначались королем пожизненно, а нижней (Палата депутатов) — избирались населением на основе всеобщего и равного избирательного права. Ландтаг участвовал в законодательной деятельности (правда, ко-роль мог наложить абсолютное вето на его решения), но не мог влиять на формирование правительства, назначаемого монархом. Сам факт создания парламента был существенным шагом вперед по сравнению с дореволюционными временами и предоставлял Бисмарку возможность продолжить свою политическую карьеру.

Это было тем более важно, что и Фридрих Вильгельм IV, и лидеры прусских консерваторов всерьез заблуждались в отношении молодого политика. В конце июня король пригласил Бисмарка на аудиенцию, в ходе которой был вынужден выслушать от него упреки в недостаточно твердой позиции. Образ «большего монархиста, чем сам монарх» вполне сложился. Когда в конце 1848 года встал вопрос о назначении Бисмарка министром в новом, консервативном кабинете фон Бранденбурга, Фридрих Вильгельм IV категорически отверг эту идею. Согласно одной версии, его вердикт гласил: «Использовать только при неограниченном господстве штыка», согласно другой — «Красный реакционер, пахнет кровью, использовать позднее»[128]. То, что перед ними — не твердолобый юнкер, а достаточно гибкий и прагматичный реалист, не понимали ни друзья, ни враги.

Впрочем, осознавал ли это сам Бисмарк? По сути, молодой политик был сторонником «нового» консерватизма, который опирался бы на широкую социальную базу и учитывал интересы разных слоев населения. Вряд ли в его голове уже тогда сформировалась законченная концепция; скорее речь могла идти о наборе идей, довольно нестандартных с точки зрения реакционеров. Из юнкера, пришедшего в парламент защищать свои права, Бисмарк превращался в профессионального политика современного типа — гибкого, креативного, стратегически мыслящего.

Эрнст Людвиг фон Герлах называл Бисмарка «весьма деятельным и интеллигентным адъютантом Главной квартиры нашей камарильи»[129]. Пока что только адъютантом — о том, чтобы молодой политик вошел в «руководящее звено», никто не говорил; его не привлекали к обсуждению и принятию серьезных решений. Именно поэтому Бисмарк старался обеспечить себе поддержку не только «сверху», со стороны покровителей в Берлине, но и «снизу», активно контактируя с юнкерами округа Ерихов. «С сентября месяца я словно челнок курсирую между здешними местами, Берлином, Потсдамом и Бранденбургом, так что уже не могу видеть Гентинское шоссе», — писал он в декабре брату из Шёнхаузена[130]. Влияние молодого политика медленно, но верно росло, и он в целом был доволен происходящим. «Что касается политики, то там у меня все развивается в соответствии с моими пожеланиями, — писал он Иоганне, — и я благодарен Господу за то, что он доверил мне неоднократно и значительно послужить доброму делу»[131]. Во время ноябрьского переворота его активность достигла пика. Бисмарк вращался в придворных кругах, постигая сложную науку балансирования между различными силами и группами интересов.

Начало 1849 года молодой политик провел в предвыборной борьбе. Поскольку в родном округе шансов у него практически не было, ему пришлось выставить свою кандидатуру в более консервативном Бранденбурге. Здесь была обеспечена поддержка родственников жены, пользовавшихся в городе большим авторитетом. Однако и тут пришлось приложить немалые усилия, чтобы хоть немного смягчить устоявшуюся репутацию твердолобого реакционера. «Мы консервативны, да, очень, но все же не как Бисмарк», — описывал он настроения местных жителей в письме Иоганне[132].

Пятого февраля ему удалось, с трудом собрав необходимое большинство голосов, стать депутатом нижней палаты ландтага. Консерваторы составляли в ней явное меньшинство: они получили лишь 53 из 352 мест. Палата депутатов открыла свои заседания 26 февраля, однако уже два месяца спустя была распущена из-за конфликта либерального большинства с королевским правительством. Чтобы избежать новых стычек, Фридрих Вильгельм IV внес в процедуру выборов серьезные изменения. В Пруссии было установлено так называемое «трехклассовое избирательное право», просуществовавшее вплоть до 1918 года. Суть этой системы заключалась в том, что все избиратели в каждом округе были разделены на три класса в зависимости от величины уплачиваемых ими налогов. Наиболее крупные налогоплательщики, уплачивавшие треть от общей суммы поступавших в казну налогов, составляли первый класс, а масса мелких налогоплательщиков, также в общей сложности платившие треть всех налогов, — третий. Выборы были двухстепенными: каждый класс налогоплательщиков выбирал треть от общего числа выборщиков, которые, в свою очередь, избирали депутатов. В результате один голос избирателя из первого класса фактически равнялся в среднем голосам трех избирателей из второго и двадцати — из третьего. В таких условиях консерваторы, пользовавшиеся значительной поддержкой среди имущих слоев населения, смогли на июльских выборах значительно усилить свои позиции в палате.

Бисмарк, естественно, остался в числе депутатов. Его политическое кредо также было неизменным — как насмешливо писала одна из газет, в правой стене зала заседаний планируется сделать нишу, чтобы он мог сесть еще правее[133]. К существующему парламенту он относился скептически, ему было бы больше по душе сословное представительство, в котором, однако, должны быть представлены люди из всех слоев общества, в том числе малоимущих. Бисмарк полагал, что «простой народ» в массе своей консервативен и верен королю. Теперь он выступал против любых соглашений и компромиссов с либералами, на которые была готова часть Консервативной партии. Осенью, посетив вместе с сестрой могилы горожан, павших в ходе берлинских уличных боев 18–19 марта 1848 года, он писал Иоганне: «Даже мертвым я не мог простить, мое сердце было полно горечи по поводу поклонения могилам этих преступников, на которых каждая надпись кричит о «свободе и праве» — насмешка над Богом и людьми»[134].

В это время Бисмарк окончательно отказался от сельской жизни: вслед за Книпхофом Шёнхаузен был в июле 1849 года сдан в аренду. В распоряжении семьи до 1851 года оставался только господский дом, но и он использовался нечасто. Бисмарк даже задумывался о продаже имения, поскольку финансовое положение оставляло желать лучшего; однако такой шаг поставил бы под угрозу его социальный статус, что было недопустимо. Как бы то ни было, больше половины дохода от арендных платежей приходилось использовать для покрытия старых долгов.

За политическими баталиями семейная жизнь, казалось, несколько отошла на второй план. Пока Бисмарк активно боролся против революции, беременная Иоганна оставалась в поместье. 21 августа 1848 года у супругов родился первенец — дочь Мария. «Я рад, что первый ребенок — девочка, но даже если бы это была кошка, я благодарил бы Господа на коленях в тот момент, когда Иоганна разрешилась от бремени», — писал он свекру[135]. Осень Иоганна и Мария провели в Шёнхаузене. Отто даже пытался в какой-то момент привлечь жену к своей деятельности, поручив ей небольшую агитационную работу, однако потерпел неудачу. Иоганна явно не стремилась становиться политической сподвижницей супруга (который, впрочем, совершенно на этом не настаивал). Она нуждалась в поддержке, которую Отто не всегда мог ей предоставить. Поэтому значительную часть времени Иоганна находилась в Рейнфельде, в имении своих родителей.

Весной 1849 года семейство переехало в Берлин. Правда, жить им приходилось в довольно стесненных условиях. Половину съемной квартиры занимала Мальвина со своим мужем Оскаром фон Арнимом, который также являлся депутатом ландтага. Три комнаты, которые достались семейству Бисмарков, имели отдельный вход. Тем не менее Иоганну угнетала жизнь в одной квартире с сестрой мужа — тесная связь между Мальвиной и Отто, несмотря на свой родственный характер, заставляла ее ревновать. Как и всегда в дальнейшем, она не показывала своей ревности, от чего, вероятно, страдала еще больше.

Летом Иоганна уехала в Шёнхуазен, а Бисмарк жил у своего друга Ганса Гуго фон Клейста-Ретцова. Осенью он снова снял для семьи небольшую квартиру на Беренштрассе. 28 декабря 1849 года у супругов родился сын Герберт. Иоганне жизнь в большом городе с маленькими детьми вскоре окончательно надоела, и она в начале 1850 года уехала к родителям в Рейнфельд. И мать, и дети часто болели; Бисмарк ходил к врачам, а потом в письмах передавал жене их советы. Процесс сепарации Иоганны от родителей явно затягивался, однако поделать с этим молодой супруг ничего не мог: приходилось расставлять приоритеты, ведь политика властно требовала его постоянного пребывания в гуще событий. В свою очередь, его жене приходилось привыкать к тому, что сельской идиллией их семейная жизнь не станет и государственные дела будут занимать львиную долю времени и сил ее Отто. По всей видимости, смириться с этим она смогла далеко не сразу.

После отъезда жены Бисмарк снял меблированную комнату, а затем маленькую квартиру на той же Берен-штрассе. До лета 1851 года супруги виделись лишь эпизодически. Бисмарк пытался хотя бы отчасти компенсировать свое отсутствие частыми длинными письмами, в которых подробно передавал жене все новости и рассказывал о своих чувствах к ней. «Любимая, сжалься и напиши мне, — начинается одно из его писем. — Я уже шесть дней не получал весточки от вас. (…) Я писал не реже, чем раз в два дня, иногда каждый день, но сегодня уже 14-е, а твоих писем нет и следа. Мой ангел, ты говорила, что хотела бы, чтобы я прочувствовал твое одиночество; но тебе явно не так одиноко, как мне, иначе ты не оставила бы меня без весточки так надолго. […] Я так беспокоюсь за вас, что могу только сидеть у камина, смотреть в затухающий огонь и думать о тысячах вариантов болезни, смерти, почтовых неурядиц и планах внезапной поездки»[136].

Один из современников описывал Бисмарка в те дни как высокого грузного мужчину с рыжими бакенбардами, приплюснутым носом, насмешливой улыбкой над тяжелым подбородком и ясными умными глазами[137]. Несмотря на полухолостяцкий образ жизни, молодой семьянин начал заметно полнеть — сказывалась тяга к нездоровой по сегодняшним меркам пище. Однако Бисмарк все еще находился в отличной физической форме, был бодр и энергичен.

История революции подходила к концу, но потрясения на этом не заканчивались. На первый план в Пруссии вышла германская политика. Весной 1849 года обще германское Национальное собрание во Франкфурте-на-Майне приняло наконец конституцию нового немецкого государства. Однако реальных ресурсов для того, чтобы воплотить свой проект в жизнь, у франкфуртских парламентариев уже не было. В последней отчаянной попытке спасти ситуацию Национальное собрание обратилось в апреле к королю Пруссии, предложив ему корону германского императора. Фридрих Вильгельм IV ответил отказом, заявив, что не собирается принимать власть из рук бунтовщиков. Судя по всему, король Пруссии прекрасно понимал, что вступать в союз с Национальным собранием слишком рискованно; в Петербурге и Вене вряд ли обрадуются подобному шагу.

Инициатива франкфуртского Национального собрания 21 апреля стала предметом обсуждения в Прусском ландтаге. Взяв слово, Бисмарк четко и недвусмысленно обозначил свою позицию, совпадавшую со взглядами большинства консерваторов. Пруссия, заявил он, не имеет права растворяться в Германии, она должна в первую очередь сохранить себя. Прусская и общегерманская конституции в их нынешнем виде сосуществовать не могут; пожертвовать первой ради второй значило бы пойти наперекор интересам монарха и всей страны. «Германского единства хочет каждый, кто говорит по-немецки, — завершил он свою речь, — но я не желаю его при такой конституции». Пруссия должна «быть в состоянии диктовать Германии законы, а не получать их от других». Завершение речи звучало весьма эффектно: «Франкфуртская корона может быть весьма блестящей на вид, однако золото, которое придаст ей истинный блеск, она может приобрести только за счет того, что в нее будет вплавлена корона прусская. Однако я не верю, что переплавка в форму этой конституции будет удачной»[138].

Именно такой была на тот момент позиция Бисмарка в германском вопросе: объединение страны, если уж ему суждено состояться, должно происходить под верховенством Пруссии, в соответствии с прусскими интересами и по инициативе прусской монархии. Летом 1849 года в одном из писем супруге он заявил: «Этот вопрос будет решен не в парламентах, а дипломатией и оружием. Все, что мы обсуждаем и решаем по этому поводу, имеет не больше значения, чем ночные мечтания сентиментального юноши, который строит воздушные замки и думает о том, что некое нежданное событие сделает его великим человеком»[139]. Будучи реалистом, Бисмарк прекрасно понимал: объединить Германию вопреки воле немецких элит и соседних держав невозможно, если не прибегать к таким революционным средствам, которые не оставят камня на камне от существующего социального порядка. А платить такую цену за германское единство он был совершенно не согласен.

Вопрос о прусской и/или немецкой идентичности Бисмарка и сегодня остается спорным. Долгое время «железного канцлера» исходя из политической необходимости рисовали пламенным немецким патриотом, сторонником национального единства. К созданию подобного образа на более поздних стадиях своей карьеры приложил руку и он сам, заявляя, что в его груди «бьется немецкое сердце»[140]. Однако к заявлениям Бисмарка нужно относиться с осторожностью: слишком часто они диктовались целями и задачами текущего момента.

Бисмарк, несомненно, считал себя немцем — как минимум в языковом и культурном плане. Сама идея «немецкой нации» воспринималась им как совершенно естественная. Но по крайней мере в середине XIX века он являлся немецким националистом в гораздо меньшей степени, чем прусским патриотом. Интересы прусского государства были для него первичны, национальное единство находилось в лучшем случае на втором плане. Германия виделась ему, по сути, увеличенной в своих размерах Пруссией; достичь же этой цели следовало либо на основе соглашений с другими германскими монархами, либо — при благоприятных к тому обстоятельствах — силой оружия. Вопрос о том, в какой мере Бисмарк вообще на данном этапе своей карьеры считал объединение Германии первоочередной задачей, остается спорным. По его собственным более поздним рассказам, еще в студенческие годы он поспорил с однокашником на 25 бутылок шампанского, что через двадцать лет Германия станет единой; однако современные биографы сомневаются в правдивости этой истории[141].

В сентябре 1849 года, выступая в парламенте, Бисмарк заявил: «То, благодаря чему мы удержались, — как раз специфическое пруссачество. Этот остаток многократно поносившегося закоренелого пруссачества пережил революцию: прусская армия, прусская казна, плоды многолетнего разумного управления и та живая связь, которая существует в Пруссии между королем и народом. Это приверженность прусского населения к своей династии, это старые прусские добродетели — честь, верность, послушание и храбрость — которые пронизывают армию от ее костяка, офицерского корпуса, до самого юного рекрута. […] Мы — пруссаки и хотим остаться пруссаками»[142]. И, взяв слово еще раз: «Уважаемый оратор назвал меня заблудшим сыном Германии. Я думаю, это замечание носит глубоко личный характер. Господа! Моя Отчизна — Пруссия, я не покинул ее и не собираюсь покидать»[143]. В сложившихся условиях, утверждал Бисмарк, необходимо в первую очередь заботиться об укреплении позиций Берлина на европейской арене, а это значит — избегать любых авантюр.

И все же такая авантюра была предпринята. Мысль о создании единого государства под главенством Пруссии была вовсе не чужда Фридриху Вильгельму IV. В этом его поддерживал один из ближайших советников, Йозеф Мария фон Радовиц[144]. Выходец из венгерской католической семьи, чужак в прусских придворных кругах, он являлся по сути талантливым мечтателем, имевшим большое влияние на столь же увлекающегося и романтичного монарха. Блистательный оратор, он обладал сильным даром убеждать собеседников. Тем не менее король был его единственной опорой, отношение к Радовицу со стороны других представителей политической элиты оставалось более чем скептическим. Его обвиняли в бездарности, нежелании и неумении видеть реальность и злоупотреблении доверием короля. Бисмарк в письме брату называл Радовица «злым гением Пруссии»: «Он приносит несчастье всему, до чего дотрагивается»[145]. Тот, впрочем, не оставался в долгу, назвав однажды самого Бисмарка «невоспитанным мальчишкой»[146].

В любом случае момент для выступления е инициативой реформы Германского союза был выбран на первый взгляд довольно удачно. Революция уже пошла на спад, но внушенный ею ужас заставлял правителей малых и средних германских государств стремиться к сближению с сильной прусской монархией, которая гарантировала бы им короны. Австрия, со стороны которой следовало ожидать основное сопротивление реформе, была занята собственными проблемами — в Венгрии полыхало восстание, грозившее разрушить монархию Габсбургов.

Проект Радовица предусматривал создание конфедерации германских государств во главе с королем Пруссии, с единым парламентом, выборы в который проходили бы на основе трехклассового избирательного права по прусскому образцу. Эта конфедерация не должна была включать в себя Австрию, однако предполагался союз с монархией Габсбургов для совместной борьбы против революции. В мае 1849 года королевства Пруссия, Саксония и Ганновер договорились совместно продвигать прусский проект — образовался так называемый Союз трех королей. Малые германские государства присоединились к нему довольно быстро, однако крупные игроки вроде королевств Бавария и Вюртемберг, традиционно опасавшиеся прусского доминирования, решительно воспротивились формированию конфедерации под эгидой Берлина.

Бисмарк оказался в сложной ситуации. С одной стороны, он был убежденным противником проекта, в котором видел опасное заигрывание с революционерами. Он считал, что король Пруссии должен не любезничать с либералами, а бросить на чашу весов военную мощь своей державы и навязать остальным свои правила игры. С другой стороны, молодой политик не мог открыто выступить против монарха и его правительства, интересы которых последовательно защищал на протяжении всей своей парламентской деятельности. В итоге ему пришлось лавировать. Его статьи в «Крестовой газете», критикующие проект конфедерации, публиковались анонимно и вызывали недовольство короля. Как говорил впоследствии Герлах, также критически относившийся к Радовицу, если бы Фридрих Вильгельм IV узнал, кто был автором текстов, на дальнейшей карьере молодого консерватора можно было бы ставить крест. 6 сентября Бисмарк выступил в ландтаге с речью, в которой пытался проскользнуть между двух огней, одновременно критикуя действия правительства и в то же время не давая повод заподозрить себя в нелояльности к монарху. Он говорил о том, что прусский парламент должен играть большую, если не решающую роль в определении внутреннего устройства будущей конфедерации — так, чтобы на общегерманском уровне не оказались бы приняты решения, не соответствующие интересам Пруссии. Любую политику в германском вопросе необходимо проводить, исходя из существующего соотношения сил, чтобы не превратиться в заложника чужих интересов. В своем выступлении Бисмарк обратился к образу Фридриха Великого, который, по его мнению, выбрал бы один из двух вариантов поведения — либо в союзе с Австрией восстановил бы прежний порядок, либо подчинил бы себе Германию, если необходимо, с применением силы. Какой из этих вариантов кажется лично ему более предпочтительным, оратор не уточнил, однако было очевидно, что проект конфедерации он не считал оптимальным[147].

Эта речь сыграла серьезную роль в политической карьере Бисмарка. Если раньше он занимался в основном чисто прусскими сюжетами, то теперь позиционировал себя в качестве эксперта по германскому вопросу. Фактически речь 6 сентября стала для молодого политика первым реальным шагом на пути к дипломатической карьере.

Пока прусский проект буксовал, международная ситуация стремительно менялась. Австрия при помощи России потушила венгерский пожар и — опять-таки с российской поддержкой — готовилась восстановить свои позиции в Германии. Фридрих Вильгельм IV и Радовиц, однако, упорно не желали принимать во внимание изменившиеся реалии. Компромиссные предложения Вены были отвергнуты. В январе 1850 года были проведены выборы в парламент конфедерации, который собрался 20 марта в Эрфурте, чтобы принять конституцию. Работа палаты продлилась чуть больше месяца и окончилась вполне успешно, но к этому моменту уже не имела реального значения — Австрия активизировала свои действия в германском вопросе, и недавние союзники начали один за другим откалываться от Пруссии.

Бисмарк вошел в число депутатов Эрфуртского парламента и даже был избран его секретарем (Schriftführer). Он и здесь принадлежал к консервативному меньшинству, открыто высказывая скептическое отношение к проекту конфедерации. В первую очередь он критиковал положение, которое отводилось Пруссии в центральных органах власти — явно несоразмерное, по его мнению, реальному соотношению сил. В верхней палате парламента ей, например, принадлежал лишь один голос из шести, хотя ее население составляло 80 процентов жителей всей конфедерации. Правители малых государств могли тем самым «вынудить короля Пруссии против своей воли следовать их решениям и исполнять их, так что этот могущественный монарх окажется исполнителем чуждой воли в своей собственной стране», — заявил Бисмарк с парламентской трибуны 15 апреля[148]. Учитывая реальную расстановку сил, эти соображения выглядели довольно надуманными и использовались только для того, чтобы каким бы то ни было способом торпедировать опасный проект.

Летом 1850 года австро-прусский конфликт разгорелся в полную силу. Еще в мае по инициативе главы австрийского правительства князя Феликса цу Шварценберга, стремившегося нанести Пруссии ощутимое дипломатическое поражение, был созван конгресс по восстановлению Германского союза. А уже 2 сентября во Франкфурте-на-Майне собрался Бундестаг — центральный орган Германского союза, состоявший из представителей отдельных государств. Пруссия и ее союзники, входившие в конфедерацию, фактически бойкотировали этот процесс. В Германии началось противостояние двух сил, которое достигло своего апогея во время Кургессенского кризиса.

Одна из небольших северогерманских монархий, Кургессен — курфюршество Гессен, часто также именовавшееся Гессен-Касселем, — имел важное стратегическое значение для Берлина, поскольку его земли располагались между основной частью Прусского королевства и Рейнской провинцией. В 1850 году противостояние между курфюрстом Фридрихом Вильгельмом! стремившимся сделать свою власть абсолютной, и общественностью достигло здесь такой остроты, что монарх попросил Германский союз ввести свои войска на территорию курфюршества. Однако Кургессен являлся одновременно частью созданной пруссаками конфедерации, причем идею последней поддерживала именно оппозиция. Берлинские политики оказались в исключительно сложной ситуации. С одной стороны, они вовсе не желали безучастно наблюдать за тем, как австрийская армия окажется на жизненно важных для Пруссии коммуникациях; отказаться от вмешательства означало бы признаться в своем полном бессилии, то есть похоронить только что созданную конфедерацию. С другой стороны, ввод войск означал фактическую поддержку либеральной оппозиции в конфликте с законным монархом, что противоречило принципам прусского руководства, и значительно повышал риск прямого военного столкновения с монархией Габсбургов.

В итоге прусские войска все-таки вошли в курфюршество, что вызвало решительный протест Австрии, которая 21 сентября провела через Бундестаг решение ввести в Кур-гессен контингенты Германского союза. В воздухе запахло войной. При этом Пруссия находилась в международной изоляции — российский император Николай I, видевший в любых внутригерманских переменах опасное нарушение установленного порядка, всецело поддерживал Австрию. Фактически к осени 1850 года прусская политика оказалась в тупике, из которого невозможно было выбраться без войны или серьезного дипломатического поражения.

Пруссия провела мобилизацию своей армии, однако всерьез о военном столкновении в правящей элите не думал практически никто. Исключение составлял Радовиц, ставший 26 сентября министром иностранных дел и готовый идти до конца. Однако его влияние неуклонно падало. В середине октября прусский министр-президент граф Фридрих Вильгельм фон Бранденбург отправился в Варшаву, где встретился с российским и австрийским монархами и заверил их в готовности отказаться от планов конфедерации и вернуться к дореволюционному устройству Германского союза. Это было отступление по всему фронту, однако отступление в сложившейся ситуации спасительное. 3 ноября Радовиц был отстранен от должности — как писал Бисмарк, «от радости я верхом на стуле проскакал вокруг стола […]. Словно камень свалился с сердца»[149]. А 29 ноября в моравском Ольмюце был подписан австро-прусский предварительный договор, в соответствии с которым Пруссия полностью отказывалась от своих проектов, обязалась демобилизовать армию и вернуться в Германский союз. Князь цу Шварценберг предпочел бы нанести противнику более серьезное дипломатическое, а лучше военное поражение, однако под давлением Петербурга ему пришлось проявить умеренность. Николай I вовсе не был заинтересован в изменении баланса сил и чрезмерном усилении позиций Вены. По сути, возвращение к дореволюционному статус-кво было не самым плохим выходом для Берлина. Тем не менее современниками все произошедшее было воспринято как унижение, словосочетание «позор Ольмюца» (Schande von Olmütz) прочно закрепилось в прусском политическом лексиконе.

Бисмарк в данном вопросе занимал двойственную позицию. С одной стороны, ему было крайне неприятно унижение Пруссии. 19 ноября на страницах «Крестовой газеты» он требовал начать с Веной переговоры о полном равенстве двух держав в рамках Германского союза: «Пока Пруссии, черно-белой Пруссии, не обеспечено повсеместно равное с Австрией и возвышающееся надо всеми остальными положение в Германии, мы тоже хотим войны»[150]. Он также выступал против вывода войск из Кургессена, что вызвало серьезные разногласия с Леопольдом фон Герлахом. В то же время Бисмарк принимал во внимание реальное соотношение сил и шансы на успех, а также возможные последствия столкновения для внутренней политики Пруссии. «Война была бы теперь совершенной бессмыслицей, и привела бы только к тому, что наше правительство сдвинулось бы еще на пару миль влево», — писал он супруге[151]. Ольмюцское соглашение он приветствовал как победу здравого смысла над эмоциями.

Однако в палате депутатов Прусского ландтага договор с Австрией вызвал ожесточенные дебаты. Оставшись верным своей линии, Бисмарк выступил с речью, шедшей вразрез с настроением большинства присутствовавших. Подписание договора он рисовал вполне логичным и оправданным шагом. В своем выступлении Бисмарк фактически сформулировал политическое кредо, которому будет следовать на протяжении всей своей жизни: «Единственным здоровым основанием большого государства — и этим оно существенно отличается от маленькой страны — является государственный эгоизм, а не романтика. Недостойно большой страны вступать в схватку из-за чего-то такого, что не соответствовало бы ее собственным интересам»[152]. Говоря о вопросе национальной чести, Бисмарк провел четкую грань между интересами всего общества, выразителем которых является государство, и интересами отдельных партий и групп: «Честь Пруссии заключается, на мой взгляд, не в том, чтобы играть повсюду в Германии роль дона Кихота, защищая обиженных депутатов, считающих, что их местная конституция в опасности […]. Я вижу честь Пруссии в том, чтобы она воздерживалась от любых позорных связей с демократией, чтобы она ни в одном вопросе не допускала того, чтобы в Германии что-либо происходило без ее согласия». В сложившейся ситуации Пруссия не должна идти на большой конфликт с двумя другими великими европейскими державами без достойной цели: «Государственному мужу легко последовать за популистским порывом и выступить в кабинете или палате за войну. Греясь у камина или произнося с трибуны громовые речи, он предоставит истекающему кровью на снегу пехотинцу добывать победу и славу. Нет ничего легче, но горе тому государственному мужу, который в этот момент не задастся вопросом о том, а есть ли для войны причина, которая будет выглядеть достойно и после ее окончания? Я убежден — вы будете совершенно иначе оценивать занимающие нас сегодня вопросы через год, оглядываясь на длительную череду сражений и пожарищ, горя и стенаний, сотен тысяч трупов и многомиллионных долгов. Найдется ли у вас тогда мужество подойти к крестьянину, стоящему на пепелище своего дома, к израненному калеке, к потерявшему своих детей отцу и сказать им: вы много страдали, но ликуйте, конституция конфедерации спасена […]. Если у вас будет мужество сказать это людям, тогда начинайте войну»[153].

Бисмарк говорил эти слова вполне искренне. Достигнутое соглашение он считал, безусловно, далеко не идеальным, но лучшим из возможных в реально сложившихся условиях. Да, произнесенная речь полностью соответствовала ожиданиям покровителей молодого политика, позволила ему еще раз подтвердить, что он верный и талантливый защитник интересов трона и алтаря. Однако это не повод считать «Ольмюцскую речь» — одну из самых важных и известных во всей политической карьере Бисмарка — плодом чистого оппортунизма.

Приведенный выше отрывок интересен и тем, что прекрасно отражает отношение Бисмарка к войне как таковой, существовавшее у него на протяжении всей жизни. Как уже говорилось выше, «железный канцлер» не был принципиальным противником любого вооруженного конфликта (здесь стоит напомнить о том, что в XIX веке война все еще считалась пусть и крайним, но вполне легитимным средством разрешения международных споров, «последним доводом королей»). Однако он прекрасно понимал, что война несет горе, смерть и разрушения, поэтому начинать ее можно только в том случае, если причины этому весьма веские, а шансы на победу велики.

Речь Бисмарка была отпечатана тиражом в 20 тысяч экземпляров и разослана по всей стране. Она значительно улучшила его позиции в «камарилье», неформальным спикером которой он фактически стал. Однако молодому политику этого было недостаточно. Бисмарк стремился получить официальный пост, о чем уже довольно давно намекал своим покровителям, ссылаясь в первую очередь на финансовые затруднения. Более того, требовался пост, который бы обеспечил бы ему возможность самостоятельных действий. Это было далеко не самой простой задачей — в прусской бюрократической машине появление человека со стороны, не прошедшего все ступени чиновничьей карьеры, считалось чем-то из ряда вон выходящим. В начале 1851 года появился ряд вариантов, однако они выглядели не слишком привлекательно. Одним из них было назначение на пост главы правительства маленького северогерманского княжества Ангальт-Вернбург, целиком зависимого от Пруссии, вторым — должность ландрата в одной из прусских провинций. Бисмарк стремился к настоящей дипломатической карьере; «Ольмюцская речь» должна была стать важной ступенькой на пути к соответствующему назначению.

Наконец, весной 1851 года его мечта осуществилась. 8 мая он был назначен представителем Пруссии в воссозданном во Франкфурте Бундестаге — один из наиболее важных постов в системе прусской дипломатии. За четыре года Бисмарк совершил головокружительное восхождение — от мало кому известного сельского юнкера до молодой звезды прусского консерватизма и обладателя важнейшего дипломатического поста. Разумеется, этим он был обязан своим собственным талантам и способностям — а также революции.

«История одарила Бисмарка революцией 1848 года», — пишет один из современных биографов «железного канцлера» Кристиан фон Кроков[154]. Действительно, именно революционные события стали для Бисмарка карьерным лифтом. Они позволили ему самореализоваться, найти свое призвание и стезю. В этом можно усмотреть определенную иронию истории: если бы жизнь Пруссии была спокойной, если бы монархическому порядку и дворянским привилегиям, защитником которых выступил Бисмарк, ничего не угрожало, он с высокой долей вероятности остался бы все тем же неуравновешенным помещиком, терзаемым ощущением пустоты и бессмысленности собственного существования.

Отто Пфланце, развивая эту мысль, говорит о трех событиях, которые положили конец прежней жизни Бисмарка и дали ему смысл дальнейшего существования: религиозное обращение, женитьба и начало политической карьеры. «Обращение к пиетистскому лютеранству освободило его от ощущения, что жизнь пуста и бесплодна, и открыло ему источник духовной силы. Брак обеспечил его постоянной, надежной и дающей силы семейной жизнью, в которой он был безусловным главой, мог не бояться возражений и конфликтов. Парламентская и дипломатическая деятельность давала ему возможность влиять на окружающий мир. Кроме того, она приблизила его к тем источникам власти, которые однажды позволят ему заполнить чашу своего самолюбия до краев»[155]. На самом деле именно политическая деятельность позволила Бисмарку выбраться из внутреннего тупика, преодолеть терзавший его кризис.

Революция стала для него «окном возможностей» — именно так называют исторические ситуации, когда на протяжении определенного промежутка времени спектр возможного резко расширяется и появляются шансы на радикальные изменения, отсутствующие в обычное время. Большинство крупных политических достижений в истории состоялось именно благодаря наличию соответствующих «окон возможностей». В жизни Бис марка таких «окон» было два. Первое — немецкая революция 1848–1849 годов — позволило ему стремительно начать политическую и дипломатическую карьеру. Второе — международная ситуация в Европе 1860-х годов — предоставило объективную возможность создать из россыпи княжеств Германскую империю. Однако в начале 1850-х до этого было еще очень далеко; Бисмарку только предстояло стать искусным и опытным дипломатом.

Глава 5

ШКОЛА ДИПЛОМАТИИ

Юношеская мечта Бисмарка осуществилась. Он начал дипломатическую карьеру с одного из самых высоких постов («в настоящий момент важнейший пост нашей дипломатии»[156], как он писал Иоганне), миновав необходимость долго и мучительно взбираться по карьерной лестнице. Таких людей «со стороны» в современной России называют «варягами», а в Германии для них существует по-немецки изящное слово Quereinsteiger — «вошедший поперек». По понятным причинам профессионалы, прошедшие все ступени карьерной лестницы, относятся к подобным выскочкам враждебно, и появление таковых — обычно редкость, следствие особых обстоятельств. Какие же особые обстоятельства существовали в случае с Бисмарком?

Разумеется, большую роль здесь сыграла революция. Вернее, даже не революция сама по себе, а последовавший за ней глубокий кризис в австро-прусских отношениях. Фридрих Вильгельм IV и его окружение стремились как можно скорее залечить раны и восстановить монархическую солидарность Берлина и Вены. Наибольшее доверие при венском дворе, рассуждали они, вызовет не профессиональный дипломат, а политик, известный своими консервативными убеждениями и выступлениями в поддержку существующей системы. Именно таким человеком казался Бисмарк. Нельзя сказать, что его кандидатура рассматривалась как единственно возможная. Не лучше ли молодому политику продолжать блистать на парламентской трибуне, где он уже хорошо зарекомендовал себя, вместо того чтобы вступать на совершенно новое поприще? Самому Бисмарку пришлось приложить немало усилий, чтобы развеять подобного рода сомнения.

В течение первых месяцев 1851 года Бисмарк развернул активную и очень напряженную деятельность, направленную на то, чтобы привлечь к своей особе внимание монарха и европейских дипломатов. Он регулярно посещал светские мероприятия, выступал в палате с речами в защиту прерогатив короны. Так, 24 февраля он заявил, что если палата не утвердит бюджет, король может править и без него, поскольку такое развитие ситуации никак не регулируется законодательством (эта мысль еще сыграет большую роль в карьере Бисмарка)[157]. 11 марта он выступил против сокращения военных расходов, заявив, что армия не может зависеть от мнения штатских дилетантов из ландтага[158]. Оба выступления были весьма высоко оценены монархом, который благожелательно наблюдал за деятельностью молодого парламентария. Фридрих Вильгельм IV по-прежнему избегал каких-то публичных выражений своей симпатии к Бисмарку, однако был о нем достаточно хорошего мнения и даже в какой-то степени считал себя его покровителем.

Тем не менее кандидатуру Бисмарка на пост прусского представителя в Бундестаге стали всерьез рассматривать только в конце апреля, после того, как был отвергнут ряд других претендентов. Король, поколебавшись, в итоге дал свое согласие. Назначение во Франкфурт значительно усилило позиции Бисмарка внутри «камарильи» — если раньше он был скорее «адъютантом», то теперь ему был поручен самостоятельный фронт работ.

Когда весть о назначении стала достоянием общественности, германская пресса разразилась целой серией скептических публикаций. Бисмарка называли «политическим младенцем», который своими действиями похоронит еще оставшийся в немецких государствах авторитет Берлина. Принц Вильгельм Прусский скептически предположил, что «этот лейтенант ландвера» не справится с поставленной задачей[159]. Даже покровитель молодого консерватора Эрнст Людвиг фон Герлах в какой-то момент усомнился в правильности идеи назначать на ответственный пост совершенно неопытного в бюрократических вопросах человека.

Сам Бисмарк был весьма обрадован новым назначением, но одновременно понимал, насколько трудными станут первые шаги на дипломатическом поприще. «Предвижу, что это будет неблагодарная и полная опасностей служба, на которой я при всем старании утрачу расположение многих людей», — писал он жене 28 апреля[160]. Тревожила его и собственная неопытность в вопросах дипломатического ремесла. «Я считаю, что не смогу сразу принять полностью самостоятельный пост», — делился он сомнениями с Иоганной, одновременно опасаясь, что такая нерешительность заставит короля изменить свои планы[161]. Проблема была решена с помощью прусского посла в Петербурге Теодора фон Рохова[162], который прибыл во Франкфурт одновременно с Бисмарком и остался там до середины июля, чтобы ввести последнего в курс дела. Рохов сам с удовольствием остался бы при Бундестаге и лишь с большой неохотой сдал лакомый пост новичку, которого называл не иначе как «спившимся студентом» и «померанским свинопасом»[163].

Но убедить короля в необходимости своего назначения было только половиной дела. Не легче оказались переговоры с Иоганной. Ей было вовсе не по нраву покидать тихий Рейнфельд и перебираться в большой шумный город; по некоторым свидетельствам, узнав о назначении, она проплакала три дня[164]. Молодой жене нравилась сельская идиллия, и ее мужу пришлось свалить ответственность за предстоящие перемены на высшие силы. «Я не искал этот пост: так решил Господь, и я должен его принять и не могу отказаться от этого», — писал Отто Иоганне в конце апреля[165]. «Я солдат Господа, и куда Он посылает меня, я должен идти, и я верю, что Он направляет меня туда и организует мою жизнь так, как Ему это нужно», — повторял он несколько дней спустя[166]. Ссылка на высшие силы была призвана убедить супругу и одновременно снять с самого Бисмарка ответственность за принятое решение. Как могла ревностная пиетистка противиться воле Господа?

Одновременно Бисмарк демонстрировал супруге всю свою любовь и нежность, чтобы укрепить связь между ними. «Поверь мне, я люблю тебя как частичку самого себя, без которой я не могу и не хочу жить; боюсь, что из меня не вышло бы ничего приятного Господу, если бы у меня не было тебя; ты — мой якорь на хорошем берегу, и если канат оборвется, то пусть Господь смилостивится над моей душой», — писал он в начале января 1851 года[167]. «Я женился на тебе, чтобы любить тебя перед Господом и по велению моего сердца, и чтобы иметь в этом чуждом мире пристанище для моего сердца, где его не заморозят холодные ветра и в котором я найду тепло родного камина, к которому я приникаю, когда снаружи штормит. […] Нет ничего, за исключением милости Господа, что было бы мне дороже, роднее и нужнее, чем твоя любовь и родной очаг, который с нами даже на чужбине, если мы вместе» — эти строки написаны уже после состоявшегося назначения, в мае 1851 года[168]. Одновременно Бисмарк подчеркивал свою заботу о семье и заверял супругу, что не примет поста, который помешает ему быть вместе с ней[169].

Восьмого мая Бисмарк получил звание тайного советника. В этот же день король дал ему продолжительную аудиенцию. Фридрих Вильгельм IV отметил, что новый посланник, по всей видимости, человек весьма мужественный, поскольку согласился заняться совершенно незнакомым ему делом. В ответ Бисмарк, по его собственным утверждениям, заявил, что мужеством здесь отличается в первую очередь сам монарх, рискнувший доверить ему такой пост[170].

Сам свежеиспеченный дипломат не закрывал глаза на предстоящие сложности и не страдал излишней самоуверенностью. Не исключено, что, перекладывая ответственность на высшие силы, он стремился успокоить не только супругу, но и себя самого. Понимая все риски и трудности, Бисмарк тем не менее активно добивался своего назначения; будущий «железный канцлер» понимал, что путь наверх подразумевает готовность брать на себя непростые задачи. Более того, он собирался решать эти задачи так, как считал нужным сам.

Окончательное назначение состоялось 15 июля. «Человек, которого в нашей стране многие почитают, а некоторые ненавидят за его рыцарственную преданность и за его непримиримость к революции. Он мой друг и верный слуга и прибывает со свежим и живым воплощением основ моей политики, моего образа действий, моей воли и, добавлю, моей любви к Австрии и Вашему Величеству» — так прусский король позднее отрекомендовал Бисмарка в письме молодому австрийскому императору Францу Иосифу[171].

От нового прусского посланника ожидалось в первую очередь конструктивное сотрудничество с Австрией. Это не означало, что он должен был следовать указаниям из Вены. Ему предстояло защищать прусские интересы, однако последние должны были включать в себя поддержание монархической солидарности. По всей видимости, изначально Бисмарк не только не возражал против этого открыто, но и сам в значительной степени разделял подобные взгляды. Прибыв во Франкфурт, он еще не был настроен на жесткое противостояние с империей Габсбургов — впрочем, как и на безоговорочное сотрудничество.

Здесь самое время посмотреть, что представляли собой внешнеполитические воззрения Бисмарка на момент начала его дипломатической карьеры. В том, что такие воззрения у него имелись, причем вполне сформировавшиеся, сомневаться не приходится — он сам неоднократно высказывал их в своих речах и статьях революционной эпохи.

Сточки зрения молодого политика, государства испокон веков борются за власть и влияние на международной арене. Сохранение собственного суверенитета и обеспечение безопасности являются главным интересом любой страны, а в особенности великой державы. При проведении внешней политики государство не просто имеет право, а обязано руководствоваться в первую очередь вполне конкретными собственными интересами, а не общими принципами. Именно в этом заключалась суть пока еще неявных разногласий Бисмарка с лидерами камарильи. Прусские консерваторы были сторонниками монархической солидарности и союза «трех черных орлов» — России, Австрии и Пруссии, — направленного против революции и на сохранение существующих порядков. Для Бисмарка же основной целью было доминирование Пруссии в Германии, что требовало изменения сложившегося баланса. Государственный эгоизм являлся для него основой внешнеполитического курса, цель стояла выше ценностей и принципов и определяла средства. Впоследствии этот комплекс представлений получит название Realpolitik (реальная политика) — сам термин, как и его определение, принадлежит публицисту Людвигу фон Рохау, опубликовавшему в 1853 году книгу «Основы реальной политики, примененные к условиям германского государства». Однако в историю понятие реальполитик войдет в первую очередь в сочетании с именем Бисмарка, положившего эту концепцию в основу своей политической деятельности.

«Принципов придерживаются до тех пор, пока они не подвергаются испытанию на прочность; однако, как только это происходит, их отбрасывают также, как крестьянин скидывает ботинки, чтобы бежать на тех ногах, которые дала ему природа» — так писал Бисмарк невесте еще весной 1847 года[172]. Собственно говоря, ничего нового в этом не было: цинизмом и скепсисом по отношению ко всему романтическому он отличался еще в студенческие годы. Впоследствии Бисмарк просто положил черты, присущие ему как личности, в основу своей политической деятельности.

При этом нельзя назвать начинающего дипломата совершенно беспринципной личностью. Во внешней политике главным принципом для него являлась защита интересов Пруссии. Это было далеко не самоочевидным в ту эпоху, когда многие дипломаты заботились в первую очередь о собственной карьере и даже принимали взятки от иностранных государств. Интересы Пруссии — естественно, в том виде, в каком он понимал их сам, — были альфой и омегой политической деятельности Бисмарка. Ради них он был готов спорить и ссориться и с королем, и со своими недавними единомышленниками. По мнению Отто Пфланце, Бисмарк неосознанно проецировал свою волю к власти на прусское государство и стремился к увеличению могущества и влияния последнего. Это позволяло ему среди прочего представать в собственных глазах в облике верного слуги высшего принципа государственных интересов, — а не беспринципного властолюбца[173].

Учитывая его взгляды на интересы Пруссии, Бисмарк был просто обречен в недалеком будущем оказаться костью в горле австрийской внешней политики. Как вспоминал впоследствии он сам, в момент приезда во Франкфурт-на-Майне он вовсе не был настроен против монархии Габсбургов; однако в течение первых четырех лет пребывания там убедился в том, что столкновение с Австрией неизбежно[174]. Германский союз, похоже, с самого начала не вызывал у нового посланника никаких симпатий. Бисмарк считал его шахматной доской, полем соперничества между Австрией и Пруссией, которое должно быть либо разделено между обеими по справедливости, либо стать военной добычей одной из них. Этим он отличался от многих немцев, видевших в Германском союзе своеобразный заменитель или даже предтечу «общего отечества».

В момент назначения Бисмарка главой венского кабинета был все тот же князь Шварценберг, менее года назад нанесший Пруссии тяжелое дипломатическое поражение. Революция 1848 года показала, насколько непрочной является конструкция «лоскутной монархии» Габсбургов в эпоху национальных идей. Чтобы справиться с опасностью, требовались внутренние реформы, а в области внешней политики — оставаться сильным и не допускать усиления потенциальных противников, в том числе Пруссии. Для этого было необходимо, как минимум, сохранять статус-кво, в идеале же — усиливать австрийское влияние в Германском союзе.

Задача Шварценберга облегчалась тем, что политическая элита многих средних и малых государств, особенно в Южной Германии, считала Пруссию потенциальным агрессором и видела в Австрии гаранта сохранения существующего положения вещей. Действительно, из двух великих немецких держав объективно именно Пруссия была в наибольшей степени заинтересована в изменении сложившегося баланса. Поэтому в своих действиях Австрия могла опереться на обширную «клиентуру» из числа монархов малых германских государств.

Однако у Пруссии в этой игре тоже были неплохие карты. В отличие от Австрии, в сферу интересов которой входили и Апеннинский полуостров, и Балканы, монархия Гогенцоллернов могла целиком сосредоточиться на германской политике. В Берлине достаточно рано сделали акцент на экономическую интеграцию; с 1834 года под эгидой Пруссии действовал Немецкий таможенный союз, в состав которого вступили большинство средних и малых государств. Зависимость последних от Берлина в результате медленно, но верно росла; к середине века они уже не могли покинуть таможенный союз без неприемлемого для себя финансового ущерба. Однако в политическом отношении позиции Пруссии были далеко не столь прочны; именно поэтому деятельность посланника при Бундестаге приобретала большое значение.

Разумеется, прусская политика вершилась не во Франкфурте, а в Берлине. Преувеличивать сферу полномочий и возможностей Бисмарка было бы неверно. Однако в середине XIX века дипломаты, занимавшие ключевые посты, пользовались значительной автономией, а также могли влиять на принятие решений в столице. Этими возможностями и воспользовался Бисмарк, который с самого начала стремился действовать самостоятельно, исходя из собственного понимания принципов и задач германской политики Пруссии. Естественно, что он находился в постоянной переписке с королем, министром иностранных дел и своим покровителем Леопольдом фон Герлахом. Однако это не мешало ему чем дальше, тем в большей степени проводить собственную линию — особенно по мере того, как рос его дипломатический опыт.

В первый год своей работы во Франкфурте Бисмарк продолжал оставаться депутатом нижней палаты ландтага и частенько ездил на поезде в Берлин, чтобы принять участие в заседаниях. Это было личным пожеланием короля, который разрешил ему отказаться от мандата лишь осенью 1852 года. Согласно закону, после своего назначения на государственный пост депутату требовалось, сложив полномочия, баллотироваться повторно — и Бисмарк выиграл выборы с большим перевесом. В марте 1852 года он произнес речь, в которой заявил, что не следует путать обманутых демагогами горожан с прусским народом в целом: «Поскольку предшествующий оратор заявил, будто правительство не доверяет народу, я могу ответить ему, что также не доверяю населению больших городов, пока оно позволяет руководить собой честолюбивым и лживым демагогам, однако я не вижу в них прусского народа. Последний, если большие города снова поднимут мятеж, сможет принудить их к покорности, даже если придется для этого стереть их с лица земли»[175]. Речь вызвала большой резонанс.

Совмещая работу в Берлине и Франкфурте, Бисмарк находил достаточно времени для того, чтобы совершать длительные конные прогулки и путешествовать по региону. И, конечно, время от времени он отправлялся на охоту, по-прежнему являвшейся одним из его любимых видов отдыха. Долина Рейна, конечно, не принадлежала в то время к числу лучших охотничьих угодий Европы, однако Бисмарк довольствовался тем, что имелось. Если ему выпадала возможность поохотиться в более богатых дичью краях, он с радостью ею пользовался.

В октябре 1851 года к мужу приехала Иоганна с детьми. Это было практически первым опытом действительно длительной совместной жизни супругов. Именно во Франкфурте они закончили приспосабливаться друг к другу и стали одним целым. Здесь окончательно сформировалась та модель отношений между ними, которая сохранится на всю оставшуюся жизнь. Отто — лидер, который защищает семью от всех внешних опасностей, заботится о жене и старается сделать ее жизнь как можно более комфортной, но слово которого имеет силу закона; Иоганна — хранительница семейного очага, хозяйка дома, любящая и преданная, полная заботы о муже и детях. Жизнь с таким супругом, как Бисмарк, была не самой легкой задачей, и все же она говорила, что не хочет попасть в рай, если там не будет ее Отто. «Время во Франкфурте-на-Майне было приятным, — вспоминал Бисмарк впоследствии. — Молодой супруг, здоровые дети, три месяца отпуска в году. Бундестаг означал во Франкфурте все — но вокруг были Рейн, Оденвальд, Гейдельберг»[176]. 1 августа 1852 года в семье родился третий ребенок — Вильгельм, которого в семье обычно называли на английский манер Биллом.

Франкфурт, вольный город с 70-тысячным населением, одна из столиц европейской дипломатии, светское общество которого носило ярко выраженный космополитичный характер, пришелся Бисмарку по нраву. «Я уже не верил, что буду жить где-нибудь в другом месте. На прекрасном кладбище я даже отыскал место, где хотел бы покоиться когда-нибудь, много позже», — вспоминал он о вольном городе на Майне в конце своей жизни[177].

По приезде во Франкфурт свежеиспеченный дипломат изначально поселился в гостинице Englischer Hof («Английский двор»), скоро он арендовал дом с небольшим садом. Всего за восемь неполных лет деятельности в качестве прусского посланника при Бундестаге он сменил три дома. Это были сравнительно небольшие здания, мало пригодные для проведения балов и приемов, но прекрасно подходившие на роль семейного гнезда. К скромности вынуждало и сравнительно небольшое жалованье в 18 тысяч талеров, не позволявшее жить на широкую ногу. Мотли, побывавший в гостях у Бисмарка летом 1855 года, вспоминал: «Это один из тех домов, где каждый делает то, что считает нужным. Салоны, где проходят официальные встречи, расположены вдоль фасада здания. Жилая часть состоит из гостиной и столовой, которые обращены к саду. Здесь рядом обитают стар и млад, старики и дети и собаки, они едят, пьют, курят, играют на пианино и стреляют в саду из пистолетов, и все это одновременно. Одна из тех квартир, где имеются все земные яства и напитки — портвейн, содовая, пиво, шампанское, бургундское или красное в наличии почти всегда — и каждый курит лучшие гаванские сигары»[178]. В доме Бисмарков часто бывали гости: его университетские товарищи, друзья из Пруссии, родственники обоих супругов; Франкфурт находился на пересечении множества путей, которые вели из Восточной Европы в Западную, с холодного немецкого севера на теплый итальянский юг. Появились у четы прусского посланника и местные друзья из числа дипломатов и франкфуртского городского патрициата, например, ольденбургский посланник Вильгельм фон Эйзендехер[179] с супругой и художник Якоб Беккер[180] с женой и дочерью[181].

Частная жизнь Бисмарка не слишком отличалась от жизни помещика в померанской глубинке. Это импонировало ему самому, а главное — Иоганне, для которой переезд во Франкфурт был связан с радикальным изменением окружающей обстановки. По настоянию мужа ей пришлось совершенствовать свой французский — международный язык того времени, — чтобы не выглядеть откровенной провинциалкой в светских кругах. Бисмарк старался уделять жене как можно больше внимания, не уставая подчеркивать, что она значит в его жизни. «Она очень дружелюбна, умна, естественна и относится ко мне как к старому другу», — писал Мотли об Иоганне[182]. По-прежнему избегавшая светских мероприятий, супруга прусского посланника могла быть душой небольшой компании и образцово гостеприимной хозяйкой. Она при необходимости исполняла представительские функции, хотя это и не доставляло ей ни малейшего удовольствия. В 1855 году она жаловалась, что светские мероприятия утомляют ее, а обилие развлечений лишь нагоняет скуку[183]. Два года спустя, получив в отсутствие мужа приглашение на прием, она в письме спрашивала его, следует ли ей идти: «Это было бы ужасно, но если я должна, то так и быть»[184].

Стиль работы Бисмарка разительно отличался от деятельности многих его коллег — представителей других германских государств. Последние зачастую вели главным образом светскую жизнь, а вникать в дела предоставляли своим подчиненным. В отличие от них Бисмарк, при всей своей любви к развлечениям, работал достаточно напряженно. Иногда он сидел над документами по 17 часов в день. Его активность и самостоятельность делали его порой весьма неудобным как для коллег, так и для начальства. «Я мог бы сделать свою жизнь такой же легкой, как мой предшественник Рохов, и, подобно большинству моих коллег, путем умеренного и внешне малозаметного предательства интересов своей страны обеспечить себе спокойствие в делах и репутацию славного товарища», — писал он позднее в ответ на жалобы, поступавшие на него в Берлин с разных сторон[185].

Сам Бисмарк не изменил своей привычке смотреть на окружающих свысока. «Что за шарлатанство и преувеличенная важность сидят в этой дипломатии!» — писал он жене вскоре после прибытия во Франкфурт[186]. Первый важный вывод, который он сделал для себя на новом посту, гласил: никто не ведет здесь политику, основанную на принципах, как того хотят его берлинские покровители. Все произносят красивые слова о монархической солидарности и общем немецком отечестве, но защищают исключительно свои прагматичные интересы. Соответственно, нет ничего зазорного в том, чтобы последовать их примеру.

Главной задачей, которую ставил перед собой Бисмарк, было отразить все попытки Вены достичь гегемонии в Германском союзе и обеспечить Пруссии равноправное положение с монархией Габсбургов. Его основными оппонентами стали, разумеется, австрийские посланники при Бундестаге. На момент назначения Бисмарка таковым являлся представитель богемской аристократии граф Фридрих фон Тун унд Хоэнштейн[187]. К новоявленному дипломату он относился свысока и считал его деревенщиной, а позднее писал: «Во всех принципиальных вопросах, которые касаются консервативного принципа, господин фон Бисмарк совершенно корректен. […] Однако, насколько я могу судить, он принадлежит к той партии, которая видит только специфические интересы Пруссии и не придает большого значения тому, что может быть достигнуто в Бундестаге»[188]. Сам Бисмарк, понятное дело, мог рассматривать это только как комплимент. Своим поведением он доводил аристократа едва ли не до нервных срывов, при любом удобном случае демонстрируя ему, что Пруссия отнюдь не является младшим партнером.

Биографы Бисмарка любят пересказывать почти анекдотичные истории о том, как именно свежеиспеченный дипломат выводил из равновесия австрийского посланника. Сам канцлер впоследствии вспоминал: «Когда Рохов представлял Пруссию в Бундестаге, на заседаниях военной комиссии курил только австриец. Рохов был страстным курильщиком и наверняка с удовольствием делал бы то же самое, но не решался. Когда туда прибыл я, мне однажды захотелось сигары; я не видел причин отказываться от нее и попросил у председательствующего огоньку; он, как и остальные господа, отреагировал на это с удивлением и недовольством. Для них произошедшее, по всей видимости, стало настоящим событием. В тот раз курили только Австрия и Пруссия. Но остальные господа, похоже, сочли это столь важным, что сообщили об этом в свои столицы и попросили инструкций. Последние заставили себя ждать; дело нуждалось в тщательном обдумывании, и еще около полугода курили только две великие державы. Затем баварский посланник Шренк начал курением защищать достоинство своего положения. Саксонец Ностиц с удовольствием присоединился бы, но не имел разрешения от своего министра. Только увидев, что ганноверец Ботмер закурил, этот ревностный сторонник Австрии — в тамошней армии служили его сыновья, — похоже, договорился с Рехбергом и задымил. Оставались только вюртембержец и дармштадтец, которые в принципе не курили. Однако честь и вес их государств настоятельно требовали, и на следующий раз вюртембержец вытащил сигару […] и скурил ее как минимум наполовину, принеся огненную жертву своему отечеству»[189].

К слову сказать, история с курением во Франкфурте стала поводом для дуэли в Берлине — на одном из заседаний нижней палаты Прусского ландтага депутат-либерал Георг фон Финке[190] высказался в том смысле, что курение есть единственное известное ему качество Бисмарка как дипломата. Последний не остался в долгу, заявив, что подобные высказывания выходят за рамки приемлемого. Состоявшаяся 25 марта 1852 года дуэль, впрочем, завершилась вничью — оба противника, по всей видимости сознательно, промахнулись. Любопытно то, что десять лет спустя Финке, один из наиболее авторитетных лидеров левых либералов, стал главным оппонентом Бисмарка, занявшего пост главы правительства. Другая история, широко распространенная в свое время в Берлине, повествовала о том, как Тун однажды в присутствии Бисмарка снял сюртук — ранее это было привилегией председательствующего, однако прусский посланник со словами «Вы правы, здесь очень жарко» последовал его примеру[191].

В чем заключался смысл подобных жестов, которые один из отечественных биографов Бисмарка в своей работе назвал «чудачествами»[192]? Безусловно, в них имелась эмоциональная составляющая — подчеркивание австрийским представителем своего привилегированного статуса действительно задевало Бисмарка за живое. Однако здесь нужно вспомнить о том, что в XIX веке престиж державы был еще тесно связан с дипломатическим церемониалом, символическими жестами, определявшими и демонстрировавшими ее уровень среди других. Каждая из выходок Бисмарка, несмотря на всю внешнюю смехотворность поводов, имела реальный политический смысл, И это прекрасно понимали в Вене, где отношение к новому прусскому дипломату вскоре стало весьма настороженным.

Основная борьба разворачивалась, конечно же, по значительно более серьезным вопросам, чем курение сигар. Как писал Бисмарк главе прусского правительства барону Отто Теодору фон Мантейфелю в декабре 1851 года, главная задача Австрии заключается в «реализации далеко идущих планов», нацеленных на то, чтобы стать «повелительницей Германии»[193]. Вена стремилась усилить политическую интеграцию в рамках Германского союза, опираясь на популярный лозунг национального сплочения. Поскольку в этом ее поддерживали большинство членов Германского союза, Бисмарку оставалось проводить противоположную политику: ослаблять союзные органы власти, чтобы обеспечить как можно большую свободу действий Пруссии. Складывалась на первый взгляд парадоксальная ситуация, когда будущий творец германского единства изо всех сил противился любым шагам в этом направлении. Однако противоречие здесь только кажущееся; прусский посланник разрушал не единство как таковое, а те структуры, которые были невыгодны его стране. «Если Австрия запрягает лошадь спереди, мы должны немедленно запрячь другую сзади» — так формулировали суть стратегии Бисмарка его оппоненты[194]. Впоследствии он любил рассказывать историю о том, как один австрийский эрцгерцог спросил его, получены ли его ордена в боях. «Да, здесь, во Франкфурте», — нашелся Бисмарк[195].

Первым примером такого рода действий стали события вокруг австрийского проекта закона о прессе, который должен был действовать на территории всего Германского союза. Он предусматривал обязательство всех государств запрещать публикацию текстов, которые признал недопустимыми хотя бы один из членов союза. Фактически это позволяло австрийской стороне устанавливать цензурные ограничения для других германских монархий, включая Пруссию. Бисмарк резко воспротивился подобному вмешательству во внутренние дела отдельных государств. При этом он выступал с откровенностью, шокировавшей многих слушателей: «Мы не понимаем, почему мы должны поддерживать меры, которые будут нас стеснять. Давайте возьмем нынешнее состояние торгового и таможенного вопроса. К примеру, в Лейпциге или Мюнхене может появиться посвященная этим вопросам брошюра, которая входит в противоречие с позицией саксонского или баварского правительства. Соответствующее правительство ее запрещает, но для нас она весьма благоприятна, почему в таком случае мы должны ее запрещать?»[196] После долгих и трудных переговоров закон был принят в 1854 году в значительно смягченной редакции, дававшей весьма широкие возможности его толкования. Автономия отдельных государств в вопросах цензуры сохранилась.

Вторым подобным вопросом стала проблема германского флота. Созданный в период революции, он теперь влачил довольно жалкое существование, поскольку его финансирование являлось предметом споров в Бундестаге. Дело дошло до того, что денег не было даже на выплату жалованья матросам. В связи с этим фон Тун в отсутствие Бисмарка запросил от имени Германского союза заем у банкирского дома Ротшильдов. Прусский посланник, узнав об этом, понял, что ему представляется блестящая возможность нанести удар авторитету Австрии. Он отправил протест Ротшильду и пригрозил даже тем, что Пруссия прекратит участие в работе Бундестага. Здесь нужно упомянуть, что Бисмарк находился с еврейским банкиром в достаточно хороших отношениях, искренне уважал его и доверил ему управление своими деньгами. Но в данном случае прусский посланник раздул незначительной по своей сути эпизод до таких размеров, что забеспокоился даже российский император, который уполномочил своего представителя во Франкфурте князя Горчакова[197] выступить посредником. Так Бисмарк и Горчаков, которым в дальнейшем пришлось еще не раз встречаться на политической арене, познакомились.

Тун вынужден был пойти на попятный. «Как могло дойти до того, — писал австрийский аристократ Бисмарку, — что одно из немецких правительств оказалось заинтересовано в том, чтобы втоптать в грязь авторитет Германского союза! […] При воспоминании об этом я буду краснеть до конца жизни. Вечером, когда тайный советник Венцель принес мне этот протест, я мог лишь плакать, подобно ребенку, над позором нашего общего отечества!»[198] Возвышенные помыслы являлись не единственной причиной слез Туна — в Вене были весьма недовольны его действиями, позволившими прусскому новичку унизить могущественную Австрию. В любом случае, Бисмарка мало трогала патетика. Итогом этой истории стала ликвидация общегерманского флота в апреле 1852 года. На последовавшей распродаже Пруссии удалось выкупить лучшие корабли.

Однако ключевое значение в это время приобрела борьба вокруг Немецкого таможенного союза. В Вене на это объединение смотрели как на инструмент прусского влияния, который необходимо либо разрушить, либо присоединиться к нему. В начале 1850-х годов Пруссия вела переговоры с Ганновером и Ольденбургом об их присоединении к таможенному союзу; в целом они развивались успешно, однако требовалось согласие южнонемецких государств, которые по инициативе Австрии выступили с протестом. Одновременно князь цу Шварценберг выдвинул проект создания центральноевропейской таможенной унии, которая включала бы в себя всю территорию Германского союза, а также владения Габсбургов, лежащие за его пределами. С чисто финансовой точки зрения такой проект был не слишком выгоден германским государствам, и именно на это упирали в Берлине, где совершенно не хотели без боя отказываться от роли лидера экономической интеграции.

Бисмарк прилагал огромные усилия, чтобы сорвать планы австрийцев. На переговорах с Туном он характеризовал действия Вены как «агрессивную политику», которая повлечет за собой «неизбежные и печальные последствия». Когда австрийский дипломат заявил, что Пруссия напоминает человека, «который однажды выиграл 100 тысяч талеров в лотерею и теперь строит свой бюджет исходя из предположения, что это событие будет повторяться ежегодно», Бисмарк весьма жестко ответил: «Если в Вене придерживаются такого же мнения, то я предвижу, что Пруссия вынуждена будет еще раз сыграть в известную лотерею; выиграет ли она, решит Господь»[199]. Это была вполне недвусмысленная угроза войной. Кроме того, Бисмарк принимал активное участие в обработке общественного мнения и политиков южногерманских государств, которые были наиболее склонны поддержать австрийский проект. При этом он широко задействовал прессу — опыт, пригодившийся ему в дальнейшем.

Разумеется, доводить дело до острого конфликта с Австрией в Берлине не планировали. Поэтому в июне 1852 года Бисмарк был отправлен королем Пруссии в столицу империи Габсбургов — официально для того, чтобы заменить заболевшего посланника, а также провести переговоры по таможенному вопросу. Сам «железный канцлер» в своих воспоминаниях писал о том, что Фридрих Вильгельм IV рассматривал Вену как «высшую школу дипломатии» и планировал сделать назначение постоянным[200]. Бисмарк решительно воспротивился: он прекрасно понимал, что неизбежно станет нежеланной персоной при венском дворе.

Молодого дипломата хорошо приняли в Вене, возможно, рассчитывая все-таки привлечь его на свою сторону. Бисмарк сопровождал императора Франца Иосифа в поездке в Венгрию, получив возможность познакомиться с новым для себя регионом Центральной Европы. В Вене он завязал немало полезных связей, получил важный опыт, однако переговоры по таможенным делам предсказуемо не завершились ничем. В начале июля он вернулся на свой пост. По итогам поездки в прусских придворных кругах начало складываться мнение, что Бисмарк слишком усердствует в защите прусских интересов в ущерб дружбе с Австрией.

Разумеется, Бисмарк был не одиноким воином, каким любил себя изображать он сам и каким его впоследствии представляли некоторые биографы. Отражение австрийской атаки на Немецкий таможенный союз стало едва ли не главной задачей прусской внешней политики в целом. Ведущую роль в этом играло Министерство торговли в Берлине, а в нем — Рудольф Дельбрюк[201], ставший впоследствии одним из ближайших помощников «железного канцлера». Именно Дельбрюк настаивал на проведении жесткой политики, заявляя, что другие немецкие государства настолько зависимы от сложившейся торговой системы, что не рискнут перечить Пруссии при угрозе распада таможенного союза. В конечном счете он оказался прав. Однако заслуга Бисмарка в успешном решении проблемы также достаточно серьезная. В итоге союз был сохранен в своем прежнем виде, а Австрии пришлось довольствоваться заключением с ним в 1853 году торгового договора. По мнению некоторых исследователей, этот результат может считаться компенсацией за то дипломатическое поражение, которое Пруссия понесла в Ольмюце[202].

Конечно, было бы ошибкой представлять дело так, что Пруссия и Австрия находились в постоянном противоборстве по всем без исключения вопросам. Там, где не имелось прямой угрозы интересам Берлина — к примеру, в вопросах создания центрального полицейского ведомства Германского союза или законодательства об общественных организациях, — обе великие державы действовали сообща. Смысл противостояния заключался для Бисмарка не в конфронтации как таковой: он был не против сотрудничества с венскими политиками, если те будут учитывать законные, с его точки зрения, интересы Берлина.

В 1852 году в рядах австрийской дипломатии произошли серьезные перестановки. Скоропостижно скончался князь Шварценберг, выдающийся политик, являвшийся самым опасным врагом Пруссии в Вене. На его место пришел значительно менее способный граф Карл Фердинанд фон Буоль-Шауенштейн. Язвительный Бисмарк говорил по этому поводу, что Шварценберг, почувствовав недомогание, постарался подыскать себе самого бездарного заместителя, чтобы лот не подсидел его за время болезни, и остановился на кандидатуре Буоля. Но болезнь окончилась летальным исходом, и заместитель неожиданно для всех оказался в роли преемника[203]. Как бы то ни было, в германском вопросе Буоль продолжал линию Шварценберга, хотя и с меньшим искусством.

На рубеже 1852 и 1853 годов Франкфурт покинул граф фон Тун. Он еще годом ранее просил о своей отставке, заявляя, что состояние здоровья не позволяет ему достойно защищать австрийские интересы. Новым австрийским посланником стал барон Антон Прокеш фон Остен, который до этого представлял монархию Габсбургов в Берлине и вызывал ненависть у прусской политической элиты. Весьма образованный человек, интересовавшийся науками и литературой, профессиональный дипломат, Прокеш был в то же время тщеславным и самовлюбленным интриганом. И без того не отличавшийся излишней любезностью по отношению к своим политическим противникам, Бисмарк давал ему убийственные характеристики, называя мерзавцем и комедиантом, скверно пахнущим и вызывающим тошноту во всех смыслах: «Этот человек лгал даже тогда, когда в его интересах — в интересах Австрии — было говорить правду, до такой степени лживость стала его второй природой. Его единственной положительной чертой была толстокожесть; когда я выходил из себя в разговоре с ним, то позволял себе иногда такие выражения, которые не потерпел бы в свой адрес даже берлинский уличный бродяга, он же проглатывал их спокойно»[204]. В Берлин Бисмарк писал, что считает назначение нового посланника большой ошибкой австрийской дипломатии[205].

Прокеш фон Остен, впрочем, тоже не оставался в долгу. Если в начале своего пребывания он писал, что состоит с прусским посланником в прекрасных отношениях[206], то позднее характеризовал Бисмарка как «самолюбивую, подлую натуру, полную спеси и чванства, без правового сознания, ленивую, без серьезных знаний и уважения к ним; искусный софист и извратитель слов, с мелочными и грязными приемами; полон зависти и ненависти к Австрии»[207].

Но Прокеш не доставлял Бисмарку, по его собственным словам, серьезной головной боли: «Я справлюсь с ним, не теряя спокойствия»[208]. Более серьезной проблемой стали нараставшие разногласия с берлинскими покровителями. Если непосредственный начальник Бисмарка, глава правительства и министр иностранных дел барон Отто Теодор фон Мантейфель, в значительной степени разделял его воззрения, то придворная камарилья во главе с Герлахами предпочла бы видеть более проавстрийскую линию. Проблема заключалась не в том, что братья Герлах были равнодушны к прусским интересам — просто они считали главной угрозой новую европейскую революция, которая опрокинет все вверх тормашками и от которой может защитить только единство действий европейских монархов. Бисмарк же полагал, что лучший способ сохранить существующую систему — усилить позиции Пруссии в том числе на международной арене. Не добавляло гармонии и то обстоятельство, что он, немного освоившись на дипломатическом поприще, стал предпринимать постоянные попытки влиять на принятие внешнеполитических решений в Берлине, порой даже выходя за рамки своих формальных полномочий.

В прусской столице регулярно ходили слухи о возможном новом назначении Бисмарка. Молва отправляла его послом то в Петербург, то в Вену, а то и в кресло министра иностранных дел. Нельзя сказать, что все эти слухи были беспочвенными: такого рода проекты наверняка возникали и обсуждались. В 1853 году увидел свет и более экзотический вариант: Бисмарку было предложено стать главой ганноверского правительства. Фридрих Вильгельм IV внимательно следил за карьерой своего протеже, и это тоже имело для последнего свою оборотную сторону. В мемуарах «железный канцлер» писал: «Я был убежден, что при этом короле не смогу играть в качестве министра такую роль, которая устроила бы меня самого. Он видел во мне яйцо, которое сам снес и высидел, и при возникновении разногласий неизменно чувствовал бы, что это яйцо пытается учить курицу. Мне было ясно, что мои представления о целях внешней политики Пруссии не полностью совпадают с королевскими»[209]. Поэтому Бисмарк последовательно сопротивлялся своему отзыву из Франкфурта, заявляя, что это будет воспринято публикой как свидетельство его неудачи. Он не хотел ни уходить с поста, который представлялся ему ключевым с точки зрения прусских интересов, ни лишаться своей автономии.

В конце 1853 года Бисмарк писал Леопольду фон Герлаху: Австрия стремится «к гегемонии в Германском союзе; мы стоим у нее на пути, и мы можем сколько угодно пытаться прижаться к стенке, но Пруссия с ее 17-миллионным населением остается слишком толстой для того, чтобы оставить Австрии столько пространства, сколько она хочет. У нашей политики по чисто географическим причинам нет иного пространства, кроме Германии, а именно его Австрия стремится использовать в своих целях; для обеих здесь нет места. […] Мы конкурируем за воздух, которым дышим, один должен уступить или быть вытесненным, до того момента мы останемся противниками. Я считаю это непреложным фактом, каким бы неприятным он ни выглядел». На популярные сентенции по поводу общенемецких интересов не следует обращать внимание: «Мы не должны попасть в сети своих или чужих фраз о «германской политике», они работают только против нас и никогда в нашу пользу, мы должны проводить специфически прусскую политику»[210]. «Австрия использует Германский союз как средство нейтрализовать наше влияние в Германии, — убеждал Бисмарк Герлаха в другом письме. — Он служит не нашим, а австрийским целям, и каждую попытку Пруссии воспротивиться этому фарисейски называют предательством немецкого дела. […] Мы постоянно совершаем ошибку глупого юнца, которого превосходящий его в высокомерии и хитрости компаньон способен убедить, что он поступит неправильно, если не пожертвует собой ради него»[211].

К этому моменту в Европе, однако, настали новые времена. Между Россией и Османской империей вспыхнула война, в которую весной 1854 года на стороне турок вступили Англия и Франция. Конфликт грозил перерасти в общеевропейский. Вопреки ожиданиям Николая I Австрия тоже не осталась в стороне, фактически встав на сторону Западных держав. В начале июня венское правительство предъявило России ультиматум, потребовав вывести войска из Дунайских княжеств, а затем стало сосредоточивать группировку на российской границе.

Пруссия оказалась между молотом и наковальней. Со времен победы над Наполеоном ключевым принципом берлинской политики была опора на хорошие отношения с обеими могущественными соседками — Россией и Австрией. Теперь предстояло сделать выбор, причем в условиях сильного дипломатического давления с обеих сторон. Австрийцам удалось добиться от Пруссии заключения 20 апреля 1854 года договора, который гарантировал территориальную целостность обоих партнеров. Однако предпринимать какие-либо дальнейшие шаги против России в Берлине наотрез отказывались.

Политическая элита Пруссии разделилась на несколько лагерей. Камарилья во главе с Герлахами выступала с пророссийских позиций. Империя Романовых являлась в их глазах оплотом консервативных сил Европы, ее крушение — победой революции. Играли свою роль и междинастические связи: император Николай I был женат на сестре короля Фридриха Вильгельма IV принцессе Шарлотте (в православии Александре Федоровне). «Шпрейские казаки», как их насмешливо называли оппоненты, не выступали за разрыв с Австрией, но считали необходимым занять дружественную по отношению к Петербургу позицию. Роль их противников играл кружок, сформировавшийся вокруг младшего брата короля и наследника престола — принца Вильгельма Прусского. Бывший «картечный принц», назначенный военным губернатором Рейнской провинции и Вестфалии, превратился теперь в надежду умеренных либералов. Сложившаяся вокруг него «партия Еженедельника»[212] во главе с графом Робертом фон дер Гольцем и Морицем Августом фон Бетман-Гольвегом выступала за сотрудничество с Англией и отстаивала антироссийский курс во внешней политике.

Наконец, в качестве третьей силы выступал кабинет Мантейфеля. Глава правительства резонно полагал, что ни победа, ни поражение России не соответствуют интересам Берлина. Поддержав любую сторону, можно запросто оказаться между молотом и наковальней, что было явно нежелательно. Поэтому лучше всего соблюдать гибкий нейтралитет, не связывая себя ни с одной из сторон конфликта.

А что же король? Он постоянно колебался. Николай I с презрительной иронией заявлял, что его шурин каждый вечер ложится спасть русским и каждое утро просыпается англичанином. Австрийский посланник в Берлине писал в эти дни о Фридрихе Вильгельме IV: «Мы снова и снова видим, что он бессилен и духовно, и физически. Стоит ему принять какое-либо решение, как он тут же делает шаг навстречу противоположной стороне, который аннулирует или по меньшей мере ослабляет эффект предыдущего действия»[213]. В итоге внешнеполитический курс Пруссии выглядел даже не как лавирование, а как хаотичные метания между различными лагерями.

Позиция Бисмарка в этой ситуации была ближе всего к точке зрения Мантейфеля. Однако он считал, что Пруссия должна действовать активно, использовать войну как средство достижения своих целей. «Наша внешняя политика плоха, потому что она боязлива», — высказывался он в конце 1854 года в письме своему другу Клейст-Ретцову[214]. Да, вступление в войну на любой стороне будет иметь для Берлина тяжелые последствия; «я совершенно не понимаю, как мы можем ослепнуть настолько, чтобы из страха смерти совершить самоубийство»[215]. Поэтому нужно сохранять вооруженный нейтралитет, извлекая из него при этом все возможные выгоды и назначая высокую цену за свое участие в конфликте. Любая поддержка Австрии в настоящий момент возможна только в ответ на далекоидущие уступки с ее стороны, в частности, раздел Германии на сферы влияния, при котором Пруссия окажется гегемоном на территории к северу от Майна, где господствует протестантское вероисповедание. Идея «двойной гегемонии» стала в дальнейшем одним из любимых проектов Бисмарка.

Свою программу Бисмарк изложил в послании министру-президенту барону фон Мантейфелю еще в феврале 1854 года: «Меня пугают попытки найти прибежище против возможного шторма, привязав наш нарядный и крепкий фрегат к источенному червями старому австрийскому галеону. Из нас двоих мы лучше умеем плавать и являемся желательным союзником для любого, если захотим отказаться от своей изоляции и строгого нейтралитета и назвать цену нашей поддержки. […] Большие кризисы создают условия, благоприятные для усиления Пруссии, если мы будем бесстрашно, возможно, даже безоглядно их использовать»[216]. В стратегическом плане ситуация меняется в благоприятную сторону; именно сотрудничество России и Австрии заставило пруссаков в 1850 году подписать капитуляцию в Ольмюце; теперь этому сотрудничеству пришел конец.

Помимо писем и докладных записок, которыми Бисмарк бомбардировал берлинских политиков, он старался сделать на своем посту все для того, чтобы Германский союз не двигался в фарватере Австрии. Объективно его усилия соответствовали интересам других германских княжеств и во многом именно поэтому увенчались успехом. Апогеем противостояния стал 1855 год, когда Австрия потребовала мобилизации армии Германского союза, состоявшей из контингентов отдельных государств. По инициативе прусского посланника мобилизация была проведена так, что утратила свою одностороннюю направленность против России и приобрела чисто оборонительный характер.

Срывая замыслы Буоля и изолируя своего оппонента в Бундестаге, Бисмарк добивался решения и еще одной важной задачи. Общественность и политическая элита средних и малых германских государств постепенно отходили от своей проавстрийской ориентации, не желая быть втянутыми в совершенно чуждый им конфликт из-за балканских амбиций Венского двора. Для достижения своих целей Бисмарк не стеснялся сотрудничать с российским посланником Дмитрием Глинкой — естественно, держа это в секрете даже от собственных покровителей в Берлине. Прусский дипломат практически открыто говорил о том, что пора разрешить австро-прусское противостояние силой оружия и что Берлин ни в коей мере не может довольствоваться сложившимся в Германии положением. Эти высказывания доходили как до австрийской, так и до прусской столицы, вызывая и там, и там негативные эмоции.

Весной 1856 года Крымская война завершилась. Она повлекла за собой значительные изменения в расстановке сил в Европе. На лидирующие позиции выдвинулась Франция, Австрия оказалась практически в полной изоляции, а Россия на некоторое время ослабила свою внешнеполитическую активность. «Европейский концерт» — система сотрудничества великих держав, направленная на сохранение стабильности в системе, — фактически перестал работать.

Образовалось «окно возможностей» для серьезных изменений европейского баланса, и именно этими возможностями несколько лет спустя воспользовался Бисмарк.

В апреле 1856 года прусский посланник во Франкфурте-на-Майне отправил в Берлин так называемое «Большое послание» («Обзор современного политического положения в свете истории»), в котором изложил свою точку зрения на сложившееся международное положение и внешнюю политику Пруссии. Он призывал встать на позиции здорового прагматизма, проявлять гибкость и поддерживать хорошие отношения с Францией, не связывать себя какими-либо прочными союзами и держать открытыми все пути. Основным противником для него являлась Австрия: «Венская политика делает Германию слишком маленькой для нас двоих; пока не достигнуто честное соглашение по поводу сферы влияния каждого из нас, мы обрабатываем один и тот же спорный участок, и Австрия остается единственным государством, которому мы можем проиграть и у которого можем выиграть в долгосрочной перспективе […]. У нас огромное число конфликтующих интересов, от которых ни одна сторона не может отказаться, не отрекшись одновременно от той миссии, которую считает своей […]. Я ни в коем случае не хочу сделать из этих утверждений вывод, что мы должны ориентировать всю свою политику на то, чтобы вызвать решительное столкновение с австрийцами при наилучших для нас условиях. Я лишь хочу высказать свою убежденность в том, что в не слишком отдаленной перспективе мы вынуждены будем воевать с Австрией за свое существование, и не в нашей власти избежать этого, поскольку развитие событий в Германии не оставляет иного выхода»[217].

Благоприятного приема в Берлине этот документ не встретил. Лидеров камарильи особенно возмущал тот факт, что Бисмарк предлагал сотрудничать с Францией, которая в их глазах была воплощением революционного зла. Императорский трон в Париже на тот момент занимал Наполеон III, племянник великого императора, пришедший к власти благодаря революции 1848–1849 годов. Для Бисмарка это совершенно не являлось препятствием. В августе 1855 года он впервые посетил французскую столицу, избрав в качестве повода проходившую там Всемирную выставку. Здесь он встретился с императором, к личности и политике которого проявлял живой интерес. Как писал Бисмарк в своих мемуарах, Наполеон III долго беседовал с ним и «в общих словах продемонстрировал свое желание и намерение в отношении франко-прусского сближения. Он говорил о том, что наши соседние государства в силу своей культуры и своих учреждений стоят во главе цивилизации и потому должны сотрудничать»[218]. При этом император, в отличие от австрийцев и англичан, не требовал от Пруссии немедленно выступить против России. Это легко объяснить: на тот момент Наполеон III уже лелеял мысль о послевоенном сближении с Петербургом и совершенно не был заинтересован в разрастании конфликта.

Интерес Бисмарка к «городу грехов» вызвал гневные упреки со стороны Герлаха, и Бисмарку пришлось оправдываться: «Вы упрекаете меня в том, что я побывал в Вавилоне, но Вы не можете требовать от любознательного дипломата политического целомудрия […]. На мой взгляд, я должен лично познакомиться с теми элементами, среди которых я должен вращаться, если мне представляется возможность для этого. Не бойтесь за мое политическое здоровье; в моей природе многое от утки, у которой вода стекает с перьев»[219]. Два года спустя, в апреле 1857 года, Бисмарк снова посетил Париж, использовав для этого первый же подвернувшийся повод. Он смог еще более тесно пообщаться с императором, говорившим с молодым дипломатом весьма любезно и откровенно. По всей видимости, Наполеон понимал, как к нему относятся при Берлинском дворе, и стремился через Бисмарка повлиять на позицию Пруссии. Своему собеседнику он заявил, что собирается в обозримом будущем воевать с Австрией и хотел бы рассчитывать на прусскую поддержку. Тот, в свою очередь, ответил, что является, вероятно, единственным прусским дипломатом, который не станет использовать эту информацию во вред Наполеону.

Интонации Бисмарка в письмах Герлаху становились все более жесткими. В мае 1857 года он написал серию посланий, в которых уже открыто заявлял о несогласии со своим бывшим ментором: «Ваши взгляды на внешнюю политику заслуживают упрека в игнорировании реальности, — писал Бисмарк. — Мы можем вести политику лишь с учетом той Франции, которая есть в наличии, но не исключать ее из комбинаций. […] По-моему, подчинять интересы Отечества чувству любви или ненависти к чужаку не имеет права даже король, хотя в этом он несет ответственность перед Богом, а не передо мной»[220]. «Я определяю свое отношение к иностранным правительствам, основываясь не на стагнирующей антипатии, а на их пользе или вреде для Пруссии», — продолжал прусский посланник. Главным противником монархии Гогенцоллернов в Европе является не Франция, а Австрия: «Я хочу спросить Вас, есть ли в Европе кабинет, который имеет в большей степени естественную и врожденную заинтересованность в том, чтобы Пруссия не стала сильнее, а ее влияние в Германии упало; кабинет, который преследует эту цель более активно и умело?» Прусскую внешнюю политику Бисмарк упрекал в отсутствии внятной стратегии и четкого понимания собственных интересов: «Можете ли Вы назвать мне цель, которую ставит перед собой наша политика, или хотя бы план на несколько месяцев вперед? Знает ли кто-нибудь, чего он хочет? Знает ли это кто-нибудь в Берлине и верите ли Вы в то, что у руководителей других больших государств также отсутствуют позитивные цели и идеи? Мы — самые добродушные, безопасные политики, и все же в нас никто не верит, нас считают ненадежными товарищами и неопасными противниками»[221]. Это ставит страну в крайне опасное положение: «Пассивную безыдейность, которая счастлива тому, что ее оставляют в покое, мы не можем позволить себе в центре Европы. […] Мы станем наковальней, если не сделаем ничего ради того, чтобы стать молотом»[222].

Эта переписка, по всей видимости, окончательно убедила лидеров камарильи, что их протеже вышел из-под контроля. Беспринципный авантюризм, предательство общенемецких интересов, карьеризм — вот далеко не полный перечень грехов, в которых упрекали прусского посланника. «Бисмарк постоянно использует и злоупотребляет своими соратниками, — писал в эти дни один из видных консервативных деятелей граф Альберт фон Пурталес. — Они для него почтовые лошади, на которых он едет до следующей станции»[223]. Упрек, который трудно признать совершенно необоснованным: отношение Бисмарка к своим сподвижникам как к инструментам для достижения целей отмечали впоследствии многие.

А во Франкфурте-на-Майне прусский посланник продолжал гнуть свою линию. Его оппонентом весной 1855 года стал граф Иоганн Бернгард фон Рехберг унд Ротенлёвен[224], шваб по происхождению. Маленький человек в очках и с аккуратной прической, Рехберг был профессиональным дипломатом, отличавшимся, однако, достаточно бурным темпераментом. Уже вскоре после своего прибытия он вызвал Бисмарка на дуэль. Хотя последняя по инициативе австрийского посланника и не состоялась, отношения остались весьма напряженными. Прусский посланник продолжал свои «чудачества», раздражая австрийцев и выставляя на посмешище Германский союз. К примеру, когда Рехберг решил отправить на заслуженный отдых двух пожилых чиновников, Бисмарк употребил массу усилий для того, чтобы доказать, что оба они большую часть жизни находились на австрийской службе, а значит, пенсию им должна платить именно Австрия. В июне 1857 года дело дошло до прямого ультиматума: прусский посланник, не имея на то никаких полномочий из Берлина, заявил своему австрийскому коллеге, что если тот и дальше будет проводить антипрусскую линию в Бундестаге, то это приведет к конфронтации. В частности, заявлял Бисмарк, в случае войны Пруссия не придет на помощь монархии Габсбургов. Чтобы усилить моральное давление на Рехберга, он часто показывался на людях с послами Франции, России и Сардинии, у каждой из которых были свои счеты к Австрии.

Самодеятельность прусского посланника не могла не вызвать новую волну недовольства в Берлине. Получив из Вены официальную жалобу на действия Бисмарка, Мантейфель заявил: «Я готов подписаться под всем, что граф Буоль пишет в этом письме. Возня во Франкфурте жалка и отвратительна»[225]. Сам дипломат, чувствуя сгущающиеся над его головой тучи, писал в декабре 1857 года Герлаху: «В первые годы моего пребывания здесь я был любимцем, сияние королевского расположения ко мне отражалось от лиц придворных. Все изменилось; то ли король понял, что я такой же обычный человек, как и все остальные, то ли услышал обо мне плохое, возможно, правду, потому что на каждом можно найти пятна. Короче говоря, Его Величество реже имеет потребность видеть меня, придворные дамы улыбаются мне прохладнее, господа пожимают мне руку более вяло, мнение о моей пригодности изменилось в худшую сторону […]. Я не испытываю потребности нравиться многим людям, я не страдаю современной болезнью, стремлением к признанию, а расположение двора и людей, с которыми я общаюсь, я изучаю скорее с точки зрения антропологической науки, нежели личных эмоций. Такое хладнокровие не умножает число моих друзей»[226].

Однако расположение короля к тому моменту уже мало что значило. Осенью 1857 года у Фридриха Вильгельма IV стали очевидны признаки помрачения рассудка. Как всегда бывает в таких случаях, прусская столица утопала в интригах. По словам современного историка, «весь политический Берлин напоминал термитник, в боковых ходах которого ориентировались лишь посвященные, где все кишело шпиками и шпионами, а агенты Мантейфеля, например, вскрывали конверты с депешами, курсировавшими между королем и министрами. Это была запутанная игра в передних и на черных лестницах»[227]. Имя Бисмарка нередко звучало в кабинетах и гостиных, и число противников дипломата росло даже без его непосредственного участия. «Наше будущее снова весьма неопределенное во всех отношениях», — писала Иоганна под Рождество 1857 года[228].

Заместителем короля, а год спустя регентом стал его младший брат, принц Вильгельм Прусский. Он открыто заявлял о своей готовности учитывать требования времени, и начало его правления связывалось многими с надеждами на перемены. Действительно, Вильгельм на первых порах оправдывал ожидания. Осенью 1858 года он провозгласил «Новую эру» и сформировал весьма либеральный кабинет министров во главе с дальним родственником короля князем Карлом Антоном фон Гогенцоллерном-Зигмарингеном, выступивший 8 ноября с программой масштабных реформ. В их число входили отмена ряда сословных привилегий, ограничение влияния церкви, расширение свободы прессы и образования. Во внешней политике акцент делался на «моральных завоеваниях» в Германии — Пруссия должна была в первую очередь создать себе имидж современного и прогрессивного государства, который привлекал бы к ней немецкую общественность.

Перемены не радовали Бисмарка. Вместе с Вильгельмом к власти пришли его противники — «партия Еженедельника». Как бы сложно ни складывались отношения с Герлахами, в глазах остальных Бисмарк все же был их сподвижником, человеком камарильи. Сам он был весьма негативно настроен к новому правительству. Особенно резкую реакцию вызвало назначение на пост министра иностранных дел барона Александра фон Шлейница[229], любимца принцессы Аугусты, которого Бисмарк называл «гаремным министром». В запальчивости он писал сестре: «Если меня отправят в отставку, к радости охотников за должностями, я уеду под защиту пушек Шёнхаузена и полюбуюсь на то, как они будут управлять Пруссией, опираясь на левое большинство […]. Надеюсь, что почувствую себя на десять лет моложе, оказавшись на тех же позициях, что и в 1848/49 годах»[230].

В реальности Бисмарк вовсе не собирался сдаваться без боя. Наладить контакты с Вильгельмом он старался еще в первой половине 1850-х годов. В сентябре 1853 года он писал принцу, предостерегая его от излишнего увлечения либеральными взглядами: «Пруссия стала великой не благодаря либерализму и свободомыслию, а усилиями череды могучих, решительных и мудрых правителей […]. Эту систему мы должны сохранить и в дальнейшем, если хотим укрепить монархию. Парламентский либерализм может быть временным средством для достижения цели, но он не целью нашей политики»[231]. В этом же послании он выступал с традиционной позиции защитника сословных прав и свобод против государственной бюрократии и парламентаризма.

Весной 1858 года Бисмарк предпринял еще одну попытку, направив Вильгельму обширный — около сотни страниц — меморандум по вопросам внешней политики, озаглавленный «Некоторые замечания о положении Пруссии в Германском союзе». Здесь он развивал идею о необходимости проведения Берлином самостоятельной линии, ориентированной на защиту собственных интересов. Помимо традиционных инвектив против Австрии и структур Германского союза, сковывающих свободу действий Пруссии, Бисмарк обращался и к перспективам «моральных завоеваний». «Нет ничего более немецкого, чем развитие правильно понятых прусских интересов, — писал он. — Пруссия получит полную свободу для выполнения своей миссии в Германии только в том случае, если перестанет придавать большое значение симпатиям правительств малых государств»[232]. Вместо этого Бисмарк предлагал обратить внимание на национальное движение, которое возможно будет естественным союзником прусской монархии: «Пруссия может без всякого риска предоставить своему парламенту и прессе больше пространства для действий, в том числе в решении чисто политических вопросов. […] Королевская власть покоится в Пруссии на столь надежных основах, что правительство может, не подвергая себя опасности, активизировать работу парламента и тем самым получить очень действенный инструмент влияния на ситуацию в Германии»[233]. Помимо всего прочего, активная и целеустремленная внешняя политика будет способствовать решению внутренних проблем — «Пруссак в обмен на рост своего самосознания легко забудет о том, что его беспокоит во внутренних делах»[234]. По сути своей это был революционный план, предлагавший прусской монархии вступить в союз с прежним противником во имя укрепления своих позиций в Германии и Европе. Несомненно, Бисмарк учитывал при этом взгляды самого Вильгельма, однако столь же несомненно, что его рекомендации носили вполне искренний характер и давались всерьез.

Однако принц оставил текст без внимания, а при дворе его иронично назвали «Маленькой книгой господина Бисмарка» и сочли попыткой карьериста выслужиться перед новым господином. Уже в январе 1859 года оказавшийся практически в изоляции дипломат узнал, что его отзыв из Франкфурта является решенным делом. «Моральные завоевания» требовали новых лиц на ключевых постах германской политики.

Все эти бури практически не затрагивали семейный очаг прусского посланника. Мотли, вновь приехавший во Франкфурт весной 1858 года, писал жене: чета Бисмарков «совершенно не изменилась, такие же искренние, сердечные и любящие, как всегда. У их нового дома большой сад […] с прекрасным видом на окрестный ландшафт и горы Таунуса»[235]. Во второй половине дня супруги любили кататься верхом по окрестностям Франкфурта — «по неописуемо чудесному лесу или не менее прекрасным горам, и так каждый день», как писала Иоганна[236]. Кузина прусского посланника, встретившая его с семейством на городской прогулке, описывала свои впечатления: «Высокий господин в не особенно элегантном сером пальто и большой шляпе с полями; с одной стороны от него высокая дама плотного телосложения с черными волосами и не слишком гармоничной одежде; с другой стороны блондинка, нежная и изящная, элегантная до последней булавки»[237]. Элегантной блондинкой, естественно, была Мальвина. Много внимания он уделял детям — любил их, но при этом не баловал.

Гости по-прежнему часто бывали в доме Бисмарков и находили там радушный прием. От повседневных забот помогала отвлечься и музыка; как уже говорилось выше, Иоганна хорошо играла на фортепьяно, хотя во второй половине 1850-х годов хлопоты с детьми и по хозяйству мешали ей часто садиться за инструмент и тем более осваивать новые композиции. Ставший к тому времени другом семьи Роберт фон Койделл[238], который сам был достаточно одаренным исполнителем, в своих воспоминаниях подробно рассказывает о музыкальных пристрастиях Бисмарка. Будущий канцлер никогда не ходил на концерты; по его словам, необходимость платить за музыку отравляла бы ему все удовольствие; в музыке, как и в любви, не должно быть места деньгам[239]. Моцарт не произвел на него большого впечатления; он предпочитал Бетховена, говоря, что эта музыка лучше подходит для его нервов[240]. Франц Шуберт, Феликс Мендельсон и Фридерик Шопен также пользовались его благосклонностью.

К концу 1850-х годов Бисмарк заметно располнел, хотя его еще нельзя было назвать тучным. Некогда густые волосы на его голове поредели. Он страдал от близорукости и вынужден был пользоваться очками, хотя и не любил этого демонстрировать; далеко не случайно очки не присутствуют практически ни на одном из его портретов. Здоровье прусского посланника начало ощутимо портиться: в 1850-х годах он нередко страдал от различных болезней. Появились и хронические проблемы со сном[241].

Годы, проведенные во Франкфурте, стали весьма важным этапом в жизни будущего «железного канцлера». В период революции он сделал первые шаги, выступив дебютантом, который при не слишком благоприятных условиях мог исчезнуть с политической арены столь же быстро, как появился на ней. Должность прусского посланника при Бундестаге, которую он занимал в течение достаточно приличного по тем временам срока, превратила его не только в опытного и искушенного дипломата, но и в государственного служащего высокого ранга. Теперь с Бисмарком можно было не соглашаться, но игнорировать его было уже затруднительно, у него были политические друзья, но уже не менторы и не наставники. За восемь лет Бисмарк получил огромный опыт дипломатического искусства, который существенно помог ему в дальнейшем, он установил контакты с представителями политических элит других великих держав. «Годы учения» закончились. Теперь он был известен не только в Пруссии, но и в европейских столицах. Вместе с ростом мастерства эволюционировали и его взгляды, Изначально ориентированный на защиту прусских интересов, он тем не менее во время своего назначения считал возможным компромисс с Австрией. К концу 1850-х годов Бисмарк все чаще склонялся к мысли, что австро-прусское столкновение неизбежно. Изменились и воззрения Бисмарка на либеральное и национальное движение — в тогдашней Германии эти понятия были во многом идентичны. Если раньше это движение и его представители являлись для него врагами, опасными бунтарями, с которыми можно только бороться, то теперь он стал считать возможным заключать с ними тактические союзы ради блага прусского государства.

Любопытно, что некоторые биографы Бисмарка видят в его дипломатическом опыте и отрицательные моменты: дескать, погрузившись в мир высокой политики, будущий канцлер так и не познакомился с экономическими и социальными вопросами[242]. Согласиться с этим сложно; мало кто из государственных деятелей мог похвастаться тем, что его долго, целенаправленно и всесторонне готовили к занятию высших должностей. Бисмарк действительно в течение всей своей жизни считал внешнюю политику важнее и интереснее внутренней, предпочитал дипломатическую игру с ее рисками, обилием вызовов и вариантов действий спокойному и планомерному государственному строительству. Однако идея о приоритете внешней политики была практически общепринятой в Европе того времени. Что же касается экономических сюжетов, то во Франкфурте Бисмарк нередко соприкасался и с этой сферой, причем в самых разных ее ипостасях: от переговоров по таможенным вопросам до общения с банкирами по личным финансовым делам. Именно в это время у него появился более или менее значимый денежный капитал. Менялись и его взгляды: если в эпоху революции Бисмарк считал современную промышленность едва ли не болезнетворным наростом, то в 1850-е годы он начал уделять должное внимание новым тенденциям в экономике, развитию индустрии и банковского сектора. Став впоследствии главой правительства, он также демонстрировал достаточно адекватное понимание экономических факторов в жизни страны.

Именно в 1850-е годы складывался стиль Бисмарка как политика. Его можно четко проследить по документам, которые будущий рейхсканцлер отправлял из Франкфурта в Берлин. Суть его заключалась в отказе от любых умозрительных теорий в пользу чисто прагматических соображений, не учитывающих ничего иного, кроме реально существующих интересов и расклада сил. Политику он воспринимал как игру на шахматной доске, где есть игроки и фигуры, — об этом свидетельствует множество его высказываний, относящихся к самым разным проблемам. Он тщательно просчитывал варианты, изобретал альтернативы, оценивал расстановку сил, а главное, понимал необходимость наличия четкой стратегии, в отсутствии которой он как раз упрекал прусскую политику. Бисмарк умел учитывать различные факторы — экономические, военные, конфессиональные, особенности принятия политических решений и общественное мнение — и мастерски использовать их в своих комбинациях. Это была политика соблюдения постоянного баланса между различными силами и интересами, которую Бисмарк рекомендовал для Пруссии на международной арене и придерживался сам на прусской политической сцене. Удастся ли ему получить в свои руки достаточно полномочий, чтобы самостоятельно проводить эту политику? В 1859 году этот вопрос оставался открытым.

Глава 6

ХОЛОДНАЯ ПОРА

Просто отправить Бисмарка в отставку было невозможно. И не только потому, что он к тому моменту уже обладал определенным авторитетом и влиянием. В первую очередь дело было в неписаных правилах, регулировавших работу прусской государственной службы. В рамках этих правил отставка чиновника, находящегося в самом расцвете сил, или даже назначение его на очевидно менее значимый пост рассматривались как наказание, для которого должны иметься веские основания. Поскольку никаких серьезных провинностей за Бисмарком не числилось, поводов наказывать его у принца-регента Вильгельма тоже не было, а нарушать неписаные правила считалось недопустимым даже для монарха. Поэтому амбициозному дипломату следовало подыскать какой-либо важный пост, назначение на который формально нельзя было бы назвать понижением, но удаляло его от центра принятия решений. Таким постом стала должность посланника в Петербурге. Бисмарк подходил для нее идеально: известный консерватор и монархист (что высоко ценилось при Российском дворе), к тому же явный недоброжелатель Австрии (что на берегах Невы после Крымской войны тоже стало считаться добродетелью). Кто смог бы лучше него справиться с укреплением традиционной русско-прусской дружбы? Неудивительно, что слухи о назначении Бисмарка в Петербург ходили уже несколько лет.

Среди многочисленных мифов, возникших вокруг темы «Бисмарк и Россия», есть и такой, что это назначение являлось чуть ли не повышением. Однако сам посланник придерживался совершенно иного мнения. Узнав в январе 1859 года о предстоящем переводе в столицу Российской империи, он был глубоко возмущен и раздосадован; отзвуки этой досады хорошо видны в его мемуарах. В беседе с Вильгельмом он постарался отговорить регента от принятого решения[243]. В частных посланиях Бисмарк и вовсе не стеснялся в выражениях. Густаву фон Альвенслебену[244] он писал, что у него «желчная лихорадка по поводу Петербурга»[245]. А в письме сестре он охарактеризовал свое положение как «выставлен на Неву»[246] (непереводимая игра слов: kaltstellen в немецком языке означает и «устранить, отправить в отставку», и «выставить на холод»). Досаду Бисмарка можно понять: его убирали с того участка «дипломатического фронта», который он считал наиболее важным как для Пруссии, так и лично для себя. Тем не менее в данном случае мы не должны трактовать мотивы принца-регента слишком прямолинейно и видеть здесь простое стремление отправить неугодного дипломата как можно дальше. Вильгельм назначал Бисмарка на пост, для которого тот, по его мнению, подходит лучше всего, и не кривил душой, говоря, что отношения с Россией очень важны для Берлина. И действительно, три года, проведенные в Петербурге, стали важным этапом в процессе становления Бисмарка как политика европейского масштаба.

Перед отъездом в Россию новый посланник не терял времени даром. Свое пребывание в столице Пруссии он использовал для встреч и бесед с самыми разными людьми. Бисмарк совершенно не собирался отказываться от попыток активно влиять на германскую политику своей страны. Поэтому среди его собеседников оказался Ганс Виктор фон Унру[247] — один из самых видных деятелей немецкого либерального и национального движения того времени. По воспоминаниям самого Унру, Бисмарк начал разговор с того, что эффектным жестом отшвырнул свежий номер «Крестовой газеты», заявив, что это издание лишено даже капли прусского патриотизма. Далее он долго говорил о враждебной политике, которую по отношению к Берлину проводит Вена, и о проавстрийских симпатиях правителей малых германских государств. «По его твердому убеждению, Пруссия полностью изолирована. У нее есть лишь один союзник, если она сможет привлечь его на свою сторону. Я с интересом спросил, какого союзника имеет в виду Бисмарк. Он ответил: «Немецкий народ!» Видимо, у меня было ошарашенное выражение лица, поскольку Бисмарк рассмеялся. Я объяснил ему, что меня изумила не мысль сама по себе, а то, что я слышу ее из его уст. «Ну, что Вы думаете, — возразил Бисмарк, — я все тот же юнкер, что и десять лет назад, когда мы познакомились в парламенте, но я должен был бы не иметь ни глаз, ни рассудка, если бы не осознавал реального положения дел»[248]. В ответ Унру заверил своего собеседника, что в таком случае с удовольствием видел бы его прусским министром. Так закладывался фундамент будущего альянса между Бисмарком и немецким национальным движением — альянса, основанного на совпадении тактических целей сторон. Однако прорастут ли семена, брошенные в политическую почву в тот мартовский день 1859 года, было пока неизвестно.

Спустя несколько дней после беседы с Унру Бисмарк отбыл в Петербург. Прямое железнодорожное сообщение между двумя столицами тогда еще отсутствовало. Поездом удалось добраться только до Кёнигсберга, а путь оттуда до Пскова, где начиналась линия российской железной дороги, пришлось проделать на санях. Путешествие оказалось достаточно утомительным, тем более что и русский климат показал себя с самой суровой стороны. 29 марта Бисмарк прибыл в столицу Российской империи и разместился в гостинице Демидова на Невском проспекте.

Еще один устойчивый миф, касающийся этих событий, заключается в том, что Бисмарк якобы стал узнавать Россию «с чистого листа». Он полностью не соответствует действительности. Более того, к моменту прибытия в Петербург у нового посланника было уже достаточно сформировавшееся представление о стране, в которую его назначили. На его формирование оказали влияние несколько источников. Во-первых, Бисмарк уже пересекал российскую границу: в 1857 году он предпринял большое путешествие по берегам Балтики с целью поохотиться на разную дичь. Помимо Швеции, он заехал в Курляндию к своим тамошним знакомым. Конечно, балтийские провинции являлись не самой типичной частью России, но определенный опыт был все же получен. Вторым источником стало общение с российскими подданными, в первую очередь представителями остзейского дворянства, составлявшими значительную часть военной и административной элиты Российской империи. Речь идет не только об уже упоминавшемся графе Александре фон Кейзерлинге, но и о многих других российских немцах, с которыми Бисмарк встречался во время их поездок в германские государства. Кроме того, прусский посланник во Франкфурте неоднократно активно взаимодействовал с российскими дипломатами (и составил о них, а в особенности о князе Александре Горчакове, весьма нелестное мнение[249]). Наконец, не стоит забывать и о том, что Бисмарк прочел много книг по истории и политике европейских стран и народов. В результате в Петербург 44-летний дипломат прибыл с уже сложившимся образом России, который затем существенно дополнялся и уточнялся, но принципиально не менялся. Забегая немного вперед, нужно сказать, что в общем и целом этот образ соответствовал стереотипным представлениям об империи Романовых, существовавшим в Западной Европе в середине XIX века.

На третий день пребывания нового посланника в российской столице, 1 апреля 1859 года, его принял император. Аудиенция продолжалась необычайно долго — целых два часа. Александр II симпатизировал Пруссии, к тому же его мать — еще здравствовавшая на тот момент вдовствующая императрица Александра Федоровна — приходилась родной сестрой королю Фридриху Вильгельму IV и принцу-регенту Вильгельму. Однако «пруссофилию» российского императора не стоит и преувеличивать; его знаки внимания в адрес прусского посланника были продиктованы в первую очередь политическими соображениями. После поражения в Крымской войне российское руководство искало пути выхода из международной изоляции. Первым из них являлось сотрудничество с Францией, и в конце 1850-х годов в отношениях Петербурга и Парижа действительно наступил медовый месяц. Однако сближение имело свои пределы, поскольку Наполеон III явно не был готов пересмотреть унизительные для России статьи Парижского мира. Вторым путем стало сближение с Пруссией — единственной великой державой, которая заняла во время Крымской войны более или менее дружественную по отношению к России позицию. В Петербурге имелись сторонники как первого, так и второго варианта. Объединяла их обида на Австрию, с точки зрения российских политиков отплатившую черной неблагодарностью за спасение Габсбургов во время Венгерской революции 1848–1849 годов. Именно поэтому Бисмарк встретил в Петербурге радушный прием. «Общество приятно и хорошо воспитано, — писал он брату 8 мая, — и после франкфуртской грызни это настоящий отдых, иметь дела по службе с приятными людьми»[250]. Прусский посланник стал непременным участником придворной жизни, часто удостаивался аудиенции у императора и вдовствующей императрицы, ставшей его настоящей покровительницей. Описывая в одном из донесений парад в Петербурге, Бисмарк подчеркивал: «Император во время всей церемонии держал меня подле себя и называл мне по-немецки каждую воинскую часть — небывалая милость для лейтенанта. […] Его Величество сказал мне самые лестные слова относительно наших войск и учреждений и обратил мое внимание на то, что они переняли у нас»[251]. В своих посланиях в Берлин Бисмарк, естественно, несколько преувеличивал то внимание, которое ему оказывалось в России, однако в наличии особого отношения к нему сомневаться не приходится.

Большое значение для прусского дипломата имело взаимодействие с руководителем российской внешней политики князем Горчаковым. Последний считался франкофилом, и именно поэтому Бисмарку было важно установить с ним доверительные отношения. Впоследствии возникнет легенда о том, что старший и более опытный российский министр стал «учителем» прусского дипломата, а тот — его «учеником». В действительности Горчаков был весьма тщеславен и с удовольствием играл роль наставника; Бисмарк, прекрасно знавший эту слабость своего визави, охотно подыгрывал ему. «Раскусить хитрому Бисмарку совсем не хитрого Горчакова ровно ничего не стоило, — писал в своих воспоминаниях в ту пору чиновник особых поручений Министерства внутренних дел князь Владимир Мещерский. — Он понял, что главная нравственная струна Горчакова, на которой можно разыгрывать какие угодно мотивы, — это самолюбование; и вот, виртуозно играя на этой струне, Бисмарк уверил Горчакова в том, что умнее и сильнее нет дипломата в Европе»[252]. Научился ли прусский посланник чему-либо в ходе их бесед, сказать сложно, однако несомненно, что он гораздо лучше узнал российскую внешнюю политику. Обе стороны вели свою игру, о какой-либо личной симпатии речь не шла. Тем не менее они встречались чуть ли не ежедневно, предметом их бесед становились как текущие дела, так и общие тенденции международных отношений в Европе. «Мы планировали и обсуждали, как будто собирались жить вечно», — иронично писал Бисмарк жене[253].

Бисмарк достаточно быстро разобрался в петербургской дипломатической кухне и вскоре начал отправлять в Берлин подробные отчеты, демонстрирующие хорошее знание российских реалий. Весной 1859 года вся Европа была поглощена Итальянским кризисом: Сардинское королевство при поддержке Франции выступило против Австрии. На кону стояли австрийские владения и влияние в Северной Италии, а в конечном счете вопрос объединения итальянских государств. В конце апреля 1859 года началась война. Россия и Пруссия, как великие европейские державы, не могли остаться в стороне. В Петербурге однозначно господствовала антиавстрийская позиция. Сложнее обстояло дело в Берлине, где многие в правящих кругах по-прежнему считали Францию главным противником, а Австрию — «братской страной», которую необходимо поддержать. Сторонникам вступления в войну на стороне монархии Габсбургов противостояли поборники прусского нейтралитета, утверждавшие, что Пруссия не должна портить отношения с Парижем и Петербургом ради чуждых ей интересов. Принц-регент колебался.

Хотя Бисмарк и находился далеко от Берлина, молчать он не мог. Свои донесения с сообщениями о позиции российского руководства он использовал для того, чтобы изложить свою точку зрения на происходящее. Суть ее снова сводилась к тому, что необходимо использовать кризис для срочного изменения сложившегося баланса сил в пользу Пруссии. Австрия, являющаяся главным противником в германском вопросе, занята войной в Италии и нуждается в прусской помощи. «Мы не можем допустить, чтобы Австрия триумфально выполнила задачу, которую она поставила себе в текущей войне, — писал Бисмарк в донесении барону фон Шлейницу в начале мая. — Мы должны избегать участия в войне, если не сможем или не захотим использовать его для выгодного нам изменения нашего положения в Германском союзе; мы заинтересованы в том, чтобы не допустить ни победы Австрии над Францией, ни захвата Францией части немецкой территории»[254]. Более откровенно прусский дипломат высказывался в письме адъютанту регента Густаву фон Альвенслебену: «Двинуть все наши армии на юг, прихватив в ранцах пограничные столбы и вновь вкопав их в землю на берегах Боденского озера или там, где заканчивается доминирование протестантской веры. Есть ли другое европейское государство, между плохо пригнанными друг к другу составными частями которого проживают […] 14 миллионов человек, которые хотят только стать его подданными? Все эти люди спустя 24 часа после того, как окажутся в нашей власти, будут сражаться за нас лучше, чем за своих прежних господ, особенно если принц-регент доставит им удовольствие и переименует королевство Пруссию в королевство Германию. Нам не надо будет производить никаких перестановок, никого сгонять со своей земли, только ввести другое федеративное устройство, по которому таможня и армия будут в руках прусского председателя». Если же это будет сочтено слишком смелым и рискованным, то нужно по крайней мере «использовать благоприятный момент, чтобы освободиться или видоизменить нынешнее устройство Германского союза, которое не обеспечивает нам ни достойного положения, ни соответствующих нашему вкладу и нашей мощи прав»[255].

Вопрос о том, насколько реалистичными были эти рекомендации, остается открытым. Во всяком случае, попытка их осуществления была бы сопряжена с очень серьезным риском остаться в изоляции. Высказывается предположение, что Бисмарк вел тонкую игру, предлагая смелые альтернативы исключительно для того, чтобы дискредитировать оппонентов и проложить себе дорогу к ответственным постам[256]. Как бы то ни было, но большого впечатления в Берлине его призывы не произвели; сторонники антифранцузской линии одерживали верх, Пруссия провела мобилизацию. Азатем и «окно возможностей» стремительно захлопнулось. В июне австрийская армия потерпела одно за другим два поражения — при Мадженте и Сольферино; и хотя до настоящего разгрома дело не дошло, Франц Иосиф решил не рисковать и завершить кампанию, зафиксировав убытки. В начале июля война закончилась Виллафранкским перемирием, за ним последовал предварительный мирный договор, по которому Австрия отказалась от Ломбардии.

Итальянская война наглядно продемонстрировала, насколько серьезные перемены произошли в системе международных отношений в Европе. Еще несколько лет назад масштабные изменения статус-кво, произведенные одной великой державой за счет другой при невмешательстве остальных, были немыслимы. Теперь механизм «Европейского концерта», направленный на поддержание мира и стабильности, попросту не сработал. Это открывало «окно возможностей» для дальнейших перемен, и прусский посланник в Петербурге выступал за то, чтобы воспользоваться шансом.

Пока что это принесло ему только нападки со стороны политических оппонентов. В конце июня барон фон Шлейниц официально направил ему пожелание «во внеслужебных разговорах и отношениях по возможности оставаться на позициях своего правительства»[257] — то есть, попросту говоря, не критиковать действующее министерство. Многие при дворе считали его беспринципным политическим авантюристом, готовым подвергнуть страну опасности ради собственной карьеры. Сам Бисмарк весьма болезненно реагировал на происходившее в Пруссии. Иоганне он писал: «Наша политика приводит меня в дурное настроение; мы остаемся челноком, который бесцельно носится по собственным волнам под порывами чужих ветров; и это грубые и дурно пахнущие ветра. Как все же редки самостоятельные люди в столь примечательной нации, как наша»[258].

На фоне этих переживаний резко ухудшилось состояние здоровья прусского посланника. После сорока лет его организм в принципе тяжело реагировал на стресс, и многие последующие болезни Бисмарка носили в значительной степени психосоматический характер. На плохое самочувствие он жаловался еще в начале года, узнав о своем назначении в Россию. В июне он еще съездил в Москву, которая произвела на него большое впечатление, но затем сильно простыл в сравнительно холодном и сыром петербургском климате и некоторое время страдал от ревматических болей. Кроме того, напомнила о себе рана на ноге, полученная в 1857 году на охоте в Швеции в результате падения со скалы и с тех пор толком не залеченная. «Болезнь, ревматически-гастро-нервозная, — писал Бисмарк сестре в ироническом тоне в конце июня, — поселилась в районе печени, и врачи боролись с ней кровососными банками и шпанскими мушками и горчицей по всему телу, однако в итоге мне удалось, после того как я уже наполовину переселился в иной мир, убедить медиков, что мои нервы были ослаблены непрерывной напряженной деятельностью и раздражением в течение восьми лет, и дальнейшие кровопускания попросту сделают меня слабоумным. Но моя крепкая натура быстро справилась, особенно с тех пор как мне в умеренных дозах прописали игристое вино»[259]. О российских врачах, как и о многих других специалистах, Бисмарк был весьма невысокого мнения. С ногой получилось еще хуже. Приложив рекомендованный немецким доктором пластырь к больному месту, он вскоре почувствовал сильную боль. Прибывший медик попытался осуществить хирургическое вмешательство, которое окончилось тем, что оказалась повреждена вена. Одно время Бисмарк даже подозревал, что стал жертвой коварства австрийцев, которые подкупили врача. Как оказалось впоследствии, медик был на самом деле сыном кондитера, который никогда не сдавал экзаменов и являлся по существу наглым самозванцем. В июле дипломат отправился на корабле в Берлин, чтобы продолжить лечение. Вопреки прогнозам российских медиков, которые предрекали ампутацию ноги, ему удалось поправиться, однако на это потребовалось около двух месяцев. Бисмарк провел их в основном на водах.

В сентябре посланник вернулся к активной политической деятельности — пока что на немецкой почве. Он встретился с принцем-регентом в Баден-Бадене и обсудил с ним политические вопросы. Вильгельм был неглупым человеком и считал необходимым выслушать точку зрения посланника в Петербурге, тем более что по некоторым вопросам придерживался схожих взглядов. Кроме того, продолжился диалог с Унру, который только что выступил в роли одного из основателей Немецкого национального союза — объединения либеральных политиков из разных германских государств, выступавших за национальное единство под эгидой Пруссии. Унру от имени национального движения выразил готовность сотрудничать с прусским государством, однако предупредил, что «мы ничего не будем делать в прусско-германских интересах, если прусское правительство бросит нас на произвол судьбы»[260]. Бисмарк довел эту точку зрения до сведения Шлейница. Однако министр иностранных дел, хотя и приветствовал доброжелательный настрой либералов, к самой идее сотрудничества с национальным движением отнесся настороженно. Каких-либо серьезных результатов в итоге достичь не удалось.

Поздней осенью 1859 года Бисмарк вновь отправился к месту службы, в Петербург. На пути в российскую столицу он вместе с семьей навестил в начале ноября своего друга Александра фон Белова[261] в его имении Хоэндорф. Здесь у Бисмарка оторвался тромб, закупоривший ранее поврежденную вену. К этому добавилось воспаление легких, которое, согласно мемуарам «железного канцлера», врачи считали смертельным[262]. На самом деле, боли были настолько сильными, что Бисмарк в какой-то момент воспринимал возможную смерть как желанное избавление от страданий. Однако могучий организм одержал победу, хотя она далась нелегко. Окончательное выздоровление произошло только весной 1860 года, причем лишь в марте семья смогла покинуть Хоэндорф. Иоганна тайно надеялась на то, что теперь ее муж больше не поедет в «омерзительный Петербург», выйдет в отставку и они наконец смогут зажить нормальной жизнью сельских помещиков[263]. Излишне говорить, что эти мечты были обречены остаться мечтами.

Тем не менее в Россию Бисмарк возвращаться не спешил. В апреле принц-регент вызвал его к себе вместе со Шлейницем и попросил обоих обосновать свои взгляды на внешнюю политику. Посланник заявлял, что необходимо сотрудничество с Россией и немецким национальным движением против Австрии, министр защищал взаимодействие с Австрией против французской угрозы. Выслушав обоих, принц-регент заявил, что в Министерстве иностранных дел все останется по-прежнему, чем весьма расстроил Бисмарка, метившего в кресло своего начальника. «Не хватало еще взять в министерство человека, который поставит все с ног на голову», — заявил позднее Вильгельм[264]. Бисмарку пришлось несолоно хлебавши возвращаться в Россию, на этот раз вместе с семьей.

Во время длительного отсутствия посланника дела вел 2-й секретарь посольства Курд фон Шлёцер[265]. Профессиональный дипломат, отличавшийся твердостью характера, далеко не сразу нашел общий язык со своим шефом, который был старше его на семь лет и привык руководить весьма авторитарно. В апреле 1859 года, вскоре после прибытия Бисмарка в российскую столицу, Шлёцер писал: «Мой новый шеф — человек, который действует безоглядно, […] человек силы, любящий театральные эффекты, который хочет производить впечатление, знаком со всем, хотя многого даже не видел, знает все, хотя очень многого не знает. Он привык только к молоденьким атташе во Франкфурте, которые при его появлении вставали навытяжку и дрожали»[266]. Действительно, Бисмарк все в большей степени вырабатывал свой личный стиль руководства, авторитарный, базирующийся на уверенности в собственной правоте и нетерпимый к чужой критике. Однако после первой фазы «притирки» друг к другу два дипломата нашли общий язык. Более того, Шлёцер стал доверенным лицом Бисмарка (которого в своих частных письмах называл «пашой»), оценившего способности и самостоятельность своего подчиненного и позволявшего ему спорить с собой, что, вообще говоря, терпел лишь от очень немногих людей. «Он — воплощенная политика. Все кипит в нем, стремится к деятельности. […] Замечательный человек, внешне полный противоречий», — характеризовал секретарь своего шефа в конце 1860 года[267].

В столице России прусский посол разместился во дворце графини Надежды Стенбок-Фермор на Английской набережной, окна которого выходили на Большую Неву. Дворец был сравнительно невелик, однако вполне вместителен. В любом случае, жалованье в 30 тысяч талеров не позволяло чего-то большего. Здесь Бисмарк провел последующие два года, занимаясь активной дипломатической деятельностью. Помимо всего прочего, прусское посольство должно было выполнять консульские функции — в Российской империи проживало около 40 тысяч прусских подданных. Это отнимало массу времени и сил, но позволяло Бисмарку достаточно близко познакомиться с положением дел в России, в том числе за пределами столицы.

«Наружность его не была привлекательна: высокого роста, плотный, широкоплечий, с красноватым лицом, большими рыжими усами и почти сплошною лысиной на голове, — описывал русский военный министр Дмитрий Милютин свои впечатления от знакомства с прусским посланником. — В своем разговоре и обращении он вовсе не был похож на чопорного дипломата; скорее можно было принять его за отставного военного. Говорил он просто, непринужденно, с видом человека откровенного, с примесью саркастического остроумия»[268].

Летом семейство Бисмарков часто гуляло на островах в устье Невки, зимой совершало выезды на санях и каталось на катке. Глава семьи в теплое время года купался прямо в Неве. Большое внимание он уделял обучению своих сыновей, для которых был нанят домашний учитель, и регулярно устраивал им экзамены. По воскресеньям семья посещала богослужения в лютеранской кирхе Святого Михаила на Васильевском острове. Вечера семья обычно проводила дома, за чтением.

В обязательную программу входило большое количество светских визитов, что несколько угнетало Иоганну. Зато в самом посольстве редко устраивали масштабные мероприятия: Бисмарк был довольно ограничен в средствах. Он даже лично принимал участие в покупке дров и продуктов, чтобы не переплачивать; прусский посланник был твердо уверен, что все русские только и ждут повода, чтобы обмануть иностранцев[269]. В письмах на родину он жаловался на дороговизну[270]. Однако в основном хозяйство легло на плечи Иоганны. Тоскуя по родным краям, она выписывала из Померании картофель и овощи. Некоторые обычаи чужой страны шокировали ее. Бисмарк впоследствии рассказывал историю, как извозчик потребовал от него удвоить и без того щедрое вознаграждение за свои услуги. «Я схватил его за шиворот и дал пинка. Моя жена, которая еще не привыкла к здешним нравам, спросила меня испуганно, не сошел ли я с ума. Я успокоил ее, сказав, что такое обращение является в России нормой, а мой гнев объясняется целесообразностью»[271]. Судя по всему, в дальнейшем это стало для Бисмарка аксиомой: русские уважают только силу, хочешь добиться от них любезности — будь грубым.

Прусский посланник часто ездил на охоту, например, зимой ходил на медведя в районе Любани. Современный историк называет эти поездки «высшей точкой его охотничьей биографии»[272]. С одной из таких охот он вернулся с двумя маленькими медвежатами. Звери некоторое время жили в его особняке; однажды Бисмарк выпустил их на стол, за которым обедали прибывшие из Пруссии гости, объяснив, что таков русский обычай. Подросшие медвежата отправились в германские зоопарки[273].

Бисмарк всерьез взялся за изучение русского языка, наняв в качестве репетитора студента Владимира Алексеева. «Уроки продолжались в течение восьми месяцев, — вспоминал впоследствии преподаватель. — Бисмарк настолько освоился с языком, что мог уже свободно переводить с русского языка газеты, хотя говорил не бегло, с остановками, как бы ища подходящего слова, но говорил довольно правильно»[274]. Некоторые русские слова Бисмарк любил употреблять до конца жизни. Русским языком он восхищался и «удивлялся, что у такого народа, как русский, который во многих вещах еще отстает, есть столь прекрасный и богатый язык»[275].

Круг общения Бисмарка в Петербурге включал в себя в первую очередь местных немцев — как российских, так и прусских подданных. Один из первых исследователей петербургского периода жизни «железного канцлера», Борис Нольде, перечисляет помимо Кейзерлинга фон Бреверна, Грюнвальдов, Пиларов, Унгерн-Штернбергов[276]. Немецкая колония в Петербурге была важным посредником между прусским посланником и российским обществом. Это не могло не наложить отпечаток на восприятие Бисмарком окружающей реальности — он часто смотрел на Россию через призму взглядов и представлений «русских немцев».

Происходившие в России политические процессы приковывали внимание прусского посланника. Это было время глубокого кризиса, последовавшего за поражением в Крымской войне, эпоха подготовки масштабных преобразований, включая отмену крепостного права. Бисмарк одобрял подобный шаг в принципе, однако в то же время критиковал целый ряд аспектов проводимой Крестьянской реформы. В еще большей степени занимал его Польский вопрос, который представлял непосредственный интерес для Пруссии, некогда вместе с Россией участвовавшей в разделах Речи Посполитой и с тех пор владевшей рядом территорий со значительной долей польского населения. Бисмарк писал в Берлин о существовании при императорском дворе сильной оппозиционной партии, которая выступает за дарование полякам конституции, последующие преобразования в России и профранцузскую ориентацию во внешней политике[277]. Победу этой группировки он считал губительной для Императорской России и крайне вредной с точки зрения прусских интересов, поэтому стремился противодействовать ей, как только мог.

Фактически в течение всего времени своего пребывания в России Бисмарк вел одновременную игру на двух досках. С одной стороны, он использовал свои донесения министру иностранных дел и принцу-регенту о происходящем в России, чтобы повлиять на прусскую политику в желательном для него ключе. Так, он выступал за дружбу с Сардинским королевством, под эгидой которого в начале 1861 года произошло объединение Италии: «Я убежден в том, что если бы королевство Италия не появилось на карте, нам следовало бы его изобрести»[278]. При этом свои советы он порой маскировал под высказывания Александра II и князя Горчакова. С другой стороны, он использовал все имеющиеся в его руках дипломатические инструменты, чтобы оказать влияние на внутреннюю политику Петербурга, убедить российскую правящую элиту не идти иа уступки полякам и осторожнее подходить к процессу преобразований. Бисмарк во многом вел свою собственную политику, порой оказываясь в опасной близости от той черты, которая отделяет инициативу от самодеятельности.

Прогнозы будущего Российской империи были у прусского посланника довольно тревожными. Он писал в Берлин о «всеобщем убеждении, которое разделяют в том числе монарх и высшие правительственные круги: так, как сейчас, дальше в России продолжаться не может, необходимы обширные политические изменения. Однако не находится никого, кто смог бы воплотить это темное стремление к лучшему положению дел в форму четких и практичных предложений. Каждый ощущает, «что что-то должно произойти»; но поскольку никто не знает, что именно, трудно предположить, что удастся получить желаемый результат»[279]. По мнению Бисмарка, одной из главных причин подобного положения дел является низкое качество управленческого аппарата. «На мой взгляд, самой серьезной опасностью для российской державы является неизлечимый в долгосрочной перспективе вред от коррупции чиновников и офицеров; из него вытекает отсутствие любого правосудия и силы закона, что делает невозможным подъем общественного благосостояния и финансов», — докладывал он в Берлин осенью 1861 года[280].

В октябре 1860 года Бисмарк вместе с Александром П и его свитой отправился в Варшаву на встречу российского императора с прусским принцем-регентом и австрийским императором. Однако свидание трех монархов стало лишь бледной тенью былого союза «трех черных орлов». Никакие важные договоренности достигнуты не были; австророссийские отношения по-прежнему находились в районе точки замерзания. Не оправдались и надежды Бисмарка на получение министерского портфеля. «Мой паша в ужасном волнении. Пребывание в Берлине, тамошние беспомощность и путаница снова заставили кипеть его кровь. Похоже, он считает, что его час скоро придет, — писал Шлёцер в ноябре 1860 года. — Но подходит ли он Пруссии? Подходят ли ему пруссаки? В узком, ограниченном пространстве — этот вулканический темперамент!»[281]

Летом 1861 года Бисмарк отправился в отпуск в Померанию. В стране нарастал внутренний кризис, и кабинет министров в полном составе ушел в отставку. По указанию Вильгельма, ставшего в январе королем Пруссии, посланник приехал сначала в Берлин, а затем в Баден-Баден, где составил меморандум, посвященный решению германского вопроса. В нем он в основном повторил свои прежние тезисы, обращая внимание монарха на немецкий народ как потенциального союзника прусской монархии. Бисмарк писал, что в рамках нынешнего Германского союза изменить сложившееся положение — крайне невыгодное и для Пруссии, и для немецкого народа — невозможно, и делал революционное предложение: создать общегерманский парламент, при помощи которого Берлин мог бы преодолеть партикуляризм немецких династий. При этом он признавал, что вероятность создания подобного органа в настоящий момент невелика, и предлагал осуществлять плавную политическую интеграцию через структуры Немецкого таможенного союза. Однако Пруссия должна открыто предложить проект реформы Германского союза, чтобы приобрести моральное лидерство в Германии и опереться на национальное движение[282].

Еще более откровенно Бисмарк высказывался в своем письме своему давнему другу, а теперь военному министру Альбрехту фон Роону: «Из монарших домов от Ганновера до Неаполя ни один не поблагодарит нас за наши симпатии, и мы практикуем по отношению к ним чисто евангельскую любовь за счет безопасности собственного трона. Я верен своему князю вплоть до Вандеи, но по отношению ко всем остальным я не чувствую ни в единой капле своей крови даже тени желания пошевелить пальцем во имя их спасения»[283]. Ради сохранения прусской монархии Бисмарк был готов с легкостью пожертвовать монархическим принципом — позиция, которая некоторое время спустя привела его к окончательному разрыву с бывшими покровителями. Однако уже сейчас некоторые консерваторы категорически возражали против того, чтобы назначить главой правительства «человека, который будет действовать революционно вовне, дабы иметь возможность быть консервативным внутри»[284].

Следующие два месяца Бисмарк провел в сельской тиши, дорабатывая свой меморандум и безуспешно ожидая вызова в Берлин. В октябре 1861 года он присутствовал на коронации Вильгельма I в Кёнигсберге, а затем вернулся в Петербург. Ощущение, что события чем дальше, тем больше развиваются без его участия, усугублялось продолжающимися недугами. То ли промозглый климат Петербурга, то ли постоянное нервное напряжение, то ли не до конца покинувшие прусского посла болезни способствовали тому, что его здоровье находилось не в лучшем состоянии. Хронические боли в желудке, бессонница, ослабленный иммунитет — все это вызывало депрессию. Фридрих фон Гольштейн[285], на тот момент младший чиновник в прусском посольстве, вспоминал, что его шеф производил впечатление крайне неудовлетворенного человека: «Он не смеялся, даже если рассказывал комические истории, что делал только изредка в особенно симпатичной ему компании. Общее впечатление неудовлетворенного человека, отчасти болезненная ипохондрия, отчасти недостаточное смирение с тихой жизнью, которую вел тогда прусский представитель в Петербурге. В его высказываниях чувствовалось, что деятельность и жизнь для него — одно и то же»[286].

В январе 1862 года Бисмарк писал сестре: «Для меня уже все слишком поздно, и я просто продолжаю выполнять свой долг […]. Моя болезнь сделала меня внутренне столь изможденным, что у меня нет больше необходимой энергии для действий в меняющейся обстановке. Три года назад я еще был годен на то, чтобы стать министром, теперь я думаю об этом как больная скаковая лошадь, которая должна перепрыгивать препятствия. Еще несколько лет я должен буду оставаться на службе, если проживу этот срок. Через три года закончится аренда Книпхофа, через пять Шёнхаузена, но я пока не знаю, где буду жить, если уйду в отставку […]. Перед министерским постом у меня страх как перед холодной ванной»[287]. В течение всех трех неполных лет своего пребывания в Петербурге он время от времени играл с мыслью вернуться к образу жизни сельского юнкера, покончив с государственной службой. Однако эти заявления не следует принимать полностью за чистую монету: на самом деле прусский посланник всей душой стремился в Берлин, на министерский пост, к активной деятельности. Что, естественно, не исключало разочарований и перепадов настроения.

Возможно, в других условиях пессимистические прогнозы оправдались бы. Бисмарк вполне мог задержаться на петербургском посту еще на десятилетие. Такие сроки вовсе не были редкостью в XIX веке — Ганс Лотар фон Швейниц[288], один из преемников Бисмарка в Петербурге, провел в российской столице более шестнадцати лет. Однако, как это уже бывало, ситуацию изменил глубокий политический кризис в Пруссии, открывший для «выставленного на Неву» дипломата новое «окно возможностей». В марте 1862 года решение об отзыве Бисмарка из Петербурга было принято, и 10 мая он прибыл в прусскую столицу. Начинался новый этап в его биографии.

В России — во многом с легкой руки Валентина Пикуля — сложилось весьма искаженное представление об итогах пребывания Бисмарка на посту прусского посланника в Петербурге. Считается, что он обзавелся уникально глубоким и правильным для европейца пониманием страны и людей и с тех пор относился к России, может быть, без любви, но с невольным восхищением и боязливым уважением. Все это не соответствует действительности. Как справедливо отмечает Василий Дударев, «было бы неверным считать Бисмарка русофилом»[289]. Во многом «железный канцлер» разделял стереотипы, господствовавшие в Западной Европе. Образ России, сложившийся у Бисмарка, подробно рассмотрен в отдельной книге[290], поэтому здесь остановимся на нескольких кратких тезисах, характеризующих его взгляды по этому вопросу.

Стоит начать с того, что Бисмарк был сторонником популярных в XIX веке расовых теорий. Он считал, что в Европе существуют три основные расы — германская, галльская и славянская, — каждая из которых обладает различными характеристиками. По словам «железного канцлера», германская раса — «это, так сказать, мужской принцип, который играет во всей Европе оплодотворяющую роль. Кельтские и славянские народы — женского пола»[291]. При этом только германские народы способны к созданию могущественных государств и великим историческим свершениям: «Славяне и кельты женственны. Они ничего не могут создать, они бесплодны»[292].

Соответственно, с точки зрения Бисмарка, Россия превратилась в великую державу только благодаря немецкой элите. «Русские не могут ничего сделать без немцев, — заявлял он в одной из бесед. — Они не умеют работать, зато ими легко руководить. Они не имеют силы сопротивляться и следуют за своими господами»[293]. Все толковые русские имеют в своих жилах примесь иностранной, в первую очередь немецкой крови[294]. Во многом именно поэтому он рассматривал политику выдвижения национальных управленческих кадров, проводившуюся в Российской империи во второй половине XIX века, как самоубийственную. «Нам, немцам, будет только выгодно, если русские постепенно изгонят всех своих немцев, потому что Россия без них никогда ничего не сможет», — не раз заявлял Бисмарк[295].

Российская империя отстает от других европейских стран, является «полуварварской», не созрела для серьезных преобразований, является опасным и непредсказуемым соседом — такой точки зрения Бисмарк придерживался до конца своих дней. Спустя два десятилетия после своей миссии в Петербурге он писал прусскому кронпринцу:

«России не хватает честных, умных и энергичных людей, которые могли бы внести правильные предложения, а затем и осуществить их на практике. Оборачиваясь на русскую историю начиная с эпохи Петра Великого, можно констатировать, что немцы (включая российских монархов) сыграли большую роль в том, что на протяжении полутора веков правительственная машина империи работала пусть небезупречно, но в целом надежно и равномерно. Однако после смерти императора Николая началось постепенное вытеснение немцев из всех органов власти и русификация последних. По мере развития этого процесса нарастали дезорганизация и неэффективность управленческого аппарата. Способность славян управлять своим государством без участия немцев была ограниченной еще со времен Рюрика, такой же она осталась и после освобождения от власти монголов. Требования, которые предъявляет к России существование в европейской системе, сделали немецких (или просто иностранных) государственных деятелей, законодателей и генералов еще более необходимыми для нее. Я далеко не уверен, что даже в случае избрания представительского органа появятся национальные кадры, способные заменить немцев. […]

Все образованные русские, с которыми я говорил в последние недели, ожидают немедленного исцеления всех своих недугов в случае введения конституции. Национальное легкомыслие мешает даже самым рассудительным из них подумать о том, каким же образом конституция сможет разрешить все проблемы империи. Даже совещательный сословный орган, где решения будут приниматься большинством голосов, попросту заблокирует предлагаемые императором законы, не компенсируя это парламентской инициативой. Болезненное желание русских считаться столь же цивилизованными, как и жители Западной Европы, поначалу окажется удовлетворено: ведь конституция в их глазах является таким же признаком цивилизации, как одежда европейского покроя. Но я не верю в то, что русский парламент сможет сделать правительству какие-либо практические предложения. Мне думается, что он так и не выйдет за пределы критики существующего порядка […]. И я буду рад, если вопреки моим ожиданиям у них все получится — поскольку неудача на этом поприще может толкнуть их на путь шовинизма»[296].

На протяжении всей оставшейся жизни Бисмарк продолжал внимательно следить за происходящим в России. С течением времени его оценки перспектив империи Романовых становились все более пессимистичными. Интерес этот был вызван не симпатиями к стране и людям, а практическими соображениями: будучи руководителем прусской, а затем германской внешней политики, Бисмарк обязан был внимательно наблюдать за восточной соседкой своей страны. Разумеется, петербургский опыт помогал ему в этом. Однако в общем и целом «российская миссия» не имела для будущего «железного канцлера» судьбоносного значения, став, по сути, затянувшейся интермедией на пути к следующему важному этапу его жизни.

Глава 7

НА ЛЕЗВИИ НОЖА

Год с осени 1862-го по осень 1863 года стал, без сомнения, самым сложным, тяжелым и напряженным в жизни Бисмарка. Он наконец-то достиг высшего поста в прусском государстве; это было непросто, но неизмеримо сложнее оказалось удержаться на покоренной вершине.

Как и в конце 1840-х годов, карьерным лифтом для Бисмарка стал острый кризис в Прусском королевстве. Однако, если предыдущие потрясения были общеевропейскими и комплексными по своей природе, напоминали стихию, с которой невозможно совладать, то в начале 1860-х годов проблемы касались исключительно внутренней политики Пруссии и могли быть мгновенно разрешены одним-един-ственным человеком — королем Вильгельмом I.

Родившийся в 1797 году, принц Вильгельм был младшим братом наследника престола, и его никогда не готовили для трона. Как и многие другие принцы, он строил военную карьеру. И только из-за отсутствия у его старшего брата прямых наследников Вильгельм оказался на королевском престоле. Во главе Пруссии теперь стоял человек с менталитетом кадрового офицера, которому армия была особенно близка и дорога. Здесь напрашиваются любопытные параллели с Николаем I, оказавшимся в точно такой же ситуации несколькими десятилетиями ранее.

Как бы то ни было, среди реформ, затеянных Вильгельмом сразу же после объявления его принцем-регентом, особое место занимала военная. Она напрашивалась уже давно. Прусская армия обладала уникальной для вооруженных сил великой державы структурой: она наполовину состояла из постоянных соединений, а наполовину из так называемого ландвера. На русский язык этот термин обычно переводили как «ополчение»; в мирное время части ландвера сокращались до небольшой кадровой основы, и только в случае войны развертывались в полнокровные соединения. Такая система была принята по итогам Наполеоновских войн и позволяла сравнительно небольшой и бедной Пруссии иметь внушительную по своей численности армию военного времени. Однако с тех пор прошло полвека, времена бедности остались позади, а недостатки системы ощущались все острее. Соединения ландвера серьезно уступали по своей боевой ценности линейным полкам, да и их политическая благонадежность оставляла желать лучшего — а это уже серьезно волновало прусское руководство.

Путь решения проблемы был очевиден: значительно увеличить постоянную армию мирного времени, а ландвер оставить только в виде чисто вспомогательного инструмента. Проект реформы детально прорабатывался под руководством нового военного министра Альбрехта фон Роона — одного из ближайших соратников Вильгельма. Дело оставалось за малым: получить от парламента согласие на резкое увеличение военных расходов.

В нижней палате Прусского ландтага большинство составляли либералы. Они прекрасно понимали необходимость военной реформы, хотя им не очень нравилась идея оттеснить на второй план ландвер, делавший прусскую армию, по их мнению, по-настоящему народной. Однако в обмен на свое согласие они хотели каких-нибудь уступок — хотя бы в виде сокращения продолжительности срочной службы с трех до двух лет.

Тридцать лет спустя, в 1893 году, эта идея будет реализована и окажется вполне разумной мерой. Однако в данном случае коса нашла на камень. Вильгельм рассматривал армию как свою личную сферу ответственности, в которую не имеет права вмешиваться никто. Принц-регент выступил категорически против любых, пусть даже мелких, уступок. Поэтому, когда в феврале 1860 года военный законопроект был внесен на рассмотрение Прусского ландтага, все усилия достичь компромисса провалились. Конфликт удалось отсрочить, предоставив правительству на год дополнительные средства в обмен на обещание дальше проводить согласованную с парламентом политику. В течение этого года военная реформа была проведена явочным порядком.

Действия правительства вызвали недовольство парламентского большинства. Летом 1861 года была образована Прогрессивная партия, объединившая всех либеральных противников военной реформы. Дальнейший конфликт раскручивался по спирали: правительство вносило военный законопроект на рассмотрение нижней палаты, депутаты его отвергали, король распускал парламент, либералы одерживали на новых выборах еще более убедительную победу… Прусское королевство осталось без утвержденного парламентом (как того требовала конституция) бюджета. В результате военный конфликт перерос в конституционный — вопрос о том, кому принадлежит последнее слово в Пруссии: монарху или парламенту?

Попытки найти компромисс предпринимались с обеих сторон. Даже Роон был готов пойти на уступки оппозиционному большинству. Но только не Вильгельм I: король оставался тверд как скала и заявлял, что скорее отречется от престола, чем отступит в столь принципиальном вопросе. Естественно, желающих брать на себя ответственность за такую позицию было немного, и началась министерская чехарда. В этой ситуации имя Бисмарка стало все чаще упоминаться в берлинских правительственных и придворных кругах. Сохранившаяся с 1848 года репутация несгибаемого реакционера-монархиста в сложившихся обстоятельствах играла на руку прусскому посланнику в Петербурге. Кто, как не он, способен упорно отстаивать интересы короля? К такой мысли Вильгельма I планомерно подталкивал Роон.

Однако именно данное соображение, похоже, заставляло монарха рассматривать назначение Бисмарка в качестве последнего средства. Момент пустить его в ход еще не наступил. Согласно воспоминаниям адъютанта короля, последний уже в марте решил сделать Бисмарка главой правительства, однако тянул время: «Бисмарк уже в курсе дел во Франкфурте, Вене и Петербурге. Думаю, его надо отправить еще в Париж и Лондон, чтобы он повсюду познакомился с влиятельными людьми, прежде чем стать министром-президентом»[297]. Как бы то ни было, сам объект всех этих размышлений в конце мая обратился к королю с фактически ультимативным требованием: либо отправить его в отставку, либо принять решение о новом назначении. Это подействовало: 26 мая Бисмарк, награжденный в ознаменование своих прежних заслуг орденом Красного орла 1-й степени, был направлен посланником в Париж. На прощальной аудиенции король попросил его не обустраиваться слишком капитально; Роон также сообщал своему протеже, что тот вряд ли надолго задержится во французской столице.

Уже 1 июня Бисмарк вручил свои верительные грамоты во дворце Тюильри. Следуя указанию короля и совету Роона, он не стал перевозить сюда семью. «Посреди большого Парижа я более одинок, чем ты в Рейнфельде, и сижу здесь как крыса в пустом доме, — писал он Иоганне вскоре после прибытия. — Я ложусь в большую кровать с балдахином, длина которой равна ее ширине, и остаюсь единственным живым существом на всем верхнем этаже»[298].

В Париже Бисмарк развернул активную деятельность сразу по двум направлениям. Первое включало в себя активный обмен мнениями с французским руководством. Наполеон III прекрасно понимал, что имеет дело не просто с посланником, а с кандидатом на пост главы правительства, и уделял ему большое внимание. Собеседники изучали и аккуратно прощупывали позиции друг друга. Император французов был заинтересован в том, чтобы Пруссия стала младшим партнером его страны, Бисмарк — в том, чтобы Франция не препятствовала усилению Берлина. В начале июня прусский посланник докладывал королю, что в Париже будут согласны с любым решением германского вопроса, кроме объединения страны под скипетром Габсбургов. Он рассказывал о своей беседе с Наполеоном III, в ходе которой тот заявил, что «общественное мнение оценивает любое правительство по общему итогу его деятельности, и если оно симпатично нации, то необходимость и справедливость отдельных шагов не подвергается строгой оценке», и в Пруссии «правительство, которое даст пищу и надежду национальному направлению общественного мнения, обеспечит себе позицию над борьбой партий и будет иметь по отношению к палатам такую меру власти и свободы действий, какая необходима монархии»[299]. Возможно, Бисмарк отчасти вложил в уста императора свою собственную политическую концепцию, но его описание беседы полностью отражало реальные взгляды обоих собеседников. «Я был в положении Иосифа у жены Потифара, — рассказывал Бисмарк в письме новому министру иностранных дел графу Альбрехту фон Берсторфу в конце июня. — У него на языке были самые неприличные предложения союза, и если бы я пошел им навстречу хоть немного, он выразился бы гораздо яснее. Он пылкий сторонник планов объединения Германии, имеются в виду планы малогерманские, без Австрии»[300].

Бисмарк стремился подтолкнуть прусское руководство к активной политике в германском вопросе, одновременно умалчивая о совершенно очевидном факте, что любовь императора к Пруссии была отнюдь не платонической — взамен он рассчитывал получить территориальные компенсации на левом берегу Рейна. Естественно, Бисмарк не собирался заключать союз, который связал бы прусскому правительству руки, не давая ничего серьезного взамен. Тем более он не собирался идти на территориальные уступки французам. Поэтому в беседах с императором посланник предпочитал говорить как можно меньше, внимательно слушая своего собеседника.

За короткое время пребывания в Париже Бисмарк успел повидать и Лондон: в конце июня 1862 года он отправился на только что открывшуюся Всемирную выставку. Естественно, им двигало отнюдь не праздное любопытство. В течение недели он встретился с главой правительства Генри Джоном Темплом виконтом Палмерстоном, министром иностранных дел графом Джоном Расселом и главой консервативной оппозиции Бенджамином Дизраэли. Из этих разговоров он вынес ощущение, что английская политическая элита не заинтересована ни в активной прусской политике в Германском вопросе, ни в появлении на континенте новой державы. Российский посол в Англии граф Филипп Бруннов докладывал в Петербург, что Бисмарк встретил в Лондоне весьма холодный прием и был этим очень разочарован[301]. Неизвестно, в какой степени это утверждение соответствует действительности. Королю Бисмарк писал о том, что ведущие британские политики совершенно не разбираются в государственном устройстве Пруссии и придерживаются иллюзорных представлений о германских делах; он вынужден был открыть им глаза на то, что победа прусских либералов — коей они так жаждут — немедленно приведет к подъему немецкого национального движения и нарушению баланса сил в Центральной Европе, о сохранении которого пекутся в Лондоне[302]. Британское правительство действительно весьма благосклонно смотрело на перспективу отречения Вильгельма I и вступления на престол его сына, кронпринца Фридриха Вильгельма, женатого на английской принцессе и пользовавшегося репутацией либерала. Однако именно такого развития событий Бисмарк не хотел допустить.

С визитом будущего «железного канцлера» в Лондон связан еще один эпизод, о котором часто упоминают его биографы. Во время встречи с Дизраэли прусский дипломат якобы озвучил программу объединения Германии — практически в том виде, в котором оно затем и произошло. «Вскоре я буду вынужден взять на себя руководство прусским правительством, — откровенно заявлял Бисмарк. — Моей первой заботой будет реорганизовать армию, с помощью ландтага или без нее. Король поставил здесь правильную задачу, но со своими нынешними советниками не в состоянии ее реализовать. Как только армия будет приведена в должное состояние, я использую первый же предлог, чтобы объявить войну Австрии, взорвать Германский союз, подчинить малые и средние государства и дать Германии национальное единство под прусским руководством». Дизраэли был очень впечатлен и вскоре заявил: «Бойтесь этого человека; он говорит то, что думает»[303]. История, безусловно, красивая, но проблема заключается лишь в том, что мы знаем ее со слов саксонского дипломата графа Карла Фридриха Фицтума фон Экштэдта[304], воспоминания которого увидели свет в 1886 году, когда Германия уже давно была объединена, а Дизраэли умер и не мог ни подтвердить, ни опровергнуть рассказанное. К слову сказать, похожим образом обстоит дело со многими красивыми фразами «железного канцлера», кочующими из одной его биографии в другую: большинство известно нам по рассказам его собеседников, которые вполне могли что-то нечаянно исказить, что-то намеренно приукрасить, а что-то и вовсе выдумать.

Но вернемся в лето 1862 года. Вторым направлением активности Бисмарка в эти во всех смыслах слова жаркие месяцы стало, естественно, прусское. Из Парижа он внимательно следил за происходившим в Берлине и заботился о том, чтобы там о нем не забывали. «Если б мои противники знали, какое благодеяние они совершают мне своей победой и как искренне я желаю им этой победы!» — писал он жене[305]. Его главным адресатом в прусской столице был фон Роон; Бисмарк демонстрировал нетерпение и практически в ультимативном тоне требовал принять окончательное решение о своей судьбе. «Я спокойно жду решения относительно меня, — писал он 2 июня. — Если в течение нескольких недель ничего не случится, я возьму отпуск, чтобы забрать жену, но тогда мне уже нужна уверенность относительно того, как надолго я здесь задержусь. […] Надеюсь, мысль о том, чтобы сделать меня министром без портфеля, не укоренится в Высочайшей Инстанции; во время последней аудиенции речи об этом не шло, эта должность непрактична»[306]. «Слишком долго неопределенность продолжаться не может, — писал Бисмарк фон Роону неделю спустя. — Я буду ждать до 11-го […], и если ничего не случится, то буду писать Его Величеству в уверенности, что мое здешнее назначение является окончательным и я могу устраивать свои домашние дела в расчете на то, что останусь здесь как минимум до зимы или долее»[307]. «Я не знаю, чем и на чем я буду обедать, — гласит послание от 5 июля. — Мои вещи еще в Петербурге. Как только я их получу, то в течение следующих 12 месяцев точно никуда не перееду, разве что в Шёнхаузен. Эту неопределенность, это «не-житьё» я не могу долго выдерживать»[308]. Разумеется, Бисмарк сознательно сгущал краски, но не подлежит сомнению, что неопределенность всерьез нервировала его.

В итоге посланник запросил отпуск, мотивируя это тем, что из Парижа разъехались все сколько-нибудь значимые фигуры, в Берлине по-прежнему не могут ничего решить, а сам он настоятельно нуждается в отдыхе. «Мне действительно нужно физически подкрепиться горным и морским воздухом, — писал он фон Роону 15 июля. — Если мне предстоит отправиться на галеры, я должен собрать небольшой запас здоровья. […] Возможно, Его Величество никогда не решится меня назначить, и я не вижу, почему это должно случиться вообще, если не случилось за последние шесть недель». Далее он разворачивал программу действий: в отношениях с парламентом следует проявить твердость, но не обострять кризис; именно либеральная оппозиция должна предстать в глазах общества стороной, которая затягивает спор. Когда депутаты устанут от противостояния, тогда и следует назначить Бисмарка, репутация которого напугает колеблющихся и склонит их к переговорам[309].

Отпуск ему предоставили. 25 июля Бисмарк отправился на юг Франции. Через Блуа, Бордо и Байонну он приехал на знаменитый курорт Биарриц, где сполна насладился заслуженным отдыхом. Ежедневно два морских купания, длительные прогулки по горам, минимум информации из мира политики — все это способствовало отдыху и тела, и души. «Я весь в солнце и морской соли, — писал он жене 11 августа. — Сегодня мы гуляли с 7 до 10 часов утра, по скалам и лугам, потом я в одиночестве до полудня карабкался по обнажившимся при отливе утесам, затем 3 часа лежал лениво на диване, читал и дремал. Около трех часов дня я в воде, из которой с удовольствием не вылезал бы вообще; я оставался там полчаса и потом чувствовал себя так, словно для полета мне не хватает только крыльев. После еды мы катались верхом, в лунном свете при отливе вдоль побережья, а затем я снова продолжил свой путь в одиночестве. Сейчас десять, я ложусь спать, встану в шесть и дважды выкупаюсь с утра. Как видишь, я говорю только о себе, как старый ипохондрик; но что еще рассказывать о происходящем здесь, кроме того, что воздух и вода словно бальзам»[310]. С каждым днем он, по собственному признанию, чувствовал себя на год моложе. Во время одного из купаний он едва не утонул в море, но это совершенно не испортило ему настроения.

Здесь же, в Биаррице, Бисмарк встретил супружескую чету князей Орловых[311]. Муж, ветеран Крымской войны, а ныне российский дипломатический представитель в Бельгии, был значительно старше своей жены, 24-летней Екатерины, урожденной Трубецкой. Русская княгиня стала, видимо, последней серьезной влюбленностью Бисмарка за всю его жизнь. Красивая, живая и естественная, она напомнила ему Марию фон Тадден. «Рядом со мной прекраснейшая из женщин, которую ты бы очень полюбила, если б познакомилась с ней, — писал Бисмарк жене. — Оригинальная, веселая, умная и любезная, красивая и молодая»[312]. В письмах сестре дипломат высказывался более прямо, говоря о том, что, «с тех пор как приехали Орловы, я живу с ними, как будто мы одни в мире, и в некоторой степени влюбился в хорошенькую принцессу. Ты знаешь, как у меня случается такое, без того, чтобы это повредило Иоганне»[313].

Судя по всему, Бисмарк вовсе не считал свою склонность чем-то предосудительным, поскольку никакой измены в прямом смысле слова не происходило. Иоганна смотрела на вещи несколько иначе, признавая в одном из писем друзьям, что, будь у нее хоть малая склонность к ревности, она была бы уже переполнена ею[314]. Насколько искренне это говорилось, неизвестно, учитывая, что госпожа фон Бисмарк была вполне склонна к сильным негативным эмоциям, просто умела при необходимости их сдерживать. Однако, судя по всему, мимолетный роман нисколько не повлиял на отношения внутри семьи. К тому моменту, после долгих лет совместной жизни, роли были не только распределены, но и прочно закреплены: он был безусловным лидером, слово которого имело силу закона, а действия не обсуждались.

У самого Бисмарка влюбленность в Орлову не вызвала никакого внутреннего конфликта, никак не повлияла на его отношение к Иоганне. Благодаря русской княгине он окунулся в мир беззаботной юности, мир, где не было политических игр и стратегических планов, а лишь красота природы и радости сегодняшнего дня. Екатерина Орлова стала для Бисмарка символом молодости, наслаждения жизнью, легкости и беспечного счастья. Для почти 50-летнего дипломата, который лишь на несколько недель вынырнул из бурлящего моря политики, эти ощущения были бесценны.

Вместе с Орловыми Бисмарк покинул Биарриц и отправился на Пиренеи, самовольно продлив свой отпуск — правда, поставив об этом в известность Министерство иностранных дел. Внимательный читатель мог бы провести аналогию между этой поездкой и юношескими вояжами, которые в свое время стоили Бисмарку карьеры в Ахене. Действительно, путешествуя по южным районам Франции, он практически лишился возможности оперативно узнавать новости и получать корреспонденцию из Берлина. Однако внешним сходством дело и ограничивалось. В августе 1862 года у Бисмарка уже не было никаких сомнений относительно правильности избранного им магистрального пути. Он позволил себе небольшой отдых, короткое забытье перед решающим боем, и при этом практически не рисковал опоздать к решающим в своей жизни событиям: в Берлине в летние месяцы наступало политическое затишье.

В дальнейшем Бисмарк будет поддерживать переписку с княгиней Екатериной Орловой, а после ее ранней смерти — с овдовевшим мужем. Он называл ее «племянницей», она его — «дядей». «Я утешаюсь тем, — писал он ей в разгар политических баталий осенью 1863 года, — что открываю свой портсигар и нахожу там рядом с одной из Ваших булавок маленький желтый цветок, сорванный в Супербаньере, мох из Порт-де-Венаск и оливковую ветвь с террасы в Авиньоне. Немецкая сентиментальность, скажете Вы, но однажды я смогу показать Вам эти напоминания о радостном времени, о котором я мечтаю как о потерянном рае»[315]. Этот потерянный рай он вспоминал с ностальгией еще много лет.

Волшебный отпуск заканчивался, и 12 сентября Бисмарк вновь жаловался Роону на неопределенность своего положения и торопил с решением: «Я ничего так не желаю, как остаться в Париже, но мне нужно знать, что я переезжаю и обустраиваюсь не на несколько недель или месяцев […]. Из-за этой неопределенности я теряю всякий вкус к делам, и я от всего сердца благодарен за дружеские услуги, которые Вы мне оказываете, стараясь положить ей конец. Если последнее не удастся сделать в ближайшее время, я должен буду принять вещи такими, каковы они есть, сказать себе, что я королевский посланник в Париже, привезти сюда к 1 октября свое семейство и обустроиться. Как только это случится, Его Величество сможет только уволить меня, но не заставит сразу же вновь переезжать. […] Обеспечьте мне какую-нибудь определенность, и я пририсую к Вашей фотографии ангельские крылья!»[316] Ответом стала полученная 18 сентября телеграмма, состоявшая из условной фразы на смеси латыни с французским: «Промедление опасно. Спешите. Дядя Морица Геннинга» (Periculum in тога. Depechez-vous. l’oncle de Maurice Henning). Бисмарка наконец приглашали в Берлин.

В прусской столице 11 сентября началась сессия нижней палаты ландтага, и несколько дней спустя после долгих дебатов расходы на реорганизацию армии были вычеркнуты из бюджетного законопроекта. 17 сентября прусские министры практически в ультимативной форме потребовали от короля пойти на уступки, угрожая в противном случае уйти в отставку. Вильгельм I в ответ составил текст своего отречения и вызвал в Берлин кронпринца. Однако практически одновременно в столицу был вызван и Бисмарк. До сих пор не вполне ясно, в какой степени король действительно всерьез рассматривал возможность отречения, а в какой лишь использовал ее как рычаг давления на собственное окружение. Мысль о том, что Бисмарк может стать министром, вызывала бурю возмущения даже в королевской семье. Кронпринц записал в своем дневнике: «Его Величество хочет назначить Бисмарка-Шёнхаузена!!! министром-президентом. […] Я почти не спал ночью от огорчения»[317]. Что касается королевы Аугусты, то она развила невероятную активность, чтобы убедить супруга в гибельности назначения «бешеного юнкера» главой правительства. В устной и письменной форме она доказывала Вильгельму, что Бисмарк — беспринципный авантюрист с реакционными убеждениями, который является сторонником союза с Францией и Россией в ущерб общегерманскому делу. Приход такого человека к власти, по мнению Аугусты, приведет к крушению прусского государства.

Все было напрасно. 20 сентября Бисмарк прибыл в Берлин. Он был сразу же приглашен к кронпринцу, который попытался выведать, чего стоит ждать от «бешеного юнкера». Беседа закончилась безрезультатно, однако заронила сомнение в душу Вильгельма I: неужели его кандидат на министерский пост уже ведет за его спиной переговоры с наследником? Роону стоило некоторого труда переубедить монарха. 22 сентября состоялась решающая встреча с королем в его летней резиденции — замке Бабельсберг близ Потсдама. Если верить мемуарам «железного канцлера», Вильгельм I был настроен весьма пессимистично, но Бисмарк смог переубедить его, заявив, что готов до конца бороться за своего монарха: «Я лучше погибну вместе с королем, чем брошу Ваше Величество в борьбе с парламентским господством»[318]. Судя по всему, король был готов к такому развитию событий, поскольку у него уже имелась подробная программа для нового правительства. Бисмарк, которому на новом посту требовалась полная свобода действий, смог уговорить короля отказаться от своего проекта. Насколько это описание соответствует действительности, сказать сложно. Однако можно с уверенностью говорить о двух вещах. Во-первых, Бисмарк действительно хорошо понимал «офицерскую» психологию своего монарха и умело играл на его убеждениях, искусно апеллируя к монаршему долгу и солдатской чести. Умение разбираться в людях, понимать их взгляды и мотивы, видеть их слабости и искусно пользоваться ими вообще принадлежало к числу самых выдающихся черт личности будущего объединителя Германии. Все важные разговоры он продумывал заблаговременно, составлял в голове их сценарий, просчитывал возможную реакцию собеседника. Во-вторых, вне зависимости от судьбы конкретной программы действий, свежеиспеченный глава правительства на первых порах критически зависел от одобрения короля; Вильгельм I оставался его единственной опорой.

Двадцать третьего сентября было объявлено о назначении Бисмарка исполняющим обязанности главы правительства, 8 октября он уже на постоянной основе стал министром-президентом и министром иностранных дел (объединение двух постов в одних руках являлось его собственным непременным условием). Мечта осуществилась; начался новый этап в его жизни, да и не только в ней — Лотар Галл называет день прихода Бисмарка к власти «датой всемирно-исторического значения»[319]. Хотя это высказывание содержит известное преувеличение, с ним нельзя не согласиться.

Впоследствии историки неизменно задавались вопросом о том, как разворачивались бы события, если бы назначение Бисмарка не состоялось? По мнению одних, в этом случае стало бы неизбежным отречение короля, а либеральный кронпринц пошел бы на уступки парламенту. И это привело бы к демократизации политического строя Пруссии в целом[320]. Когда и в какой форме произошло бы в этом случае объединение Германии — и состоялось бы оно вообще, — остается под большим вопросом. Другие исследователи утверждали, что серьезных изменений не случилось бы; либеральный кронпринц вскоре стал бы консервативным монархом, а либеральное правительство с неменьшим усердием и силой оружия стремилось бы к объединению страны[321]. Не будем углубляться в этот спор, который ведется сугубо в сослагательном наклонении. Обратимся лучше к тому положению, в котором находился Бисмарк после своего назначения.

А положение это оказалось исключительно сложным. Являясь объектом практически всеобщей ненависти, находясь в жестком противостоянии с парламентским большинством, имея множество противников при Дворе и будучи вынужденным постоянно бороться за доверие колеблющегося короля, от которого всецело зависел, он напоминал канатоходца, идущего по тонкой струне под куполом цирка. Один неверный шаг — и его политическая карьера закончится, весьма вероятно, навсегда. При этом ему предстояло решить сложнейшую задачу, с которой не справились его предшественники: завершить «конституционный конфликт» в Пруссии победой короны. Как это сделать? Бисмарк прекрасно понимал, что бесконечно конфликт продолжаться не может; надеяться на то, что либералы просто устанут и махнут рукой, не приходилось. Идти на уступки в военном вопросе он также не мог; в конечном счете именно бескомпромиссность являлась той программой, ради которой монарх назначил его главой правительства. Следовательно, требовалось искать контакт с оппозицией на другом поле. И этим полем могла быть только германская политика. Вступить в союз с национальным движением, усилить позиции державы Гогенцоллернов в Германии и за счет этого укрепить королевскую власть в самой Пруссии — с этой программой он выступал уже несколько лет. «Мне кажется, наша главная ошибка заключалась в том, что мы действовали либерально в Пруссии и консервативно за рубежом, — писал он Роону в июле 1861 года. — Только изменения нашей внешнеполитической линии могут, на мой взгляд, защитить позиции короны внутри страны от натиска, который он в длительной перспективе не сможет выдержать»[322].

Прекрасный план, но на этом пути у Бисмарка не оказалось союзников. Король и консервативные элиты подозрительно относились к любым заигрываниям с либералами и не были готовы к смелой и неортодоксальной внешней политике, считая ее авантюрой. Деятели немецкого национального движения не верили в серьезность заявлений человека, имевшего репутацию несгибаемого реакционера; все его попытки найти общий язык они воспринимали как дешевое лицемерие и популизм. От Бисмарка требовалось все мастерство игрока, чтобы четко просчитывать каждый шаг и не давать противникам объединиться. Фактически он мог двигаться только по довольно узкому коридору, в конце которого, как считали многие, маячил тупик. Потребовались не только искусство и талант, но и большая удача для того, чтобы политика Бисмарка увенчалась успехом.

Уже сам факт прихода Бисмарка к власти вызвал бурю негативных эмоций в самых различных кругах. Королеве Аугусте ее супруг отправил длинное письмо, в котором почти извиняющимся тоном сообщал: «Я знаю, что ты будешь очень недовольна тем, что я выбрал Бисмарка, но мой внутренний голос говорит мне, что я должен действовать так, если не хочу поставить страну на карту. […] Я прошу тебя спокойно переждать ближайшее время и, вернувшись сюда, подробно переговорить с Бисмарком, чтобы лично убедиться в том, что он совершенно правильно смотрит на вещи и оценивает их в соответствии с моими указаниями. Он ни в коем случае не упрям, не слеп и не своеволен, признает огромную сложность момента, но вместе со мной полагает, что только определенность, последовательность и твердость смогут удержать нас на поверхности бушующего моря. […] С тех пор как я принял решение, я впервые с момента возвращения из Бадена спокойно заснул ночью»[323]. Один из лидеров прусских консерваторов писал в те же дни о Бисмарке: «Пусть Господь защитит его от него самого, от искушений его честолюбия и эгоизма, и позволит ему понять, что катехизис актуален и для государственных мужей»[324]. Практически весь дипломатический корпус был настроен против нового министра иностранных дел.

Волна возмущения поднялась и среди прусских либералов. В назначении на пост главы правительства человека, которого все знали как твердолобого юнкера и закоренелого реакционера, они увидели готовность монарха использовать любые средства, чтобы не следовать воле парламента. «Использование этого человека — это выстрел последним, самым мощным снарядом из всех, которые только есть у реакции, — писала одна из еженедельных газет, близких к Национальному союзу. — Даже если он чему-то и научился, он ни в коем случае не является полноценным государственным мужем, а всего лишь авантюристом самой обычной масти, который заботится только о сегодняшнем дне»[325]. Примечательно, что автором этой статьи был уже упоминавшийся Людвиг фон Рохау.

Не менее категоричными были и отклики из-за рубежа. Особенно негативно назначение было воспринято в Австрии и малых германских государствах. Нового главу прусского правительства называли «ужасным юнкером», «авантюристом», который установит в стране кровавую диктатуру и немедленно начнет войну с кем-нибудь. Венский сатирический журнал Figaro («Фигаро») опубликовал карикатуру, на которой Бисмарк пытается заставить высокую и статную женщину, символизирующую Пруссию, надеть военный мундир, который ей явно мал и тесен. «Такне пойдет, добрейший Бисмарк, из юнкерских нарядов я уже выросла», — заявляет дама[326].

О том, как трудно было новому главе правительства. добиться хотя бы правильного понимания своих слов, свидетельствует знаменитая история, случившаяся спустя неделю после его назначения. Придя 30 сентября в бюджетную комиссию палаты депутатов, Бисмарк принес с собой оливковую ветвь — символ примирения — и попытался объяснить депутатам, что сильная в военном отношении Пруссия сможет скорее добиться национального единства. «Не на либерализм Пруссии смотрит Германия, а на ее мощь, — заявил он. — Пруссия должна сконцентрировать свои силы и держать их готовыми для благоприятного момента, который уже был упущен несколько раз. Границы Пруссии, установленные Венским конгрессом, неблагоприятны для здоровой государственной жизни. Не речами, не постановлениями большинства решаются великие вопросы времени — это было большой ошибкой 1848 и 1849 годов, — а железом и кровью»[327].

Эта фраза является, вероятно, самой знаменитой из когда-либо сказанных Бисмарком. В тот момент она вызвала бурю возмущения; слова о «железе и крови» были восприняты через призму общих представлений о новом министре как о кровавом реакционере. Мало кто из политических противников упустил случай швырнуть в него камень. «Когда я слышу такого плоского юнкера, как этот Бисмарк, говорящего про кровь и железо, которыми он хочет поработить Германию, то мне кажется, что он не менее жалок, чем подл», — писал Генрих фон Трейчке, либеральный историк, ставший несколько лет спустя горячим поклонником «железного канцлера»[328]. Волны политического скандала докатились и до Баден-Бадена, где в тот момент отдыхал прусский король. В своих мемуарах Бисмарк подробно описывает, как выехал навстречу королевскому поезду и долго ждал на небольшой станции, чтобы иметь возможность спокойно побеседовать с монархом, начавшим уже сомневаться в правильности сделанного назначения. Войдя в вагон, министр застал короля в унынии и услышал слова о том, что непременно разразится революция и им обоим отрубят головы. Бисмарк смог повлиять на монарха, воззвав к его солдатским ценностям и убедив в том, что долг и доблесть требуют до последнего оставаться на своем посту: «Отдать жизнь за короля и Отечество есть долг прусского офицера, и уж тем более самого короля как первого офицера в своей стране. Увидев свое положение с позиции офицерской чести, он нашел его дающим так же мало поводов для сомнений, как для любого нормального прусского офицера — защита назначенного ему, пусть даже безнадежного рубежа»[329]. В своих воспоминаниях Бисмарк мог сгустить краски, но было ясно: его положение крайне неустойчиво, любой неверный шаг может привести к падению.

Новому министру-президенту было довольно трудно даже сформировать новое правительство — мало кто соглашался идти работать под его руководством. В итоге первый кабинет Бисмарка оказался, по сути, сборищем посредственностей. Глава правительства прекрасно сознавал, насколько сложная задача стоит перед ним, и не строил иллюзий. Уже 24 сентября он писал Иоганне: «Все это не радостно, и я пугаюсь каждый раз, когда просыпаюсь утром. Но так должно быть. Я не в состоянии написать тебе сейчас больше этих нескольких строчек, я окружен со всех сторон самыми разнообразными делами и не смогу в ближайшие недели покинуть Берлин. […] Я прошу тебя приехать, как только первый шквал минует и будет немного спокойнее»[330].

Изначально Бисмарк не планировал идти на обострение конфликта. «Правительство ищет взаимопонимания; оно в любой момент готово протянуть руку для примирения», — сказал он депутатам[331]. Не склонный к уступкам в принципиальном для прусской монархии вопросе, он тем не менее рассчитывал на некоторую разрядку напряженности. Планы влиятельного главы военного кабинета Вильгельма I генерала Эдвина фон Мантейфеля[332], считавшего необходимым осуществить государственный переворот и разогнать ландтаг, Бисмарк решительно отвергал, понимая, что это только обострит ситуацию и может спровоцировать революционный взрыв. Уже в первые дни после назначения новый министр-президент провел беседы с несколькими депутатами оппозиции, обладавшими большим авторитетом. Он зондировал возможность компромисса; правда, было не вполне ясно, что он сам может им предложить взамен. Долгий разговор с Унру, с которым Бисмарк случайно встретился в поезде, не привел ни к какому позитивному результату[333].

Проект бюджета на 1863 год был отозван из парламента. Сам Бисмарк в речи 29 сентября заявил, что это жест примирения. Правительство идет навстречу пожеланиям депутатов, которые считают, что военные статьи бюджета можно обсуждать только одновременно с военным законом. Однако поскольку последний невозможно подготовить до конца текущего года, обсуждение бюджета продолжится в следующем[334]. Это вызвало решительный протест народных представителей, утверждавших, что до конца года еще полно времени и, если правительство действительно хочет примирения, оно вполне может поторопиться. Кроме того, начать 1863 год без утвержденного бюджета означало бы нарушить конституцию Пруссии.

На это обвинение Бисмарк ответил «теорией пробела», сформулированной еще в начале 1850-х годов. Да, заявил он, в статье 99 конституции говорится о том, что бюджет должен быть в обязательном порядке утвержден парламентом; однако там ни слова не сказано о ситуации, когда правительство и ландтаг не приходят к единому мнению, и к началу года страна остается без бюджета. Поскольку невозможно остановить работу государственного механизма и жизнь страны, правительству придется волей-неволей собирать и тратить деньги вне рамок бюджета. С формальной точки зрения эта теория была безупречна, но по сути противоречила духу конституции, поэтому вызвала закономерный протест депутатов.

Сессия Прусского ландтага закрылась 13 октября. Бюджет так и не был принят. Суть возникшей ситуации прекрасно обрисовал юрист Рудольф Гнейст[335], писавший: «Либо корона уступит одностороннему праву палаты на утверждение бюджета: тогда большинство в нижней палате станет абсолютным властителем государства и может в любой момент в одностороннем порядке отменить любой параграф Конституции и любой закон. Либо корона не уступит, и тогда остается выбор между параличом государства и уничтожением Конституции»[336]. Бисмарк пытался найти компромисс, вступив в конце года в переговоры с лидерами либералов относительно возможного сокращения срока службы до двух лет — однако это был, судя по всему, просто зондаж. Король никогда не позволил бы главе правительства пойти на такую уступку; не для этого он призвал Бисмарка на помощь.

Любые более активные попытки добиться компромисса с парламентом могли быть восприняты монархом как бегство с поля боя и лишить Бисмарка его единственной опоры. Он был обречен проводить жесткую линию. Теперь только серьезные внешнеполитические успехи могли бы разрешить в его пользу патовую ситуацию, сложившуюся внутри страны. Однако для их достижения требовалась благоприятная возможность, которой еще предстояло дождаться. До того момента Бисмарку нужно было продержаться на своем посту. Достичь этого помогало характерное для него сочетание стойкости и упорства с гибкостью и открытостью всему новому. Однако и этого не хватило бы без существенной доли везения, но пока с ним как раз возникли проблемы.

Стремясь укрепить свое положение, глава правительства в конце октября направился в Париж. Официально оставляющий пост посланник прощался с императором, неофициально Бисмарк хотел прозондировать почву для франко-прусского диалога. Маневр оказался в целом достаточно удачным: в ходе беседы с Наполеоном III министр-президент понял, что император рад его назначению и по-прежнему делает ставку на сотрудничество с Пруссией. Однако на положение свежеиспеченного главы правительства в собственном государстве это повлияло мало. Даже император почувствовал это и высказал опасение, что в Берлине вскоре может произойти революция. «У нас народ не строит баррикад, и революции в Пруссии делают только короли», — мгновенно отреагировал Бисмарк. При всей пророческой силе этого высказывания в тот момент оно казалось свидетельством излишней самоуверенности министра-президента, и Наполеон III отметил затем в своем кругу, что этого человека вряд ли стоит принимать всерьез[337].

Еще одной попыткой наладить диалог с либералами стало вмешательство в Кургессенский конфликт. Осенью 1862 года здесь вспыхнула очередная ссора между авторитарным курфюрстом Фридрихом Вильгельмом I и либеральным парламентом. Бисмарк потребовал от монарха соблюдать конституцию, угрожая в противном случае применить силу. Главе местных либералов он заявил, что и в Пруссии «честно стремится к компромиссу» с его единомышленниками[338]. Однако единственным непосредственным результатом этого маневра стала негативная реакция российских политиков, внимательно следивших за происходящим в Центральной Европе.

Новый, 1863 год стал временем обострения внутриполитического кризиса. Собравшийся в середине января на очередную сессию ландтаг вновь занялся вопросами бюджета. Либеральное большинство выступило с жесткой критикой правительства. В ответ Бисмарк начал горячо защищать свою «теорию пробела», одновременно заявив, что депутаты сопротивляются не правительству, а монарху: «Я отказываюсь признавать разделение короны и министерства не потому, что, как говорилось здесь с трибуны, хочу превратить авторитет короны в щит, прикрывающий правительство. Мы не нуждаемся в щите, мы стоим на почве права. Я отказываюсь признавать это разделение, потому что оно скрывает тот факт, что вы находитесь в борьбе за власть с короной, а не с министерством»[339]. Парламент, заявил глава правительства, хочет присвоить себе верховную власть, но это противоречит Конституции. «Прусская монархия еще не выполнила свою миссию, она еще не готова к тому, чтобы стать чисто декоративным украшением вашего конституционного здания, не готова превратиться в мертвую деталь в механизме парламентского правления», — воскликнул Бисмарк под громкий ропот депутатов[340]. В то же время министр-президент подчеркнул готовность к компромиссу и перечислил все шаги, сделанные в этом направлении, возлагая на своих оппонентов ответственность за продолжение кризиса.

Риторика главы правительства, как и следовало ожидать, депутатов не убедила. Нижняя палата ландтага приняла подавляющим большинством голосов адрес к прусскому королю, в котором обвиняла министерство в нарушении конституции. 17 февраля 1863 года депутаты возложили на министров личную имущественную ответственность за расходы, противоречащие действующему законодательству. Либеральная пресса развернула масштабную кампанию, говоря о «неугасимом отвращении, невыразимой тошноте перед лицом негодного берлинского правительства, которое представляет собой неестественного монстра, противного европейским порядкам»[341].

Бисмарк умело пользовался тем, что многие прусские либералы вовсе не хотели доводить ситуацию до прямого противостояния с монархией, которое могло иметь совершенно непредсказуемые последствия вплоть до революции в стране. И правительство, и парламент не прекращали текущую деятельность. Депутаты не пытались ни бойкотировать работу исполнительной власти, ни предпринимать каких-либо других радикальных мер, которые резко обострили бы конфликт и перевели бы его на следующую, значительно более опасную для обеих сторон стадию. Либералы хотели революции еще меньше, чем король. В эти месяцы много говорилось о покушении на основы конституционного правления, о ползучем государственном перевороте, о нарушении всех мыслимых норм, однако на практике ни Бисмарк, ни его оппоненты, несмотря на громкую риторику, не совершали резких движений, которые привели бы к развалу сложившейся системы в целом. Ставка делалась скорее на изоляцию и истощение противника. И в этой игре у каждой из сторон были свои козыри: у Бисмарка — поддержка короля, у парламента — общественного мнения.

Весной 1863 года противостояние правительства и парламента продолжалось. Накал борьбы в прессе достиг такой остроты, что Бисмарк вынужден был возбудить десятки процессов об оскорблении его чести и достоинства различными либеральными газетами. Успех неизменно оказывался более чем спорным: судьи, в большинстве своем либерально настроенные, признавали правоту истца, однако назначали ответчикам символические наказания. В мае Палата депутатов отвергла бюджет 295 голосами против 5. 22 мая был принят новый адрес, обращенный к королю и на сей раз уже недвусмысленно требовавший отставки правительства — возникший между министерством и страной конфликт «можно прекратить лишь заменой личностей и, более того, сменой системы»[342]. Возможно, требовать не только отставки Бисмарка, но и масштабной реформы было ошибкой. Во всяком случае, Вильгельм! получил лишнее подтверждение тому, что его министр прав; прогрессисты покушаются не на личность министра-президента, а на монаршие прерогативы. Король отказался принять делегацию депутатов, ограничившись письменным ответом, проект которого был подготовлен Рооном. В нем монарх сообщал: «Мои министры пользуются моим полным доверием, их действия совершаются с моего одобрения, и я благодарен им за то, что они противодействуют антиконституционному стремлению ландтага к расширению собственных полномочий»[343].

Ответный удар со стороны Бисмарка не заставил себя долго ждать. 1 июня, после завершения очередной сессии ландтага, чрезвычайным распоряжением правительства была введена жесткая цензура. Теперь власти могли закрыть любую газету, не утруждая себя серьезными обоснованиями, просто на основе ее «общей направленности», враждебной существующей системе. В итоге под запрет попал даже самый популярный в стране журнал для семейного чтения Die Gartenlaube («Беседка»), лишь иногда позволявший себе высказываться на политические темы.

Одновременно было усилено давление на государственных служащих. Бисмарк с детства отрицательно относился к либеральному чиновничеству, теперь пришла пора закручивать гайки. Еще в декабре 1862 года только что назначенный министром внутренних дел граф Фридрих цу Эйленбург[344] специальным указом напомнил служащим, что они должны быть опорой трона и не имеют права пропагандировать антиправительственные взгляды. В бюрократическом аппарате были произведены перестановки. Вильгельм I заявил, что враждебное отношение к правительству несовместимо с присягой, принесенной королю. Таким образом, перед чиновниками самых различных рангов встала дилемма: молча повиноваться или уходить со службы. Естественно, подавляющее большинство выбрало первый вариант. Фриц Штерн с некоторым преувеличением говорит о том, что в эти месяцы министр-президент смог «практически установить диктатуру» в стране[345].

Тем не менее положение Бисмарка оставалось шатким — ему приходилось отчаянно бороться за политическое выживание. Усиливалась оппозиция главе правительства и при дворе; ее главными фигурами являлись королева Аугуста и кронпринц. Супруга наследника престола писала в эти дни: «Мы страшно обозлены положением дел. Эту страну уже невозможно назвать монархией, ею правит всемогущий мажордом Бисмарк, который использует свою власть так глупо и легкомысленно, как это только возможно». В другом письме она повторяла ту же мысль: «Этот человек — недоразумение мирового масштаба и глубочайшее унижение Пруссии. Если бы последствия его действий обрушились только на его собственную голову, можно было бы утешаться, однако из-за него пропадем мы все»[346]. Сложившийся вокруг Фридриха Вильгельма «Кобургский кружок» подталкивал кронпринца к более решительным действиям. 5 июня, спустя несколько дней после ужесточения цензуры, он выступал на приеме в ратуше Данцига с речью, в которой публично дистанцировался от политики, проводившейся королевским правительством.

Сообщение об этом произвело в стране эффект разорвавшейся бомбы. Конфликт между монархом и наследником престола мог значительно углубить существующий кризис и ослабить позиции правительства. Генерал-фельдмаршал Фридрих фон Врангель[347], старший по званию и самый авторитетный офицер в прусской армии, заявил о необходимости предать Фридриха Вильгельма военному суду, поскольку тот был генералом. Кронпринц в долгу не оставался, и 30 июня он направил Бисмарку письмо, в котором осуждал всю проводимую политику в целом и заключал: «Тех, кто ведет моего отца, Его Величество короля, по такому пути, я считаю опаснейшими советниками короны и Отечества»[348]. Несмотря на неоднократные требования отца, Фридрих Вильгельм отказывался принимать участие в заседаниях кабинета министров до тех пор, пока его возглавляет Бисмарк. Практически одновременно в британской газете Times была опубликована статья, автор которой демонстрировал прекрасное знакомство с секретной перепиской между Вильгельмом I и его старшим сыном; судя по всему, утечка информации произошла при посредничестве кронпринцессы Виктории и ее венценосной матери — английской королевы. Король приказал начать расследование, однако успехом оно не увенчалось.

В этой ситуации усилия Бисмарка были направлены на то, чтобы не допустить дальнейшего раскола внутри Королевской семьи, жертвой которого мог в конечном счете стать он сам. Превращать Фридриха Вильгельма в мученика и лидера прусских либералов было худшим из возможных вариантов. В своих мемуарах Бисмарк рассказывал о бесплодной попытке убедить наследника престола не дистанцироваться от правительственной политики — ведь однажды ему самому придется вступить на престол[349]. Более успешным оказался диалог с монархом, которого глава правительства смог уговорить не принимать жестких мер. В конце концов ситуацию спасло то, что сам кронпринц вовсе не стремился возглавить оппозицию и не пошел на обострение ссоры с отцом.

В летние месяцы 1863 года по Берлину волнами расходились слухи о предстоящей отставке главы правительства. Многие считали, что он не справился со своей задачей и его дни сочтены. Давний друг семьи Бисмарков Роберт фон Койделл как раз в этот момент поступил на службу в Министерство иностранных дел; как он впоследствии писал в своих воспоминаниях, все друзья и знакомые сожалели об этом решении и убеждали его в том, что он садится на «ветхий корабль», который неизбежно пойдет ко дну[350]. Сам Бисмарк стремился излучать бодрость и оптимизм, старательно и довольно убедительно делал вид, что парламентские баталии его лишь забавляют и ему даже нравятся непрерывные нападки[351]. Однако его сотрудники знали, что на самом деле он страдает от мигрени и хронической бессонницы, вызванных нервным напряжением. Запас здоровья, накопленный в Биаррице, оказался практически полностью растрачен. Койделл в мемуарах рассказывал, что в преддверии годовщины своего назначения министр-президент жаловался ему: «Я чувствую себя так, словно за один этот год постарел на пятнадцать лет. Люди все же еще намного глупее, чем я о них думал»[352]. Выглядел Бисмарк при этом бледным и уставшим.

Второго сентября 1863 года Палата депутатов была окончательно распущена и назначены новые выборы. Состоявшиеся 28 октября, они привели к дальнейшей радикализации парламента. Левые либералы с союзниками получили более 2/3 мандатов, умеренные либералы понесли достаточно серьезные потери, о консерваторах и говорить не приходится. 9 ноября начались заседания нового состава Палаты депутатов. Первым делом депутаты отменили чрезвычайное распоряжение по вопросам прессы от 1 июня. Военный законопроект и проект бюджета были отклонены подавляющим большинством голосов.

Сломить своих противников прямой атакой Бисмарк не рассчитывал. Однако он по-прежнему был уверен, что либеральная оппозиция не представляет общества в целом, а простой люд консервативен и верен своему монарху. Только благодаря прусской «трехклассовой» избирательной системе средние и высшие слои оказывали непропорционально большое влияние на состав палаты. К тому же крестьяне и городская беднота практически не принимали участия в выборах — в октябре 1863 года на избирательные участки явилось менее 1/3 имевших права голоса. В итоге либеральное большинство палаты было избрано полумиллионом человек из приблизительно 20-миллионного населения страны. Самым простым способом, с точки зрения Бисмарка, изменить эту ситуацию было бы введение всеобщего избирательного права. Это позволило бы уравнять голос либерального профессора и сельского бедняка, главными авторитетами для которого были Бог и король. Подобную опасность хорошо представляли себе и либералы, которых идеи Бисмарка ставили в исключительно сложное положение; поскольку они выступали за демократизацию государственной системы и расширение участия граждан в управлении страной, им достаточно сложно было протестовать против всеобщих и прямых выборов в парламент и признать, что это создает серьезную угрозу их позициям. Многие из них полагали, что введение всеобщего избирательного права станет началом конца парламентской системы. Однако такое нововведение требовало изменения конституции, и в реальной ситуации 1863 года у Бисмарка не имелось властного ресурса, необходимого для столь масштабных перемен. Излишне говорить, что в консервативных придворных кругах идея всеобщего избирательного права вызывала только ужас и отторжение.

Бисмарк тоже был консерватором, но консерватором современным и неортодоксально мыслящим. Он внимательно наблюдал за опытом Наполеона III, установившего во Франции плебисцитарную систему — по всем ключевым политическим вопросам проводилось всеобщее голосование, и консервативные крестьяне становились опорой трона, имея численный перевес над демократически настроенными парижанами. В поисках возможных союзников Бисмарк летом 1863 года совершил маневр, который, будь о нем известно широкой общественности, стал бы настоящей сенсацией. Следуя древнему правилу «враг моего врага — мой друг», он обратил внимание на созданный в мае того же года адвокатом Фердинандом Лассалем Всеобщий германский рабочий союз — одну из первых социалистических организаций в Германии. Узнав о враждебности новой организации к либералам, многие из которых выступали в роли эксплуататоров немецких рабочих, Бисмарк немедленно вступил в контакт с Лассалем. Несмотря на полную противоположность мировоззрения обоих участников переговоров, они быстро нашли общий язык. Оба считали необходимым объединение Германии и введение всеобщего избирательного права. Много лет спустя Бисмарк утверждал, что Лассаль являлся для него только очень интересным и приятным собеседником, а ни о каких переговорах между ними речь не шла[353]. Как бы то ни было, встречи в конечном счете оказались бесплодными: организация Лассаля еще оставалось карликовой и не имела реального влияния, а сам ее основатель вскоре погиб на дуэли. Однако эта история прекрасно демонстрирует, насколько нешаблонно мыслил Бисмарк и в какой отчаянной ситуации находился.

Стремясь привлечь на свою сторону симпатии простого люда, Бисмарк хотел показать городским и сельским низам, что монархия заботится о нуждах подданных и защищает их от эксплуатации со стороны «денежных мешков». Государство, считал он, должно проводить активную социальную политику. Эта мысль была основана на патерналистской традиции прусских помещиков, и консервативная идеология предусматривала определенную степень заботы о социально незащищенных слоях населения, поскольку трактовала государство как семью, в которой власть короля носит отеческий характер. Однако никто не пытался воплощать эту идею в жизнь так масштабно и последовательно, как Бисмарк.

Одним из первых шагов главы правительства в борьбе за симпатии «простого народа» стала реакция на положение силезских ткачей, затронутых волной массовых увольнений в связи с перебоями в поставках сырья из охваченных гражданской войной Соединенных Штатов. По настоянию министра-президента король принял делегацию ткачей, учредил специальную государственную комиссию по урегулированию конфликта и обещал материальную поддержку жертвам увольнений. В течение 1863 года Бисмарк выступил с рядом инициатив по созданию профсоюзов, зачатков системы социального страхования и ограничению детского труда. Кроме того, условия работы на фабриках должны были находиться под контролем государственных инспекторов. Эти инициативы в большинстве своем не были воплощены в конкретных решениях, поскольку столкнулись с серьезным сопротивлением бюрократии, экономической и политической элиты, а также парламента.

Таким образом, все предпринятые внутри страны маневры не принесли нужного результата. Решение прусской проблемы, как и предлагал Бисмарк, следовало искать на путях германской политики. Однако для того, чтобы добиться успеха, мало было упорства и таланта; требовалась еще и благоприятная ситуация. А она все никак не наступала. Во внешней политике первый год пребывания Бисмарка в кресле главы правительства прошел под знаком двух процессов. Первым являлось восстание в Царстве Польском, вызвавшее крупный европейский кризис. Вторым — очередной раунд переговоров о развитии Германского союза. Оба эти процесса грозили Пруссии и ее министру-президенту весьма печальными последствиями, в обоих случаях Бисмарк был вынужден занимать оборонительную позицию и мог в конечном итоге радоваться сохранению статус-кво. И наконец, достигнутый им успех не способствовал росту его популярности, а, наоборот, навлек на его голову новые волны критики. Это было явно не то, что требовалось для разрешения конфликта с парламентом.

В начале 1863 года главной проблемой европейской дипломатии стал Польский вопрос. В российской части Польши под лозунгом национального освобождения вспыхнуло очередное мощное восстание. Восставшие пользовались симпатиями практически всей Западной Европы. В роли их адвоката традиционно выступила Франция, требовавшая воссоздания польского государства. Британская политическая элита заняла похожие позиции, к «Крымской коалиции» также примкнули австрийцы. Среди прусских либералов дело поляков также пользовалось большой популярностью — Российскую империю они считали воплощением абсолютистской деспотии, темной силой, угнетающей свободолюбивый народ. Даже при императорском дворе в Петербурге существовала достаточно сильная партия, считавшая необходимым поиск компромисса с восставшими.

Бисмарк смотрел на происходящее совершенно иначе. В какой-то степени это объясняется отношением главы правительства к славянским соседям. Неприязнь к полякам «железный канцлер» сохранял от начала и до конца своей жизни. В марте 1861 года Бисмарк писал сестре: «Бейте поляков до тех пор, пока они не испустят дух; я сочувствую их положению, но, если мы хотим продолжить свое существование, у нас нет другого пути, кроме как искоренить их. Волк тоже не виновен в том, что Господь создал его таким, и все же его убивают за это при первой возможности»[354]. Каждый успех польского национального движения, считал он, является поражением Пруссии. Если на карте Европы появится независимая Польша, она станет «союзником для любого противника, который нападет на нас»[355]. При этом нужно подчеркнуть, что радикальной расовой ненависти к полякам у Бисмарка все же не было. Он считал польские земли неотъемлемой частью прусского государства, знал в определенном объеме польский язык и неоднократно советовал кронпринцу учить этому языку своих детей.

Бисмарк стремился поддержать российское правительство в борьбе против восставших, в том числе для того, чтобы не допустить опасных для Пруссии уступок полякам. В конце января в Петербург был направлен генерал-адъютант короля Густав фон Альвенслебен. В его полномочия входило согласование с царским правительством мер, необходимых для противодействия восставшим. Кроме того, он должен был, как значилось в собственноручно составленной Бисмарком инструкции, сообщить Александру II, что «позиция обоих дворов по отношению к польской революции — это позиция двух союзников, которым угрожает общий враг»[356]. 8 февраля Альвенслебен подписал в Петербурге конвенцию, вошедшую в историю под его именем. В соответствии с ней войска обоих государств должны были активно сотрудничать в деле подавления восстания.

Впоследствии «конвенцию Альвенслебена» будут представлять как гениальный дипломатический ход Бисмарка, с помощью которого он укрепил дружбу с Россией и обеспечил ее поддержку в ходе объединения Германии вокруг Пруссии. Сам «железный канцлер» в мемуарах посвятил этому соглашению отдельную главу и оценивал его как большой успех — «победу прусской политики над польской в кабинете российского императора»[357]. Реальность была намного сложнее. Подписание конвенции не только вызвало весьма болезненную реакцию оппозиции внутри Пруссии; главу правительства в Палате депутатов и прессе обвиняли в том, что он поддерживает зверства русских варваров, стал слепым вассалом Романовых, опозорил свою страну. Гораздо хуже оказалось то, что на Берлин начала оказывать сильное дипломатическое давление коалиция Великобритании, Франции и Австрии. В воздухе ощутимо запахло новой европейской войной, и Пруссия оказалась между молотом и наковальней: на чьей бы стороне ни выступила держава Гогенцоллернов, в силу географических причин именно по ней бы пришелся первый мощный удар противника. В этой ситуации Бисмарку пришлось отчаянно лавировать. Уже спустя несколько недель после подписания соглашения были предприняты усилия для того, чтобы выхолостить его и сделать как можно более безобидным. Пункт о праве войск пересекать государственную границу при преследовании повстанцев был фактически исключен; ответственность за это решение стороны активно сваливали друг на друга. «Это не я, а Пруссия потребовала приостановить выполнение конвенции», — писал на донесении своего посланника Александр II[358]. Затем Бисмарк и вовсе намекнул на желательность отмены соглашения. Когда I июня российский император предложил прусскому руководству военный союз, из Берлина последовал вежливый отказ. В Петербурге на происходящее смотрели с растущим раздражением; вся эта возня ни в малейшей степени не способствовала укреплению дружбы двух стран. Только осенью 1863 года, когда восстание в Царстве Польском было в основном подавлено, а Западные державы так и не решились на военное вмешательство, Бисмарк смог вздохнуть спокойно. Не принеся Пруссии никакого непосредственного выигрыша, события 1863 года в Польше тем не менее имели для нее важные среднесрочные последствия. Российско-французский альянс, казавшийся свершившимся фактом в конце 1850-х годов, разбился вдребезги. Берлин вновь оказался единственным партнером Петербурга на международной арене. Российской дипломатии в этой ситуации не приходилось выбирать, и она вынужденно оказывала помощь Пруссии — помощь, которая, вопреки легендам, не была ни безусловной, ни бескорыстной.

Параллельно в рамках Германского союза разворачивался еще один процесс, менее яркий, но с точки зрения Бисмарка потенциально даже более опасный. Летом 1862 года австрийское правительство выступило с новыми инициативами по углублению региональной интеграции. Австрийский посланник во Франкфурте предложил созвать собрание представителей ландтагов отдельных государств, которое обсудило бы перспективы принятия единых законодательных актов в сфере гражданского права на всей территории Германского союза. В Вене рассчитывали убить двух зайцев: усилить свое влияние в Германии и привлечь на свою сторону ту часть немецкого общества, которая приветствовала любой шаг в направлении дальнейшей интеграции. Для Бисмарка австрийское предложение было неприемлемо опять же в двояком отношении. Во-первых, такая реформа представляла по сути вмешательство во внутренние дела Пруссии. Во-вторых, в условиях противостояния парламента и правительства в Берлине было бы большой ошибкой давать либеральным депутатам новое пространство для деятельности. Поэтому министр-президент выступил резко против австрийской инициативы. В декабре 1862 года он несколько раз встречался с австрийским посланником в Берлине графом Алоизом Каройи[359], которому в весьма категоричном, даже угрожающем тоне высказал свои соображения по поводу будущего австро-прусских отношений. Бисмарк прямо заявил, что Северная Германия является сферой интересов Пруссии: «Для нас является жизненной необходимостью иметь возможность свободно действовать в нашей естественной среде, Северной Германии. […] Мы должны получить достаточно пространства для нашего политического существования». Пруссия с удовольствием поддержит Австрию на Балканах, если та, в свою очередь, не будет пытаться оттеснить Берлин на вторые роли в Германии. Защищая свои интересы, Пруссия не остановится перед выходом из Германского союза, а это «поставит Германию на порог гражданской войны»[360].

Одновременно прусское руководство оказало давление на зависимые от него малые германские государства, пугая их перспективой конфликта, от которого они пострадают в первую очередь. В итоге 22 января 1863 года австрийский проект был отвергнут Бундестагом. При этом прусский посланник выступил с заявлением, которое Бисмарк давно предлагал озвучить и которое потрясло присутствующих: не собрание депутатов ландтагов, а общегерманский парламент, избранный на основе прямых и равных выборов, может представлять немецкую нацию как целое. Таким путем глава прусского правительства попытался перехватить инициативу и привлечь на свою сторону симпатии национального движения. Ни первое, ни второе ему пока не удалось.

Австрийцы вскоре вновь перешли в наступление. К лету 1863 года в Вене был составлен план масштабной реформы Германского союза. Во главе этой структуры должна была теперь находиться директория из пяти членов под председательством австрийского представителя; Пруссия практически неизбежно оказывалась здесь в изоляции. Раз в три года предлагалось собирать союзный парламент, составленный из делегаций ландтагов отдельных государств. Изюминка плана, который до поры держался в строжайшем секрете, заключалась в том, что его должны были обсуждать не профессиональные дипломаты, а непосредственно монархи. Для этой цели предполагалось созвать специальный конгресс немецких князей. Тем самым Бисмарк оказался бы вне игры. 3 августа австрийский император Франц Иосиф внезапно появился на курорте Гаштейн, где в это время отдыхал король Пруссии. Он в общих чертах обрисовал содержание австрийского проекта и пригласил Вильгельма I принять участие в конгрессе, который должен был открыться во Франкфурте-на-Майне через две недели. Расчет строился на том, что прусский король не сможет проигнорировать приглашение, а затем будет вынужден подчиниться мнению большинства. Однако Бисмарк не собирался смиряться с поражением. Он заявил Вильгельму I, что австрийский проект следует предварительно согласовать с Берлином, а прусский король, как конституционный монарх, не может в данном вопросе действовать в обход своего правительства. Кроме того, министр-президент постарался внушить своему монарху, что австрийский император оскорбил его, поставив перед свершившимся фактом и почти не оставив времени на подготовку к конгрессу. В конечном счете Бисмарку ценой немалых усилий удалось убедить короля проигнорировать съезд монархов.

Однако кульминация драмы была еще впереди. Во второй половине августа открывшийся во Франкфурте конгресс единогласно постановил повторно пригласить прусского короля. К Вильгельму I, находившемуся в этот момент в Баден-Бадене, был 19 августа отправлен король Саксонии Иоганн. «Тридцать князей в роли приглашающей стороны и король в роли курьера, в такой ситуации дать отказ невозможно!» — стонал Вильгельм![361]. Бисмарку в первый — но далеко не в последний — раз за свою карьеру главы правительства пришлось прибегнуть к крайним мерам, пригрозив уйти в отставку в том случае, если монарх все-таки отправится на встречу; он последует за королем во Франкфурт, но только в качестве писца, и никогда больше не ступит на прусскую землю, поскольку окажется участником государственной измены[362]. Защищая интересы прусского государства, Бисмарк не останавливался перед тем, чтобы оказывать грубое и весьма далекое от верноподданнических чувств давление на Вильгельма I. Это ярко свидетельствует о том, до какой степени доходила его уверенность в собственной правоте и как далеко он способен был зайти, руководствуясь этой уверенностью. Беседа с монархом оказалась настолько трудной, что министр-президент, выйдя из его апартаментов, схватил со стола большой кувшин с водой и разбил его об пол. Тем не менее главное было у него в руках — собственноручно написанное послание Вильгельма I королю Саксонии. Прусский монарх мотивировал отказ приехать во Франкфурт плохим состоянием здоровья. Поздно вечером того же дня Бисмарк отправился к главе саксонского правительства барону Фридриху Фердинанду фон Бойсту, чтобы передать ему текст, разочарование Бойста оказалось огромным — ведь Иоганн был настолько уверен в успехе, что приказал подготовить на следующее утро специальный курьерский поезд. Глава саксонского правительства заявил, что его монарх завтра повторит попытку и не успокоится, пока не добьется своего. «Я даю Вам честное слово, что если завтра в шесть часов утра курьерский поезд с королем Иоганном не отправится обратно, то в восемь утра сюда прибудет батальон пруссаков из Раштатта, который займет дом моего короля прежде, чем тот успеет проснуться, и не впустит внутрь ни одного саксонца!» — отреагировал прусский министр-президент[363].

Хитроумная австрийская комбинация оказалась полностью разрушена. Конгресс князей принял все предложения Франца Иосифа, однако с оговоркой, что для их вступления в силу необходимо согласие Пруссии. Которое, вполне очевидно, получить было невозможно. На последовавших переговорах Бисмарк поставил три условия, при которых Берлин согласится на реформу: равное с Веной право председательства, право вето при объявлении Германским союзом войны и созыв национального парламента на основе прямого и равного избирательного права. С такими условиями Австрия согласиться не могла. Один из современников впоследствии назвал произошедшее величайшим дипломатическим успехом Бисмарка за всю его карьеру, поскольку главе правительства пришлось сражаться в одиночку против всех[364].

Практически одновременно глава прусского правительства выполнил еще одну важную задачу. В 1862 году был подписан франко-прусский торговый договор. Однако, поскольку Пруссия являлась членом Немецкого таможенного союза, соглашение должны были принять и другие государства-члены. Кроме того, австрийцы вновь выступили с инициативой создания общегерманского таможенного пространства, поддержанной, в частности, в Мюнхене. Реакция прусских властей на открывшейся в марте 1863 года конференции государств таможенного союза была жесткой: либо все принимают франке-прусское соглашение, либо союз прекращает свое существование. Только после принятия соглашения и продления союза на 12 лет возможны какие-либо переговоры с австрийцами. Сам Бисмарк называл включение Австрии в Немецкий таможенный союз «невыполнимой утопией»[365].

В самой Пруссии, где министр-президент по-прежнему не пользовался доверием общественности, на его заявления, во многом совпадавшие с требованиями либералов, смотрели как на чисто тактические шаги. «Неуклюжая попытка министерства Бисмарка использовать страсть прусского народного духа, направленную против Австрии, чтобы подпереть свое шаткое существование, выглядит жалко», — писала либеральная пресса[366]. Создавалось впечатление, что противников главы правительства не устроят никакие действия министра-президента, кроме его отставки. Однако доставлять своим врагам такое удовольствие он вовсе не собирался.

Спасением от политических неурядиц для главы правительства по-прежнему оставался семейный очаг. С середины октября 1862 года Бисмарки жили в служебной квартире в здании Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе, 76. Этот двухэтажный особняк был построен в 1737 году в стиле барокко. Между двумя флигелями находился небольшой двор со старым дубом. На первом этаже располагались служебные помещения, на втором — салон, рабочий кабинет и приватные комнаты. Особой роскошью интерьеры не отличались, но их новым обитателям она и не была нужна. Здесь Бисмарку предстояло проработать много лет, однако в тот момент мало кто готов был поверить в такую перспективу.

Глава правительства с головой ушел в новую работу. «Я его почти не вижу, — жаловалась Иоганна в январе 1863 года. Пять минут утром за завтраком, пока он пролистывает газеты, — совершенно молчаливая сцена. Потом он исчезает в своем кабинете, оттуда к королю, в Совет министров, к парламентскому чудовищу — и все это до пяти часов, когда он обычно обедает у какого-нибудь дипломата. В восемь он мимоходом желает доброго вечера и снова погружается в жуткую писанину, пока в половине десятого не отправляется на какой-нибудь прием, а затем снова работает до часу ночи. Потом, естественно, он плохо спит»[367].

В остальном жизнь шла по накатанной колее. Иоганна выполняла свои обязанности жены министра-президента, ограничиваясь, однако, самым необходимым минимумом. Все попытки Мальвины придать ей светский лоск провалились. «Госпожа Бисмарк, немногим старше сорока, высокого роста, с темными волосами и красивыми карими глазами, одетая очень просто, встретила нас очень приветливо, — вспоминала молодая баронесса Хильдегард фон Шпицемберг[368] о своем знакомстве с семьей главы правительства летом 1863 года. — Она настолько проста и приятна в общении, что мы вскоре почувствовали себя как дома. Позднее пришел ее муж, рослый, симпатичный мужчина с энергичным, почти упрямым выражением лица. Похоже, у них открытый дом»[369]. Баронесса вскоре вошла в число друзей дома Бисмарков.

В этом же доме постоянно бывал и Койделл, ставший своего рода «адъютантом» главы правительства. Иоганна просила его не обижаться на Бисмарка, даже если будут возникать конфликты по работе; деловые отношения не должны влиять на личные: «У него нет ни одного настоящего друга — я им всем не доверяю — в серьезной ситуации все, я убеждена, бросят его в беде. Но Вы, пожалуйста, не делайте этого, выдержите, даже если он временами будет казаться Вам недружелюбным»[370].

Пятого сентября 1863 года скончалась мать Иоганны. Отношения Бисмарка с тещей никогда не были безоблачными. Однажды она в запале заявила в его присутствии своей дочери, что та поступила бы лучше, выйдя замуж за свинопаса. Бисмарк отшутился, заявив, что эта карьера всегда открыта для него[371]. Тем не менее между тещей и зятем со временем сложились отношения, основанные на взаимном уважении. Когда ее не стало, Иоганна была безутешна. «Для меня это — не меньшая потеря, — писал Бисмарк Екатерине Орловой. — Я был привязан к своей теще более тесной внутренней связью, чем обычно бывает»[372]. Здоровье самой Иоганны тоже временами оставляло желать лучшего. Она страдала от учащенного сердцебиения, бессонницы, отсутствия аппетита, обмороков. Жизнь с мужем, постоянно погруженным в высокую политику, — не самая легкая участь. Иоганна и тогда, и впоследствии посвящала все время и силы семье, не щадя собственного здоровья. Бисмарк старался уделить ей максимум времени, испрашивал дополнительные дни отпуска, но надолго удалиться от дел он был не в состоянии. Политическая борьба продолжалась и требовала максимум внимания.

Первый, самый трудный год был позади. Бисмарк пережил его на своем посту — это само по себе являлось огромным политическим успехом. Ему удалось в крайне неблагоприятных условиях избежать серьезных поражений и во внутренней, и во внешней политике. Однако избежать поражений еще не значит одержать победу, а Бисмарку была нужна именно победа. И в конце 1863 года удача наконец начала поворачиваться к нему лицом.

Глава 8

ЗАРЯ УСПЕХА

Шлезвиг-гольштейнская проблема была одним из долговременных «замороженных конфликтов» европейской дипломатии XIX века. Ее корни уходят в Средние века, в эпоху «составных государств», когда в руках одного монарха могло находиться несколько совершенно разных владений, никак друг с другом не связанных и не образовывавших единого целого. Но то, что было нормой во времена Ренессанса и Реформации, выглядело жутким анахронизмом в эпоху централизованных национальных государств. Не случайно глава британского правительства виконт Палмерстон шутил: «Вопрос Шлезвига-Гольштейна настолько сложен, что только три человека в Европе вообще понимали его. Одним был принц Альберт, который умер. Вторым был немецкий профессор, который сошел с ума. Я третий, и уже вовсе забыл все, что знал о нем»[373].

На самом деле все было не так сложно. Герцогства Шлезвиг и Гольштейн принадлежали королю Дании, но являлись самостоятельными государственными образованиями и непосредственно в Датское королевство не входили. Согласно старинному закону, они считались «навеки нераздельными», то есть они должны были иметь неизменный одинаковый статус. Тем не менее в 1815 году Гольштейн вошел в состав Германского союза, а Шлезвиг, где датчан было намного больше, остался за его пределами.

Угроза существовавшему в герцогствах статус-кво исходила сразу с двух сторон. Во-первых, и немецкие, и датские националисты были недовольны особым положением герцогств и хотели видеть их частью своего национального государства. Во-вторых, династический кризис в Дании ставил под вопрос легитимность личной унии — будет ли новая династия обладать в отношении Шлезвига и Гольштейна теми же правами, что и старая? В 1848 году на волне европейской революции немецкое большинство в герцогствах заявило о своей независимости. Датчане не смирились с потерей, и началась война, в которой мятежники получили поддержку со стороны германских государств; симпатии немецкого национального движения были целиком на их стороне. Однако в конфликт вмешались великие державы, в первую очередь Великобритания и Россия, не желавшие изменения сложившегося баланса. Они оказали дипломатическое давление на Франкфурт и Берлин, в результате чего герцогства остались без внешней поддержки, и к 1850 году силы, выступавшие за независимость, потерпели поражение.

Итоги и перспективы были в 1852 году зафиксированы Лондонским протоколом, подписанным всеми великими державами Европы. В соответствии с ним герцогства должны были, во-первых, оставаться связанными с датской короной личной унией даже после смены правящей династии. Во-вторых, сохранялись их автономия и нераздельность — ни одно из них не могло стать частью датского государства, в отношении обоих должны были действовать равные нормы. Чтобы еще больше стабилизировать ситуацию, в 1853 году датская корона выплатила отступное претенденту на герцогства, имевшему на них после смерти короля Фредерика VII наибольшие права — герцогу Кристиану Августу Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Аугустен-бургскому. Как это часто бывает, компромисс не устроил ни одну из сторон; конфликт оказался не разрешен, а просто заморожен до следующего кризиса.

Очередной ход был сделан в Копенгагене, где большое влияние на принимаемые решения оказывали датские националисты. Их называли «Эйдер-датчанами», поскольку они мечтали провести южную границу страны по реке Эйдер, сделав Шлезвиг частью датской территории. В 1855 году была предпринята первая попытка ввести общую конституцию для Дании и Шлезвига, однако жесткая реакция Германского союза заставила Копенгаген пойти на попятную. Тем не менее датчане упорствовали: вопрос о новой конституции был опять поднят весной 1863 года. Напряженность усиливалась; в германских государствах внимательно следили за происходящим на севере. Сын Кристиана Августа, Фридрих Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Аугустенбургский, публично дезавуировал отказ своего отца от претензий на трон, заявив, что по-прежнему рассматривает себя в качестве законного наследника престола обоих герцогств. А в программе Немецкого национального союза возвращение Шлезвига и Гольштейна в лоно Германии значилось в качестве одной из главных целей.

Кризис достиг кульминации в конце года. 15 ноября бездетный датский король Фредерик VII отошел в лучший мир, и на престол вступил Кристиан IX из династии Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургов. Три дня спустя свежеиспеченный монарх подписал так называемую «Ноябрьскую конституцию», которая действовала на территории Дании и Шлезвига, но не Гольштейна.

Шаги Копенгагена нарушали сразу два принципа Лондонского протокола: автономии и нераздельности герцогств. Протест Германского союза не замедлил себя ждать. 7 декабря во Франкфурте-на-Майне было принято решение об экзекуции; саксонским и ганноверским контингентам предстояло занять Гольштейн. В конце декабря они беспрепятственно вошли на территорию герцогства, радостно встреченные местным населением. Однако в Копенгагене были уверены, что великие державы в конечном счете встанут на их сторону.

Одновременно 34-летний Фридрих Аугустенбургский предъявил наследственные права на герцогства и провозгласил себя правящим герцогом Фридрихом VIII. Нового претендента на трон поддержало немецкое общественное мнение, в первую очередь либеральные круги, к которым он был близок по своим убеждениям. Весьма популярной в Германии стала идея создания нового государства Шлезвиг-Гольштейн под скипетром Аугустенбурга. Молодой герцог, сформировавший в Готе правительство в изгнании, стал кумиром многих немцев.

Бисмарк не разделял этого энтузиазма, однако Шлезвиг-гольштейнский кризис стал для него желанным шансом выйти из тупика и добиться ощутимого успеха. Задача оказалась крайне непростой: три наиболее вероятных исхода конфликта (победа датчан, образование на севере нового независимого государства, которое не стало бы сателлитом Пруссии, или возвращение к статус-кво 1852 года) ничего не дали бы главе прусского правительства. Ему нужна была однозначная, несомненная и масштабная победа Берлина. Чтобы достичь поставленной цели, потребовалось все дипломатическое искусство, упорство и выдержка. Говоря словами Лотара Галла, «действия Бисмарка в Шлезвиг-гольштейнском вопросе представляются образцовым примером совершенно неортодоксальной, определяемой обстоятельствами и меняющимися факторами, короче говоря, прагматичной политики»[374].

Официальная позиция, озвученная Бисмарком на начальной стадии кризиса, заключалась в необходимости строгого соблюдения Лондонского протокола. Это вызвало сильное недовольство как в самой Пруссии, так и у представителей национального движения за ее пределами. В ноябре 1863 года Бисмарку пришлось даже вступить в спор с королем и кронпринцем, склонными поддержать кандидатуру Фридриха Аугустенбургского, который был женат на племяннице королевы Виктории, а значит, на кузине кронпринцессы. Вильгельм пытался даже апеллировать к немецкому национальному чувству своего министра, но Бисмарк упорно стоял на своем: нельзя дать волне энтузиазма увлечь себя, забыв о прусских интересах.

На первый взгляд это может показаться парадоксальным. Еще недавно Бисмарк выступал за союз с национальным движением, пытался всеми силами добиться его доверия и поддержки; теперь, когда такая возможность сама шла ему в руки, он категорически отказался от нее. Получается, правы оказались те, кто не доверял ему, обвинял в лицемерии и популизме? «Вопрос сводится к тому, — писал Бисмарк в декабре 1863 года своему старому сопернику, послу в Париже Роберту фон дер Гольцу[375], — являемся ли мы великой державой или одним из союзных германских государств, и надлежит ли нам, в качестве первой, подчиняться самому монарху или же нами будут управлять профессора, окружные судьи и провинциальные болтуны, как это, конечно, допустимо во втором случае. Погоня за призраком популярности в Германии, которой мы занимаемся с сороковых годов, стоила нам нашего положения в Германии и в Европе. Нам не удастся восстановить его, если мы отдадимся на волю течения, надеясь в то же время управлять им; мы вернее достигнем цели, твердо встав на собственные ноги и будучи прежде всего великой державой, а потом уже союзным государством. […] Вы полагаете, что в «германском общественном мнении», в палатах, газетах и т. п. заключено нечто такое, что может поддержать нас и помочь нам в нашей политике, направленной на достижение единства и гегемонии. Я считаю это коренным заблуждением, продуктом фантазии. Мы укрепимся не на основе политики, опирающейся на палаты и прессу, а на основе великодержавной политики вооруженной руки, мы не располагаем излишком сил, чтобы транжирить их на пустые фразы и Аугустенбурга»[376].

Бисмарк отлично понимал: Шлезвиг-гольштейнский вопрос носит общеевропейский характер и решаться будет на европейском уровне, а не внутри Германского союза. Позиция строгого соблюдения Лондонского протокола была безупречной с точки зрения великих держав. Более того, она вызвала радостное изумление в Вене, где опасались, что пруссаки вновь, как в 1848 году, попытаются приобрести популярность, возглавив борьбу за «освобождение северных братьев». Но Бисмарк прекрасно понимал, что такая попытка — как это и было в 1848–1849 годах — приведет в конечном счете к изоляции и поражению. Действовать в одиночку против всех великих держав даже при поддержке немецких националистов Пруссия не могла.

Первым важным результатом действий Бисмарка стал фактический союз с Австрией. В Вене ситуация тоже выглядела непросто. С одной стороны, было невозможно проигнорировать германское общественное мнение, не потеряв значительную часть своего престижа. С другой стороны, поддерживать национально-освободительное движение в ущерб существующей в Европе системе договоренностей, рискуя к тому же ввязаться в конфликт с другими великими державами, значило пилить ту самую ветку, на которой и так довольно шатко сидели Габсбурги. Поэтому позиция Австрии во многом совпадала с точкой зрения главы прусского правительства: необходимо придерживаться Лондонского протокола, защитив в то же время права герцогств от датских посягательств. Кроме того, Министерство иностранных дел в Вене возглавлял давний знакомый Бисмарка граф Иоганн Бернгард фон Рехберг, считавший желательным компромисс с Пруссией. Он был рад возможности после недавних трений улучшить отношения с Берлином. В итоге в декабре 1863 года Бисмарку удалось договориться с австрийцами касательно дальнейших действий.

Это был важнейший внешнеполитический успех. «Еще никогда не бывало, чтобы венская политика в такой степени была руководима и в целом, и в частностях из Берлина», — с восторгом писал глава прусского правительства в конце декабря 1863 года[377]. Еще 28 ноября представители двух держав заявили в Бундестаге, что придерживаются буквы и духа Лондонского протокола. В середине января Дании от имени Австрии и Пруссии был предъявлен ультиматум с требованием не распространять Конституцию на Шлезвиг. 16 января в Берлине была подписана двусторонняя конвенция, согласно которой обе державы договаривались защищать Лондонский протокол невзирая на позицию Германского союза. В частности, в случае отклонения Данией ультиматума предусматривался ввод австро-прусского экспедиционного корпуса в Шлезвиг. В том, что датчане на сей раз пойдут до конца, Бисмарк практически не сомневался.

Подписанное соглашение отвечало в первую очередь интересам Пруссии. Мало того, что Бисмарк получил свободу рук в вопросе северных герцогств, он еще и смог заручиться поддержкой своего давнего противника — венской дипломатии. Стратегический оппонент превратился в тактического союзника. Австрия играла роль своеобразного щита, придавая легитимность дальнейшим действиям пруссаков и в значительной степени страхуя их от вмешательства других великих держав. Помимо всего прочего, конвенция ослабляла Германский союз, практически полностью исключая его из игры и противопоставляя две немецкие державы малым государствам, в большинстве своем поддерживавшим герцога Аугустенбургского. Другим великим державам соглашение было представлено в качестве единственного средства сохранить действующие правовые нормы и предотвратить масштабный конфликт в центре Европы. В беседе с британским послом Бисмарк заявлял, что ему приходилось выбирать между вторжением в Шлезвиг и революцией в Германии[378]. Кроме того, Лондону, Парижу и Петербургу было трудно возражать против мер по восстановлению статус-кво в соответствии с Лондонским протоколом, гарантами которого они также являлись.

Дания отвергла австро-прусский ультиматум 18 января 1864 года, запустив тем самым механизм военных действий. Бисмарк мог радоваться успеху, однако министр-президент прекрасно понимал, по какому тонкому канату и над какой глубокой пропастью ему приходится балансировать. Внутри Пруссии ему надо было бороться и со сторонниками герцога Аугустенбургского при дворе, и с Палатой депутатов, которая 22 января отвергла военный заем, связанный со Шлезвиг-гольштейнским кризисом. В пламенной речи Бисмарк бросил депутатам упрек в том, что они, исходя из чисто эгоистических мотивов, ставят палки в колеса прусской внешней политике. «Главная причина, по которой Вы отвечаете отказом, — это недостаток доверия к нынешнему министерству, здесь концентрируется все, это ключевой момент всей Вашей аргументации. Поэтому я спрашиваю себя: что должны были бы сделать мы, прусский кабинет министров, чтобы приобрести Ваше доверие? Мы должны были бы отказаться от прусской конституции, мы должны были бы отречься от прусских традиций, прусской истории, прусского народного духа. […] Вы требуете, чтобы король по Вашей воле вел завоевательную войну, дабы приобрести Шлезвиг для герцога Аугустенбургского. Одним словом, господа, чтобы приобрести Ваше доверие, необходимо пойти Вам навстречу в такой степени, которая является невозможной для королевских прусских министров. Мы стали бы тогда не министрами короля, а министрами парламента, Вашими министрами, а до этого, я возлагаю свои надежды на Господа, дело не дойдет! […] Народный дух в Пруссии полностью монархический, благодарение Богу, и останется таковым. […] Вы думаете и чувствуете не так, как прусский народ»[379]. Эта речь была рассчитана не только на депутатов, но и на колеблющегося монарха, который вскоре вновь публично выразил свое доверие и поддержку действующему кабинету министров.

И все же после года трудной и непрерывной политической борьбы нервы Бисмарка начинали временами сдавать. «Я далек от слишком поспешных и эгоистичных решений, но у меня такое чувство, что партия короны против революции проиграна, поскольку сердце короля в другом лагере, он больше доверяет своим противникам, чем своим верным слугам, — писал Бисмарк Роону в конце января. — Недавно я не смог всю ночь сомкнуть глаз и чувствовал себя очень плохо, и я не знаю, что можно сказать людям, после того как выяснилось, что Его Величество, несмотря на угрозу порвать с Европой и пережить еще худший Ольмюц, собирается присоединиться к демократии К чему дальше говорить и спорить? Без чуда свыше игра проиграна, и мы будем виновны в глазах современников и потомков. На все воля Божья. Ему ведомо, как долго суждено существовать Пруссии»[380].

Хотя драматизм письма был в значительной степени рассчитан на то, чтобы оказать давление на военного министра, а через него — на короля, вполне очевидно, что нервы у Бисмарка временами начинали сдавать, и он искал утешения в спасительной мысли о том, чтобы подать в отставку и вернуться к жизни сельского помещика. Трудно сказать, насколько серьезны подобные намерения, однако само осознание того, что ему есть куда отступать, придавало главе правительства сил.

Первого февраля 1864 года австро-прусские войска пересекли реку Эйдер — естественную границу между Гольштейном и Шлезвигом. Командовавший ими старый генерал-фельдмаршал барон Фридрих фон Врангель не смог окружить и разгромить датскую группировку, которая в результате просто отступила на север. Секретное австро-прусское соглашение предусматривало ограничение театра военных действий территорией Шлезвига, и ситуация в военном плане стала патовой. Только в начале марта союзникам удалось договориться о продолжении наступления в Ютландии. Датчане, опять же, отходили без серьезных боев, сосредоточив свои силы на двух плацдармах на восточном берегу полуострова — у Дюппеля и Фредерисии. В Копенгагене рассчитывали на вмешательство великих держав и не хотели до этого момента жертвовать армией. Надежды были ненапрасны: в апреле началась подготовка международной конференции по Датскому вопросу. Однако еще до ее открытия, 18 апреля, пруссаки смогли нанести своему противнику чувствительное поражение, взяв штурмом укрепления Дюппеля и отбросив датскую группировку на остров Альс. Эта победа была важна не только в военном, но и в психологическом отношении, позитивно повлияв на настроение прусского общества.

Лондонская конференция открылась 25 апреля, а на театре военных действий вскоре было объявлено перемирие. Прусская сторона предложила восстановить статус-кво: личную унию герцогств с Данией при сохранении их полной самостоятельности в своих внутренних делах. Однако парламент в Копенгагене, игравший в датской конституционной монархии весьма значительную роль, не мог согласиться на отступление в столь принципиальном вопросе. Датская делегация в Лондоне отказалась вернуться к довоенному положению, поскольку это было бы воспринято в стране как явное поражение. Не принимали датчане и различных вариантов компромисса, которые предлагали англичане и французы. Расчет строился на том, что великие державы, в первую очередь Велкобритания и Россия, не допустят отторжения герцогств. Безусловно, двадцатью годами ранее такая стратегия имела высокие шансы на успех. Но в ситуации «Крымской системы» каждая из великих держав предпочитала руководствоваться собственными интересами. Договориться между собой им так и не удалось, и датчане оказались предоставлены самим себе.

Конференция завершила свою работу 25 июня, так и не придя ни к какому решению. Для Бисмарка стало очевидно, что ни Великобритания, ни Франция, ни Россия не готовы ввязываться в серьезный конфликт из-за Шлезвиг-гольштейнской проблемы. На следующий день боевые действия возобновились. Через три дня прусские войска успешно высадились на острове Альс. Даже самым упорным противникам уступок в датской столице стало ясно, что их дело проиграно. 20 июля было заключено перемирие, 1 августа подписан прелиминарный мир, а 30 октября в Вене заключен окончательный мир. Согласно его условиям король Дании полностью отказывался от своих прав на герцогства в пользу Пруссии и Австрии. Тем самым судьба Шлезвига и Гольштейна перестала быть объектом международного урегулирования, превратившись в вопрос, касавшийся только Берлина и Вены.

Но что делать с герцогствами дальше? Уже на Лондонской конференции стало ясно, что австрийцы допустили просчет, не договорившись об этом с Бисмарком заранее. В Вене предпочли бы создание объединенного герцогства под скипетром Фридриха Аугустенбургского. Бисмарк формально не возражал, однако 1 июня, встретившись с принцем, выдвинул ему целый ряд условий, при которых Пруссия готова поддержать его кандидатуру на трон. Сюда входили создание консервативного министерства, организация прусской военно-морской базы в Киле, размещение прусского гарнизона в крепости Рендсбург, вступление герцогств в Немецкий таможенный союз и подписание специальной военной конвенции, которая полностью подчиняла бы шлезвиг-гольштейнскую армию Берлину. Для Фридриха эти условия были, разумеется, неприемлемыми, поскольку по сути превращали его в вассала Гогенцоллернов; принц надеялся, что его популярность поможет ему одержать верх и стать самостоятельным правителем.

Тем временем в прусском обществе — не без теневой поддержки со стороны правительства — активно обсуждались планы аннексии герцогств, приобретавшие с каждым днем все больше сторонников. Аппетит приходил во время еды. Для Бисмарка аннексия тоже была бы оптимальным вариантом, однако обстановка требовала проявлять осторожность. В мае 1864 года он писал одному из своих друзей: «Чтобы пролить свет на сложившуюся ситуацию, замечу, что прусская аннексия герцогств не является для меня высшей и неотложной задачей, а лишь наиболее приятным результатом, если получится достичь его, не рискуя разрывом с Австрией»[381]. Вопрос дальнейших отношений с монархией Габсбургов оставался открытым.

Тринадцать лет спустя, оглядываясь на события 1864 года, Бисмарк говорил, что именно своей дипломатической кампанией в ходе Шлезвиг-гольштейнского кризиса он гордится больше всего[382]. Что вполне логично: находясь в довольно слабой и уязвимой позиции, он смог добиться наиболее выгодного из возможных решений. Это была однозначная дипломатическая победа. Да, пока что Бисмарк, образно выражаясь, выиграл сражение, но не войну; впереди оставался еще долгий путь. Но первый, самый трудный шаг на этом пути был успешно сделан.

Это касалось не только внешней, но и внутренней политики. События, развертывавшиеся вокруг герцогств, оказали заметное влияние на положение внутри самой Пруссии. Как известно, военная победа сама по себе способна серьезно изменить общественное мнение. Кампания против Дании, посягнувшей на немецкие земли, пользовалась широкой поддержкой в обществе, а успешный итог значительно увеличил популярность ее инициаторов. Хотя противостояние правительства и нижней палаты ландтага продолжалось, а либеральное большинство твердо стояло на позиции неприятия Бисмарка и его политики, первые трещины в едином фронте противников министра-президента не заставили себя долго ждать. Как сказал бы Уинстон Черчилль, это было не начало конца, но определенно конец начала.

В первую очередь это коснулось тех деятелей Немецкого национального союза, которые считали первоочередной задачей не демократизацию, а объединение Германии. Йоханнес Микель[383], ставший впоследствии одним из самых близких соратников «железного канцлера», открыто говорил: «Кто восстановил таможенный союз? Правительство Бисмарка. Кто погубил австрийский проект реформ? Бисмарк. Кто освободил Шлезвиг-Гольштейн? Бисмарк. Вы можете быть уверены, что я далек от того, чтобы венчать лаврами министерство Бисмарка. Все, что сделал Бисмарк, он, возможно, делал против своей воли, но он сделал это в интересах Пруссии и одновременно Германии, он вынужден был так действовать, потому что во всех крупных вопросах прусские и германские интересы совпадают»[384]. Совпадение прусских и германских интересов — та мысль, которую Бисмарк уже долгое время пытался внушить своим оппонентам. Либеральный историк и политик Теодор Моммзен[385], оставшийся на всю жизнь политическим противником Бисмарка, писал в те же месяцы о настроениях в Палате депутатов: «Здесь сумасшествие вокруг Бисмарка нарастает с каждым днем. Уже никто не говорит и не размышляет о том, что справедливо и что соответствует прусским интересам, а лишь о том, что идет на пользу Бисмарку, а что нет, и тем самым мы поддерживаем его»[386].

Настроение и в парламенте, и в обществе постепенно стало меняться. Идея аннексии герцогств, постепенно приобретая все больше сторонников в прусском обществе, объективно работала на рост авторитета и влияния главы правительства. Бисмарк оказался прав: на внешнеполитическом поприще находился ключ к решению прусского «конституционного конфликта». Однако пока что позиционная война между правительством и парламентом продолжалась. Либеральное большинство по-прежнему отвергало проекты бюджетов и рассматривало действия правительства как противоречащие конституции. В начале 1865 года Бисмарк устами министра внутренних дел графа Фридриха цу Эйленбурга предложил депутатам закончить конфликт на условиях статус-кво, вернувшись к нормальному функционированию государственного механизма без победителей и побежденных, однако либеральное большинство осталось глухо к этим призывам. К тому же на серьезные уступки глава правительства по-прежнему не мог пойти, не рискуя вызвать гнев монарха.

Предложенное сотрудничество в сфере внешней политики также не встретило понимания у многих депутатов. «Если бы мы могли заранее посвятить вас во все наши планы на будущее, вы бы одобрили их в гораздо большей степени, чем делали это до сих пор, — заявил Бисмарк 1 июня 1865 года, выступая в нижней палате ландтага. — У меня возникает тягостное впечатление, когда я вижу, что в большом национальном вопросе, который занимает общественное мнение уже двадцать лет, то самое собрание, которое считается в Европе средоточием прусского ума и патриотизма, не может подняться выше позиции импотентного отрицания»[387]. Парламентские баталии достигли такой остроты, что едва не закончились дуэлью между Бисмарком и либеральным политиком, а по совместительству всемирно известным ученым-медиком Рудольфом Вирховом[388]. Преодолеть упорное сопротивление ландтага не удалось, хотя парламентарии и вынуждены были перейти к глухой обороне — баланс сил в обществе менялся не в их пользу. В результате оставалась актуальной одна из серьезнейших проблем, с которой сталкиваются государственные деятели всех времен и народов; финансовая.

Бисмарк стремился проводить активную политику, а на это требовались деньги. Регулярных государственных доходов не хватало, получить согласие ландтага на экстраординарные займы было невозможно. В этой ситуации Бисмарк старался отыскать дополнительные источники финансирования, Он как минимум раз в неделю встречался со своим личным банкиром Гереоном Блейхрёдером[389] и обсуждал с ним денежные вопросы, поддерживая таким образом контакт с банковским сообществом.

Знакомство Бисмарка с Блейхрёдером состоялось еще во Франкфурте в конце 1850-х годов. Готовясь к отъезду в Петербург, дипломат попросил барона Ротшильда посоветовать ему берлинского финансиста, которому можно было бы поручить ведение счетов. Ротшильд назвал Блейхрёде-ра, являвшегося его давним деловым партнером. Тот прекрасно справлялся со своей задачей, и постепенно отношения между двумя деятелями из совершенно разных сфер стали приобретать все более масштабный и доверительный характер. Их сотрудничество продлится несколько десятилетий и закончится только со смертью Блейхрёдера в 1893 году. Оно будет по большей части оставаться в тени, но принесет обеим сторонам большие выгоды.

Сперва речь шла только об управлении личными финансами Бисмарка. В 1861 году дипломат впервые обратился к банкиру за советом по поводу принадлежавших ему акций пивоваренной компании Tivoli («Тиволи»). В дальнейшем Блейхрёдер не раз предлагал своему клиенту выгодные, с его точки зрения, финансовые операции. Так, в октябре 1864 года Бисмарк по совету банкира купил акции Preußische Bank (Прусский банк) на сумму 20 тысяч талеров; восемь месяцев спустя он продал их на 1100 талеров дороже[390]. По мере того, как росли доходы главы государства, увеличивался и размах финансовых операций. В конце 1866 года Блейхрёдер впервые осуществил для Бисмарка масштабную покупку иностранных ценных бумаг. Хотя глава правительства к этому моменту настолько доверял банкиру, что разрешил ему действовать по своему усмотрению, Блейхрёдер никогда не забывал запрашивать согласие своего могущественного клиента на каждую операцию по купле-продаже ценных бумаг. Надо сказать, что Бисмарк действительно вникал в предложения и далеко не всегда соглашался с ними — как по финансовым, так и по политическим соображениям.

Став министром-президентом, Бисмарк начал привлекать Блейхрёдера в качестве консультанта по всем вопросам, связанным с финансовой политикой, и получал от него ценную информацию о состоянии дел в европейской экономике. В данном случае большую роль играли связи берлинского банкира с Ротшильдами, благодаря которым он мог получать не только экономические, но и политические сведения большой важности.

В свою очередь, Блейхрёдер совместно с коллегами помогал финансировать различные операции прусского правительства. Он стал своеобразным представителем министра-президента в мире финансовых воротил. Бисмарк, не имея возможности получить дополнительные средства с помощью парламента, отчаянно искал обходные пути. В преддверии войны с Данией проблема стала особенно острой, однако в конечном счете удалось обойтись имевшимися резервами. Но на горизонте уже маячил конфликт с Веной, а заключить мир с ландтагом так и не удалось. Бисмарку требовалось заблаговременно обеспечить финансирование военных действий и одновременно попытаться не позволить австрийцам добыть деньги на выгодных условиях. В июле 1865 года Блейхрёдер помог достичь соглашения между акционерами Кёльн-Минденской железной дороги и прусским государством о том, что последние в обмен на материальную компенсацию откажется от своих прав в отношении ценных бумаг железнодорожной компании. Эта сделка принесла Пруссии 13 миллионов талеров и вызвала возмущение в ландтаге, где была принята резолюция о необходимости ее отмены. Однако повлиять на произошедшее депутаты уже не могли. Деньги позволили финансировать подготовку к войне, не прибегая к займам, требовавшим одобрения парламента.

После окончания Датской войны ключевой проблемой для Бисмарка оставались отношения с Австрией. Глава прусского правительства держал открытыми оба пути: полюбовная договоренность о разделе сфер влияния в Центральной Европе или борьба за доминирование в Германии. Проблема дальнейшей судьбы северных герцогств оставалась в руках Бисмарка рычагом, который он мог в любой момент использовать для разрядки или, наоборот, обострения отношений. Хотя формально герцогства находились в совместном владении обеих держав, в реальности позиции Пруссии уже в силу географического фактора были значительно сильнее.

В конце августа 1864 года император Франц Иосиф и граф фон Рехберг встретились с королем Вильгельмом I и Бисмарком в Шёнбрунне. Предметом переговоров стало дальнейшее развитие австро-прусского взаимодействия. В Вене всерьез полагали, что Бисмарк, опасаясь революции, наконец-то искренне встал на путь согласия с монархией Габсбургов. Предложение Рехберга заключалось в том, чтобы Пруссия получила оба северогерманских герцогства, поддержав Австрию в вопросе отвоевания Ломбардии у Италии. Такое решение поставило бы Берлин в зависимость от Вены и испортило бы франко-прусские отношения, поэтому Бисмарк не принял его. Другой вариант — уступить австрийцам в обмен на их права в герцогствах часть Силезии, к примеру, графство Глац — в принципе допускался главой прусского правительства, но был категорически отвергнут Вильгельмом I, заявившим, что монархия Гогенцоллернов не готова отдать ни вершка своей земли.

Хотя о конкретном решении договориться не удалось, Бисмарк в ходе переговоров дал понять, что Пруссия готова сотрудничать с Австрией. Согласно его воспоминаниям, он заявил австрийскому императору: «Если Пруссия и Австрия поставят себе задачу не только преследовать общие интересы, но и помогать друг другу за их пределами, союз обеих немецких великих держав может приобрести масштабное германское и европейское значение»[391]. Франц Иосиф был вполне удовлетворен результатами переговоров. Бисмарк стремился поддерживать у австрийцев надежды на политическое сотрудничество еще и потому, что в экономической сфере между ними начался очередной раунд противостояния, связанного с Немецким таможенным союзом.

Однако «медовый месяц» продлился недолго. Очередная попытка Австрии вступить в таможенный союз была в итоге сорвана, договор продлен в конце 1864 года без участия Вены. Нужно отметить, что лидирующую роль в этом процессе играло прусское Министерство торговли; Бисмарк склонялся к компромиссу с австрийцами, однако в итоге принял точку зрения Рудольфа Дельбрюка. В австрийских правящих кругах уже осенью возобладало мнение, что сотрудничество с Пруссией не приносит ожидаемых выгод. Выступавший за сотрудничество двух держав Рехберг был в октябре отправлен в отставку. Это не означало немедленной смены курса; как писал Франц Иосиф, «к сожалению, союз с Пруссией является в сложившейся ситуации единственно правильным, и нужно продолжить прилагать усилия к тому, чтобы сохранить Пруссию на верном пути»[392]. Однако далеко не все разделяли эту точку зрения. В октябре 1864 года австрийским министром иностранных дел стал граф Александр фон Менсдорф-Пуйи, его ближайшим помощником по вопросам германской политики — Людвиг фон Бигелебен, выступавший за союз с Францией против Пруссии. В итоге австрийский курс в течение следующих месяцев представлял собой метания между линиями на уступки и на конфликт.

Какую политику проводил в этих условиях Бисмарк? Среди историков до сих пор существуют разногласия по этому поводу. Потерял ли глава прусского правительства надежду на компромисс с монархией Габсбургов или по-прежнему оставлял открытым путь сотрудничества с ней? Ответить на этот вопрос тем более сложно, что сам Бисмарк никогда и ни с кем не делился полностью своими намерениями. Его старший сын Герберт впоследствии вспоминал: «Как он сам однажды сказал мне, о своих важнейших планах и путях, которыми надеялся их реализовать, он ни с кем не говорил и не мог говорить»[393]. Эта закрытость объяснялась не просто политической целесообразностью; она соответствовала самому характеру Бисмарка. «Фауст жаловался, что в нем живет две души, — сказал он однажды в частной беседе. — У меня их множество, и они ссорятся друг с другом. Это похоже на республику; большую часть того, что они говорят, я сообщаю. Но есть там и целые провинции, в которые я никогда не позволю заглянуть другому человеку»[394]. При всей своей общительности и внешней открытости «железный канцлер» был человеком замкнутым, тщательно ограждавшим свой внутренний мир от посторонних взглядов.

Мы можем с уверенностью сказать, что Бисмарк прекрасно понимал всю сложность военной конфронтации с Австрией. Держава Габсбургов оставалась внушительной силой, ее армия была больше прусской по численности, а по качеству считалась второй в Европе после французской. К тому же сторонник «братоубийственной» войны между двумя великими державами наверняка навлек бы на себя гнев немецкой общественности. И, наконец, не было никакой гарантии, что другие великие европейские державы останутся в стороне от конфликта. Одним словом, война против Австрии выглядела сложным и рискованным предприятием; Бисмарк был бы плохим политиком, если бы не рассматривал альтернативные сценарии и не держал открытыми другие пути. Имелся среди них и путь сотрудничества с Австрией. Однако этот вариант подразумевал согласие Вены на прусскую гегемонию как минимум к северу от Майна. Бисмарк вряд ли строил себе иллюзии по поводу того, что австрийское руководство легко согласится на такие условия. Но существовали объективные факторы, подталкивавшие Вену к компромиссу: плачевное финансовое положение, поднимавшее голову венгерское национальное движение, нараставшее соперничество с Российской империей на Балканах.

В начале 1865 года австрийцы сделали первый ход в очередном раунде переговоров о судьбе северных герцогств. Они вновь предложили создать отдельное государство под скипетром Фридриха Аугустенбургского. Бисмарк остался на прежней позиции: он согласен на такое решение, но только на прусских условиях. Последние были таковы, что один из австрийских дипломатов заявил: лучше выращивать картошку, чем быть монархом такого государства[395]. Того же мнения придерживался и герцог Фридрих, рассчитывавший на Австрию и на свою популярность.

В апреле австрийцы обратились со своей инициативой к малым и средним германским государствам, которые не замедлили поддержать ее. Пруссия оказалась в изоляции, однако Бисмарк вполне резонно заявил, что судьба герцогств не касается Германского союза. Кроме того, весной 1865 года в Киле была явочным порядком развернута прусская военно-морская база. На протест Австрии прусская дипломатия дала издевательский ответ, что не возражает против организации австрийской военно-морской базы на Балтике. Градус конфронтации нарастал.

Важной вехой с прусской стороны стало заседание Коронного совета в Берлине, состоявшееся 29 мая 1865 года. Коронный совет собирался для обсуждения наиболее важных проблем, его состав не был постоянным. В него обязательно входили король, наследник престола и глава правительства; другие лица привлекались в зависимости от повестки дня. Практически все участники совета выступали за аннексию герцогств. Единственным исключением стал кронпринц, рискнувший поддержать свояка Аугустенбурга. Его главным оппонентом выступил Бисмарк, доказывавший, что реальных альтернатив аннексии не существует и война с Австрией все равно неизбежна, поскольку Вена вновь вступила на путь конфронтации. Сейчас для такой войны достаточно благоприятный момент, так как Австрия находится в международной изоляции да к тому же имеет постоянного противника в лице Италии. Бисмарк наметил три пути к аннексии. Первый — в случае создания независимого государства Шлезвиг-Гольштейн провоцировать конфликты с ним. Второй — умиротворить Австрию компенсацией и присоединить герцогства на законных основаниях. Третий — «придерживаться существующих условий и ожидать момент для военного конфликта с Австрией»[396]. В поддержку этой точки зрения высказался и шеф прусского Большого генерального штаба Гельмут фон Мольтке[397].

В Вене тем временем колебались между конфликтом и компромиссом. Летом 1865 года австрийцы предложили Пруссии уступить ей права на герцогства в обмен на территориальные компенсации в Силезии. Однако Вильгельм I вновь заявил, что не отдаст ни клочка прусской земли. В августе 1865 года Бисмарк встретился на курорте Гаштейн с австрийским посланником в Мюнхене графом Густавом фон Бломе и за карточной игрой предложил ему решить проблему герцогств, разделив их между Австрией и Пруссией. На то, что монархии Габсбургов удастся эффективно удерживать под своим контролем территорию на севере Германии, Бисмарк не считал нужным рассчитывать. Не рассчитывали на это и в Вене, где предпочли говорить не о раздельном владении, а о раздельном управлении герцогствами. Это давало отсрочку, но не решало проблему окончательно.

Гаштейнская конвенция была подписана 14 августа. В соответствии с ее условиями Шлезвиг переходил под управление Пруссии, а Гольштейн — Австрии. Пруссакам разрешалось держать свою военно-морскую базу в Киле; кроме того, оба герцогства включались в Немецкий таможенный союз. Это соглашение было выгодно Пруссии: австрийцы фактически бросали на произвол судьбы Фридриха Аугустенбургского и лишались поддержки малых и средних государств. Бисмарк иронично заявлял, что даже не мечтал найти австрийского политика, который подписал бы этот документ. Причина покладистости австрийцев была проста: в Вене сочли, что нужно сосредоточиться на решении внутренних проблем и избегать лишних внешнеполитических конфликтов.

Согласно Гаштейнской конвенции, прусскому королю в качестве отступного доставалось крошечное герцогство Лауэнбург, которое было приобретено державами в 1864 году вместе со Шлезвигом и Гольштейном. Вильгельму I это понравилось; он потихоньку начинал входить во вкус территориальных приобретений, вспомнив о том, что практически каждый из его предшественников расширял границы Пруссии. За этот успех 16 сентября 1865 года Бисмарку был пожалован графский титул; с этого момента он именовался граф Бисмарк-Шёнхаузен. «Пруссия за четыре года, прошедших с тех пор, как я поставил Вас во главе правительства, — писал король, безбожно путая даты, — заняла положение, достойное ее истории и обещающее ей счастливое и славное будущее»[398].

Попутно глава правительства решил еще одну задачу. Одним из его ключевых соперников при дворе являлся глава Военного кабинета Его Величества генерал барон Эдвин фон Мантейфель, пользовавшийся особым доверием Вильгельма I. Генерал возглавлял при дворе ультраконсервативную группировку, мечтавшую о государственном перевороте и ликвидации парламентской системы как таковой, он ждал падения Бисмарка, чтобы занять его место и реализовать свою программу. После подписания Гаштейнской конвенции Мантейфель был назначен генерал-губернатором Шлезвига и тем самым удален от центра принятия решений в Берлине. Позиции Бисмарка постепенно становились все прочнее.

Гаштейнская конвенция стала последним крупным компромиссом между Австрией и Пруссией. Надежды на сотрудничество двух немецких держав стали стремительно таять уже в ближайшие месяцы после ее заключения. В Берлине и в Вене постепенно началась подготовка к столкновению.

Среди политических бурь Бисмарку лишь изредка удавалось выкраивать время для отдыха. Осенью 1864 года глава правительства отправился в Биарриц. Ему, как и два года назад, удалось встретиться там с семейством Орловых. «Я как во сне; передо мной море, надо мной Катя трудится над Бетховеном, а погода такая, какой у нас не было все лето», — писал он жене[399]. Казалось, волшебство позапрошлого лета вернулось. Бисмарк снова был счастлив и мог отдохнуть от своих тревог. Почти три недели пролетели незаметно. В следующем октябре глава прусского правительства снова приехал на тот же курорт, на сей раз с женой (здоровье которой требовало поправки) и дочерью. Однако Орловы, напуганные новостями об эпидемии холеры, не появились. После этого Бисмарк и Екатерина Орлова встречались и переписывались гораздо реже. Умерла она намного раньше своего «дяди» — в 1875 году, в возрасте всего лишь 35 лет.

Глава 9

РЕШАЮЩАЯ СХВАТКА

Австро-прусская война 1866 года — в самой Германии ее, на наш взгляд, более правильно называют Немецкой войной (Deutscher Krieg), или «Войной братьев» (Bruderkrieg) — относится, несмотря на свою скоротечность, к числу важнейших в европейской истории. Она стала решающим шагом на пути к германскому единству, кардинальным образом изменила баланс сил в Европе и в конечном счете привела к трансформации всей существовавшей системы международных отношений. К числу ее отдаленных последствий можно без особой натяжки отнести две мировые войны XX века. Результатом Немецкой войны стала, пожалуй, самая блистательная внешне- и внутриполитическая победа Бисмарка. О ней написано очень много; гораздо реже упоминается тот факт, что в процессе подготовки конфликта глава прусского правительства потерпел несколько весьма чувствительных неудач. Однако прежде, чем обратиться к этой истории, необходимо сделать одно важное замечание.

После объединения Германии роль Бисмарка в этом процессе стали всячески подчеркивать. Иногда до такой степени, что глава прусского правительства представал единственным активным игроком, окруженным статистами. Сам Бисмарк внес в эту легенду немалый вклад. Однако у нее была и оборотная сторона: «железный канцлер» представал главным виновником войн с Данией, Австрией и Францией. Противники Пруссии в этих конфликтах, соответственно, начинали выглядеть его невинными и пассивными жертвами. Бисмарк при таком раскладе оказывался либо гениальным стратегом, сумевшим загнать противников в ловушку, либо воинственным злодеем, раз за разом нарушавшим мир и спокойствие в Европе. Именно вторая точка зрения приобрела особую популярность в XX веке, когда две мировые войны стали отбрасывать свою зловещую тень на немецкое прошлое.

На самом деле ситуация была сложнее. И в Копенгагене, и в Вене, и в Париже политическая элита, каждая в свой черед, также взяла курс на конфронтацию и внесла, как минимум, равноценный с Берлином вклад в развязывание вооруженного конфликта. И не вина Бисмарка, что они в конечном счете потерпели поражение. При венском дворе в середине 1860-х годов тоже существовала влиятельная партия «ястребов», считавших, что война с Пруссией позволит избавиться от опасного конкурента и восстановить пошатнувшийся престиж Австрии на европейской арене. Целый ряд крупных фигур, включая и самого императора Франца Иосифа, не испытывали никакого энтузиазма при мысли о предстоящем столкновении, но постепенно уверились в его неизбежности.

Бисмарк изначально рассматривал Гаштейнскую конвенцию в качестве временной меры. «Разногласия не устранены, и остается открытым вопрос о том, можно ли добиться этого мирным путем […]. Решение главного вопроса лишь отсрочено», — писал он фон дер Гольцу в Париж[400]. Глава правительства по-прежнему не исключал возможности договориться с Веной, однако считал необходимым готовиться к войне. Для этого следовало дипломатически изолировать Австрию и привлечь на свою сторону как можно больше союзников. Задача на первый взгляд кажется несложной: после Крымской войны монархия Габсбургов и так находилась практически в полной изоляции. Однако, для того чтобы игра стоила свеч, требовалось не просто оставить австрийцев в одиночестве, а быть точно уверенным, что в решающий момент нейтральные державы не вмешаются и не продиктуют выгодные им условия мира. Иначе говоря, Бисмарку нужно было добиться не просто нейтралитета, а нейтралитета дружественного. Кроме того, следовало заручиться поддержкой всех возможных союзников внутри Германии — малых и средних государств, а также национального движения. И уж совсем хорошо было бы, если бы удалось спровоцировать Вену на начало боевых действий — так, как это произошло в 1859 году. Забегая вперед: никаких из перечисленных целей полностью достичь не удалось.

Осенью 1865 года Бисмарк установил контакты с итальянским правительством, выступив с идеей совместных действий двух королевств против Австрии. На первых порах во Флоренции встретили прусское предложение настороженно, к тому же информация о нем просочилась в Вену, что стало для австрийцев дополнительным стимулом готовиться к вооруженному конфликту.

В октябре 1865 года Бисмарк отправился в Биарриц, где встретился с императором французов. Позиция Франции имела в назревавшем конфликте большое значение, от ее невмешательства во многом зависел успех всей кампании. У Бисмарка были все основания предполагать, что Наполеон III вряд ли будет заинтересован в победе Австрии, однако стремительное усиление Пруссии тоже мало соответствовало французским интересам. В ходе длительной аудиенции министр-президент заявил императору, что «в интересах французской политики поддерживать честолюбие Пруссии в выполнении ею национальной задачи, поскольку такая Пруссия всегда будет придавать большое значение дружбе с Францией»[401]. Бисмарк прекрасно понимал, что французы захотят вознаграждения, и пытался прозондировать почву в этом направлении. Но Наполеон пока предпочитал не раскрывать своих карт. Во всяком случае, он не высказал никаких возражений по поводу возможной аннексии северных герцогств Пруссией, настояв, однако, на том, чтобы населенная датчанами северная часть Шлезвига была возвращена Дании. Еще одной важной переменной в дипломатическом уравнении была позиция России. Однако Бисмарка она беспокоила меньше — со времен своего недавнего пребывания в Петербурге он знал, что там не простили австрийцам их «предательства» и будут рады их поражению.

Зимой 1865/66 года подготовка войны вступила в новую стадию. Прусский Генеральный штаб приступил к составлению планов кампании. Обострилась ситуация и в герцогствах. Прусские власти в Шлезвиге во главе с Мантейфелем установили достаточно жесткий режим. Это резко контрастировало с положением в Гольштейне, где австрийский фельдмаршал-лейтенант барон Людвиг фон Габленц вел себя весьма либерально и допускал агитацию в пользу Аугустенбурга. Подобный контраст не мог не сказаться на общественном мнении герцогств, которое становилось все более враждебным Пруссии.

Бисмарк использовал эту ситуацию, чтобы упрекнуть австрийцев в нечестной игре. Когда 23 января 1866 года в Альтоне состоялось собрание в поддержку «правомочного герцога Фридриха», в Вену немедленно был отправлен официальный протест: «Нынешнее поведение императорского правительства в Гольштейне имеет характер, который мы вынуждены назвать агрессивным. […] Отрицательный или уклончивый ответ на нашу просьбу стал бы для нас основанием сделать вывод, что императорское правительство не желает в долговременной перспективе действовать совместно с нами»[402]. Одновременно прусский посол по указанию Бисмарка сообщил, что если австрийцы и дальше намереваются поддерживать «интриги республиканской демократии», то в Берлине предпочитают подобному соперничеству открытый разрыв и намерены дальше действовать, оглядываясь только на собственные интересы. Это была фактически неприкрытая угроза, и австрийские политики приняли в феврале решение готовиться к предстоящей войне. Их шаги в этом направлении лили воду на мельницу Бисмарка, который теперь мог снять с себя, как минимум, часть ответственности за разжигание конфликта.

Еще одно важное заседание Коронного совета, посвященное проблемам внешней политики, состоялось в Берлине 28 февраля 1866 года. Основным докладчиком снова стал Бисмарк, который обвинил Австрию в приготовлениях к войне и заявил о неизбежности столкновения. Пруссии назначено самой историей встать во главе Германии, однако на ее пути стоит Австрия — заявил министр-президент. «Было бы унижением, если бы Пруссия сейчас отступила. Такого унижения необходимо избежать любой ценой. […] Нынешний момент выгоден для Пруссии из-за позиции Италии, которая не сможет долго удерживать под ружьем свои собранные против Австрии силы, из-за существующих дружеских отношений с императором Наполеоном, из-за превосходства нашего вооружения. […] Все историческое развитие Германского вопроса, враждебная позиция Австрии толкают нас к войне. Было бы ошибкой избегать конфликта»[403]. Бисмарк добился своего: фактически на заседании было принято решение в пользу войны. Началась ее непосредственная подготовка — как военная, так и дипломатическая.

Первой задачей стало заключение союзного договора с Италией. Итальянское королевство было естественным союзником Пруссии, поскольку претендовало на принадлежавшую Австрии Венецию. Однако это еще не означало автоматического сотрудничества между ними. В Берлине консервативные круги рассматривали итальянцев как выскочек и возмутителей европейского спокойствия, те, в свою очередь, не доверяли пруссакам и страшились военного столкновения с намного превосходившей их своей мощью Австрией. Лишь когда во Флоренции поняли, что получить Венецию мирным путем не получится, дело сдвинулось с мертвой точки.

В середине марта в Берлин прибыл итальянский эмиссар генерал Джузеппе Говоне, с которым у Бисмарка состоялись недолгие, но достаточно трудные переговоры. Итогом их стал тайный союзный договор от 8 апреля, согласно которому в случае, если в течение ближайших трех месяцев начнется австро-прусская война, итальянцы обязывались выступить на стороне Пруссии. Обе стороны договорились не заключать перемирия или мира без обоюдного согласия. После победы Италия должна была получить Венецию, Пруссия — равнозначную австрийскую территорию.

Таким образом, обратный отсчет был, по сути, включен: чтобы быть уверенным в итальянской поддержке, следовало начать войну до 8 июля. При этом договор не связывал Пруссию конкретными обязательствами, чему Бисмарк со свойственной ему гибкостью придавал особое значение. В инструкции переговорщикам он писал о соглашении, «которое не обяжет обе державы начать войну при любых обстоятельствах […]. Для нас ситуация еще не созрела. Причины, побуждающие нас к конфликту между Пруссией и Австрией, пока находятся в развитии»[404]. Значение соглашения для Бисмарка заключалось во многом в том, что оно позволяло подтолкнуть к войне короля Пруссии, по-прежнему страшившегося столкновения. Бисмарку стоило немалых усилий удержать Вильгельма I в рамках уже принятого решения.

Итальянцы, в свою очередь, принимали во внимание благожелательную позицию императора французов. Конфликт между немецкими державами давал Наполеону III возможность половить рыбку в мутной воде. Он рассчитывал на длительную австро-прусскую войну, которая даст возможность Франции, выждав достаточное время, вмешаться в нужный момент. Бисмарк прекрасно понимал это: вполне возможно, писал он, что «император Наполеон использует превратности большой войны между Пруссией и Австрией в своих интересах»[405]. Добиться от Парижа каких-либо надежных гарантий оказалось невозможно.

Активность стал проявлять и Петербург: российский император попытался взять на себя роль посредника в назревающем конфликте. Ни ненависть к австрийцам, ни нежные чувства к своему прусскому дяде не заставляли Александра II забыть о государственных интересах, а они требовали от него не оставаться пассивным наблюдателем происходящего на западных границах империи. В начале апреля он выступил с компромиссными предложениями. Российское вмешательство в разворачивавшийся дипломатический кризис оказалось крайне неприятным для Бисмарка. Отвечая на упреки в нарушении монархической солидарности и заигрывании с революцией, прусский министр-президент писал в Петербург: «Королевское правительство далеко от того, чтобы изменить консервативным принципам и вступить на путь революционных устремлений»[406].

Тем не менее 9 апреля Бисмарк сделал первый открытый шаг на пути к войне. Он внес в Бундестаг предложение о созыве общегерманского парламента, сформированного на основе всеобщих и прямых выборов. Это был явный вызов, брошенный Вене, и способ привлечь на свою сторону немецкое национальное движение. «Немецкий парламент поможет нам больше, чем целый армейский корпус», — полагал глава прусского правительства[407]. Однако общественность реагировала весьма скептически: многие не доверяли Бисмарку и полагали, что речь идет о чистой демагогии. Один из берлинских сатирических журналов прокомментировал прусское предложение, заявив, что если министр-президент будет дальше продолжать в том же духе, то выпуск издания придется остановить, поскольку оно просто не сможет конкурировать с главой правительства по части сатиры и юмора.

Бисмарк сдаваться не собирался. В мае он при посредничестве Теодора Бернгарди[408] установил контакт с умеренными лидерами Немецкого национального союза, которым не уставал подчеркивать общность их внешнеполитических задач. Однако шаг, направленный на формирование альянса с национальным движением, не принес немедленного успеха. Зато вновь всполошились в Петербурге, где считали, что от прусской инициативы веет ненавистным революционным духом. В разгоравшемся конфликте симпатии многих представителей российской правящей элиты были явно не на стороне Пруссии.

В Бундестаге прусское предложение было отвергнуто, а австрийский ответ не заставил себя долго ждать. 26 апреля монархия Габсбургов фактически перечеркнула Гаштейнскую конвенцию, заявив о намерении передать вопрос будущего северных герцогств на рассмотрение органов Германского союза. В то же время венские политики, наученные горьким опытом Итальянской войны, не собирались брать на себя роль нападающей стороны. Стать агрессором в глазах всей Европы они любезно предоставляли Бисмарку.

К началу мая ситуация для главы прусского правительства выглядела довольно безрадостно. Ему не удалось добиться большинства поставленных целей. Единственным безусловным достижением стал союзный договор с Италией, благодаря которому часть австрийской армии отвлекалась на южный театр военных действий и силы на австро-прусской границе оказывались более или менее равными. Однако все попытки привлечь на свою сторону сколько-нибудь значимые немецкие княжества не увенчались успехом. Только зависимые от Пруссии мелкие северогерманские государства были готовы ее поддержать, однако большого практического смысла это не имело. Ни Ганновер, ни Саксония, ни тем более Бавария и Вюртемберг не согласились выступить против Австрии или хотя бы остаться нейтральными. Их вооруженные силы были относительно невелики и не слишком высокого качества, однако вместе взятые могли доставить пруссакам значимые неприятности.

Не удалось Бисмарку и мобилизовать в свою поддержку немецкое общественное мнение — ни в Пруссии, ни за ее пределами. Более того, перспектива «братоубийственной войны» вызывала по всей Германии бурю ненависти по отношению к ее предполагаемому зачинщику. А в роли такового выступал именно Бисмарк; свалить хотя бы часть ответственности на Вену ему не удалось. Шлезвиг-гольштейнский политик Люциус Карл фон Неергаард в конце мая заявлял, требуя от немецких либералов поддержать Австрию в борьбе против Пруссии: «Оставаться нейтральным в гражданской войне — это предательство!»[409] Как писал в своих воспоминаниях Дельбрюк, «вся страна была против войны. Либеральная партия обвиняла глубоко ненавидимое ею правительство в том, что оно без необходимости ведет дело к кровопролитию»[410].

Седьмого мая 1866 года, когда Бисмарк шел по берлинской улице Унтер-ден-Линден, возвращаясь из королевского дворца в Министерство иностранных дел, в него с близкой дистанции выстрелил из револьвера студент Фердинанд Кохен-Блинд. Две пули были выпущены в спину главе правительства, еще три — в схватке, после того, как Бисмарк обернулся и схватил нападавшего. Последние два выстрела производились в упор: Кохену-Блинду удалось приставить дуло револьвера вплотную к телу своего противника. Именно они несли наибольшую опасность: сам Бисмарк в первые секунды считал, что с ним покончено. В реальности он отделался легкими ранениями; осматривавший его медик заявил: «У меня нет иного объяснения, кроме того, что здесь действовала рука Господа»[411]. В реальности все объяснялось тем, что револьвер был не слишком хорошим, а министр оделся весьма тепло: под толстым пальто находились еще четыре предмета гардероба. Пули, потеряв значительную часть своей и без того невысокой начальной скорости, срикошетили от ребра.

Инцидент вызвал неоднозначную реакцию общественности; во многих местах, особенно на юге Германии, открыто сожалели о том, что покушение провалилось. Одна из вюртембергских газет прославляла Кохена-Блинда как человека, «который посвятил свою жизнь тому, чтобы освободить Отечество от чудовища»[412]. Сам Бисмарк воспринял промах студента как некое свидетельство своего божественного предназначения. Кроме того, он использовал покушение для того, чтобы изобразить себя жертвой революционеров, страдающей за свои консервативные убеждения. Именно в таком тоне он сообщил о произошедшем в Петербург.

Однако не только либералы ненавидели Бисмарка; против него выступили и бывшие товарищи по борьбе. Предложение ввести всеобщее избирательное право повергло консерваторов в ужас. На страницах «Крестовой газеты» Эрнст Людвиг фон Герлах, окончательно разошедшийся в это время со своим прежним питомцем в политических взглядах, горько упрекал Бисмарка в том, что он проводит революционную политику, разрушая старинную дружбу между двумя великими державами: «Нужно беречься от чудовищного заблуждения, что заповеди Господни не охватывают сферы политики, дипломатии и войны, что в этих сферах нет высшего закона кроме патриотического эгоизма»[413]. Бисмарк, всегда весьма чувствительно относившийся к критике в свой адрес, воспринял это очень тяжело и заявил, что эта статья ранила его сильнее, чем Блинд[414]. Герлах попытался спасти хотя бы личную дружбу между ними, однако во время встречи бывший ученик даже отказался пожать ему руку; их разрыв стал окончательным и бесповоротным.

О «братоубийственной войне», которая ввергнет страну в пучину бедствий, много говорила и придворная группировка во главе с Аугустой и кронпринцем. Здесь мечтали о том, чтобы сместить Бисмарка и сделать его преемником прусского посла в Париже фон дер Гольца, заявляя, что нынешняя политика подвергает страну большим опасностям без серьезных надежд на успех. О «безумной политике Бисмарка» писал и посол в Лондоне граф Альбрехт фон Бернсторф[415], вопрошая: «Как мы должны вести большую войну на уничтожение, не заключив мир в собственной стране, против воли подавляющего большинства народа?»[416] В апреле Бисмарк даже заявил итальянскому послу графу Джулио Камилло ди Барралю де Монтеврару, что все прусские дипломаты работают против его проектов. Позиция придворной группировки не могла не влиять на настрой короля Пруссии, который колебался, понимая всю сложность ситуации. Бисмарку приходилось тратить огромное количество времени и сил, чтобы убедить монарха в необходимости вступить в схватку. В Берлине шутили, что глава правительства напоминает часовщика, вынужденного каждое утро заводить остановившиеся часы[417]. Еще в конце мая Вильгельм I заявлял, что вопрос нужно ставить не «как мы поведем войну?», а «как нам сохранить мир?»[418]

Наконец, Бисмарку не удалось обеспечить надежного благожелательного нейтралитета ни одной из великих держав. И в Париже, и в Петербурге были готовы в подходящий момент вмешаться в конфликт и продиктовать мир на выгодных им условиях. Что касается Великобритании, то в одиночку она пока не проявила активности, однако в случае совместного демарша России и Франции англичане вряд ли остались бы в стороне. В результате для достижения поставленной цели Пруссии следовало не просто победить, а победить быстро и решительно. При этом стоит еще раз подчеркнуть, что во всей Европе австрийская армия считалась качественно лучшей, чем прусская. Многие военные эксперты были убеждены, что победа останется за Габсбургами.

В этих условиях начинать войну с Австрией выглядело крайне рискованным решением; прусский король совершенно обоснованно сомневался в оправданности подобного риска. Многие биографы Бисмарка подчеркивают, что результат висел на волоске. Эберхард Кольб полагает, что «весна 1866 года была самым трудным временем, которое когда-либо переживал закаленный в политических баталиях министр-президент»[419]. Ему вторит и Лотар Галл, говорящий о том, что «в 1866 году он, несмотря на все умные расчеты, несмотря на все искусство и способность выжидать, рисковал всем, поставил все на карту в игре, в которой помимо искусства и умелого использования правил в решающий момент определяющую роль играли случай и удача»[420]. А чуть позднее, уже после генерального сражения при Кёниггрэце, флигель-адъютант короля сказал главе правительства: «Ваше превосходительство, теперь Вы — великий человек. Однако, если бы кронпринц подошел слишком поздно, Вы оказались бы величайшим злодеем»[421].

Что толкало Бисмарка на столь серьезный риск? При всем желании мы не сможем обнаружить в ситуации 1865–1866 годов ничего такого, что делало бы столкновение с Австрией «здесь и сейчас» единственно возможным вариантом. Опытный политик и дипломат в результате предстает перед нами в образе азартного игрока, готового поставить на карту все. Это довольно слабо вяжется с уже известными нам качествами Бисмарка — государственного деятеля, который не боялся риска, но обладал выдержкой и гибкостью, позволявшими ему достигать своих целей надежными путями.

Ключ к разгадке дает эпизод из воспоминаний Ганса Лотара фон Швейница, занимавшего во время описываемых событий пост прусского военного уполномоченного в Петербурге, то есть личного представителя своего короля при российском императоре. Весной 1866 года Швейниц активно действовал, стремясь удержать Александра II от вмешательства в австро-прусский конфликт. В начале апреля он прибыл в Берлин с компромиссными предложениями российского императора и отправился в Министерство иностранных дел. Здесь он встретил тайного советника Генриха Абекена — одного из ближайших помощников Бисмарка: «Когда я изложил этому незабываемому и незаменимому администратору суть предложений императора Александра и назвал их приемлемыми, то получил простой ответ: Да, все это здорово, но благодаря войне мы получим намного больше! Я возразил: Если мы победим. Эти три слова произвели удивительные изменения на знаменитом уродливом лице старого доброго Абекена. Он безмолвно смотрел на меня несколько мгновений, а потом медленно произнес: Если мы не уверены в этом, мы не должны были проводить такую политику. По всей видимости, мысль о том, что нас могут разбить, ни разу не промелькнула в светлой голове этого тайного советника»[422].

Что придавало Абекену — и Бисмарку тоже, как явствует из его посланий, — уверенности в скорой победе? Очевидно, позиция профессионалов в соответствующей сфере. Важным и часто остающимся в тени союзником главы правительства являлось военное руководство. Особую роль здесь играли Роон и Мольтке. Последний, как это ни парадоксально на первый взгляд, являлся принципиальным сторонником сотрудничества с Австрией. Однако в текущей ситуации, по его мнению, у Пруссии не оставалось иного выбора, кроме войны. Мольтке был уверен в победе и последовательно отстаивал курс на конфликт. Он руководствовался чисто военной логикой: если уж столкновение неизбежно, надо создать максимально выгодную исходную ситуацию. У Пруссии есть все шансы упредить австрийцев в мобилизации и развертывании, что серьезно повышает вероятность быстрого успеха. Однако для этого нужно действовать энергично и решительно, и в весенние месяцы Мольтке оказывал все более сильное давление на короля, требуя немедленно приступить к мобилизации. В начале мая Вильгельм I был вынужден отдать соответствующие приказы, заявив, что в противном случае его же собственные генералы обвинят его в государственной измене[423].

В иной ситуации такая активность военных неизбежно привела бы к столкновению между ними и Бисмарком (и такие столкновения позднее действительно будут иметь место). Однако сейчас обе стороны работали над достижением одной и той же цели. Как вспоминал Койделл, «никогда еще у Бисмарка не было столь совершенной гармонии со своими министрами, а также генералами»[424].

Имелся у главы прусского правительства и еще один значимый союзник, о котором редко упоминают в его биографиях. Речь идет о значительной части немецких деловых кругов, заинтересованных в том, чтобы Германия существовала как единое целое хотя бы с экономической точки зрения. В их глазах Бисмарк являлся гарантом сохранения единого таможенного пространства. Инициатива с созывом общегерманского парламента также была не в последнюю очередь сигналом, который прусский министр-президент передавал этой группировке, показывая, что традиционная политическая элита готова поделиться властными полномочиями с представителями финансового и промышленного капитала. Бисмарк по-прежнему активно взаимодействовал с Блейхрёдером, а через него — с немецким банковским сообществом. Тем не менее вопрос финансирования войны оставался открытым; ходили упорные слухи о том, что правительство собирается продавать принадлежавшую ему долю в угольных копях Саарского бассейна.

В мае.1866 года кризис стремительно продолжал обостряться. Бисмарк прекрасно понимал, какая сложная задача перед ним стоит и насколько масштабными могут оказаться последствия неудачи. Согласно воспоминаниям Койделла, у главы правительства бывали «моменты тяжких сомнений»[425]. К тому же организм начал давать сбои, и министр-президент вынужден был порой целые дни проводить в постели, страдая от болей в желудке и невралгии.

При этом Бисмарк стремился до последнего держать открытым путь дипломатического урегулирования. В последние недели перед войной появился целый ряд инициатив, направленных на сохранение мира. 24 мая Наполеон III при поддержке России и Великобритании предложил созвать европейский конгресс, однако получил категорический отказ австрийской стороны, опасавшейся, что результат окажется немногим лучше проигранной войны. Одновременно начались секретные переговоры между Берлином и Веной при посредничестве братьев Габленц, один из которых находился на прусской, а второй на австрийской службе[426]. Бисмарк был по-прежнему готов на компромисс, однако договориться не удалось: в Вене решили не идти на уступки.

Первого июня Австрия вынесла вопрос о северных герцогствах на рассмотрение Германского союза, одновременно объявив о намерении созвать 11 июня гольштейнские сословия. В ответ прусская сторона немедленно объявила это нарушением Гаштейнской конвенции. 4 июня Бисмарк отправил прусским дипломатическим представителям при европейских дворах циркулярное письмо, в котором заявлял: «Мы можем усмотреть в действиях австрийского правительства лишь прямую провокацию и намерение оказать давление и начать войну»[427].

Уже 9 июня прусские войска приступили к оккупации Гольштейна. Операция прошла гладко, даже слишком гладко, по мнению Бисмарка, которому было выгодно кровопролитное столкновение. Мантейфель, располагавший примерно 12 тысячами солдат, позволил Габленцу с меньшими по численности австрийскими частями спокойно отойти на территорию Ганновера, чем вызвал нешуточный гнев главы правительства. Сам Бисмарк вел в эти дни переговоры с лидерами венгерских националистов, обсуждая с ними план создания «мадьярского легиона» и организации восстания в тылу австрийских сил. Одновременно планировалась высадка Джузеппе Гарибальди[428] в Далмации с целью поднять на мятеж южных славян. Бисмарк собирался задействовать все возможные инструменты, не опасаясь упреков в беспринципности и применении недозволенных приемов. Главная задача заключалась в том, чтобы быстро выиграть войну. «Я со спокойной совестью преследую ту цель, которая кажется мне правильной для моего государства и для Германии. Что касается средств, то я использую те, которые имею в распоряжении при отсутствии иных», — говорил глава правительства позднее в беседе с журналистом[429].

На следующий день — 10 июня — прусский министр-президент направил германским правительствам проект нового союзного договора, предусматривавшего созыв национального парламента, а заодно исключавшего Австрию из состава обновленного Германского союза. В ответ 12 июня монархия Габсбургов разорвала дипломатические отношения с Пруссией. В тот же день был подписан секретный франко-австрийский договор, согласно которому Австрия вне зависимости от исхода войны соглашалась уступить Венецию в обмен на нейтралитет Парижа, не возражала против создания на западе Германии зависимого от Франции государства и получала свободу рук в определении размеров компенсации своих потерь за счет Пруссии.

Четырнадцатого июня Бундестаг принял предложение Австрии по решению о мобилизации германской армии без прусского контингента. Бисмарк в ответ в тот же день охарактеризовал этот акт как грубейшее нарушение конституции, означающее фактическую ликвидацию Германского союза, и объявление войны. Саксонии, Кургессену и Ганноверу было 15 июня в ультимативном порядке предложено примкнуть к Пруссии. После отказа всех трех государств прусские войска пришли в движение. 17 июня Бундестаг принял решение силой принудить пруссаков прекратить вторжение. В тот же день начались первые столкновения между австрийскими и прусскими частями. 22 июня Мольтке от имени короля Вильгельма I приказал сконцентрированным на австрийской границе прусским войскам перейти границу с Богемией. Именно здесь решалась судьба Пруссии и самого Бисмарка. Министр-президент в последних числах июня отправился вместе с королем на этот театр боевых действий. По некоторым свидетельствам, он всерьез подумывал о том, чтобы в случае поражения свести счеты с жизнью. Английскому послу он сказал: «Борьба будет серьезной. Если нас разобьют, я не вернусь сюда. Я погибну в последней атаке. Можно умереть лишь однажды, и когда терпишь поражение, лучше умереть»[430]. Еще один любопытный эпизод: накануне похода Бисмарк поручил Блейхрёдеру снабдить его определенным количеством золотых монет разных стран. Собирался ли он в случае неудачи бежать с поля боя и скрываться в эмиграции, как предполагает Кристиан фон Кроков[431]? Ответа на этот вопрос мы, возможно, никогда не узнаем.

Опасения Бисмарка, если таковые имелись, оказались беспочвенными; прусская армия на сто процентов оправдала возлагавшиеся на нее ожидания. В последних числах июня было одержано несколько значимых побед над отдельными австрийскими корпусами, понесшими большие потери. Затем командующий австрийской Северной армией фельдцейхмейстер Людвиг Риттер фон Бенедек сосредоточил все силы на берегу Эльбы в районе крепости Кёниггрец. 3 июля его войска практически одновременно были атакованы с разных сторон тремя прусскими армиями. Бисмарк вместе с королем Вильгельмом I и Мольтке наблюдал за ходом сражения с возвышенности. Шеф Генерального штаба был спокоен как скала. «У меня лишь одна забота — чтобы неприятель от нас не ускользнул», — заявил он главе правительства[432]. В критический момент битвы Бисмарк протянул Мольтке открытый портсигар, в котором оставались всего две сигары. Генерал спокойно и без колебаний выбрал лучшую из них, что Бисмарк счел несомненно хорошим признаком: уверенность начальника Генерального штаба была ненаигранной[433]. Сражение завершилось сокрушительным поражением австрийцев, которые понесли большие потери и в беспорядке отступили за Эльбу. На второй неделе активных боевых действий судьба кампании оказалась решена. «Эта борьба стоит мне нервов и жизненных сил. Но я победил всех! Всех!» — ликовал Бисмарк 8 июля[434]. Однако впадать в эйфорию было рано: война еще не закончилась.

Столь быстрая и безоговорочная победа пруссаков стала неожиданностью для всей Европы. Особенно болезненно ее восприняли в Париже: расчеты Наполеона III на затяжную кампанию рухнули, как карточный домик. Французское общественное мнение воспринимало рост могущества Пруссии как угрозу и оказывало соответствующее давление на императора. Уже 4 июля Наполеон III, использовав обращение к нему Франца Иосифа, выступил с предложением посредничества между воюющими сторонами. Одновременно он постарался вывести из игры Италию, оказав на нее дипломатическое давление и приняв от австрийского императора Венецию, чтобы использовать ее в качестве козырной карты.

Бисмарк, не хотевший рисковать войной с западным соседом, выразил готовность принять посредничество французов. В то же время министр-президент запросил фон Мольтке, как могла бы ответить на французскую угрозу прусская армия. Согласно воспоминаниям Бисмарка, «его ответ гласил: оборона против австрийцев по линии Эльбы, одновременно ведение войны против Франции»[435]. Шеф Генерального штаба считал, что война с Францией примет характер национальной и все германские государства примкнут к монархии Гогенцоллернов. Сам Бисмарк придерживался схожей точки зрения, считая возможным использовать в борьбе с Францией национальные лозунги. «Через несколько лет Луи [Наполеон] наверняка пожалеет о том, что принял сейчас сторону наших противников; это дорого ему обойдется», — заявил глава правительства[436].

Однако на тот момент вооруженного столкновения с двумя великими державами следовало по мере возможности избежать. Поэтому прусский король ответил на французскую инициативу положительно, хотя и подчеркнул, что готов согласиться только на такое перемирие, которое даст гарантию последующего заключения мира. С инициативой созыва европейского конгресса выступил и Петербург. Российское руководство с беспокойством следило за успехами прусской армии и планировало включить изрядно заржавевший механизм «Европейского концерта», чтобы не допустить существенного изменения баланса сил в Центральной Европе. В ответ Бисмарк сначала заявил, что не готов отказываться от плодов победы, оплаченной прусской кровью[437], а затем и вовсе пригрозил германской революцией в случае вмешательства иностранных держав[438].

Было ясно, что договариваться напрямую с Австрией следует как можно быстрее. И здесь Бисмарк неожиданно встретил сопротивление со стороны собственного монарха. Глава правительства считал цель войны достигнутой: если Австрия смирится с роспуском Германского союза и устранится от участия в делах малых и средних немецких государств, путь к соглашению открыт. Вильгельм I же вошел во вкус побед и хотел пройти парадным маршем по улицам Вены. Между королем и его министром вспыхнул конфликт. «Если мы не будем ставить преувеличенные запросы и не поверим в свою способность завоевать весь свет, то мы получим мирный договор, достойный наших усилий. Однако мы так же легко воспаряем, как впадаем в уныние, и передо мной стоит неблагодарная задача лить воду в бурлящее вино и напоминать о том, что мы живем в Европе не в одиночку, а между тремя державами, которые относятся к нам с завистью и ненавистью», — писал Бисмарк Иоганне 9 июля[439]. Как он впоследствии вспоминал, в 1866 году самыми сложными задачами для него стало «сначала заманить короля в Богемию, а после выманить его оттуда»[440]. В пылу споров министр-президент язвительно предложил двинуть прусские войска после захвата Вены в Венгрию, откуда уже рукой подать до Константинополя, Поскольку коммуникации к этому моменту оборвутся, на берегах Босфора можно будет спокойно основать новую Византийскую империю, предоставив Пруссию ее судьбе[441].

В мемуарах Бисмарк описывал сложившуюся ситуацию самым драматическим образом: по его словам, он вынужден был в одиночестве противостоять и королю, и всей военной верхушке. Время поджимало: 12 июля в прусской штаб-квартире появился французский посол Винсент Бенедетти[442], изложивший требования своего императора. Бисмарк пообещал, что сфера влияния Берлина не выйдет за пределы Северной Германии, немецкие государства к югу от Майна полностью сохранят свою независимость, а заодно намекнул на возможность территориальных компенсаций для Франции. Это позволило выиграть немного времени. 21 июля воюющим сторонам удалось договориться о пятидневном перемирии, и начались активные переговоры о мире. В Вене опасались, что затягивание кампании приведет к волнениям в различных частях империи, в первую очередь в Венгрии, и тоже старались поскорее завершить войну.

На военном совете в Никольсбурге 23 июля прусское руководство обсуждало предложенные условия мира: выход Австрии из Германского союза, сохранение территориальной целостности Саксонии, а в остальном полная свобода действий Пруссии к северу от реки Майн. Согласно воспоминаниям Бисмарка, ему пришлось выдержать еще одну ожесточенную словесную баталию с королем. Глава правительства был серьезно болен, и его нервы не выдержали: в какой-то момент он вышел в соседнюю комнату и разрыдался. Собравшись с силами, Бисмарк написал меморандум, в котором изложил все свои аргументы. «Мне представляется важным, чтобы нынешний благоприятный момент не был упущен, — писал он. — Было бы политической ошибкой, попыткой потребовать немного больше территории или денег ставить под вопрос весь достигнутый результат и подвергать его риску на поле боя или испытывать счастье на переговорах, в которые не исключено вмешательство сторонней силы»[443]. Далее перечислялись все внешнеполитические факторы, толкавшие к скорейшему заключению мира, а также указывалось на начавшуюся в армии эпидемию холеры.

На следующий день после очередного раунда бесплодных переговоров с монархом Бисмарк твердо решил подать в отставку и отправиться в качестве офицера в свой полк; «вернувшись в свою комнату, я был в таком настроении, что подумал: не лучше ли выброситься из открытого окна четвертого этажа?»[444]. В этот момент кронпринц пришел ему на помощь и сумел переубедить отца. В реальности Бисмарк не был «одиноким воином», каким рисовал себя впоследствии; значительная часть генералитета, включая Мольтке, находилась как раз на его стороне. Возможно даже, что король Пруссии в какой-то момент оказался в одиночестве со своей точкой зрения. Как бы то ни было, Бисмарку в очередной раз пришлось выдержать непростое столкновение со своим монархом. Это свидетельствует о силе его воли и уверенности в собственной правоте, однако в то же время у главы прусского правительства укреплялась склонность не прислушиваться к чужому мнению и некритически относиться к собственным представлениям то, что потом будут ставить ему в вину многие историки и современники.

Австро-прусский прелиминарный мир был заключен 26 июля в Никольсбурге. 23 августа он был подтвержден в Праге. Германский союз ликвидировался, Австрия фактически устранялась от любого участия в германских делах. Кроме того, она выплачивала Пруссии контрибуцию и передавала Италии Венецию. Как ни парадоксально на первый взгляд, но поражение монархии Габсбургов открыло дорогу для нормализации австро-прусских отношений. После того как Вена согласилась уйти из Германии, обеим державам стало нечего делить. Правда, для того чтобы это стало очевидным, потребовалось время. В Вене далеко не сразу отказались от идеи реванша, но для ее реализации у Австрии элементарно не было сил.

Одна из главных долгосрочных целей, поставленных Бисмарком, была достигнута: конструкция Германского союза — являвшаяся, как он писал еще в 1862 году, «источником не усиления, а ослабления мощи и значения Пруссии»[445] — оказалась разрушена. Монархия Гогенцоллернов фактически осталась гегемоном в Германии. Правда, эта гегемония была обставлена рядом условий. По настоянию Франции, рассматривавшей южногерманские монархии как своих клиентов, влияние Берлина ограничивалось линией Майна. Во многом поэтому государства, расположенные южнее этой реки, отделались сравнительно дешево — денежными контрибуциями. Кроме того, они заключили тайные оборонительные и наступательные союзы с Пруссией. Все это должно было, по мысли Бисмарка, теснее привязать их к Берлину и заложить основу для их позднейшего включения в состав единого государства.

Основной выигрыш Пруссия получила в Северной Германии. «В политике нужно, имея много противников, сперва вывести из игры сильнейшего, а затем уничтожить слабейших, что в обычной жизни выглядело бы весьма нерыцарственной подлостью. То, в чем мы нуждаемся, находится в Северной Германии, и здесь мы будем расширяться», — писал Бисмарк 1 августа своему сыну Вильгельму[446]. По настоянию главы правительства была произведена аннексия королевства Ганновер, герцогств Нассау, Шлезвиг и Гольштейн, курфюршества Гессена и вольного города Франкфурта-на-Майне. Тем самым территория Пруссии не только значительно увеличилась, но и приобрела более выгодные очертания: разрыв между Рейнской областью и основной частью королевства наконец-то исчез.

Нужно сказать, что и на этой мере Бисмарку пришлось долго и упорно настаивать как среди «своих», так и среди «чужих». Приращение прусской территории лишало корон одновременно нескольких германских монархов, что стало грубым нарушением легитимистских принципов, столь дорогих сердцу короля Пруссии. Вильгельм.1 предпочел бы отнять у своих противников часть территории, но не стирать их владения с географической карты целиком. Позиция Бисмарка была проста и понятна: отнимая у врага лишь часть, превращаешь его в долговременного противника; малые германские государства надо либо прощать, либо уничтожать. Тем не менее на его предложения Вильгельм I согласился с крайней неохотой, тем более что окружение королевы Аугусты и кронпринца категорически осуждало «пиратскую политику Отто Аннександровича»[447].

Достаточно негативно отнеслись к прусским аннексиям в Париже и Петербурге. Сразу же после подписания прелиминарного мира Бенедетти вновь обратился к Бисмарку, заявив о желании Франции получить компенсации за свое доброжелательное отношение к Пруссии в ходе войны. Властности, речь шла о Саарской области и Люксембурге. Поскольку последний принадлежал королю Голландии, Пруссия должна была передать последнему в качестве компенсации Восточную Фризию. Бисмарк в ответ заявил, что он и так уже заплатил по счетам, пойдя навстречу французскому императору в вопросе об условиях мира с Австрией. Уступка же прусской территории в ситуации выигранной войны невозможна.

Французская дипломатия решила повысить ставки: 5 августа в руки Бисмарку попал проект конвенции, составленной лично министром иностранных дел Эдуардом Друэном де Люисом. В ней Франция претендовала не только на Саар и Люксембург, но и на другие территории по левому берегу Рейна. В случае если Пруссия отклонит соглашение, Друэн грозил серьезными осложнениями в отношениях двух стран. Бисмарк отреагировал жестко: «Мы вооружены, вы нет»[448]. Если Франция хочет войны, она ее получит — ради этого в Берлине готовы даже пойти на уступки Австрии и мобилизовать германское национальное движение. Это не являлось пустой угрозой: общественное мнение Южной Германии действительно склонялось к тому, чтобы в случае французской агрессии встать на сторону Пруссии. В итоге императору французов пришлось дезавуировать своего министра иностранных дел и отправить его в отставку.

Однако Наполеон III не собирался отказываться от идеи получить компенсацию. Теперь он намеревался прощупать, может ли Париж рассчитывать на помощь Пруссии в вопросе присоединения Бельгии. Бисмарк реагировал уклончиво, заявив, что император вряд ли может надеяться на большее, чем повторение его собственной позиции, то есть на благожелательный нейтралитет. Впрочем, он попросил Бенедетти представить ему проект тайной конвенции, в которой Пруссия соглашалась бы на приобретение Францией Бельгии, а та, в свою очередь, не возражала бы против распространения прусского влияния на Южную Германию. 19 августа 1866 года текст конвенции оказался в руках Бисмарка. Разумеется, глава прусского правительства изначально не собирался ничего подписывать — текст требовался ему в качестве компромата, который позволил бы в нужный момент продемонстрировать всей Европе агрессивную сущность французской политики. Наполеон III остался с пустыми руками и со своими иллюзиями, которые Бисмарк пока что старательно подпитывал.

При российском дворе были возмущены беспардонными действиями пруссаков в отношении монархов, не- I которые из которых состояли в близком родстве с царской семьей. Поэтому в августе на берега Невы в качестве специального уполномоченного был направлен генерал Эдвин фон Мантейфель. Ему, известному своими ультра- i консервативными взглядами и пользовавшемуся особым расположением Александра II, предстояло объяснить российскому императору причину столь грубых нарушений монархического принципа, а также намекнуть на то, что Пруссия, в свою очередь, не будет возражать против пересмотра Петербургом унизительных статей Парижского мира. Одновременно Бисмарк считал необходимым припугнуть царя революцией: «Давление из-за рубежа заставит нас провозгласить германскую конституцию образца 1849 года и принять действительно революционные меры.

Если революции суждено случиться, то лучше мы совершим ее сами»[449].

Эта фраза стала одним из самых знаменитых высказываний «железного канцлера» и часто используется для характеристики его политики в Германском вопросе. Объединение Германии принято называть «революцией сверху» — этот термин появился практически сразу после победы над Австрией. Так, 28 июля 1866 года Генрих фон Трейчке писал жене, что «революция, в состоянии которой мы сейчас находимся, пришла сверху»[450]. Спустя пять лет объединение Германии назвал «немецкой революцией» и Бенджамин Дизраэли[451]. Впоследствии, уже в конце XX века, с легкой руки Лотара Галла за Бисмарком закрепилось прозвище «белый революционер» (восходящее, впрочем, еще к современнику «железного канцлера» Людвигу Бамбергеру). Это верно в том плане, что глава прусского правительства для реализации своих целей активно прибегал к методам из арсенала своих противников и совершал такие преобразования, которые, казалось, могли быть произведены только успешной революцией. Однако его j главные устремления кардинально расходились с устремлениями немецких революционеров. Бисмарк стремился объединить Германию не ради единства нации, а ради увеличения мощи и влияния Пруссии; он был готов сформировать в высшей степени демократичное по своей форме народное представительство не ради развития парламентаризма, а ради сохранения власти традиционной элиты и основ существовавшей политической системы. Ради достижения своих целей Бисмарк был готов использовать практически любые методы, цель для него неизменно оправдывала средства.

Из аннексированных территорий наибольшее сопротивление прусскому захвату оказал Ганновер. Слепой король Георг V бежал за рубеж и до конца жизни не отказался от своих претензий на трон. Монарха поддерживало достаточно мощное партикуляристское движение, называвшее себя «вельфами» по имени свергнутой династии. Бисмарк, в свою очередь, конфисковал имущество ганноверского королевского дома и образовал из него секретный фонд, также получивший название Вельфского. Средства этого фонда находились в личном распоряжении главы правительства и никак не контролировались парламентом. Вельфские деньги Бисмарк активно тратил в том числе на подкуп журналистов, которых в обществе презрительно называли «рептилиями».

Победа над Австрией позволила Бисмарку наконец разрубить гордиев узел и во внутренней политике. Еще до отъезда на театр военных действий 20 июня он встретился с Гансом Виктором фон Унру, чтобы узнать, какую позицию займут прусские либералы. Унру ответил, что теперь, когда война началась, не остается иного выбора, кроме как поддерживать борьбу за существование прусского государства; однако после войны необходимо вернуться на почву конституции. Этот ответ удовлетворил Бисмарка, который пообещал пойти навстречу парламенту, добиться от короля уступок даже угрозой собственной отставки и удалить нескольких наиболее неприятных либералам министров[452]. Контуры компромисса были намечены, однако ключевую роль играли события на театре военных действий.

Уже первые июньские победы значительно изменили настроение в обществе и вызвали всплеск энтузиазма.

К тому же многие избиратели попросту устали от многолетнего противостояния правительства и парламента, и либеральное большинство, не делавшее никаких конструктивных шагов, стало постепенно терять популярность. Новые выборы в Палату депутатов состоялись 3 июля 1866 года; по случайному стечению обстоятельств избиратели двинулись к урнам в тот же день, когда прусские полки двинулись на штурм австрийских позиций при Кёниггрэце. Результат на обоих театрах оказался для Бисмарка примерно одинаковым.

В новом составе палаты прогрессисты и их союзники потеряли около сотни мандатов, число консервативных депутатов, напротив, выросло с 35 до 136. Либералы сохранили большинство в палате, однако внутренне они оказались близки к расколу. Значительная часть прогрессистов, стоявшая на умеренных позициях, была готова поддержать политику Бисмарка в Германском вопросе. Главе прусского правительства удалось наконец добиться решительного перелома.

Но как именно закончить «конституционный конфликт»? Бисмарк выбрал изящное решение, напоминавшее то, которое было принято им в отношении побежденной Австрии. Либеральному большинству следовало дать возможность сохранить лицо и выйти из боя с минимальными потерями. В итоге появилось предложение об индемнитете — правительство признавало, что действовало в бюджетном вопросе в обход предусмотренной законом процедуры, и просило палату задним числом одобрить произведенные расходы, чтобы вернуться к предписанному конституцией порядку вещей.

Такая идея встретила резкое сопротивление как монарха, так и значительной части консерваторов, считавших необходимым настаивать на абсолютной правомочности и законности действий правительства и заставить либералов полностью сдать свои позиции. Большинство прусских министров также выступили в этом вопросе против главы кабинета. И даже его старый друг, Ганс фон Клейст-Ретцов, поддержавший и войну с Австрией, и августовские аннексии, был возмущен до глубины души — просить прощения у ландтага означало бы, по его мнению, опозориться перед всей Европой.

Однако Бисмарк оставался непреклонен: как и в случае с Австрией, он считал необходимым проявить умеренность, чтобы не ожесточать противника, а открыть путь к дальнейшему сотрудничеству с ним. В конце концов, немецкое национальное движение, представителями которого являлись прусские либералы, должно было стать важным союзником в дальнейшей политической борьбе.

Сессия вновь избранного ландтага открылась 5 августа. В своей тронной речи Вильгельм I озвучил предложение Бисмарка. «Я надеюсь, — заявил король, — что недавние события помогут достичь необходимого согласия и мое правительство получит индемнитет, касающийся периода, когда оно управляло без законно принятого бюджета. Тем самым конфликт будет закончен навсегда»[453]. 1 сентября перед депутатами выступил и сам Бисмарк, сообщивший, что не собирается критиковать своих политических противников за их былые поступки и ожидает от них взаимности. Необходимо подвести черту под конфликтом и посвятить себя делам будущего, а не прошлого. «Мы хотим мира, потому что, по нашему мнению, Отечество нуждается в нем сегодня больше, чем раньше; мы хотим и ищем его потому, что надеемся получить его в настоящий момент; мы искали бы его раньше, если бы могли раньше надеяться на его заключение; мы надеемся его найти, потому что Вы, должно быть, поняли, что королевское правительство решает задачи, близкие тем, к решению которых стремитесь вы в своем большинстве, во что вы ранее не верили. […] Лишь вместе мы сможем решить их, поскольку с обеих сторон служим одной и той же Отчизне и одной и той же доброй воле, не сомневаясь в честности намерений друг друга! […] Пока еще не решены все внешнеполитические задачи, блестящие успехи армии лишь повысили ставку, которая сейчас на кону, мы можем проиграть больше, чем раньше, игра еще не выиграна; чем теснее мы сплотимся внутри страны, тем легче будет выиграть ее»[454].

Пару лет назад такие слова вызвали бы у депутатов лишь саркастическую ухмылку и обвинения в демагогии. Однако теперь ситуация стала принципиально иной. Многие либералы были готовы сотрудничать с Бисмарком в решении внешних и внутренних задач, а оставаться в оппозиции выглядело теперь контрпродуктивным доктринерством. 3 сентября нижняя палата ландтага абсолютным большинством голосов (230 против 75) приняла решение предоставить правительству индемнитет. На этом «конституционный конфликт» оказался, по сути, исчерпан. Вскоре от Прогрессивной партии отделились так называемые национал- либералы, а от консервативной фракции — свободные консерваторы. Обе новые политические группировки, влияние которых стремительно росло, были готовы поддерживать правительственную политику.

Очередной раунд борьбы оказался завершен. Бисмарк одержал убедительную победу и мог гордиться достигнутым успехом. Он сумел решить важнейшую внешнеполитическую задачу, выполнить программу, которую лелеял на протяжении двух десятков лет; влияние Пруссии в Германии и Европе резко возросло. Ему удалось справиться с внутриполитическим кризисом, на гребне которого он в свое время пришел к власти. Человек, который еще недавно мог считаться самым непопулярным политиком в стране, в одночасье стал национальным героем. В его честь называли корабли, улицы, новые сорта цветов и вин. Пресса прославляла его на все лады, историки приступили к работе над его биографиями. Недавние противники переходили в лагерь сторонников и начинали прославлять его. О Бисмарке заговорили как о великом государственном деятеле.

Заслуги главы правительства отметил и монарх. На поле битвы при Кёниггрэце Бисмарк был произведен в генерал-майоры. А после окончания войны министру-президенту была пожалована дотация в размере 400 тысяч талеров. Примечательно, что эти деньги были выделены не королем, а ландтагом, то есть вчерашними противниками. Впоследствии Бисмарк говорил, что некоторое время колебался, принимать ли такой подарок, однако в конечном счете искушение победило.

Кампания 1866 года стала серьезным испытанием для некогда могучего организма. Постоянное нервное напряжение, необходимость действовать на грани психологического срыва привели к тому, что уже во время войны глава правительства оказывался на целые дни прикован к постели. После подписания мирного договора настала пора сделать перерыв. 20 сентября Бисмарк принял участие в победном параде в Берлине, следуя в одном ряду с Рооном и Мольтке позади короля. Сразу же после этого он отправился на балтийский курорт — остров Рюген. Там, среди меловых скал и морских волн, он надеялся отдохнуть от напряженной деятельности. «Лучшее для меня, — сказал он в это время Койделлу, — было бы взять отставку прямо сейчас. Я мог бы сделать это, сознавая, что принес стране пользу, и оставить после себя такое впечатление. Смогу ли я сделать что-либо еще из того, что предстоит сделать, я не знаю»[455].

Однако это были только слова, попытка хотя бы мысленно поиграть с возможностью отдохнуть от чудовищного груза забот и ответственности, которые давили на главу прусского правительства. Длительного антракта Бисмарк не мог себе позволить. Ему еще предстояло закрепить достигнутое и открыть новую главу в истории Германии.

Глава 10

ПУТЬ К ВЕРШИНЕ

Период между Немецкой войной 1866 года и Франко-германской (у нас более известной как Франко-прусская) войной 1870–1871 годов часто рассматривают как короткую интермедию, передышку перед взятием следующей вершины. Как всегда, этому поспособствовал и сам Бисмарк, писавший в своих мемуарах; «Из исторической логики следовало, что французская война последует за австрийской»[456]. К вопросу о том, следовал ли глава прусского правительства в 1860-е годы некому четкому, заранее сформированному гениальному плану, который позволил ему «переиграть» всех оппонентов и объединить Германию, мы еще вернемся. Пока же ограничимся констатацией того факта, что будущее не было предопределено, и Бисмарку после окончания Немецкой войны предстояло обустраивать новую реальность всерьез и надолго.

Первой задачей после аннексии ряда северогерманских государств стало создание объединения, которое включало бы в себя всех членов бывшего Германского союза к северу от реки Майн. Соответствующее соглашение было подписано еще в середине августа 1866 года. Осенью, находясь на Рюгене, Бисмарк написал два так называемых «Путбусских диктата», в которых изложил основы конституции новой конфедерации. Состояние здоровья главы прусского правительства после напряжения предыдущих месяцев оставляло желать лучшего. Практически сразу же после прибытия на Рюген у него начался приступ сильной желудочной боли. Он был вынужден соблюдать постельный режим, отказаться от вина и курения — впрочем, ему и без того не хотелось ни первого, ни второго. Иоганна выступала в роли сиделки и секретаря одновременно. Прошедшие годы тоже дались ей нелегко; по свидетельству очевидца, она выглядела старше своих лет[457]. Бисмарк в шутку называл ее единственным человеком (если не считать короля), которому повинуется глава правительства.

Только набравшись сил за пару недель пребывания на свежем воздухе, Бисмарк счел необходимым вернуться к актуальным политическим делам. Подстегивало его и то обстоятельство, что король поручил одновременно разработку проекта конституции Карлу фон Савиньи, сыну выдающегося правоведа и опытному дипломату. В молодости Бисмарк и Савиньи дружили, однако с тех пор их пути расходились все дальше, и в королевском поручении глава прусского правительства усмотрел интриги враждебной ему придворной группировки. Поэтому терять время было нельзя; министр-президент должен был создать свой, альтернативный набросок, чтобы оттеснить конкурента в сторону. «Нужно ковать железо, пока горячо, «-заявил он Койделлу, призывавшему его провести зиму на Ривьере. — В Померании женщины, которым предстоит разрешиться от бремени, говорят — я должна встретить свою опасность. Это как раз мой случай»[458].

Перед Бисмарком стояли две основные задачи: с одной стороны, закрепить доминирование Пруссии в новой структуре, с другой — создать парламент, деятельность которого не будет представлять опасности для традиционных центров власти. Согласно проекту Бисмарка, президентом Северогерманского союза должен был стать прусский король, являвшийся одновременно главнокомандующим вооруженными силами. Кабинета министров как такового не существовало, зато создавался Бундесрат (Союзный совет), включавший в себя представителей всех 22 государств — членов союза. Всего в него входили 43 человека, в том числе 17 представителей Пруссии. Этот расклад не должен вводить нас в заблуждение относительно реального веса монархии Гогенцоллернов в новой структуре; Северогерманский союз один из современников язвительно назвал «союзом собаки и блох на ее спине»[459] — 5/6 его населения были прусскими гражданами.

Бундесрат должен был стать во многом уникальным органом, наделенным полномочиями в сфере как исполнительной, так и законодательной власти. Он играл роль верхней палаты парламента, участвуя в законотворческом процессе, и одновременно «охватывающей 43 места министерской скамьи, противостоящей Рейхстагу»[460]. Члены Бундесрата должны были действовать согласно инструкциям своих правительств. Тем самым подчеркивалось, что Северогерманский союз — объединение, возникшее не по воле его жителей, а решением 22 суверенов. Такая форма была избрана не в последнюю очередь для того, чтобы не отпугнуть монархии Южной Германии: будущему союзу предстояло стать, как выражался глава прусского правительства, федеративным государством по существу и федерацией государств по форме. Соответствующим образом были распределены и полномочия между «центром» и отдельными субъектами — в ведение союзных органов попали вопросы, связанные с армией, внешней политикой и внешней торговлей.

Кроме того, Бундесрат должен был в максимальной степени напоминать Бундестаг Германского союза — как писал Бисмарк, «чем больше опираешься на старые формы, тем легче будет сделать все дело, в то время как устремление родить совершенную Минерву из головы президиума заставит все дело утонуть в песке профессорских споров»[461]. Глава правительства стремился избежать или по крайней мере, ограничить таким способом масштабные дебаты по проекту конституции. Помимо всего прочего, столь аморфный заменитель Кабинета министров, каким являлся Бундесрат, было совершенно невозможно каким-либо образом контролировать со стороны народного представительства.

Третьим центром власти являлся Рейхстаг — тот самый давно обещанный Бисмарком парламент, избираемый на основе всеобщих и прямых выборов и участвующий в законодательной деятельности, а также обладающий бюджетным правом. «Никакого вознаграждения депутатам, никаких выборщиков, никакого ценза»[462] — такие принципы сформулировал глава правительства, стремившийся предотвратить появление профессиональных политиков и бросить на чашу весов голоса «простого народа». Рейхстаг должен был в определенной степени противостоять Бундесрату, поскольку являлся воплощением единства нации против суверенитета отдельных правительств. Помимо всего прочего, на него глава правительства мог опереться при необходимости противопоставить «мнение нации» мнению монарха и придворной клики. «Большим государством необходимо управлять не с позиций какой-то одной партии. Необходимо иметь в виду всю совокупность партий, имеющихся в стране, и выявлять общую линию, которой и будет следовать правительство», — заявлял министр-президент в начале 1867 года в прусской Палате господ, отвечая на запрос консерваторов[463].

Внутренняя противоречивость этой системы была заложена в нее сознательно, как набор противовесов, позволявший Бисмарку на посту главы прусского правительства эффективно проводить свою линию и по отношению к народному представительству, и по отношению к «местническим» устремлениям малых германских государств, и по отношению к собственному монарху. Являясь главным связующим звеном между этими структурами, он обеспечивал себе автономию принятия решений.

Проект конституции был представлен правительствам северогерманских государств в середине декабря, когда Бисмарк вернулся в Берлин. Затем документ попал на рассмотрение Учредительного рейхстага, избранного и открывшего свои заседания в феврале 1867 года. Итоги выборов были благоприятны для Бисмарка: из 297 мест 106 заняли консерваторы разных направлений, еще 80 —национал-либералы. Прогрессисты смогли получить лишь 19 мандатов, что стало для них тяжелым поражением.

Учредительный рейхстаг внес в проект конституции ряд поправок. Самая, пожалуй, важная из них касалась непосредственно Бисмарка. Речь шла о должности союзного канцлера; в исходном проекте это был чиновник, не имевший самостоятельного значения и являвшийся простым исполнителем воли Бундесрата. Поправка, внесенная лидером национал-либералов Рудольфом фон Беннигсеном[464], предусматривала превращение канцлера в ответственного министра, наделенного широкими полномочиями. Правда, ответственность понималась только в смысле обязательства давать ответ на запросы парламентариев; канцлер назначался главой союза (то есть прусским королем), и никакого влияния на этот процесс Рейхстаг оказать не мог.

Для Бисмарка это означало необходимость пересмотреть свои планы. Изначально он собирался выдвинуть на канцлерский пост Савиньи, а самому остаться на должности прусского министра-президента и министра иностранных дел, управляя империей через Бундесрат. Однако после принятия поправки Беннигсена он решил взять на себя дополнительно еще и этот пост. Соединение нескольких должностей в одних руках привело к тому, что все нити государственной политики стекались к Бисмарку.

Поправки, однако, не носили определяющего характера. В общем и целом разработанный главой прусского правительства проект был 16 апреля принят Рейхстагом, что стало его очередной весьма серьезной победой. Конституция Северогерманского союза обеспечивала сохранение власти старой, традиционной прусской элиты, в то же время давая выход новым политическим и общественным силам, для которых была слишком тесна прежняя оболочка. Кто же в большей степени выиграл в результате «революции сверху»? Этот вопрос является спорным по сегодняшний день.

Многие исследователи считают, что Бисмарк смог удачно законсервировать старые порядки в новой форме, остановив демократическое развитие Германии на долгие десятилетия, что впоследствии самым плачевным образом сказалось на ее судьбе в XX веке. Эта точка зрения содержит в себе значительную долю истины, однако нужно учесть, что даже такой крупный государственный деятель, как Бисмарк, не мог противостоять тенденциям своего времени; в противном случае созданная им конструкция не просуществовала бы несколько десятилетий. Северогерманский союз, его законы и институты объективно представляли собой значительный шаг вперед в политической, социальной и экономической сферах. Будучи в душе приверженцем «старых порядков», Бисмарк в то же время сознавал, что их время прошло. Его уступки современным тенденциям происходили из понимания силы и влияния этих тенденций и носили вынужденный характер. Стать молотом, чтобы не стать наковальней, — этот провозглашенный Бисмарком много лет назад принцип идеально подходит к описанию его работы по формированию структур нового государственного образования, основанной на компромиссе между старым и новым.

Канцлер и парламент весьма энергично взялись за обустройство новой федерации. В течение короткого срока была принята масса законодательных актов, способствовавших ее внутренней интеграции. Речь шла о едином уголовном и коммерческом законодательстве, единстве мер и весов, свободе передвижения и предпринимательской деятельности, свободе формирования общественных организаций и других мероприятиях, которые сделали Северогерманский союз по многим параметрам передовым государством в тогдашней Европе. Помимо самого Бисмарка, большую роль в этих процессах играл Рудольф Дельбрюк, ставший в августе 1867 года главой ведомства союзного канцлера. Во многом благодаря ему Бисмарк достаточно рано осознал, что достижение поставленных им политических целей как во внутренней, так и во внешней политике прекрасно согласуется с либеральным экономическим курсом, основанным на принципах свободы предпринимательства и свободной торговли. Отказ государства от многих регулирующих функций в экономике среди прочего позволил сделать либералов гораздо более сговорчивыми в вопросах политической власти.

Сотрудничество с умеренным крылом немецкого либерализма стало на целое десятилетие основой внутренней политики Бисмарка. Национал-либералы, поддерживая «железного канцлера», рассчитывали принять участие в осуществлении своей главной задачи — создании единого германского государства — и оказать значимое влияние на облик последнего. Их поддержка была весьма далекоидущей, но не безоговорочной. В противоположность прогрессистам, считавшим необходимым в любых обстоятельствах отстаивать либеральные идеи и принципы, национал-либералы проводили прагматическую политику, включавшую в себя готовность идти на компромиссы в том случае, если это было необходимо для сохранения сотрудничества в целом. Такая линия, однако, грозила поставить их в зависимость от канцлера, что в итоге и произошло.

Бисмарк, в свою очередь, нуждался в поддержке умеренных либералов, представлявших по сути лояльное ему национальное движение. Оно являлось его главным союзником на пути объединения страны, в борьбе с сепаратизмом отдельных государств, в первую очередь южногерманских монархий. Сложность задачи заключалась в том, чтобы использовать национальное движение и либеральных политиков в своих целях, сохраняя контроль над ними и не становясь их заложником. Поэтому канцлер умело использовал противовесы влиянию парламента, а все его уступки носили четко ограниченный характер и не затрагивали основ существовавшей системы.

Занимаясь делами Северогерманского союза, Бисмарк не забывал и о другой интеграционной структуре, уже сослужившей Пруссии хорошую службу — Немецком таможенном союзе. Теперь это объединение должно было стать тем инструментом, который позволит теснее привязать к Берлину четыре южных немецких княжества. Согласно договоренностям 1866 года, Бавария, Вюртемберг, Баден и южная часть Гессена оставались вне границ Северогерманского союза. Наполеон III хотел видеть их объединенными в составе некого Южногерманского союза, чтобы они могли сообща противостоять прусскому влиянию. Однако по ряду причин, включая скрытое противодействие Берлина, создать такое объединение не удалось.

В парламентской речи 11 марта 1867 года Бисмарк обрисовал свое видение пути интеграции государств южнее Майна с Северогерманским союзом: в первую очередь через экономическое сотрудничество. Глава правительства завершил выступление одной из самых знаменитых своих фраз: «Посадим Германию, так сказать, в седло. И тогда она поскачет сама!»[465] Впрочем, усилия Бисмарка оказались не слишком успешными. В католических монархиях Южной Германии существовало традиционно сильное негативное отношение к пруссачеству. В то время как одна часть тамошнего общества мечтала о едином немецком доме, другая была готова упорно отстаивать свою независимость.

В июне 1867 года были завершены переговоры по вопросу обновления Немецкого таможенного союза. Теперь эта интеграционная структура должна была стать еще более развитой, получив центральные органы в виде Таможенного совета и Таможенного парламента. Последний состоял из депутатов Северогерманского рейхстага и специально избранных представителей южнонемецких государств. Существование этих структур должно было, по мысли Бисмарка, ускорить процесс сближения обоих берегов реки Майн. «Мы убеждены, что развитие, однажды пойдя этим путем, будет само черпать в себе силы для увеличения своей скорости», — писал он в декабре 1867 года. Таможенный парламент Бисмарк называл «основой и корнем для движения присоединения»[466]. Однако реальность обманула его ожидания.

Весной 1868 года на юге Германии были проведены выборы в Таможенный парламент. В первую очередь в Баварии и Вюртемберге они принесли очевидную победу партикуляристам — сторонникам сохранения независимости. Была развернута шумная пропагандистская кампания под лозунгом «Платить налоги, заткнуть пасть, служить в армии» — именно такая перспектива, по мнению партикуляристов, ожидала жителей Южной Германии в случае их попадания под власть пруссаков. Заседания Таможенного парламента в общем и целом не принесли никакого позитивного сдвига в деле дальнейшей интеграции.

Бисмарк изначально не ставил цели добиться присоединения южногерманских монархий в кратчайшие сроки и любой ценой. Во-первых, ему было гораздо выгоднее сначала построить Северогерманский союз, а уж затем включить «южан» в уже существующую структуру, не оставив им возможности серьезно повлиять на ее внутреннее устройство. Во-вторых, объединение должно было быть сугубо добровольным: «южанам» предстояло самим захотеть вступить в состав федерации. Бисмарк придавал этому большое значение, поскольку только так можно было обеспечить и согласие великих держав Европы, и внутреннюю стабильность будущего единого государства. «Мы будем двигаться по пути сближения так далеко, как того пожелает сама Бавария; если эти пожелания будут скромнее, чем те требования, которые мы ставим своим партнерам в Северной Германии, взаимопонимание не окажется под угрозой», — писал, в частности, глава правительства[467]. Такая позиция диктовалась еще и желанием, образно говоря, не спугнуть правящие элиты в Мюнхене и Штутгарте. «Не оказывать давление на Южную Германию», — писал канцлер прусскому посланнику в Бадене[468]. Излишний напор может только поставить под вопрос уже достигнутый результат. Кроме того, Бисмарк вовсе не хотел объединения под напором германского национального движения, которое старался держать в определенных рамках. Это было источником некоторых, хотя и не очень серьезных трений с либералами.

Изначально канцлер достаточно оптимистично смотрел на перспективы скорого объединения с «южанами». В январе 1867 года он заявил прусскому кронпринцу, что Северогерманский союз есть лишь переходная ступень к единому государству, «Наша политика должна повернуться лицом к будущему, искать национального единства, устранив само воспоминание о былой вражде племен. Пруссия должна принести всей Германии то, что уже сделала сама», — писал Бисмарк тому же адресату месяц спустя[469].

Однако на фоне роста южногерманского партикуляризма этот энтузиазм начал ослабевать. «У нас у всех в сердце национальное единство, но расчетливый политик должен сначала делать необходимое и только потом желательное, то есть сначала обустроить дом, а затем уже думать о его расширении. Если Германия осуществит свою национальную цель уже в XIX столетии, это будет нечто великое. А если это произойдет в течение десяти или даже пяти лет, это будет исключительное событие, нежданная милость Господа», — говорил Бисмарк в мае 1868 года[470]. Канцлер настраивался на долгий процесс, хотя был готов в любой момент воспользоваться благоприятной возможностью. В начале 1870 года, когда на повестку дня встал вопрос о присоединении к Северогерманскому союзу великого герцогства Баден, он выступил категорически против: Баден должен оставаться в группе южногерманских монархий и играть там роль своеобразного «адвоката» Пруссии, его одиночное вступление в федерацию не имеет никакой ценности. По этому поводу Бисмарк вновь публично разошелся во взглядах с немецкими либералами. 24 февраля 1870 года он произнес пламенную речь, требуя доверия к своей политике. «По поводу цели мы едины; но в том, что касается средств, господа придерживаются мнения, что они могут выбрать и средства, и момент времени лучше, чем я, я же считаю, что понимаю в этом больше, чем они, и лишь в этом мы расходимся. Однако пока я являюсь союзным канцлером и министром иностранных дел, политика должна делаться в соответствии с моими взглядами, и если вы кладете камни на ее пути, вставляете ей палки в колеса, то вы мешаете этой политике, и вы несете ответственность за помехи, даже за то, что вынуждаете меня несвоевременно высказаться, и за последствия этого»[471].

На основании этого высказывания может сложиться впечатление, что у Бисмарка все-таки имелся некий общий план объединения Германии, который он до поры до времени держал в тайне. Но так ли это или «железный канцлер» просто искусно использовал открывающиеся перед ним возможности? В поисках ответа на этот вопрос нужно в первую очередь вспомнить о том, что у Бисмарка имелась стратегическая цель и общее понимание того, как следует достичь этой цели. Речь в данном случае идет отнюдь не о немецком национальном единстве — впоследствии канцлер совершенно не переживал насчет того, что многие миллионы немцев остались по ту сторону границ его империи. Цель заключалась в усилении прусской монархии как в самой Пруссии, так и на европейской арене. Добиться этого можно было, только сломав связывавшие Пруссию по рукам и ногам структуры Германского союза и сделав Берлин центром интеграции малых и средних германских государств. Первым естественным противником здесь неизбежно становилась империя Габсбургов, однако и другие великие державы могли встать на пути прусской политики — драматическое изменение баланса сил в самом сердце Европы не соответствовало в конечном счете ничьим интересам. Естественным же союзником — как минимум тактическим — являлось немецкое национальное движение.

Так выглядели общие условия задачи. Бисмарк не был бы Бисмарком, если бы стал заранее конкретизировать свой маршрут. Будет ли задача разрушения Германского союза достигнута путем военного столкновения с Австрией, или Вена пойдет на вынужденный компромисс? Станут ли южнонемецкие монархии стремиться к скорейшему вступлению в интеграционные структуры, или процесс сближения окажется долгим и трудным? Заранее нельзя было сказать, какой путь к достижению цели окажется реалистичным и оптимальным.

Бисмарк на протяжении всей своей жизни подчеркивал, что будущее — пространство неопределенности и управлять им невозможно. «Во всех этих делах хорошо понимаешь, что ты можешь быть столь же умен, как все мудрецы этого мира, и все же каждый шаг делаешь в неизвестность, словно ребенок», — писал он жене летом 1864 года[472]. В этой ситуации человеку под силу только видеть открывающиеся возможности и пользоваться ими. «Я не уверен, что один из нас может делать историю. Моя задача состоит в том, чтобы наблюдать ее течение и править среди них моим кораблем в меру своих способностей. Я не могу руководить течением, тем более вызывать его», — писал он пять лет спустя, в 1869 году[473]. «Самому нельзя ничего создать, — говорил Бисмарк. — Можно лишь ожидать, пока не послышатся шаги Всевышнего, и тогда прыгнуть и ухватиться за край его одежды — в этом вся суть»[474].

Из этого напрямую вытекал принцип бисмарковской политики: «Нужно всегда иметь в огне два куска железа»[475], то есть держать открытыми максимальное количество путей к достижению цели. Ограничиваться одним вариантом — верный путь к поражению. «Хитрые многоходовки» хорошо смотрятся на страницах романов, но в реальной жизни разбиваются о непредсказуемые обстоятельства. Политика, говорил он, является не наукой, а искусством; здесь многое зависит от таланта и интуиции, умения взвешивать вероятности; здесь «все покоится на предположениях и случайностях»[476]. Нужно продумывать разные варианты, просчитывать вероятности, действовать гибко, быть готовым к неожиданностям и использовать подходящие возможности.

Таким образом, Бисмарк сам дал нам ответ относительно наличия у него «мастерского плана». Еще более ясно он выразился в разговоре с австрийским историком Генрихом Фридъюнгом уже после своей отставки. «Думать, что государственный деятель может составить дальновидный план и твердо установить, что он будет делать через год, два или три, значит не понимать самой сути политики, — заявлял Бисмарк. — Можно лишь начертать общее направление; его следует постоянно держать в поле зрения, но невозможно точно знать дороги, по которым достигнешь цели. Политик напоминает путника в лесу, знающего направление, но не то место, где он выйдет из леса. Как и он, государственный муж должен выбирать те пути, по которым сможет пройти, если не хочет заблудиться. […] Многие пути вели к моей цели, я пробовал их один за другим, самый опасный в последнюю очередь. Единообразие действий не было моей привычкой»[477].

Ключевым вопросом прусской политики второй половины 1860-х годов оставалась проблема отношений с Францией. На возвышение Пруссии с ревностью и недовольством смотрели в Петербурге, с обидой и злостью — в Вене. Однако именно в Париже были в наибольшей степени встревожены произошедшим в 1866 году изменением баланса сил. Наполеон III приложил все усилия для того, чтобы ограничить достигнутый Бисмарком успех, однако полностью добиться своей цели не смог. Пруссия из потенциального сателлита на глазах превращалась в опасного соперника. В Париже большую популярность приобрел лозунг «мести за Садову» (Кёниггрэц) — словно там была разбита не австрийская, а французская армия. Впрочем, быстрое поражение монархии Габсбургов действительно стало серьезным ударом по позициям Франции в Европе. Наполеон III попал под огонь критики со стороны набиравшей силу оппозиции; во Франции нарастал внутренний кризис, и внешнеполитический фактор играл в нем большую роль.

Период с 1866 по 1870 год иногда изображают как непрерывную подготовку к столкновению двух держав. Это не совсем так; ни в Париже, ни в Берлине не стремились любой ценой начать войну. Тем не менее в обеих столицах имелись группировки, рассчитывавшие военным путем изменить в свою пользу сложившуюся ситуацию. Как и в 1866 году, шаги на пути к столкновению делались по обе стороны границы.

Бисмарк не считал войну с Францией единственно возможной перспективой. Однако он четко осознавал, что император французов резко воспротивится включению южногерманских монархий в Северогерманский союз. По крайней мере без предоставления ему весьма масштабных компенсаций — а взять таковые было особенно неоткуда, да и сама целесообразность подобного «обмена» находилась под большим вопросом. При этом канцлер прекрасно понимал, что война против Франции, если она разразится, должна носить характер действительно национальный, а для этого желательно, чтобы Бонапарт напал первым и ни у кого в мире не возникло сомнений в том, что Пруссия выступает в роли жертвы наполеоновской агрессии. Следовательно, нужно было ждать благоприятного момента.

Казалось, такой момент настал уже весной 1867 года. Чтобы добиться ощутимого внешнеполитического успеха, Наполеон III решил приобрести у голландской короны великое герцогство Люксембург. Это небольшое княжество являлось членом Германского союза и Немецкого таможенного союза; когда первый из них прекратил свое существование, казалось, момент для покупки настал.

К началу 1867 года франко-голландские переговоры уже почти пришли к завершению, оставалось лишь выяснить мнение Пруссии, без согласия которой голландский монарх не хотел предпринимать никаких шагов. Позиция Бисмарка была достаточно сложной. С одной стороны, канцлер в течение предшествующих месяцев неоднократно поощрял надежды французов на приобретение Люксембурга; с его точки зрения, судьба княжества не имела большого значения. С другой стороны, он прекрасно понимал, что уступка «наследственному врагу» даже «клочка немецкой земли» может вызвать взрыв возмущения у национально настроенной северогерманской общественности. В итоге Бисмарк предпринял ряд решительных шагов для того, чтобы оставить Париж ни с чем и выступить в роли защитника немецких земель. Во второй половине марта 1867 года были опубликованы тайные оборонительные и наступательные союзы с южногерманскими государствами (что неизбежно задевало интересы Франции), а 1 апреля в Учредительном рейхстаге прозвучал вопрос Беннигсена, касавшийся Люксембургского вопроса: правда ли, что исконно германская земля достанется галлам? Комизм ситуации заключался в том, что запрос был инициирован самим Бисмарком. Канцлер дал на него развернутый и довольно туманный ответ, из которого следовало, что Пруссия своего согласия на передачу Люксембурга не давала и, более того, считает подобную сделку противоречащей немецкому национальному чувству: «Союзные правительства верят в то, что ни одна чужая держава не нарушит права немецких государств и немецкого населения; они надеются быть в силах защищать и оберегать эти права»[478]. Голландский король немедленно отказался от продажи Люксембурга, исключительно выгодная для франции сделка оказалась сорвана.

Реакция Парижа была предсказуемо болезненной. Над Европой нависла угроза новой войны. Бисмарк заявлял, что вывести войска из Люксембурга и тем более видеть его в руках Франции — значит запятнать прусскую честь. Немецкая и французская пресса немедленно подняли шум, говоря об унижении и угрозе национальным интересам. Прусские военные во главе с фон Мольтке решительно выступали за войну. «После войны, которая у нас позади, нельзя желать второй кампании, и никто не желает ее менее, чем я, — заявил шеф Большого Генерального штаба в одной из бесед в кулуарах Рейхстага. — И все же я должен надеяться, что нынешний повод будет использован для войны с Францией Чем раньше мы выступим, тем лучше. Нынешний повод хорош. У него национальная основа, которую надо использовать»[479].

Сам Бисмарк высказывался гораздо более осторожно. В беседе с влиятельным консервативным депутатом графом Эдуардом Георгом фон Бетузи-Юком[480] он заявил, что верит в войну с Францией в течение ближайших пяти лет, но далек от того, чтобы развязывать ее без крайней на то необходимости: «Только за честь страны — не надо путать ее с так называемым престижем — и за ее самые жизненные интересы можно начинать войну. Ни один государственный муж не имеет прав начать ее лишь потому, что субъективно считает ее неизбежной в определенный срок. Если бы во все времена министры иностранных дел следовали за своими королями и верховными главнокомандующими в ходе кампаний, история знала бы меньше войн. Я видел на поле боя и, что еще хуже, в лазаретах цвет нашей молодежи ранеными и больными, я до сих пор вижу из своего окна идущих по Вильгельмштрассе инвалидов, которые смотрят наверх и думают, если бы не тот человек наверху, который устроил злую войну, я бы был сейчас здоров. Эти воспоминания не оставят мне ни одного спокойного часа, если я смогу обвинить себя в том, что начал войну легкомысленно или из честолюбия Я никогда не посоветую Его Величеству начать войну, которая не продиктована глубочайшими интересами Отчизны»[481].

Бисмарк вполне искренне испытывал отвращение к ужасам войны. «Не думайте, что мне нравится война, сказал он американскому собеседнику. — Я достаточно знаю ее, чтобы испытывать отвращение. Ужасные картины, которые я видел собственными глазами, никогда не покинут меня. Я никогда не соглашусь на войну, которой удастся избежать, и уж тем более не стану провоцировать такую войну»[482]. Казалось бы, поведение канцлера в ходе Люксембургского кризиса подтверждало эти слова: имея возможность спровоцировать столкновение с Францией, популярное у немецкой общественности и с неплохими военными шансами на успех, он выбрал сохранение мира.

Однако ключевую роль в данном случае играли политические соображения. На состоявшемся 29 апреля Коронном совете Мольтке настаивал на проведении мобилизации армии, заявляя, что Франция сейчас слаба и победа может быть куплена недорогой ценой. Однако Бисмарк выступил против; он считал, что момент для схватки еще не наступил. Зондаж, предпринятый по дипломатическим каналам, убедил его: ни одно государство, включая южногерманские монархии, не отнесется благосклонно к развязыванию Пруссией новой войны. В итоге в начале мая конференция представителей великих держав в Лондоне в течение нескольких дней урегулировала спорный вопрос. Прусские войска выводились из герцогства, взамен его нейтралитет гарантировался всеми участниками мероприятия.

Зачем же, в таком случае, Бисмарку изначально потребовалось подбрасывать дрова в костер кризиса, рискуя утратить контроль над ситуацией? На этот вопрос может быть несколько вариантов ответа. Возможно, канцлер стремился прозондировать почву на международной арене. Что не менее вероятно, кризис должен был способствовать скорейшему и как можно более гладкому принятию конституции, которая как раз в это время обсуждалась в Северогерманском рейхстаге. Вообще говоря, внутренняя политика являлась причиной многих дипломатических маневров Бисмарка в гораздо большей степени, чем это обычно принято считать.

Стороны постарались как можно быстрее замять спор. Уже через месяц после окончания работы Лондонской конференции Наполеон III гостеприимно принимал на Всемирной выставке в Париже представительную прусскую делегацию. В ее состав входили три «первых лица» прусского государства: Вильгельм I, Бисмарк и Мольтке. Император французов стремился продемонстрировать гостям, что центром мира по-прежнему остается Париж. На тот момент Наполеон III уже осознал, что рассчитывать на содействие Пруссии в деле территориального расширения франции не приходится. Мечты о сотрудничестве остались в прошлом, на смену им постепенно приходил конфронтационный курс.

Летом 1867 года Наполеон III предпринял первые шаги по заключению союзного договора с Австрией, направленного против Пруссии. К нему планировалось подключить и Италию. Однако венская дипломатия колебалась, хотя главой правительства на тот момент являлся бывший саксонский министр-президент граф Фридрих Фердинанд фон Бойст, остававшийся ярым врагом Пруссии. Бисмарк в свое время говорил о нем, что опасность, которую представляет политический противник, следует вычислять, вычитая из его способностей его тщеславие; в случае с Бойстом этот результат близок к нулю[483]. В 1867 году Франц Иосиф был вынужден пойти на реформу, предоставив восточной части своей империи широкую автономию. Австрия превратилась в дуалистическую Австро-Венгрию, что не сняло висевших на ней тяжким бременем финансовых проблем, которые надежнее любых политических соображений заставляли ее отказаться от военных авантюр.

Тем не менее возможность австро-французского альянса вызывала у «железного канцлера» серьезное беспокойство. В конечном счете, только в мае 1869 года Наполеону III удалось подписать с Австро-Венгрией и Италией трехсторонний договор, который, однако, по сути своей являлся скорее протоколом о намерениях и не имел обязывающей силы. В любом случае, австрийцы обещали поддержку только в том случае, если на стороне Берлина выступит Петербург.

Глава прусского правительства, в свою очередь, понимал, что Франция потерпела достаточно серьезное дипломатическое поражение, с которым вряд ли смирится. С этого момента стремление Парижа к реваншу стало для него аксиомой, и он был готов дать ему достойный отпор. «Люксембург был крайним пределом нашего миролюбия, и если мир тем самым не был обеспечен, то его не удастся сохранить», — писал Бисмарк летом 1867 года^1. Сам он прекрасно знал, что кризис ни в коем случае не повысил шансы на мир в центре Европы. В январе 1868 года в беседе с американским политиком и публицистом Карлом Шурцем он назвал войну с Францией неизбежной, поскольку французы обязательно нападут рано или поздно[484][485].

Однако торопить события глава прусского правительства по-прежнему не стремился. «Я тоже считаю вероятным, что германское единство будет ускорено событиями, носящими насильственный характер, — писал он в феврале 1869 года дипломатическому представителю Северогерманского союза в Мюнхене. — Однако совсем другой вопрос — задача вызвать военную катастрофу и ответственность за выбор времени для нее. Произвольное, определяемое только субъективными причинами вмешательство в ход истории всегда приводило только к падению неспелых плодов; мне представляется, что немецкое единство в данный момент нельзя назвать спелым плодом. […] Мы можем переставить часы, но время от этого не пойдет быстрее, а способность ждать развития событий является необходимым условием практической политики»[486].

Тем временем на другом конце Европы уже началось то самое развитие событий, которого ждал Бисмарк. В 1868 году в Испании произошла Славная революция; королева Изабелла II лишилась трона, всю полноту власти взяли в свои руки Кортесы. Однако республикой пиренейская держава не стала; предполагалось приглашение на трон представителя одного из правящих домов Европы. Германия с ее обилием мелких суверенов уже давно была общепризнанным поставщиком женихов и невест для династий других стран. Поэтому неудивительно, что в феврале 1869 года в Испании была упомянута кандидатура принца Леопольда Гогенцоллерн-Зигмарингена, представителя боковой ветви династии, главой которой являлся король Пруссии. Он уже давно не имел своих владений и состоял на прусской государственной и военной службе. Поэтому без согласия Вильгельма I Леопольд не мог принять никакого ответственного решения, в том числе и согласиться на выдвижение своей кандидатуры на испанский трон.

Планы испанцев вселили тревогу в умы французских политиков и общественного мнения. Французская пресса стала кричать о воскрешении призрака трехсотлетней давности — мировой империи Карла V, охватывавшей Францию с трех сторон. Правительство было вынуждено считаться с общественным мнением, которому избрание немецкого принца на испанский престол казалось из ряда вон выходящим унижением своей родины. Еще весной 1869 года французский посол в Париже Бенедетти заявил Бисмарку, что Франция категорически не согласна с кандидатурой Леопольда. Последний, впрочем, и сам не особо стремился в солнечный Мадрид. Против всей затеи был и Вильгельм I — но только не Бисмарк. Испанский вопрос стал для него буквально даром небес. «Железный канцлер» начал активно продвигать кандидатуру Леопольда, и его усилия увенчались успехом: в феврале 1870 года принцу через его отца, правящего князя Карла Антона, от имени испанского премьера Хуана Прима-и-Пратса маркиза де лос Кастильехос было сделано официальное предложение. Бисмарку пришлось приложить невероятные усилия, чтобы заставить всех замешанных в это дело венценосных особ дать свое согласие. Речь идет — убеждал он — о сугубо семейном деле, которое никак не связано с европейской политикой. Нельзя отвергать просьбы нации, которая молит о достойном монархе, нельзя упускать шанс поднять авторитет Гогенцоллернов как внутри Германии, так и в европейском масштабе.

При этом Бисмарк прекрасно знал, какую реакцию вызовет новость об избрании прусского принца на испанский престол во Франции. Тем не менее он продолжал настаивать на положительном ответе. «Испанский вопрос продвигается вперед весьма медленно, — писал он в середине мая Дельбрюку, — несомненный государственный интерес пытаются подчинить личным склонностям князей и религиозному влиянию женщин. Раздражение по этому поводу на протяжении многих недель дурно сказывается на моих нервах»[487]. На конференции во дворце Вильгельма 15 марта и король, и князь Карл Антон, и принц Леопольд дружно отвергали испанское предложение, и Бисмарку стоило значительных усилий убедить испанцев не принимать отказ принца всерьез. Давление со стороны канцлера было настолько серьезным, что сам Леопольд сравнивал его с ножом, приставленным к горлу.

Историки по сегодняшний день спорят о том, в какой степени война с Францией была изначально запланирована и спровоцирована Бисмарком. Сторонники одной точки зрения утверждают, что в конце 1860-х годов союзный канцлер настроился на длительный эволюционный процесс присоединения Южной Германии и не стремился к еще одному вооруженному конфликту, а основная ответственность за конфликт лежит на французах[488]. Представители другого течения заявляют, что к 1870 году политика Бисмарка оказалась в тупике, выход из которого был возможен только через вооруженное столкновение[489].

Действительно, если внимательно рассмотреть ту ситуацию, в которой оказался глава прусского правительства в это время, она вряд ли покажется особенно комфортной и устойчивой. Северогерманский союз расценивался многими как переходная стадия, и Бисмарк находился под постоянным давлением со стороны немецкого национального движения. Канцлер прекрасно видел, что развитие ситуации в южнонемецких монархиях явно не благоприятствует их сближению с Пруссией. Важным симптомом стала отставка в марте 1870 года дружественно настроенного по отношению к Берлину князя Хлодвига цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрста[490] с поста главы баварского правительства. Наконец, Франция могла выйти из изоляции и создать систему союзов, надежно блокирующую любые перестановки в центре континента. Пока позиция других великих держав благоприятствовала Пруссии, нужно было действовать — следующее «окно возможностей» могло появиться нескоро. К этому добавлялась широко распространенная уверенность в том, что война с Францией рано или поздно является неизбежной. Другой вопрос, что Бисмарк не собирался устраивать войну во что бы то ни стало. Ему нужна была благоприятная возможность, которая позволяла бы однозначно выставлять Францию в роли агрессора, изолировать ее в Европе и одновременно привлечь на сторону Пруссии южногерманские государства. Испанский вопрос вполне подходил для того, чтобы попытаться спровоцировать французское руководство на необдуманные действия.

В то же время не следует изображать Наполеона III в качестве наивной жертвы бисмарковского коварства. В Париже тоже были не против войны. Внутренняя ситуация во Франции развивалась таким образом, что императорскому правительству настоятельно требовался внешнеполитический успех. В середине мая 1870 года министром иностранных дел Франции был назначен герцог Аженор де Грамон, занимавший ранее должность посла в Вене и являвшийся горячим сторонником войны с Пруссией. Практически одновременно Бисмарк отправил в Мадрид для продолжения переговоров свое доверенное лицо, Лотара Бухера, с заданием убедить Прима вновь и вновь предлагать пре-стол Леопольду. 19 июня принц наконец дал свое согласие, а 21 июня и Вильгельм I под давлением канцлера скрепя сердце разрешил Леопольду взойти на испанский трон.

Сам Бисмарк предусмотрительно удалился в Варцин, что позволяло ему внешне устраниться от происходящего, но не мешало держать ситуацию под контролем. Чиновники в Берлине могли при необходимости сослаться на то, что канцлер недоступен, а без него они не могут принять решение. 2 июля «испанская бомба», как назвал все происходящее прусский король, взорвалась: Прим официально сообщил французскому послу о намерении пригласить Гогенцоллерна на испанский престол. В принципе у правительства в Париже было несколько путей повлиять на развитие ситуации — к примеру, оказать давление на Мадрид, — однако французы решили использовать шанс на- j нести пруссакам жестокое дипломатическое поражение. Предвоенный кризис фактически вступил в завершающую стадию.

Шестого июля герцог де Грамон, выступая в парламенте, заявил, что кандидатура принца ставит под угрозу мир в Европе и является вызовом Франции. «Мы надеемся, — заявил он, — что эта возможность не осуществится; мы надеемся на мудрость немецкого и дружбу испанского народа. Если произойдет иначе, то мы будем вынуждены, опираясь на вашу поддержку и поддержку всей нации, выполнить свой долг без всяких колебаний и без всякой слабости»[491]. Еще более радикальные высказывания пестрили на страницах ведущих французских газет, где призывали разгромить восточного врага, не дожидаясь другого случая. В Париже зрела уверенность в том, что этот повод нужно использовать для войны. Соответствующим образом происходящее оценил и Бисмарк, 8 июля заявивший: «Грамон не смог бы вести себя столь безоглядно, если бы война не была решенным делом. Стоило бы уже сейчас мобилизовать армию и атаковать французов. Мы одержали бы победу. Увы, по разным причинам так поступить невозможно»[492].

Из Парижа в Берлин полетели запросы, но прусские чиновники по указанию Бисмарка упрямо твердили: это — семейное дело, правительство его никак не касается и комментировать не может. К тому же все ответственные лица немедленно разъехались по имениям и курортам, и у Бенедетти создавалось впечатление, что он беседует с пустотой. 10 июля испанцы наконец отказались от кандидатуры немецкого принца, однако французов это не остановило — их главной задачей стало нанести поражение Пруссии, причем по возможности на поле боя. Фактически решение о войне было принято; 10–11 июля Бенедетти получил от де Грамона ряд телеграмм, которые не оставляли сомнения в том, чего хотят в Париже: «Мы не можем ждать […]. Мы должны начинать, и ждем только Вашей депеши, чтобы выставить в поле 300 тысяч человек»[493].

Тучи на европейском горизонте стремительно сгущались. Бисмарк, хотя и не читал депеш де Грамона, активно подыгрывал французской дипломатии, инструктируя из Варцина своих подчиненных: «Пусть произойдет то, что должно произойти»[494]. Лишь 12 июля он прибыл в столицу. Однако тем временем опытный французский дипломат Бенедетти не сдавался и отправился в курортный Эмс, где отдыхал Вильгельм 1. Прусский король на самом деле страшился войны, и по'этому Бенедетти довольно легко удалось добиться перемены в его настроении. Монарх приказал князю Карлу Антону снять кандидатуру его сына. На первый взгляд казалось, что Бисмарк потерпел серьезное поражение. Испанский вопрос оказался исчерпанным, повода для дальнейших претензий у Парижа просто не было.

Однако у союзного канцлера имелся могущественный союзник в лице герцога де Грамона и группировки «ястребов» во французском руководстве. Вопреки сопротивлению Наполеона III они сделали ставку на дальнейшее обострение кризиса. Бенедетти получил инструкцию еще раз встретиться с королем и потребовать от него заверений, что кандидатура Гогенцоллерна никогда более не будет выдвигаться на испанский престол. Кроме того, он потребовал от прусского посла в Париже письмо с извинениями за подписью короля, что было равносильно объявлению войны. На встрече 13 июля Вильгельм I вежливо ответил французскому послу, что таких гарантий по понятным причинам дать не может, а затем через адъютанта уведомил Бенедетти о только что полученном официальном отказе Леопольда от трона. На следующий день король, уезжая из Эмса, попрощался с послом на вокзале и заявил, что дальнейшие переговоры будут происходить в Берлине.

Бисмарк к тому моменту уже находился в столице, чтобы своевременно испросить у Рейхстага военные кредиты, а также встретиться с остановившимся здесь проездом канцером Российской империи князем Александром Горчаковым. В беседах с ним, а также с итальянским и британским послами глава правительства выяснил, что дальнейшее давление на прусского монарха со стороны Франции будет воспринято в европейских столицах как откровенная агрессия, и к жесткой реакции Берлина отнесутся с полным пониманием. Телеграмма с информацией о произошедших в Эмсе событиях была составлена чиновником прусского ведомства иностранных дел Генрихом Абекеном и получена Бисмарком вечером 13 июля.

Классическое описание дальнейших событий принадлежит, естественно, перу самого канцлера. В его доме ужинали Мольтке и Роон; настроение и у хозяина, и у гостей было подавленное. Генералы язвительно намекали канцлеру на то, что он сможет легко избежать позора, подав в отставку, а им этого не позволит сделать присяга. Принесли депешу из Эмса; взглянув на ее текст, Бисмарк задал Мольтке вопрос о степени готовности прусской армии к войне. Шеф Генерального штаба ответил, что чем быстрее произойдет столкновение, тем лучше. Тогда канцлер в присутствии гостей вычеркнул из телеграммы несколько слов, так что она приобрела более агрессивное звучание: теперь дело выглядело так, словно прусский король в грубой форме отказался дальше общаться с французским послом. Отредактированный текст был зачитан обоим генералам, которые тут же пришли в хорошее настроение. В таком виде телеграмму передали для публикации в прессе, и французское правительство ожидаемо ответило на пощечину объявлением войны[495].

Поклонники Бисмарка считали «Эмскую депешу» гениальным ходом великого политика, позволившим превратить поражение в победу; его противники рассматривали произведенную «фальсификацию» как коварный маневр, заставивший французское правительство броситься с головой в омут войны. Однако современные исследования показывают, что значение пресловутой телеграммы сильно преувеличено, а «железный канцлер» в своих мемуарах намеренно драматизировал ситуацию. С «Эмской депешей» или без нее, война была к тому моменту уже практически решенным делом. Тем не менее опубликованная в газетах телеграмма сыграла свою роль в мобилизации общественного мнения по обе стороны границы. 15 июля шеф французского Кабинета министров Эмиль Оливье просил у Законодательного корпуса согласовать военные кредиты; большинство депутатов поддержало правительство, а на улицах Парижа ликующие толпы радовались предстоящей войне. В тот же день и во Франции, и в Северогерманском союзе началась мобилизация. 19 июля Франция объявила войну Пруссии.

Наполеон III предстал перед всей Европой в роли агрессора, стремящегося к гегемонии на континенте. Бисмарк постарался еще больше усилить это впечатление, передав для публикации в лондонскую «Таймс» проект Бенедетти четырехлетней давности, в котором французы озвучили свои претензии на Бельгию. У правящих элит южногерманских государств в сложившейся ситуации не оставалось иного выбора, кроме как примкнуть к Пруссии. Россия и Великобритания сохраняли дружественный нейтралитет; Австрия воздержалась от каких-либо действий. В отличие от 1866 года, Бисмарку на сей раз удалось начать войну практически в идеальных условиях.

Союзный канцлер отправился на фронт в составе Главной квартиры. Вечером 31 июля он, надев кирасирскую униформу, выехал из Берлина. В шести железнодорожных эшелонах разместились политики, придворные, чиновники — всего около тысячи человек. Вместе с канцлером на фронт отправился весьма ограниченный штат его сотрудников — «мобильное ведомство иностранных дел». Даже находясь на театре военных действий, глава правительства должен был крепко держать в своих руках все нити управления. Связь с Берлином осуществлялась по телеграфу. Большое значение уделялось работе с прессой — несколько сотрудников Бисмарка во главе с Морицем Бушем ежедневно писали статьи для германских газет, в которых отражалась официальная точка зрения.

На начальном этапе кампании военные действия развивались стремительно и успешно[496]. Германские армии и численно, и в качественном отношении превосходили противника. Первые боевые столкновения произошли в начале августа, а в середине месяца одно за другим состоялось три крупных сражения в районе Меца. Оба сына канцлера, Герберт и Вильгельм, служили в 1-м гвардейском драгунском полку; в те времена дети высокопоставленных чиновников еще рисковали жизнью на поле боя. Поздним вечером 16 августа, после окончания кровопролитной битвы при Марс-ла-Тур, Бисмарк получил известие о том, что старший сын пал смертью храбрых, а младший тяжело ранен. Он немедленно вскочил в седло и отправился на поле боя, но лишь с рассветом смог найти своих сыновей.

Бисмарку невероятно повезло: оба его сына участвовали в самоубийственной кавалерийской атаке на французскую пехоту, произведенную с целью прикрыть отход остатков прусской бригады. Герберт был ранен в бедро — достаточно серьезно, но жизнь его находилась вне опасности, — а на Вильгельме вообще не было ни царапины. О том, что дети живы, Бисмарк поспешил написать Иоганне, здоровье которой по-прежнему оставляло желать лучшего. Теперь его занимали мысли о том, получат ли сыновья награды. Если Герберт не будет удостоен ордена, заявлял Бисмарк, сам он никогда больше не наденет свои. В конечном счете старший сын получил Железный крест 1-го класса, младший — 2-го.

К концу августа кампания достигла кульминации. Половина французской армии под командованием маршала Франсуа Ашиля Базена оказалась блокирована в Меце, а другая половина во главе с маршалом Патрисом де Мак-Магоном герцогом де Маджента — в ее рядах находился и Наполеон III — фактически прижата к бельгийской границе в районе Седана. Сражение при Седане началось в предрассветные часы первого осеннего дня. Его открыла мощная артиллерийская канонада, за которой последовало концентрическое наступление немецких корпусов. Бисмарк, стоявший рядом с королем, фон Мольтке и фон Рооном на высотах Френуа, наблюдал за ходом битвы. Ко второй половине дня сражение превратилось в элементарное избиение германской артиллерией окруженных и сгрудившихся на ограниченном пространстве частей неприятеля. Началась массовая сдача в плен французских солдат. Около 16.30 над руинами Седана появился белый флаг.

Около 18.30 Наполеон III прислал офицера с просьбой о переговорах о капитуляции. Вильгельм I согласился начать переговоры и назначил ответственным Мольтке, к которому присоединился Бисмарк. Новый французский командующий дивизионный генерал Эммануэль Феликс де Вимпфен пытался торговаться, но шеф прусского Генерального штаба был неумолим: он знал, что положение противника безнадежно. Позиция Бисмарка была более гибкой, поскольку канцлер принимал во внимание политические соображения. Но готовы ли французы прямо сейчас начать мирные переговоры? Наполеон III, лично прибывший на прусские позиции, ответил отрицательно: сдавшись в плен, он не вправе говорить от имени Франции. После этого Бисмарк в значительной степени утратил интерес к происходящему и не стал мешать военным ставить те условия, которые они считали нужными. Единственное, о чем он позаботился чтобы император не встретился с Вильгельмом I до подписания капитуляции.

На следующий день окруженные французы капитулировали. Наполеон III отправился в почетный плен. Казалось, теперь война завершена и можно приступить к мирным переговорам — решение, которое вполне устроило бы Бисмарка. Однако все вышло иначе. 4 сентября в Париже произошла революция, покончившая с властью Бонапарта. Власть взяло «правительство национальной обороны» во главе с военным губернатором Парижа дивизионным генералом Луи Жюлем Трошю. Оно было готово заключить мир, но без всяких аннексий и контрибуций: уже 6 сентября новый министр иностранных дел Жюль Фавр официально заявил, что его страна «не уступит ни дюйма своей земли и ни одного камня своих крепостей»[497]. Это заявление фактически закрывало путь к скорому миру.

Кампания продолжалась. В середине сентября германские войска подошли к Парижу. Французская столица представляла собой один из мощнейших укрепрайонов Европы, внешнюю линию обороны которого составляли прекрасно укрепленные и снабженные многочисленной артиллерией форты. Тем временем на неоккупированных территориях страны начали в спешном порядке формироваться корпуса новой, республиканской армии. Немцы оказались в сложной ситуации: их основные силы были разделены между Мецем и Парижем, осада которых пока не приносила результатов. Значительные контингенты необходимо было выделить для охраны пленных и наведения порядка в собственном тылу. Уверенность в том, что победа уже достигнута, таяла с каждой неделей.

Тем временем 19 сентября немецкая Главная квартира прибыла в Ферьер и разместилась во дворце знаменитого банкира барона Ротшильда. «Мы живем здесь, как в самые мирные времена», — писал один из участников тех событий[498]. В начале октября немецкое командование прибыло в Версаль. Огромный королевский дворец был превращен в лазарет. Бисмарк со своими сотрудниками занял виллу, принадлежавшую текстильному фабриканту. Комната, в которой он жил и работал, была все время жарко натоплена. Вставал Бисмарк обычно поздно, далеко за полдень, и садился за работу. В шесть часов вечера все сотрудники собирались на совместную трапезу; канцлер, как всегда, отличался отменным аппетитом и постоянно жаловался на скудный рацион. Поздним вечером Койделл частенько играл ему на пианино. Ночью Бисмарк иногда гулял по прилегавшему к вилле небольшому саду; дневные прогулки верхом по Версальскому парку были весьма редким развлечением.

Перед союзным канцлером в осенние месяцы стояло три основных задачи. Первая заключалась в том, чтобы добиться скорейшего заключения мира с Францией на выгодных условиях; затягивание войны не только умножало потери, но и создавало множество дополнительных рисков. Вторая — не допустить вмешательства в конфликт других держав. И, наконец, третья задача — присоединение южногерманских государств к Северогерманскому союзу. Все три были тесно связаны друг с другом.

Основной помехой на пути скорейшего заключения мира было желание германского руководства получить от Франции ее северо-восточные провинции — Эльзас и Лотарингию. Когда-то они входили в состав Священной Римской империи германской нации, однако в XVII–XVIII веках стали владениями французских королей. В XIX веке в рядах немецкого национального движения приобрел популярность лозунг возвращения утраченных земель, и начало войны с Францией, казалось, открывало такую возможность. По словам Морица Буша, уже в августе было широко распространено представление о неизбежном присоединении Эльзаса; раздавались даже призывы аннексировать французскую территорию вплоть до Марны[499]. На приобретении провинций настаивали и военные, полагавшие, что тем самым удастся создать естественный оборонительный барьер против новой французской агрессии, которую они считали практически неизбежной.

Вопрос об отношении к аннексии самого Бисмарка более сложен. В первые недели войны он избегал определенных высказываний на эту тему. Очевидно, сама по себе аннексия не являлась для него задачей первого порядка. Однако уже в начале сентября он согласился с ее необходимостью. 13 сентября аннексия была официально названа одним из условий заключения мира[500]. Судя по всему, Бисмарк учитывал пожелания немецких националистов и в еще большей степени — военных. Кроме того, аннексия могла оказаться для него полезной в контексте процесса объединения Германии. Глава гессенского правительства барон Рейнгард фон Дальвиг[501], противник прусской гегемонии и Бисмарка, писал в своем дневнике: «Если Пруссия одержит решительную победу и возьмет Эльзас и Лотарингию, ни сам король Вильгельм, ни мы не сможем избежать провозглашения его императором»[502].

Впоследствии редкий историк избежал соблазна бросить камень в «железного канцлера», упрекая его в том, что он не воспротивился требованиям аннексии французских провинций и тем самым превратил Францию в долговременного противника своей страны. Но для того, чтобы сделать подобный упрек, придется, во-первых, допустить, что Бисмарк был абсолютным властителем, который мог диктовать свою волю всем и каждому. Во-вторых, следует наделить его даром предвидения, который открыл бы ему ход дальнейших событий. В ситуации 1870 года ни то, что аннексия сделает невозможной нормализацию отношений с Францией, ни нормализация в случае отказа от аннексии не казались чем-то само собой разумеющимся. «Нам не простили Садову и не простят наших нынешних побед, как бы великодушно мы ни повели себя при заключении мира», — заявлял Бисмарк[503]. Ключевую роль для него, вероятно, играли соображения военной безопасности.

Любопытно, что канцлер выступал против присоединения той части Лотарингии, где большинство местных жителей говорили на французском языке. Однако генералы требовали приобретения важной крепости Мец с окрестностями. Уже после заключения перемирия в начале 1871 года Бисмарк писал жене: «Мы достигли большего, чем я считаю нужным исходя из моих личных политических расчетов»[504]. А еще позже, в 1879 году, он называл приобретение Меца тяжелейшей политической ошибкой, в которой повинны император и генералы[505].

Но все это было потом, а пока заключение мира отодвигалось в неопределенное будущее. В конце сентября Бисмарк впервые встретился с французским министром иностранных дел Жюлем Фавром, который заявил о готовности заключить мир, но отказался даже обсуждать уступку французской территории. Такая позиция была неприемлемой для Бисмарка, и он решил надавить на своего собеседника угрозой бонапартистской реставрации. «Бонапартистскую карту» он продолжал разыгрывать и в дальнейшем. Наполеон III находился в плену в Германии, императрица с наследником престола в эмиграции в Англии; никто из них не отказывался от надежды вернуть себе трон. В октябре Бисмарк попробовал договориться с осажденным в Меце маршалом Базеном, имевшим в распоряжении целую армию и не поддержавшим республику, и со свергнутой императрицей. Речь шла о том, чтобы двинуть войска Базена на Париж, раздавить республиканцев, а затем заключить мир с вернувшимся на трон Наполеоном III. Для этих переговоров генерал Шарль Дени Бурбаки был пропущен из Меца в Лондон, где находилась императрица Евгения. Обратно же военные — в первую очередь командовавший осадой Меца принц Фридрих Карл Прусский, племянник короля — его не пустили, опасаясь лишиться военного триумфа. Принца поддерживал Мольтке, который считал все вопросы, связанные с предстоящей капитуляцией Базена, не имевшими к канцлеру никакого отношения.

Конфликт между Бисмарком и военным руководством набирал обороты по мере затягивания кампании. Стороны расходились в понимании конечной цели: для канцлера это было скорейшее заключение мира на приемлемых условиях, для генералов — полный разгром Франции. Более принципиальной проблемой стал вопрос о том, кому принадлежит последнее слово на войне. Мольтке исходил из того, что после начала боевых действий политики должны отойти в сторону и предоставить дело профессионалам. Бисмарк же утверждал, что война служит для достижения политических целей и именно политическому руководству решать, как ее вести и когда заканчивать.

Первые трения начались в сентябре. Бисмарк жаловался на то, что Генеральный штаб не информирует его и все новости он вынужден узнавать из газет. «Я должен быть осведомлен о военных процессах хотя бы для того, чтобы в нужный момент заключить мир!» — бушевал канцлер[506]. Отношения Бисмарка и Мольтке стремительно ухудшались; как отмечал в своем дневнике генерал-интендант северогерманской армии Альбрехт фон Штош[507], «их разделило глубокое несходство их натур. Они относятся друг к другу весьма негативно, и лишь с трудом удается вести общие дела. Мольтке — человек благородного спокойствия, Бисмарк — страстный политик»[508]. Канцлер стремился напрямую не нападать на Мольтке, но жаловался на «полубогов» из Генерального штаба: «Офицерам успех ударил в корону, и я часто боюсь, что подобная завышенная самооценка еще повлечет за собой наказание»[509].

Армия маршала Базена в Меце сложила оружие 27 октября, однако боевые действия продолжались. На юге и северо-западе Франции формировались все новые корпуса, и немецкие группировки иногда оказывались в довольно критической ситуации. Война затягивалась на неопределенный срок. «Мы находимся в эпицентре серьезного кризиса», — писал прусский кронпринц в своем дневнике[510]. К заключению мира могла бы привести капитуляция Парижа, однако французская столица вопреки всем прогнозам немецкого командования сдаваться не собиралась. В этой ситуации Бисмарк начал высказываться за применение более суровых методов. Канцлер считал необходимым принимать жесточайшие меры против партизанского движения и советовал брать меньше пленных на поле боя. 14 декабря он направил монарху длинный доклад, в котором заявлял, что «главным средством приблизить мир и принудить врага искать его является помимо уничтожения вражеских армий — давление, которое оказывается на страну и население в ходе боевых действий»[511]. Этим канцлер не ограничился и в частных беседах стал критиковать всю стратегию Генерального штаба; по его мнению, после Седана не нужно было вообще продвигаться вглубь Франции, а следовало остановиться на достигнутых рубежах и отбивать там все атаки неприятеля[512]. В начале декабря Бисмарк во всеуслышание заявлял, что генералы сами не знают, как действовать дальше[513].

Что касается французской столицы, то Бисмарк считал необходимым начать ее обстрел, чтобы ускорить падение. Этот лозунг был весьма популярен и в германских государствах. Против обстрела по разным причинам выступали кронпринц и Мольтке; шеф Генерального штаба не видел в нем военного смысла и считал, что снабжение осадной артиллерии не под силу и без того растянутым линиям коммуникаций. «Уже несколько недель я каждое утро надеюсь быть разбуженным громом канонады, — писал разозленный Бисмарк жене в конце октября, — но они не стреляют. Надо всем царит некая интрига, сотканная женщинами, архиепископами и учеными; известное высочайшее влияние тоже имеет место, с целью, чтобы хвала со стороны заграницы и пышность фраз не понесли никакого ущерба. При этом люди мерзнут и заболевают, война затягивается, нейтралы начинают беспокоиться, потому что все продолжается слишком долго, и Франция вооружается сотнями тысяч винтовок из Англии и Америки»[514]. Однако обстрел все откладывался.

К концу года конфликт внутри прусского руководства обострился до крайней степени. Бисмарк требовал, чтобы обо всех планируемых операциях его информировали заранее, даже до доклада королю. Мольтке, разумеется, возмутился до глубины души и заявил кронпринцу: «Все это вообще не касается канцлера, и пока мне не прикажут, я ему ничего не буду сообщать»[515]. Конфликт расширялся, охватывая все большее число влиятельных персон. 5 декабря Мольтке через парламентера проинформировал Трошю о поражении французских армий на юге, надеясь, что эта информация ускорит капитуляцию Парижа. Бисмарк немедленно обратился с жалобой к королю — шеф Генерального штаба лезет в дипломатические дела, кроме того, последний лейтенант располагает большей информацией, чей он, канцлер! Канцлер вновь потребовал права присутствовать на всех военных докладах и, кроме того, быть посвященным во все планируемые операции. «Господа военные ужасно осложняют мне жизнь! — писал он супруге. — Они тянут одеяло на себя, все портят, а отвечать приходится мне!»[516]

Чтобы понять атмосферу, царившую в Версале в конце 1870 года, нужно помнить о том, что все ключевые фигуры были уже довольно пожилыми людьми с далеко не богатырским здоровьем. Бисмарк также страдал от различных недугов; старая рана в ноге давала о себе знать, и порой он оказывался прикован к постели. Болезни сказывались на его настроении; в беседах с ближайшими сотрудниками глава правительства заявлял о своей готовности уйти в отставку и усталости от вечной борьбы и интриг. В декабре он писал жене: «И в политическом, и в душевном отношении я совершенно одинок. […] Здесь нет ни одной человеческой души, с которой я мог бы поговорить о будущем и прошлом. Когда слишком долго находишься на посту министра и притом по воле Господа добиваешься успехов, то ощущаешь, как холодное болото неприязни и ненависти вокруг тебя поднимается все выше, до самого сердца. Новых друзей не приобретаешь, старые умирают или с молчаливой скромностью отходят в тень. […] Короче говоря, я душевно замерзаю и мечтаю оказаться рядом с тобой, вдвоем на природе. Ни одно здоровое сердце не выдержит долго эту придворную жизнь»[517]. Даже зимние праздники не изменили этого настроения; Рождество в штабе Бисмарка прошло как самый обычный зимний вечер.

В начале ноября французский политик Адольф Тьер прибыл в Версаль для переговоров о перемирии. Обе стороны признавали, что необходимо проведение выборов в Национальное собрание, которое могло придать легитимность дальнейшим действиям французского правительства, в том числе подписанию мирного договора. Разногласия касались конкретных условий. Немцы в обмен на перемирие и снабжение Парижа продовольствием требовали серьезных уступок, которые в случае возобновления боевых действий фактически делали бы невозможной дальнейшую оборону города. При этом Бисмарк был вынужден действовать с оглядкой на мнение военных, которые занимали жесткую позицию. В конечном счете переговоры окончились неудачей. В этой ситуации Бисмарк снова пустил в ход «бонапартистский» козырь. Неизвестно, насколько серьезно он рассматривал возможность реставрации Наполеона III, но с начала декабря переговоры с представителями свергнутой династии возобновились. В роли посредника выступал молодой бонапартист Клеман Дювернуа. Проблема, однако, заключалась в том, что Наполеон III и его супруга колебались в вопросе о том, на каких условиях и в каком виде может состояться их возвращение на трон. Им явно не хотелось выглядеть немецкими марионетками и начинать очередную главу своего правления с заключения позорного мира. Поэтому и здесь переговоры затягивались.

Скорейшее завершение войны было необходимо Бисмарку еще и потому, что с каждым месяцем вероятность дипломатического вмешательства других великих держав возрастала. В декабре он заявлял: «Я очень боюсь. Люди не знают, каково положение дел. Мы балансируем на кончике громоотвода; если мы потеряем равновесие, которого я добился с большим трудом, то окажемся внизу»[518].

Августовские успехи германских армий практически исключили любую возможность того, что Австро-Венгрия или Дания рискнут вступить в конфликт на стороне Франции. Однако в Вене не теряли надежды организовать альянс нейтральных держав и выступить в роли посредников. Большого энтузиазма эта идея в Лондоне и Петербурге не вызвала, однако уже в сентябре и князь Горчаков, и Александр II все чаще говорили о необходимости «умеренного» мира (без аннексий) и европейского конгресса для его заключения. Если в начале войны российские власти заняли весьма дружественную позицию и даже сосредоточили войска на австрийской границе, чтобы удержать Вену от вмешательства в происходящие события, то теперь из Петербурга исходили крайне опасные для Бисмарка идеи о сохранении границы по Майну и образовании на юге Германии самостоятельной конфедерации. В середине октября и британское правительство обратилось к Парижу и Берлину с призывом начать обсуждение вопроса о перемирии.

В этой ситуации канцлер решил разыграть имевшийся у него козырь, заявив, что стремление России к пересмотру унизительных условий Парижского мира 1856 года «не встретит с нашей стороны никаких возражений, а, напротив, поддержку перед остальными»[519]. Это в немалой степени способствовало появлению 31 октября «циркуляра Горчакова», которым Россия извещала весь мир об отказе от соглашений, ущемлявших ее суверенные права на Черном море. Так благодаря войне между Францией и Германией была решена главная задача российской дипломатии. Бисмарк, в свою очередь, считал, что русские приступили к действиям слишком рано. Согласно свидетельству кронпринца, канцлер, узнав о ноте Горчакова, воскликнул: «Эти тупицы начали на четыре недели раньше, чем следовало!»[520]

Великобритания, естественно, воспротивилась нарушению Парижского мира. Однако единственное, чего удалось добиться англичанам — согласия других стран на проведение специальной международной конференции по данному вопросу. Канцлер приложил большие усилия для того, чтобы успокоить Лондон и не дать конфликту разрастись. К концу ноября проблема оказалась улажена. Задача Бисмарка теперь заключалась в том, чтобы не позволить вопросу франко-германского мира оказаться на повестке дня конференции. Послу в Лондоне Бернсторфу он отдал категорическое указание немедленно покинуть мероприятие в случае, если стороны попытаются обсудить эту проблему[521]. Между тем, именно к такому решению стремились французы. В сентябре Тьер отправился в шестинедельное турне по столицам европейских государств. Он практически повсеместно встречал сочувствие, но реальной поддержки нигде не нашел.

Единственным направлением, на котором Бисмарк в течение осени смог добиться ощутимого успеха, стали переговоры с южногерманскими монархиями. Они начались еще в августе, после первых же побед союзных армий. Верный своему прежнему принципу, Бисмарк не оказывал сильного давления на своих партнеров, заявляя, что ждет их инициативы[522]. Проще всего обстояло дело с Баденом, который еще до войны подавал запрос на принятие в состав Северогерманского союза. В Гессене и Вюртемберге тоже достаточно быстро смирились с перспективой утраты независимости. Самым сложным партнером по переговорам являлась Бавария, власти которой еще совсем недавно претендовали на то, чтобы стать центром «третьей Германии». Король Людвиг II, поклонник творчества Вагнера и строитель романтических замков, откровенно не любил пруссаков. В этом с ним были солидарны большинство депутатов баварского Сословного собрания. После долгих и трудных переговоров Бисмарк согласился пойти на значительные уступки, сохранив за Баварией ряд особых прав в новой федерации. К примеру, в мирное время баварская армия оставалась под командованием своего короля, Бавария сохраняла собственное почтовое и телеграфное управление, а также право самостоятельно назначать ряд косвенных налогов. Не последним аргументом стала тайная субсидия, которая помогла Людвигу II выпутаться из финансовых трудностей и продолжить строительство любимых замков. Посредником в этом вопросе выступил, как и следовало ожидать, Блейхрёдер.

Ключевая стадия переговоров стартовала в конце октября в Версале на уровне глав правительств заинтересованных государств. «Завтра сюда прибудут южногерманские министры, чтобы обсудить новый тысячелетний рейх», — с иронией писал Бисмарк Иоганне 20 октября[523]. Несмотря на наличие предварительных договоренностей, ему пришлось пустить в ход все свое дипломатическое искусство, старательно изолируя министров друг от друга и «обрабатывая» их поодиночке. Канцлер сразу дал понять, что речь может идти только о присоединении к существующей структуре Северогерманского союза, а не о создании нового объединения с чистого листа. Представители южногерманских монархий пытались торговаться, что привело в бешенство прусского кронпринца, заявившего в середине ноября, что время реверансов прошло и пора силой заставить «южан» строить общий немецкий дом[524]. Бисмарку стоило некоторого труда отговорить наследника престола от этой безумной затеи.

Соглашения с Баденом и Гессеном были подписаны 15 ноября, однако самое сложное оставалось впереди. Бавария предложила проект дуалистической конфедерации, в которой она выступала бы в роли лидера на пространстве южнее Майна. Представители Вюртемберга в последний момент задержали подписание документа, ссылаясь на отсутствие полномочий. Тем не менее задержка оказалась недолгой. 23 ноября Бавария и Вюртемберг наконец согласились присоединиться к общегерманской федерации. Договоры вступали в силу 1 января после ратификации национальными парламентами; Северогерманский союз официально превращался в Германский. «Это большой успех! — писал жене один из сотрудников Бисмарка, дипломат Пауль фон Гацфельдт[525]. — Он [Бисмарк. — Н. В.] остался с нами до часа ночи; такого не было с начала войны! Принесли шампанское, и мы пили за его здоровье»[526].

Северогерманский рейхстаг не только ратифицировал соглашения, но и принял 9 декабря резолюцию с предложением Вильгельму I принять императорскую корону. Впрочем, Бисмарк хотел, чтобы инициатива в данном вопросе исходила не от парламентариев, а от других германских монархов. 3 декабря прусский король получил от Людвига II Баварского соответствующее письмо, текст которого составил Бисмарк. Единое германское государство готово было появиться на свет.

День провозглашения империи назначили на 18 января. Это имело глубокое символическое значение: ровно 170 годами ранее в Кёнигсберге бранденбургский курфюрст Фридрих III был коронован и провозглашен королем в Пруссии Фридрихом I. Церемонию решили провести в Версале. Правда, в первых числах января Бисмарку снова пришлось выдержать борьбу со своим монархом. Речь шла не в последнюю очередь об императорском титуле. Вильгельм I опасался, что дорогая его сердцу прусская монархия растворится в новом государстве, и настаивал на том, чтобы называться «императором Германии». Бисмарк резонно заявлял, что южнонемецкие государства никогда не согласятся с подобной формулировкой, подобающей скорее абсолютному властителю, и титул должен звучать как «германский император». Спор продолжался 17 января в течение трех часов и закончился победой канцлера, которому, как это уже бывало не раз, пришлось пустить в ход все возможные угрозы и увещевания.

Знаменитое полотно Антона фон Вернера, лично присутствовавшего в Версале в эти дни, запечатлело момент провозглашения империи: сверкающая огнями Большая зеркальная галерея Версальского дворца, множество мужчин в униформе, охваченных восторгом… Воспоминания современников рисуют более скромную картину. «Настроения для этого действия нет ни у кого, в первую очередь у главных действующих лиц», — писал Штош[527]. Зять прусского короля, великий герцог Фридрих I Баденский, играл на церемонии одну из главных ролей — он умело обошел предмет вчерашнего спора между монархом и его паладином, провозгласив здравицу в честь «императора Вильгельма». Тем не менее свежеиспеченный кайзер, тепло поприветствовав многих присутствующих, прошел мимо Бисмарка, как мимо предмета мебели, даже не удостоив его взглядом. По воспоминаниям кронпринца, канцлер «выглядел страшно не в духе»[528].

«Прости, я ужасно долго не писал тебе, — жаловался Бисмарк Иоганне три дня спустя. — Однако эти императорские роды были тяжелыми, а у королей появляются в такие моменты удивительные причуды, как у беременных женщин перед тем, как они производят на свет то, что все равно не смогут удержать в себе. Выступая в роли акушера, я многократно чувствовал потребность стать бомбой и взорваться, чтобы обрушить все здание. Необходимые дела мало утомляют меня, но ненужные злят»[529].

Тем временем война наконец вступила в свою финальную фазу. В конце декабря начался обстрел Парижа; большого ущерба французской столице он не нанес, однако ситуация с продовольствием в городе становилась критической. В декабре — январе оказались разгромлены несколько крупных французских группировок на Луаре и на севере страны; надежда на перелом в войне стремительно таяла. 23 января Фавр вступил с Бисмарком в переговоры по вопросу о перемирии. Естественно, что к этим переговорам привлекли и Мольтке, однако на вторых ролях — главным уполномоченным с немецкой стороны был назначен канцлер. 28 января Бисмарк и Фавр заключили франко-германское перемирие сроком на 21 день.

Одновременно Бисмарк одержал еще одну важную победу. 25 января увидели свет два королевских приказа. Шефу Генерального штаба предписывалось воздерживаться от вмешательства в политические дела и подробно информировать канцлера о состоянии военных операций. Мольтке был глубоко оскорблен и угрожал подать в отставку, но ничего не сумел изменить. Канцлер смог отстоять приоритет политических соображений над военными.

После выборов в новый французский парламент в 20~х числах февраля начались переговоры об условиях предварительного мира. С французской стороны их вел ставший главой правительства Адольф Тьер. «Мой маленький друг Тьер, — писал Бисмарк Иоганне, — весьма умен и любезен, но плохой переговорщик. Мыслительная пена неудержимо хлещет из него, как из открытой бутылки, и истощает терпение, поскольку сквозь нее очень сложно добраться до чего-то такого, чем можно утолить жажду. При этом он храбрый маленький человек, светловолосый, достойный уважения, добрые старые французские манеры, и мне было непросто заставить себя быть с ним настолько жестким, как это требовалось»[530].

Прелиминарный мир был подписан 26 февраля: Германия получала Лотарингию, Эльзас и 5 миллиардов франков военной контрибуции, которые надлежало выплатить в трехлетний срок. По последнему вопросу Бисмарка консультировал Блейхрёдер, считавший, что такое финансовое кровопускание позволит надолго ослабить Париж. Французам удалось сохранить крепость Бельфор, однако пришлось согласиться на вступление в столицу немецких войск. Последние, однако, заняли лишь на пару дней небольшую часть города — по большому счету это была демонстрация, рассчитанная на то, чтобы сделать приятное прусскому королю.

Бисмарк также — последний раз в своей жизни — побывал на улицах Парижа, который еще совсем недавно предлагал превратить артиллерийским огнем в груду развалин. 6 марта он покинул Версаль и отправился в Германию, сделав остановку в Меце — французской крепости, теперь отходившей Германской империи. «Огромный, с коротким носом, большими мешками под смотревшими умным взглядом глазами, один из которых слезился», — описывали его очевидцы[531].

В 1871 году завершился важный период в судьбе и деятельности Бисмарка. Задача, которую впоследствии назовут делом его жизни, — решение Германского вопроса, — была выполнена. В истории Германии, да и всей Европы открылась новая глава. Можно спорить о том, в какой степени германское единство стало его детищем, однако заслуга «железного канцлера» в том, что оно было достигнуто, бесспорна. Еще большее влияние он оказал на то, как и в какой форме было выковано это единство. Именно 1871 год, венчавший целую эпоху в жизни Бисмарка, обеспечил ему место в истории. Он находился на пике своей карьеры и обладал огромным авторитетом во всей Европе. Однако о том, чтобы почивать на лаврах, речь не шла. «Железному канцлеру» предстояло еще много лет напряженной деятельности.

Глава 11

ДВЕ УСАДЬБЫ

Одержанные Бисмарком победы шли на пользу не только его авторитету, но и материальному положению. На полученную после Немецкой войны дотации он весной 1867 года приобрел имение Варцин в Восточной Померании. Оно располагалось в сельской глубинке, куда не доходила железнодорожная линия, а путь из прусской столицы занимал целый день. В непосредственной близости от Варцина раскинулось созвездие поместий семейства Путткамер, так что влияние Иоганны могло сыграть в выборе нового родового гнезда немалую роль.

Недостающие для покупки 22,5 тысячи талеров Бисмарку в виде беспроцентного займа ссудил Блейхрёдер. Площадь имения составляла 22 тысячи моргенов (около 6 тысяч гектаров), половина которых была занята лесом. Дом находился в запустении, и над его приведением в порядок пришлось немало поработать. В 1873 году к нему было пристроено новое крыло. Зато настоящим сокровищем был огромный парк. Если говорить об экономической составляющей, то имение находилось скорее в упадке и требовало вложений.

Однако главным для Бисмарка было не экономическое значение поместья. Варцин стал местом отдыха и уединения, той самой померанской деревенской идиллией, милой его сердцу с самого детства. Сюда он удалялся отдохнуть от политических битв и поправить свое здоровье; вплоть до конца 1870-х годов он проводил здесь по несколько месяцев в году. «Железный канцлер» заявлял, что, будь его воля, он вообще никогда не покидал бы Варцин. «Здесь много очень толстых буков, а также балки и пни, пустоши, заповедные чащи, ручьи, болота, пастбища, дроки, косули, глухари, непроходимые буковые и дубовые заросли и прочие вещи, доставляющие мне радость, когда я слушаю трио голубя, цапли и луня или выслушиваю жалобы арендаторов на бесчинства кабанов», — писал он с восторгом жене[532].

В дальнейшем Бисмарк докупил еще несколько окрестных владений, доведя общую площадь своего имения до 32 тысяч моргенов. Для этого ему пришлось продать Книпхоф своему племяннику Филиппу. В 1869 году был приобретен Зеелиц, в 1870-е годы — Хоров и Ной-Хоров. Александру фон Кейзерлингу, навестившему его вскоре после покупки Варцина, Бисмарк полушутя признался: каждый вечер у него появляется страстное желание аннексировать соседние имения[533]. Посетители, бывавшие в Варцине, отмечали, что внутреннее убранство усадьбы — как и весь образ жизни ее обитателей — выдержано в старом, простом померанском стиле. Мориц Буш, посетивший Варцин в 1877 году, вспоминал, что внутренности дома напоминают скорее дом зажиточного помещика, нежели замок титулованной особы[534]. Бисмарк ежедневно предпринимал долгие пешие и конные прогулки по своим владениям, охотился и наслаждался природой.

После победы над Францией в марте 1871 года Бисмарку был пожалован княжеский титул. Аристократический статус требовал соответствующего образа жизни, а значит и расходов. Вильгельм I прекрасно понимал это и в июне подарил своему канцлеру имение Фридрихсру к юго-востоку от Гамбурга. По площади оно не уступало Варцину: 27 тысяч моргенов земли, из которых 25 тысяч поросли лесом. Учитывая, что в том же году скончался отец Иоганны и чета Бисмарков получила в наследство Рейнфельд, «железный канцлер» вошел в число крупнейших землевладельцев Пруссии.

На территории Фридрихсру находилась значительная часть Саксонского леса — самого крупного из сохранившихся на севере Германии лесных массивов. Именно поэтому Бисмарка в конце жизни часто называли «старцем Саксонского леса». Канцлер питал особую страсть к лесам и даже отдельным деревьям. Сам он однажды назвал себя «сходящим с ума по деревьям»[535]. Он живо интересовался лесным хозяйством, приглашал в свои имения специалистов и проводил опыты по высаживанию на германской почве североамериканских пород хвойных. В Варцине по его заданию был разработан целый стратегический план лесопосадок, в том числе за счет сокращения пастбищных площадей; в результате к середине 1880-х годов лесной фонд здесь почти на две трети состоял из молодых деревьев[536]. Когда он занимается деревьями, заявлял канцлер, это очень идет на пользу его здоровью[537]. «Как он любил деревья! — вспоминала впоследствии подруга семьи Бисмарков. — Старые и могучие, каждое из которых он узнавал, и тысячи молоденьких, которые он сам приказал посадить и пестовать. […] Деревья часто утешали его в той скорби, виновниками которой становились люди»[538]. Его врач опасался показывать ему старый, поваленный ветром бук, опасаясь, что это слишком сильно повлияет на настроение его подопечного[539].

До конца 1870-х годов канцлер редко бывал во Фридрихсру, поскольку здесь для него не имелось подходящего жилища. Только в 1879 году было наконец приобретено трехэтажное здание бывшей гостиницы. Путем пристройки крыльев оно было превращено в усадебный дом. На дворец оно, мягко говоря, не тянуло, однако идею строительства нового здания Бисмарк отверг; по его мнению, оно продлилось бы слишком долго, а провести последние годы жизни рядом со стройплощадкой было не лучшей перспективой. В конечном счете здание оказалось вполне удобным, пусть и неказистым внешне. Самое главное его преимущество, с точки зрения Бисмарка, заключалось в том, что из окон были видны лесные просторы. Правда, дом пришлось обнести высокой оградой, призванной защитить покой канцлера от любопытных посетителей, которые в изобилии прибывали сюда из расположенного неподалеку Гамбурга.

Варцин и Фридрихсру играли огромную роль в жизни главы правительства. По некоторым подсчетам, за 23 года своего пребывания в должности канцлера сначала Северогерманского союза, а затем Германской империи он провел в поместьях в общей сложности девять лет. В политических кругах столицы это вызывало частые жалобы на сложность ведения дел в отсутствие Бисмарка, тем более что последний категорически не желал иметь заместителя — ни формального, ни фактического. «Железный канцлер» говорил, что связь между Берлином и провинцией функционирует бесперебойно и он способен управлять имперской политикой из Варцина столь же успешно, как и из своего берлинского кабинета. Это было верно в том отношении, что плохое состояние здоровья затрудняло ему работу и в столице.

Несколько лет спустя и до Варцина добралась железная дорога. Бисмарк мог удалиться сюда и все равно держать руку на пульсе столичной жизни. До Фридрихсру из Берлина и вовсе можно было добраться за несколько часов. Деловая почта приходила каждый день и требовала принятия решений. Бисмарк, с одной стороны, сердился на неспособность своих подчиненных решать мелкие вопросы без его участия. С другой стороны, он сам не хотел выпускать из рук нити управления государством. Его пребывание в имениях редко бывало отдыхом в полном смысле слова. Сюда к нему приезжали многочисленные посетители, в том числе чиновники и иностранные дипломаты. Рядом с канцлером находился кто-нибудь из его ближайших помощников, кому он мог поручить всю текущую бумажную работу, диктовать инструкции и телеграммы. Побывавший у него в гостях летом 1867 года Кейзерлинг писал своей дочери: «Он уехал сюда, чтобы наслаждаться ничем не потревоженным отдыхом. Но из этого получилось не особенно многое. В его голове все время толпятся серьезные мысли, вечные озарения. Бумаги приходят в большом количестве, и сам он говорит, что в последние пять лет не было ни одного свободного от дел дня»[540].

Тем не менее постоянные отъезды «в деревню» имели для Бисмарка очень большое значение. Во-первых, они давали ему возможность не погрязнуть в решении тактических вопросов и в суматохе текущих дел. Варцин стал для Бисмарка местом спасения не столько от работы в целом, сколько от изнуряющей «текучки». «Здесь меня не найдет ни один гонец с депешами!» — однажды воскликнул он, прогуливаясь по дальним дорожкам парка[541]. Тут он мог спокойно продумывать свою политику, разрабатывать проекты ключевых решений, анализировать информацию. Во-вторых, они позволяли ему почувствовать себя сельским помещиком. Для «железного канцлера это было очень важно: он вовсе не хотел раствориться в государственных делах. Политика являлась для него всепоглощающей страстью, но поглощение происходило отнюдь не без сопротивления со стороны самого Бисмарка. Он любил играть со спасительной мыслью о том, что в любой момент может подать в отставку и уехать из суматошного Берлина. Прогулки по лесам, уединение в тиши комнат, инспекции окрестных полей — все это давало «железному канцлеру» возможность ощутить наличие своей приватной сферы, куда не было доступа политическим баталиям и интригам.

Навестив Бисмарка в 1868 году, Кейзерлинг услышал от него, что политика ему совершенно наскучила и теперь он лишился всякого честолюбия[542]. Такие сентенции неоднократно повторялись и в дальнейшем. И действительно, «железный канцлер» одновременно не мог обойтись без политических баталий и жаждал уединения в лесных чащобах. Это были две стороны его натуры, конфликтовавшие друг с другом десятилетиями: сельский юнкер и энергичный дипломат, сын Бисмарка и внук Менкена. Ни одна из них не могла победить другую.

Фигура «железного канцлера» в этот период весьма неоднозначно воспринималась в германском обществе. Для некоторых — их было меньшинство — он являлся прусским реакционером, гонителем христианской веры или прислужником эксплуататоров. Однако для большинства немцев Бисмарк являлся безусловно положительным героем. Бисмарк еще не стал тем символом германского единства, каким окажется в XX столетии. Однако его популярность была очень велика. Германские университеты один за другим избирали его почетным доктором, а города — почетным гражданином. В его честь продолжали называть все, что только можно: от улиц до селедки. Художники рисовали его портреты, множество людей присылали ему подарки ко дню рождения.

Бисмарк прекрасно умел использовать эту популярность, однако не предпринимал никаких усилий для ее увеличения и в целом относился к ней равнодушно. Он был честолюбив, однако не тщеславен. Многочисленные почести порой даже раздражали его. Известна история о том, что, получив в 1871 году звание генерал-лейтенанта, Бисмарк раздраженно спросил, что на него можно купить[543]. Ему совершенно не нравилось ощущать себя живым памятником, и он частенько жаловался на то, что даже на своем любимом курорте, в Киссингене, вокруг него постоянно собирается толпа почитателей и зевак.

Для Бисмарка годы после Немецкой войны были не только временем успехов. Ему приходилось много и напряженно работать, часто конфликтуя с различными силами в прусской политической элите. Ни один из весомых шагов не был сделан без того, чтобы преодолевать серьезное сопротивление со стороны короля, придворной оппозиции или иных политических противников. Эта напряженная деятельность и постоянная борьба подтачивали и без того серьезно подорванное здоровье Бисмарка. Баронесса Хильдегард фон Шпитцемберг отмечала в апреле 1867 года в своем дневнике: «Бисмарк болен настолько, что вряд ли выдержит больше»[544]. Сам он сетовал на многочисленные физические недуги, вызванные нервным истощением, В 1868 году канцлер жаловался Койделлу, что с трудом переносит общение со своим старым другом молодости и с нетерпением ждет отъезда Кейзерлинга, настолько напряжены его нервы[545]. Однажды на вопрос о том, почему он плохо выспался, Бисмарк ответил: «Я всю ночь ненавидел»[546]. Улегшись в постель, он не мог «отключиться» и продолжал продумывать варианты действий, вести мысленные диалоги со своими оппонентами, составлять речи; часто это продолжалось вплоть до раннего утра. Ее муж не спит, потому что злится, а потом злится, потому что не спит, — отметила как-то Иоганна[547]. В 1872 году на одном из приемов Бисмарк говорил: «Мои страдания объясняются по большей части бессонницей. Я не могу заснуть, что бы я ни делал. Я читаю, снова встаю, хожу по комнате, курю — ничто не помогает, и только к 7 утра я могу крепко заснуть. И тогда я сплю часто до двух часов пополудни. Я знаю, в этом виноваты мои нервы — их я оставил в Версале. И самое неприятное, что когда я не могу заснуть, меня отхватывает все то раздражение, которое я накопил, причем в усиленной степени, и в этом нет ничего приятного. Я нахожу прекрасные ответы на слова, которые меня разозлили, но из-за этого снова обретаю бодрость и прощаюсь со спокойным сном»[548].

При этом Бисмарк уделял собственному здоровью явно недостаточное внимание, принимая меры к его поправке только тогда, когда болезнь в буквальном смысле слова валила его с ног. Советы и предписания докторов он зачастую просто игнорировал. Огромный груз государственных забот, лежавший на плечах канцлера, впрочем, оставлял не так много возможностей для планомерного лечения.

Впервой половине 1870-х годов состояние здоровья Бисмарка непрерывно ухудшалось. Дело было не только в многолетнем нервном напряжении, но и в последствиях нескольких полученных травм. В течение своей жизни он неоднократно падал с лошади, при этом, как минимум, трижды получал серьезное сотрясение мозга, а однажды, в 1868 году, сломал себе три ребра. Частые простуды, ревматизм, невралгические боли, мигрени, расстройство пищеварения дополняли картину. Единственным способом лечения был отдых — либо на водах, в Гаштейне или Киссингене, либо в одном из поместий. Такими элементарными вещами, как диета или соблюдение режима дня, канцлер пренебрегал. Он ни в коей мере не ограничивал себя в приеме пищи, а его рабочий день начинался поздно и заканчивался порой далеко за полночь.

Современники удивлялись его поистине раблезианскому обжорству. «Когда я впервые ел у него, — вспоминал впоследствии Кристоф Тидеман[549], — он жаловался на отсутствие аппетита, после чего я наблюдал с растущим удивлением, как он съедал тройную порцию каждого блюда. Предпочитал он тяжелые и трудно перевариваемые блюда, и княгиня поощряла эту его склонность. Если он в Варцине или Фридрихсру страдал от расстройства желудка, она не находила ничего лучшего, чем запрашивать по телеграфу доставку из Берлина паштета из гусиной печени или рябинника высшего сорта. Когда на следующий день паштет появлялся на столе, князь сразу проделывал в нем большую брешь и, пока его передавали по кругу, преследовал его ревнивым взором. […] Когда паштет, уменьшившись лишь ненамного, возвращался обратно, он съедал блюдо до последней крошки. Неудивительно, что при таких кулинарных эксцессах на повестке дня стояли нарушения пищеварения»[550].

Уже за завтраком Бисмарк поглощал тяжелые мясные блюда, обед же превращался в настоящее пиршество. Возможно, виной тому были детские годы, когда в интернате Пламана юный Отто вынужден был постоянно довольствоваться весьма скудными порциями. Возможно, он, как это часто бывает, обильными приемами пищи компенсировал постоянный стресс. Подобную же неумеренность Бисмарк проявлял в отношении табака и алкоголя, причем никто никогда не видел его в состоянии опьянения. Спиртное только делало его более разговорчивым.

«Железный канцлер» весьма тяжело переносил физические страдания. Спокойным стоицизмом он отнюдь не отличался, и многие окружающие вынуждены были выслушивать его жалобы. «Он подсел ко мне и начал жаловаться на свое состояние, — записал Роберт Люциус[551] в дневнике. — Каждую ночь у него диарея, боль в лице и бедрах, потом снова сильный аппетит, он нарушает диету и вредит себе. На недавнем приеме во дворце был такой сильный сквозняк, что у него волосы шевелились на голове»[552]. Очевидно, постоянное стремление Бисмарка привлечь внимание к своим болезням объясняется не чем иным, как дефицитом тепла и заботы, который ощущался им с самого детства. Даже семейная жизнь не могла полностью компенсировать его. Впрочем, была у этих жалоб и вполне прагматичная цель: Бисмарк любил использовать плохое самочувствие для того, чтобы в нужный момент отступить в тень, отложить решение сложного вопроса, сделать более покладистым оппонента или вовсе пригрозить своей отставкой. Для императора довод о том, что здоровье канцлера требует принятия определенного решения, также являлся весьма сильным аргументом.

Однако не следует, подобно некоторым авторам, делать вывод о том, что Бисмарк лишь искусно симулировал различные болезни с политической целью. Усиливавшиеся недуги негативно сказывались на его работоспособности; часто он не мог работать более двух часов в день, подолгу не появлялся в парламенте, ограничивал свое общение с чиновниками. В условиях, когда решение всех важных вопросов зависело от него, а подчиненные были лишены какой-либо самостоятельности, это крайне негативно сказывалось на ведении дел. «Мое топливо истрачено, я не могу продолжать, — жаловался он в мае 1872 года. — Мой сон — это не отдых, и я продолжаю думать во сне над тем же, над чем и наяву, если мне вообще удается заснуть. Недавно я видел перед собой карту Германии, на ней появлялись и отваливались одно за другим гнилые пятна»[553]. По словам врачей, в этот период практически все системы его организма работали с перебоями.

На публике Бисмарк старательно играл роль «железного канцлера», отпустив бороду и часто появляясь в униформе 7-го (Магдебургского) кирасирского полка, почетное право носить которую получил в 1866 году (в 1894 году, уже после отставки, он станет шефом этого полка), либо 7-го тяжелого кавалерийского полка ландвера, шефом которого стал также вскоре после Немецкой войны. Впрочем, знаменитую кирасирскую униформу он носил еще и потому, что считал ее более удобной, чем гражданский костюм. Стремление демонстрировать спокойствие и уверенность не исключало взрывов эмоций, особенно в тех случаях, когда они были выгодны самому главе правительства. Однако в какой степени он действительно мог контролировать свою эмоциональную составляющую, укрощать свои нервы? Что в его поведении было настоящим, а что — наигранным? Такими вопросами задавались уже его современники. Сегодня найти ответ на них ничуть не легче, чем в те времена.

Портреты и фотографии Бисмарка того времени показывают нам грузного стареющего человека с волевым выражением лица, плотно сжатыми губами, тяжелым взглядом из-под густых бровей. Современники вспоминали этот взгляд, который прожигал собеседника насквозь и заставлял порой чувствовать дискомфорт, несмотря на все радушие и приветливость главы правительства. Улыбка, которая бывала на лице Бисмарка далеко не так редко, как это можно было бы подумать при взгляде на его портреты, часто принимала ироничный оттенок. Сам «железный канцлер» однажды жаловался, что у него нет хороших портретов, все существующие лгут, поскольку на самом деле он — человек мечтательный и сентиментальный. Действительно, имеющиеся изображения мало что могут рассказать нам об эмоциональной составляющей характера Бисмарка — тем более что сам он часто прятал ее от окружающих.

В Берлине Бисмарки по-прежнему обитало в служебной квартире, находившейся на верхнем этаже здания Министерства иностранных дел. К дому на Вильгельмштрассе примыкал обширный сад, по которому «железный канцлер» любил прогуливаться. Старые деревья по-прежнему были для него лучшими собеседниками. Посетителей глава правительства принимал в небольшом, скромно обставленном кабинете, главным предметом мебели в котором был огромный письменный стол. Простота и лаконичность обстановки, в которой работал крупнейший государственный деятель тогдашней Европы, поражала современников. По словам одного из посетителей, ни один французский префект не удовлетворился бы столь скромными условиями.

Возможно, поэтому в 1874 году правительство приобрело соседнее с Министерством иностранных дел здание — дворец Радзивиллов, в котором имелись более приспособленные для больших приемов помещения. Спустя некоторое время, после масштабного ремонта, семейство Бисмарков перебралось туда. Здесь же располагались и сотрудники администрации канцлера (впоследствии ставшей Имперской канцелярией — под этим названием здание и вошло в историю). Однако и тут интерьеры были лишены показной пышности. Та же скромность отличала внутреннее убранство принадлежавших «железному канцлеру» усадеб в Варцине и Фридрихсру.

Распорядок рабочего дня по-прежнему оставался характерным для «совы». Бисмарк вставал не раньше десяти часов утра, нередко ближе к полудню, и сразу брался за работу. Между тремя и пятью часами дня он отдыхал, и в это время его было категорически запрещено беспокоить. Затем рабочий день возобновлялся и продолжался, как минимум, до десяти часов вечера.

Глава правительства стремился избегать светских мероприятий. Он предпочитал общение, которое носило бы в первую очередь деловой характер. В своем берлинском доме он начиная с 1869 года еженедельно устраивал «парламентские вечера»/на которые приглашал депутатов и где выступал радушным и гостеприимным хозяином. В спокойной, домашней обстановке обсуждались животрепещущие политические проблемы, принимались решения, которые затем становились предметом обсуждения в Рейхстаге и прусской Палате депутатов.

Семья по-прежнему оставалась для главы правительства тихой гаванью, где он мог на некоторое время укрыться от политических забот. Подрастали дети. Дочь Мария вышла в свет в конце 1860-х годов; она быстро освоилась в светских кругах Берлина, часто бывала на балах и приемах. В 1875 году ее постигла личная трагедия: жених, в которого она была сильно влюблена, скоропостижно скончался. Для всей семьи это стало большим горем. Три года спустя Мария вышла замуж за дипломата Куно фон Ранцау[554] — одного из помощников своего отца. С этого момента, естественно, карьера Ранцау пошла в гору, и он вместе с супругой практически постоянно находился рядом с тестем. Другим помощником стал старший сын Герберт; в 1873 году он поступил на службу во Внешнеполитическое ведомство и стал, по сути, личным секретарем своего отца.

И так небольшой круг друзей стремительно редел. Фактически в нем оставались только старинные друзья — Мотли и Кейзерлинг, — а также несколько человек, не имевших к политике прямого отношения. Характерные примеры здесь — уже упомянутая баронесса фон Шпитцемберг, а также давняя, еще с франкфуртских времен, подруга семьи Бисмарков Каролина фон Эйзендехер и ее дочь Криста (впоследствии графиня фон Эйкштедт), одна из лучших подруг Марии. Друзья детей «железного канцлера» также были желанными гостями в его доме, а во время пребывания в поместьях Бисмарка часто навещали соседи (к примеру, во Фридрихсру — барон и баронесса Мерк). Однако действительно близких друзей, которые общались бы с ним на равных, у него практически не осталось.

«В шестьдесят лет уже не заводят новых друзей, а старых я потерял», — жаловался Бисмарк одному из своих соратников[555]. Конфликт с консерваторами, начавшийся еще в середине 1860-х годов, обострялся и привел к разрыву многочисленных личных связей. В итоге Кардорф[556], восхищавшийся Бисмарком, говорил об «олимпийском одиночестве гения» на вершине власти[557]. Заводить новых друзей мешало и недоверчивое, презрительное отношение «железного канцлера» к основной массе людей. Он был невысокого мнения о роде человеческом.

Бисмарк и в период своего пребывания на посту главы правительства продолжал много читать, в первую очередь художественную литературу. Речь шла как о произведениях, уже успевших стать классикой, так и о новинках. Из немецких писателей Бисмарк больше всего ценил Фридриха Шиллера. Иоганна фон Гёте он считал законченным образцом бюрократа, который любил свой пост больше, чем литературу. В то же время канцлер наизусть знал 1-ю часть «Фауста». Бисмарк вообще отличался прекрасной памятью и в своих парламентских выступлениях обильно цитировал классиков начиная с Гомера. Из иностранных авторов он высоко ценил Джордж Элиот и Ивана Тургенева, которого называл «самым одухотворенным из ныне живущих писателей»[558]. Новыми достижениями наук, как естественных, так и гуманитарных, «железный канцлер» практически не интересовался. Как писал Отто Пфланце, «его духовные интересы оставались интересами образованного дворянина старого времени»[559]. Бисмарк практически никогда не посещал театры, однако любил слушать музыку в домашних условиях, когда в роли исполнителей выступала его жена или Койделл.

В общении «железный канцлер» мог быть весьма обаятельным собеседником. Он покорял людей своей простотой и легкостью в общении, отсутствием всякой театральности и чванства. «Если ты с Бисмарком в хороших отношениях, то на свете нет лучше собеседника», — вспоминал граф Бойст[560]. Порой людям, впервые приглашенным к его столу, казалось, что они знают его уже целую вечность. Когда он стал личностью европейского масштаба, к нему начали стекаться журналисты и политики со всех концов Европы, собеседники принялись старательно записывать свои разговоры с Бисмарком. Эти разговоры стали впоследствии для биографов «железного канцлера» источником множества любопытных цитат. Однако к подобного рода текстам надо относиться с известной осторожностью: даже если мемуарист добросовестно передал слова «железного канцлера», нет никакой гарантии, что тот высказывался искренне. Склонность говорить двум людям разные, иногда прямо противоположные вещи подмечали за ним еще современники[561].

Бисмарк прекрасно владел мастерством рассказчика, чередуя интонации, подбирая оттенки и делая точно рассчитанные паузы. Он любил рассказывать истории, от коротких анекдотов до больших фрагментов воспоминаний, которые заставляли некоторых современников обвинять его в склонности к монологам. «Я хотела бы записать, — вспоминала баронесса фон Шпитцемберг, — все его маленькие замечания, шутки, импровизации, иногда очень серьезные, даже меланхоличные, иногда грубые, полные жизненной силы, потом вновь мягкие, полные понимания к слабостям человечества, но не конкретных людей. Очевидные противоречия этой могучей личности имели огромную волшебную силу, которая воздействовала на вас снова и снова»[562]. О «магическом обаянии», которое излучал канцлер, вспоминали и другие современники.

Люди, работавшие под началом Бисмарка, знали его и с другой стороны. С течением времени характер «железного канцлера», который и так было не назвать легким, портился еще больше. Подчиненным и коллегам приходилось сталкиваться с недоверием Бисмарка, который считал нужным строжайше контролировать всех, кто не успел зарекомендовать себя в его глазах с наилучшей стороны. В дальнейшем они вынуждены были слепо подчиняться своему шефу, порой чувствуя себя школьниками, которых распекает строгий учитель. Когда Койделл, давно и хорошо знавший Бисмарка в неформальной обстановке, стал его подчиненным, ему пришлось долго привыкать к манерам своего начальника. Прусский министр внутренних дел предупреждал его: «Ваша работа с Бисмарком будет сложной, обратите на это внимание. Он жесткий человек и не терпит возражений. Тех, кто имеет с ним дело, он вынуждает к покорности»[563].

Встречались, конечно, и исключения, которым «железный канцлер» позволял отстаивать свое мнение, но их с течением времени становилось все меньше. С юности ненавидевший профессиональную бюрократию, особенно с либеральными взглядами, Бисмарк теперь, встав во главе исполнительной власти, стремился превратить ее в слепое орудие своей воли, в инструмент, который будет четко и без возражений исполнять все, что приказано сверху. Он был категорическим противником коллегиального принятия решений и с трудом мирился с этой практикой в прусском кабинете министров.

Нелюбовь Бисмарка к бюрократии находила свое отражение среди прочего в двух примечательных чертах. Во-первых, он любил общаться с «практиками» — предпринимателями, путешественниками, землевладельцами, — считая, что они разбираются во многих вопросах лучше, чем отвечающие за соответствующие сферы государственные чиновники, которые «составляли бумаги за письменным столом и никогда не испытывали на собственной шкуре, как чувствует себя человек, получивший невыполнимое предписание, исходящее от кого-то, кто знает реальность только по слухам»[564]. Во-вторых, старательно и настойчиво удалял канцеляризмы из официальных документов. Тексты, подготовленные в государственных учреждениях, должны были быть написаны максимально простым и ясным языком.

Если чиновник не повиновался, глава правительства воспринимал это как личное оскорбление, даже предательство. В таких случаях его реакция могла быть очень резкой. Характерен пример Германа фон Тиле, являвшегося в первой половине 1860-х годов ближайшим сотрудником Бисмарка в Министерстве иностранных дел. Тиле, дипломат старой школы, имел разногласия со своим шефом еще в 1866 году, а в начале 1870-х, будучи статс-секретарем по иностранным делам Северогерманского союза, выразил свое недовольство внутренней политикой. Разгневанный канцлер вынудил его уйти в отставку, и в течение всей оставшейся жизни ни разу не пожелал встретиться с ним. Казалось, Бисмарк не забывал и не прощал ничего. Неугодных людей он отбрасывал, невзирая на их прошлые заслуги. Там, где канцлер не Мог прямо приказать чиновнику уйти в отставку, он использовал против него все возможные методы, включая кампании в прессе. При этом Бисмарк постоянно жаловался на то, что ему трудно отыскать толковых сотрудников и приходится работать с совершенно негодным человеческим материалом[565]. Виной тому были не только завышенные требования, но и нежелание многих работать со столь трудным начальником; Люциус в своих мемуарах описывает, например, насколько сложно было найти человека, который согласился бы стать министром финансов[566].

Характерной чертой «железного канцлера» была его упорная убежденность в собственной правоте. Если в 1860-е годы мы еще встречаем у очевидцев упоминания о колебаниях и сомнениях «железного канцлера», то после череды ошеломляющих успехов окончательно взяла верх абсолютная уверенность в себе. Министр внутренних дел граф Фридрих цу Эйленбург советовал чиновникам: «Если Вы придерживаетесь иного мнения, чем он, то ни в коем случае не противоречьте ему сразу же. Если Вы это сделаете, то он, будучи легко возбудимой натурой, найдет столь мощные основания для своих взглядов и будет держаться за них так прочно, что ни одна сила на земле не сдвинет его с места. Лучше вернитесь через час и скажите: я попытался уладить дело, но мне пришли в голову такие-то и такие-то соображения. Тогда Вы увидите, что князь Бисмарк достаточно открыт для того, чтобы выслушать, обдумать и, возможно, одобрить любое другое мнение»[567]. Еще одним способом изменить точку зрения главы правительства было представить ему соображения в максимально безличной и объективной форме. Бисмарк оставался глух к чужим мнениям, но с большим вниманием относился к любой информации, которая могла оказаться полезной.

«Железный канцлер» был довольно сложным начальником и в том плане, что из его уст весьма редко можно было услышать похвалу. Зато уж на замечания и претензии Бисмарк не скупился. Особенно невыносимой становилась жизнь его подчиненных тогда, когда и без того не самый лучший характер канцлера портился из-за мучивших его телесных недугов. В 1870-е годы это случалось довольно часто. В такой ситуации любая мелкая оплошность могла привести к бесконтрольному взрыву гнева. В каждой неудаче он всегда стремился найти виновного, никогда не удовлетворяясь ссылкой на объективные обстоятельства. При этом порой канцлер умудрялся поменять свое мнение по какому-либо вопросу и отругать чиновника за добросовестное выполнение своих же собственных распоряжений.

Власть Бисмарка в бюрократическом аппарате покоилась во многом на его несокрушимом авторитете. Один из его сотрудников, Кристоф фон Тидеман, вспоминал впоследствии: «Отдельные свойства разума были развиты у князя Бисмарка с редкой равномерностью и гармонией. Способность схватывать все на лету, умение комбинировать, решительность и память уравновешивали друг друга. Вместе они образовывали комплекс, делавший его способным к выдающимся достижениям. С удивительной уверенностью он ухватывал корень даже самых сложных и запутанных проблем. Он с первого взгляда умел отличить важное от несущественного. Как только кто-то заканчивал докладывать ему, он, не колеблясь ни минуты, сообщал свое решение. Никогда я не замечал в нем колебаний, он всегда знал, чего хочет»[568]. Тидеман несколько приукрашивал реальность: в серьезных вещах Бисмарк часто принимал решение только после долгих размышлений, которые, однако, старался скрыть от окружающих.

«Достижения своих коллег-министров он часто критиковал, причем не слишком объективно. При любой крупной политической акции он приписывал все успехи себе, в то время как ответственность за неудачу возлагал на задействованных министров, — писал все тот же мемуарист. — Его мировоззрение содержало, как у Фридриха Великого и Наполеона, большую дозу презрения к людям и это нередко заставляло его недооценивать как друзей, так и врагов. В друзьях он тогда видел лишь безвольные инструменты для исполнения своих планов, шахматные фигуры, которые он мог двигать подоске своей политики и жертвовать ими, если игра требовала того. Во врагах он видел негодяев и глупцов. Друзей он мог использовать только в том случае, если они полностью идентифицировали себя с ним. Он сразу же исполнялся недоверием, если они позволяли себе иметь иное мнение, чем он, или занимали позицию, не отвечавшую его ожиданиям. Я не припомню случая, чтобы он отдавал должное противнику. Для этого он был слишком страстным, слишком пылким, слишком агрессивным»[569].

Тидеман знал, о чем говорит. Представленный Бисмарку в 1875 году, он быстро стал одним из его ближайших сотрудников, а затем главой Имперской канцелярии. Он всюду сопровождал канцлера, превратившись едва ли не в члена его семьи. Это потребовало от него полной самоотдачи и почти разрушило его собственную семейную жизнь; однажды супруга прислала ему оформленное по всем правилам приглашение на ужин, чтобы он хоть один вечер провел дома. В 1881 году Тидеман окончательно понял, что, оставшись с «железным канцлером», он вынужден будет отказаться от собственной личности. Не без труда он покинул свою должность и был назначен на крупный административный пост в прусской провинции. Другие близкие сподвижники Бисмарка тоже не выдерживали давления и уходили, не желая терять свою индивидуальность. Но многие оставались, готовые пожертвовать многим ради того, чтобы служить гениальному человеку.

Иногда за эту привилегию приходилось платить весьма высокую цену. В 1872 году в 62-летнем возрасте скончался Генрих Абекен, который до этого являлся одним из важнейших помощников Бисмарка в Министерстве иностранных дел. В 1879 году в возрасте 64 лет умер статс-секретарь внешнеполитического ведомства Бернгард Эрнст фон Бюлов — отец будущего канцлера. Основная причина смерти была одна и та же: непосильная рабочая нагрузка. Бисмарк относился к этому спокойно, сказав однажды: «В большом государстве должны быть люди, которые работают слишком много»[570].

Эта нагрузка объясняется во многом тем, что Бисмарк с недоверием относился к окружающим и старался держать возле себя лишь ограниченный круг людей. Тидемана в качестве главы его канцелярии сменил Франц Иоганн Роггенбург[571], остававшийся на этой должности до самой отставки «железного канцлера». На посту статс-секретаря ведомства иностранных дел после смерти Бюлова началась чехарда.

Бисмарк жаловался, что ему некем заменить своего верного помощника. Только в 1881 году на эту должность был назначен Пауль фон Гацфельд, входивший в «ближний круг» Бисмарка еще во время Фран ко-германской войны; канцлер называл его «лучшим конем в моем стойле»[572]. Работа оказалась настолько тяжелой, что Гацфельд был счастлив уступить в 1885 году свой пост старшему сыну «железного канцлера» и отправиться послом в Лондон.

Особое место среди сотрудников Бисмарка занимал Лотар Бухер. Пламенный революционер 1848 года, он затем больше десяти лет прожил в изгнании в Лондоне, стал известным журналистом и во многом пересмотрел свои взгляды. В 1864 году Бисмарк взял его на службу в Министерство иностранных дел; главе правительства было совершенно безразлично бурное прошлое своего нового сотрудника, главное, что тот отличался умом и работоспособностью. На протяжении двух десятилетий Бухер оставался доверенным лицом «железного канцлера» и выполнял самые важные и щекотливые поручения: участвовал в разработке конституции Северогерманского союза, ездил с тайной миссией в Мадрид в разгар событий, связанных с кандидатурой Гогенцоллерна на испанский трон, участвовал в Берлинском конгрессе… В 1870-е годы он стал практически членом узкого семейного круга в Варцине и относился к своему покровителю с глубоким уважением и безусловной лояльностью. Другим малозаметным, но важным сотрудником «железного канцлера» был Фридрих фон Гольштейн, который на рубеже веков станет «серым преосвященством» внешнеполитического ведомства и фактическим руководителем германской дипломатии. Под началом Бисмарка он работал еще с 1860 года, выполнял самые деликатные поручения своего шефа и был дружен с его старшим сыном. Только в 1880-е годы он постепенно превратился в тайного противника «железного канцлера» — пример того, что недоверие Бисмарка к людям имело под собой некоторые основания.

Послы в силу своей должности пользовались некоторой автономией, однако также должны были оставаться безусловно лояльными канцлеру. По выражению одного современного исследователя, Бисмарк держал их «на коротком поводке»[573]. Появление новых лиц на ключевых постах было редкостью. Ганс Лотар фон Швейниц с 1869 по 1876 год был послом в Вене, затем в течение почти 17 лет — в Петербурге. Принц Генрих VII Ройсс цу Кестриц имел совершенно симметричный послужной список: в 1868–1876 годах — в России, в 1877–1892 годах — в Австро-Венгрии. В Лондоне с 1862 по 1873 год находился бывший начальник Бисмарка граф Альбрехт фон Бернсторф, затем до 1885 года граф Георг Герберт цу Мюнстер-Леденбург, который затем отправился в Париж, сменив князя Хлодвига цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрста, занимавшего пост германского посла во Франции с 1874 года. Наконец, верный Койделл был в 1872–1873 годах посланником в Константинополе, а затем до 1887 года — послом в Риме.

Не легче, чем подчиненным, приходилось и «начальнику» Бисмарка — императору Вильгельму I. Испытывая искреннюю привязанность к своему паладину, Вильгельм не представлял себе иного канцлера. На очередную просьбу об отставке, сделанную в 1869 году, он ответил: «Как Вы могли даже подумать о том, что я могу согласиться с этой мыслью! Самое большое мое счастье — жить одновременно с Вами и находиться с Вами в прочном согласии […]. Ваше имя стоит в прусской истории выше имени любого другого прусского государственного деятеля. И такого человека я должен отправить в отставку? Никогда!»[574] После этого требования отправить его в отставку следовали со стороны Бисмарка регулярно, став важным орудием шантажа и давления как на императора, так и на другие политические силы. В число последних входили даже иностранные государственные деятели, убежденные в незаменимости канцлера и вынужденные уговаривать его остаться на своем посту.

Однако сама необходимость регулярно прибегать к подобному приему говорит о том, что император далеко не всегда соглашался быть послушным орудием своего канцлера. Вильгельм I имел собственные взгляды и убеждения, кроме того, на него по-прежнему сильное влияние оказывала его супруга. Королева Аугуста оставалась главным врагом Бисмарка, противодействие «железному канцлеру» стало для нее едва ли не самоцелью. Глава правительства, в свою очередь, ненавидел императрицу от всей души и постоянно жаловался на то, что вынужден бороться с ней за влияние на монарха. Вокруг императрицы группировались противники Бисмарка из числа близких ко двору политиков. В итоге с некоторыми высокопоставленными лицами, формально являвшимися его подчиненными, он мог справиться лишь с большим трудом. Это вызывало у канцлера весьма болезненную реакцию; в 1872 году он, например, с изрядным преувеличением говорил Роону: «Я в немилости у всех членов королевского дома, доверие короля ко мне слабеет. Каждый интриган находит понимание»[575]. Будучи сам мастером интриги, глава правительства с трудом переносил закулисные игры, направленные против него.

Весьма показательна в этом плане история графа Гарри фон Арнима-Зухова, прусского дипломата, который вступил в конфликт с Бисмарком в начале 1870-х годов. Занимая должность посла в Париже, Арним напрямую игнорировал инструкции с Вильгельмштрассе и вел самостоятельную линию. Помимо всего прочего, он осуждал внутреннюю политику Бисмарка и стремился занять пост главы правительства. В 1874 году Бисмарку удалось добиться его отзыва из Парижа, однако в ответ Арним развернул ожесточенную кампанию в прессе, использовав в том числе служебные документы. Бисмарк, в свою очередь, инициировал против него судебный процесс, обвинив в нарушении государственной тайны. Суд, приговоривший Арнима к 9 месяцам тюрьмы, стал по-своему уникальным и сенсационным процессом. Осужденный предпочел уехать за границу и продолжал вести оттуда пропагандистскую борьбу с Бисмарком, в связи с чем против него было возбуждено новое дело. Заочный приговор гласил: пять лет тюрьмы по обвинению в государственной измене. В итоге Арним скончался в 1881 году в Ницце, так и не сумев вернуться на родину.

Бисмарк был часто непримирим и жесток по отношению к своим врагам. Но если с теми, кто изначально был на другой стороне, он еще мог нормально общаться и находить компромиссы, то в отношении «предателей» это было невозможно. «Железный канцлер» никогда не прощал тех, кто, как он считал, бросил его в трудную минуту. Он действительно глубоко переживал по поводу упреков и недружественных действий со стороны «своих». Весьма показателен рассказ Койделла, относящийся еще к 1863 году; когда тот направил главе правительства письмо, в котором призывал изменить политику в отношении герцога Аугустенбургского, Бисмарк при встрече заявил, что не мог спать две ночи и чувствует себя так, словно получил пулю в грудь[576]. Однако Койделл смог отделаться извинениями; своих настоящих противников канцлер преследовал, не гнушаясь никакими приемами. Далеко не лучшие свойства его характера были очевидны и близким друзьям. «Как много мелкого и мелочного в моем могущественном друге», — вздыхала впоследствии баронесса фон Шпитцемберг[577].

Впоследствии об этом «мелком и мелочном» постарались забыть, и на протяжении нескольких десятилетий после смерти Бисмарка биографы предпочитали рисовать сугубо положительный образ. На деле «железный канцлер» был сложным, противоречивым человеком. Такой же сложной и противоречивой оказалась и его политика 1870— 1880-х годов.

Глава 12

В ЗЕНИТЕ СЛАВЫ

Создание Германской империи лишь формально завершило процесс объединения. На повестке дня стояло «внутреннее основание империи», то есть превращение конгломерата земель в действительно единое государство, существующее не только на бумаге, но и в сознании его граждан. В своих воспоминаниях Койделл писал о том, что неоднократно слышал от Бисмарка фразу: «Моим высшим достижением будет превратить немцев в нацию»[578]. Нет, речь в данном случае не идет о том, что «железный канцлер» из прусского патриота превратился в немецкого националиста. Его взгляды остались прежними. Немецкая национальная идея была необходима ему как раз для того, чтобы справиться с партикуляризмом и антипрусскими настроениями, ослабить региональную идентичность в пользу имперской и тем самым укрепить новую систему.

«В империи, — писал Фриц Штерн, — у Бисмарка не было никакой масштабной стратегии; он просто пытался выжить. Его тактика во внутренней и внешней политике была одинаковой, но в своем доме он действовал более грубо»[579]. С этим сложно согласиться; действия канцлера не сводились к простому политическому выживанию. Его задача заключалась во внутренней консолидации империи, упрочении позиций прусской элиты и обеспечении внешней безопасности. Другой вопрос, что на пути к этим целям он пробовал разные инструменты, и далеко не все из них оказывались удачными.

Если 1860-е годы можно за редким исключением — назвать временем больших побед, то в течение следующих двух десятилетий победы и поражения чередовались друг с другом. «Железный канцлер» допускал и во внешней, и во внутренней политике достаточно серьезные ошибки, имевшие далекоидущие последствия. В рамках общей биографии нет возможности подробно рассматривать все многочисленные грани и сложные переплетения его деятельности. Придется ограничиться лишь основными, наиболее важными событиями и процессами, смирившись с тем, что картина неизбежно выйдет упрощенной, а значит, хотя бы немного, но искаженной[580].

Конституция Германской империи была принята 14 апреля 1871 года и в своих основных положениях повторяла конституцию Северогерманского союза. Имперский канцлер по-прежнему занимал ключевое место в системе властных институтов. Один из тогдашних специалистов по государственному праву называл его «основанием, началом и концом всей исполнительной власти»[581]. Он был единственным имперским министром и руководил пока еще небольшим административным аппаратом германского государства. Все распоряжения монарха для вступления в силу должны были получить его подпись. Именно он представлял правительственную политику перед парламентом. Фактически канцлер являлся едва ли не единственным посредником, связующим звеном между различными центрами силы — монархом, Бундесратом, Рейхстагом. Положение Бисмарка укрепляло и то, что он сохранил в своих руках должности министра-президента и министра иностранных дел Пруссии.

Авторитет «железного канцлера» также значительно усиливал его позицию. Многие современники воспринимали его как абсолютного властителя Германии, по воле которого происходит все в стране. «Было время, когда никто в Германии не взял бы на себя смелость сказать, как далеко простирается его воля», — писал либерал Людвиг Бамбергер. Американский дипломат Джон Кессон называл Бисмарка «в принципе всемогущим диктатором». Политик Фридрих Капп заявлял: «Для Бисмарка существует лишь одна форма правления: он сам»[582]. Естественно, все это преувеличивало реальные возможности канцлера. Однако сам факт, что современники воспринимали его именно так, помогал Бисмарку проводить в жизнь свою волю.

Правда, была у имперского канцлера и своеобразная «ахиллесова пята»: его назначение и смещение всецело зависело от воли монарха. Пока на престоле находился престарелый Вильгельм I, не мысливший своего царствования без верного паладина, Бисмарк мог не беспокоиться. Император нередко спорил с канцлером по различным вопросам, но почти всегда в конечном счете уступал. Говорят, однажды в беседе с одним из своих приближенных Вильгельм I горько вздохнул и признался: «Нелегко быть императором при таком канцлере»[583]. Однако с началом правления другого монарха ситуация могла легко измениться. Поэтому неверно говорить о «диктатуре бонапартистского типа» в Германии, как это иногда делалось в отечественной литературе[584]. Еще одной распространенной, но не совсем точной характеристикой установившегося режима еще в конце XIX века стал термин «диктатура канцлера», который встречается в историографии вплоть до сегодняшнего дня.

Отсутствие реальной правительственной ответственности имело одно важное последствие: представленные в Рейхстаге партии оказались лишены стимула создавать устойчивые коалиции большинства и идти на компромиссы друг с другом. А парламентское большинство было необходимо канцлеру для того, чтобы законодательный процесс шел в соответствии с его пожеланиями, С этой проблемой Бисмарк боролся на протяжении следующих двух десятилетий и в конечном счете потерпел поражение. При этом Рейхстаг, несмотря на ограниченность своих полномочий в целом, обладал мощным рычагом воздействия на исполнительную власть в лице бюджетного права. И монарх, и канцлер были вынуждены сотрудничать с парламентом и искать с ним компромиссы.

В Рейхстаге в начале 1870-х годов было представлено около десятка политических сил, не считая независимых депутатов. Их можно условно разделить на четыре лагеря. В первом находились две правые партии — консерваторы и «свободные консерваторы» (Имперская партия). Второй — либеральный — лагерь поначалу занимал в парламенте доминирующие позиции. Ключевыми игроками здесь являлись национал-либералы (в 1871 году получившая почти 1/3 всех мандатов) и прогрессисты. Третий лагерь можно был о» бы назвать «протестным»: здесь собрались представители различных меньшинств, скептически настроенных к новой империи. Ядром этой группы являлась католическая Партия Центра. Католиками были чуть больше 1/3 населения Второго рейха, зато они составляли подавляющее большинство в южногерманских государствах, где были широко распространены антипрусские настроения. Именно поэтому Центр с самого начала выступил с позиций противника прусской гегемонии и защиты прав отдельных государств — членов империи. К Центру примыкали депутаты от прусских поляков и датчан, «вельфы», а с 1874 года и представители Эльзас-Лотарингии. Последний, четвертый лагерь был поначалу невелик; речь идет о левых силах, которые в 1875 году объединились в рамках Социалистической рабочей партии Германии.

Главной опорой правительства в начале 1870-х годов являлась коалиция Имперской партии и умеренных либералов, обладавшая абсолютным большинством мест. Кроме того, во многих вопросах Бисмарк мог рассчитывать на поддержку или консерваторов, или прогрессистов. Поэтому стартовые условия для его внутренней политики выглядели вполне благоприятно.

Прекрасно понимая значение общественного мнения, Бисмарк использовал все возможные инструменты для того, чтобы оказывать на него влияние. Главным из них являлась пресса. Прямо или косвенно подконтрольные правительству издания действовали с искусством слаженного оркестра, разворачивая целые кампании для мобилизации общества. На правительство работало так называемое Литературное бюро, сотрудники которого готовили новостные и публицистические материалы для прессы. Впрочем, переоценивать эффективность этих инструментов тоже не стоит: власти не обладали монополией на рынке печатного слова, официозной прессе приходилось на равных конкурировать с оппозиционными изданиями.

Первые годы существования Германской империи прошли во внутренней политике под знаком так называемой Либеральной эры. Часто главным событием этого периода считают Культуркампф (Kulturkampf) — борьбу против влияния католической церкви. Действительно, кампания была громкой и яркой, привлекая внимание как современников, так и историков. Но одновременно с ней в новом государстве происходили не менее важные, пусть и менее заметные процессы.

В рамках «внутреннего основания империи» в течение нескольких лет была проведена огромная законодательная работа, направленная на комплексную модернизацию страны. На всю империю распространили законодательство Северогерманского союза, касавшееся свободы передвижения и предпринимательской деятельности, свободы мер и весов и т. д. Была введена единая валюта (марка), появилось новое законодательство о ценных бумагах, целая плеяда законов, регулирующих сферу права и управления. В 1871 году был принят уголовный кодекс, в 1873 году началась кропотливая работа по кодификации гражданского права (завершена она была уже после отставки Бисмарка). В 1876–1879 годах прошли важные реформы судебной системы, в 1879 году был создан Имперский суд в Лейпциге, ставший высшей судебной инстанцией страны. Расширялась структура имперских органов власти: одно за другим появились железнодорожное ведомство, ведомство здравоохранения, почтовое ведомство, ведомство внутренних дел, Имперское казначейство. В 1875 году был создан Имперский банк.

В экономической политике Бисмарк полагался в первую очередь на подчиненных, известных своими либеральными взглядами — главу ведомства имперского канцлера Дельбрюка и прусского министра финансов Отто фон Кампгаузена. В результате молодая Германская империя твердо стояла на принципах свободной торговли. В 1875 году, например, было принято решение об отмене последних импортных пошлин на железо. Сам Бисмарк не являлся пламенным сторонником свободной торговли, однако не считал этот вопрос принципиальным.

Еще одним ключевым сюжетом тех лет стал военный законопроект. Его история тянулась еще со времен основания Северогерманского союза; рассмотрение этого важнейшего вопроса все время откладывалось. Военные расходы составляли от 80 до 90 процентов всего бюджета империи, и армейская верхушка требовала, чтобы они были зафиксированы раз и навсегда (этернат). Это означало бы существенное ослабление бюджетного права Рейхстага и поэтому являлось неприемлемым даже для национал-либералов, по большинству вопросов поддерживавших правительство.

Бисмарк также был не заинтересован в принятии этер-ната, поскольку это лишило бы его одного из немногих рычагов давления на военных. Однако он предпочел под предлогом болезни на первых порах самоустраниться от происходящего. Военный законопроект был внесен в парламент в 1873 году, но отложен до выборов, состоявшихся в январе следующего года. Дебаты в итоге начались в феврале, и к середине весны ситуация зашла в тупик: ни одна из сторон не была готова уступить. На горизонте забрезжил призрак нового «военного конфликта».

Только в этот момент канцлер выступил на сцену. В конце марта его посетили два дружественных депутата, которые передали сказанное канцлером в прессу: «Здесь, в Рейхстаге, эти господа, которые избраны моим именем и от которых избиратели хотят, чтобы они поддерживали немецкую имперскую политику, чтобы они вместе со мной противостояли нашим общим врагам, эти господа считают возможным отойти от этого тогда, когда они этим якобы вступают в противоречие со словами, которые были ими сказаны в другом месте, в другое время и при других обстоятельствах. Мне не может нравиться такое положение вещей, я не могу рисковать моей европейской репутацией. Как только я буду в состоянии писать, я подам в отставку. Такому положению вещей, какое вредит высшим интересам империи, должен быть положен конец так скоро, как возможно. И для этого есть лишь два средства: либо моя отставка, либо роспуск Рейхстага»[585]. Жесткая позиция должна была склонить к компромиссу колебавшихся национал-либералов, В первых числах апреля на переговорах между канцлером и лидером Национал-либеральной партии был достигнут компромисс — срок действия закона был определен в семь лет (так называемый септеннат). 20 апреля военный закон был принят Рейхстагом. Бисмарк смог продемонстрировать свою необходимость обеим сторонам конфликта и, по сути, добиться поставленной цели.

Компромисс не устроил полностью ни одну из сторон; военные и император пошли на него с большой неохотой, национал-либералы оказались на грани раскола. Уже современники расценивали произошедшее как их поражение. Лидер прогрессистов Ойген Рихтер[586] обвинял национал-либералов в том, что они «поступились конституционными правами народа», и называл принятие септенната своим «первым парламентским поражением в серьезном вопросе»[587]. Горечь от вынужденного компромисса в военном вопросе либералам несколько смягчило принятие в том же году весьма прогрессивного закона о прессе. Однако главным мотивом, заставившим их идти на поводу у Бисмарка, было желание продолжать стратегическое партнерство и страх толкнуть правительство на консервативный курс.

Существует высказывание, приписываемое целому ряду авторов, включая Бисмарка: любой политический альянс есть союз всадника и лошади. Действительно, если цели союзников расходятся, то каждый из них стремится добиться своего в ущерб партнеру. Альянс «железного канцлера» с немецкими либералами являлся весьма типичным примером. Их главной общей целью было объединение страны; когда оно оказалось достигнуто, встал вопрос о том, на каких условиях партнерство продолжится дальше. Расчет умеренных либералов был прост: ни Вильгельм I, ни Бисмарк не вечны; в обозримой перспективе на смену престарелому императору придет либеральный кронпринц; нужно просто дождаться этого времени, а пока «только не напирать», не требовать от правительства слишком многого, а поддерживать его на пути пусть скромных, но прогрессивных преобразований, выступая в роли своеобразной «партии власти». В свою очередь, Бисмарк был готов идти навстречу либералам в тактических вопросах, если они были готовы поддерживать его в принципиальных вещах. Порой ему удавалось даже представлять меры, принимавшиеся им исходя из собственных соображений, как уступки союзникам. В итоге всадником в тандеме оказался именно «железный канцлер».

Весьма примечательной историей является уже упоминавшийся выше Культуркампф. Противоборство между государством и католической церковью — в первую очередь в лице Партии Центра — началось сразу же после основания империи. Оно велось на двух уровнях: общеимперском и прусском. В рамках Культуркампфа в 1871–1875 годах было принято в общей сложности более двадцати имперских и прусских законов. Их можно условно разделить на две группы — «модернизационные», сокращавшие влияние религиозных структур на государство и общество, и «репрессивные», призванные наказать церковь за неповиновение.

Летом 1871 года Бисмарк объявил прусскому министру культов Генриху фон Мюлеру[588], что «его целями является борьба с католической партией, особенно в польских областях — Западной Пруссии, Позене, Верхней Силезии — отделение церкви от государства, церкви от школы»[589]. В декабре 1871 года был принят имперский закон, вносивший изменения в уголовный кодекс — так называемый «кафедральный параграф». Теперь уголовно наказуемым становилось произнесение духовными лицами проповедей, направленных против «общественного мира», то есть против существующей государственной системы.

Категорически не согласный с этими установками Мюлер подал в отставку в январе 1872 года. Его преемником был назначен Адальберт Фальк[590], человек либеральных взглядов, который стал правой рукой «железного канцлера» в борьбе с католической церковью. Вскоре в Пруссии приняли законопроект о школьном надзоре, передававший права инспекции от церковных органов светским. Подчеркивая принципиальный характер начавшейся борьбы, Бисмарк весной 1872 года произнес в Рейхстаге одну из самых знаменитых своих фраз: «Мы не пойдем в Каноссу, ни телом ни душой!»[591]: намек на широко известное путешествие германского императора Генриха IV, который в 1077 году отправился в итальянский замок Каносса, чтобы униженно просить прощения у папы Григория VII.

Несколько недель спустя на свет появился закон о запрете деятельности в Германской империи ордена иезуитов и других родственных орденов. Их члены, являвшиеся иностранными подданными, выпроваживались за границу. А весной 1873 года Прусский ландтаг принял целый пакет законопроектов, наносивших новый удар по позициям католической церкви: требование университетского диплома для священников, назначение епископов только с санкции государства, отмена дисциплинарной власти католических иерархов, упрощенный выход из церковной общины. Эти так называемые «майские законы» были разработаны Министерством культов при активном участии либеральных депутатов. Фактически они означали даже не отделение церкви от государства, а ее подчинение.

«Майские законы» 1873 года обострили конфликт до предела. Прусские епископы сразу же заявили о том, что отказываются их признавать. Священники не подчинялись распоряжениям властей, все больше вакансий в приходах оставались открытыми. Духовные лица приговаривались к большим денежным штрафам, а в случае неуплаты государство приступало к конфискации церковного имущества. С мая 1874 года духовные лица, нарушавшие «майские законы», могли быть высланы из района своего проживания, а в особых случаях даже лишены гражданства и выдворены за пределы империи. В 1874 году в Пруссии ввели обязательный светский брак. Венчаться можно было только после регистрации в местных органах власти, в противном случае брак не признавался законным. Кроме того, обязательной регистрации в светских инстанциях подлежали все рождения и смерти. Год спустя эти положения были распространены на всю территорию империи. Сам Бисмарк не являлся сторонником светского брака, но на войне все средства хороши.

Когда канцлер находился на отдыхе в Киссингене, 13 июля 1874 года на него было совершено очередное покушение. Нужно сказать, что нечто подобное назревало уже довольно давно. Письма с угрозами, по большей части анонимные, еще в 1860-е годы стали для главы правительства чем-то совершенно обыденным и не стоящим внимания. И вот теперь молодой католический подмастерье Эдуард Куллман решил подкрепить слова делом, выстрелив в Бисмарка из револьвера. Канцлер отделался легким ранением и получил в свои руки прекрасный повод для очередного ужесточения борьбы с политическим католицизмом. Явная связь мотивов покушения с Культуркампфом позволила Бисмарку использовать эту историю для борьбы со своими политическими оппонентами. «Отпихивайте этого человека сколько угодно! Он все равно цепляется за подолы ваших сутан!» — заявил глава правительства в парламенте[592].

После покушения 1874 года его знакомый баварский аристократ, обер-шталмейстер короля Людвига II граф Макс Гольштейн аус Байерн подарил Бисмарку черного дога, получившего кличку Султан. Огромная собака теперь часто сопровождала его. Когда в 1877 году пес погиб (согласно одной из версий, от побоев, нанесенных рассвирепевшим хозяином), ему на смену пришел другой дог по кличке Тирас, также подарок графа Гольштейна. Сопровождала Бисмарка и тайная полиция, агенты которой отвечали теперь за его охрану. На курортах дорожки, по которым он гулял, нередко закрывались для других посетителей. По утверждениям полицейских, им удалось предотвратить еще несколько покушений на «железного канцлера»[593].

В 1875 году был принят новый ряд законов, направленных против католической церкви. Так называемый Закон о корзине с хлебом лишил государственной финансовой поддержки те церковные учреждения, которые не были готовы заявить о своей безусловной покорности законам. Учитывая, что в феврале 1875 года папа Римский объявил прусские «майские законы» недействительными, это означало весьма серьезный удар по германской католической церкви в целом. «От этой меры, — заявил Бисмарк в прусском парламенте, — я не жду никакого успеха, но мы просто выполняем свой долг, защищая независимость нашего государства и нации от чуждого влияния»[594]. В том же году в Германии были запрещены все монашеские ордена, за исключением тех, которые занимались только попечением о больных. Отменялись постановления прусской конституции 1850 года, касавшиеся внутренней автономии церковных структур. «Осиротевшие» церковные владения передавались в управление государственным чиновникам или общинам.

В 1875–1876 годах Культуркампф достиг своего пика. Государственные структуры вели борьбу с энергией и настойчивостью, не останавливаясь перед весьма жесткими мерами. Католические священники проявляли не меньшее упорство. За четыре года в тюрьму отправилось почти две тысячи духовных лиц, в том числе два епископа. Многие тысячи приходов оставались без священников. Разумеется, такая политика возмущала многих прихожан, для которых посаженный в тюрьму священник становился мучеником за правое дело. Чем жестче становились государственные меры, тем более негативно реагировала на них католическая общественность.

Важную роль играло не только содержание, но и формы, которые принимал Культуркампф. Поддерживавшая правительство пресса быстро придала борьбе экзистенциальный характер. Сторонники Партии Центра были заклеймены как «враги империи», желающие погибели не только нового государства, но и немецкой нации в целом, как агенты иностранных католических держав. Словом, не было такого обвинения, которое не предъявили бы в эти годы политическому католицизму. Каждый, кто поддерживал Партию Центра, должен был чувствовать себя предателем нации.

Историки до сих пор спорят о мотивах, которые побудили «железного канцлера» не просто начать противостояние, но и придать ему характер и размах настоящего «крестового похода». Первая точка зрения исходит из того, что Бисмарк видел в Партии Центра оплот партикуляристских сил, враждебных Пруссии и новой империи. Иногда при этом Культуркампф объясняется психологическими особенностями «железного канцлера», его личной ненавистью к людям, осмелившимся противиться его воле. Согласно второй концепции, «железный канцлер» считал католическое духовенство агентами враждебного иностранного влияния в силу того, что они подчинялись неподконтрольной ему зарубежной силе — папе Римскому. Кроме того, основной противник — Франция — являлась католической державой. В соответствии с третьей версией, Бисмарк использовал Культуркампф в первую очередь для того, чтобы теснее привязать к себе либералов и обеспечить их согласие на проводимую им политику, а также мобилизовать общественность в поддержку правительственного курса. Четвертая, практически противоположная точка зрения предполагает, что не Бисмарк, а как раз либеральные политики были основной движущей силой Культуркампфа. Симптоматично, что сам термин ввел в оборот отнюдь не Бисмарк, а Рудольф Вирхов, один из лидеров левых либералов. Бисмарк же стремился оставаться в значительной степени над схваткой, представляя Культуркампф в качестве борьбы между либералами и клерикалами; впоследствии это позволило ему снять с себя ответственность за наиболее непопулярные меры. Скорее всего, каждая из этих версий имеет под собой определенную основу. Мотивы Бисмарка были комплексными. Здесь нужно оговориться, что и Партия Центра с самого начала демонстрировала негативное отношение к новой империи. Ее предвыборная программа содержала критику прусской гегемонии, а в конце марта 1871 года депутаты Центра проголосовали против благодарственного послания, которое только что избранный парламент направил императору. Канцлер имел некоторые основания заявить в Рейхстаге: «Вернувшись из Франции, я не имел возможности рассматривать создание этой фракции иначе как мобилизацию партии против государства»[595]. Нужно также учесть, что борьба с влиянием католической церкви на государство и общество развернулась в этот период во многих странах Европы. Одной из причин ее стала откровенно реакционная политика папы Римского Пия IX, пытавшегося своими энцикликами вернуть паству во времена Средневековья. В 1864 году был опубликован «Список современных заблуждений», включавший в себя многие вещи, считавшиеся символом прогресса или даже нормой жизни, а в 1870 году Ватиканский собор провозгласил догмат о непогрешимости папы.

Вероятно, при помощи Культуркампфа Бисмарк преследовал сразу несколько целей. Во-первых, он хотел подавить оппозицию, которую считал опасной для внутренней безопасности только что созданного государства. Во-вторых, при помощи борьбы против «врагов империи» надеялся консолидировать общество вокруг правящей элиты: как говорил епископ Майнцский Вильгельм Эммануил фон Кеттелер, смысл происходящего заключался в том, чтобы сохранить «старую монархически-абсолютистско-милитаристскую Пруссию»[596]. В-третьих, Культуркампф стал важной составляющей сотрудничества Бисмарка с либералами, ради сохранения которой последние были готовы идти на уступки правительству.

Насколько успешной оказалась эта политика? Принято считать, что Культуркампф закончился полным провалом. Выборы в Прусский ландтаг в конце 1873-го и в Рейхстаг в начале 1874 года продемонстрировали, что число избирателей Партии Центра ощутимо выросло. В течение определенного времени «железный канцлер» рассчитывал на то, что среди германских католиков произойдет раскол и значительная часть церковной организации встанет на сторону государства. Он просчитался: кампания, напротив, в значительной мере способствовала смягчению существовавших среди католического клира противоречий и консолидации его рядов. Тем не менее Культуркампф оказался успешен в том плане, что стал для Бисмарка весьма эффективным рычагом давления на своих союзников-либералов, с помощью которого он добивался выгодных ему компромиссов.

В среднесрочной перспективе «железный канцлер», однако, создал себе могущественного политического противника. Даже когда борьба с Партией Центра перестала быть его приоритетом, добиться примирения с ней не удалось. Глава этой партии Людвиг Виндтхорст[597] стал главным парламентским оппонентом Бисмарка. Последний заявлял, что его жизнь поддерживают и украшают двое: жена и Виндтхорст. Первая существует для любви, второй — для ненависти[598].

Впоследствии «железного канцлера» не раз обвиняли в том, что он в ходе Культуркампфа нанес немецкому народу раны, не затягивавшиеся в течение долгого времени, способствовал расколу нации и формированию у значительной ее части верноподданнического духа, создал традицию борьбы с несогласными и объявления их врагами страны. Эти упреки во многом справедливы: политика Бисмарка действительно была направлена на раскол и изоляцию всех возможных противостоящих ему группировок в политической элите и обществе, отличалась бескомпромиссностью и неразборчивостью в методах. Тем не менее делать «железного канцлера» ответственным за все последующие беды Германии не стоит. Хотя бы потому, что превратить немецкое общество в своих послушных последователей он так и не сумел.

Надеясь победить в битве с Партией Центра, «железный канцлер» в конечном счете допустил серьезный просчет. Чем он объясняется? Очевидно, здесь сыграла роль склонность любого, даже самого хитроумного и гибкого человека следовать тем шаблонам, которые однажды продемонстрировали свою успешность. Бисмарк не раз в своей карьере делал ставку на жесткую конфронтацию и в итоге одерживал верх. Предвидеть, что в этот раз все будет иначе, он не смог.

С Культуркампфом оказались тесно переплетены еще несколько процессов. Первым из них стала борьба с польским национальным движением, которое также весьма критически восприняло создание немецкого национального государства. О негативном отношении Бисмарка к полякам уже говорилось выше. В первой половине 1870-х годов по его инициативе началась пресловутая политика германизации, суть которой заключалась в том, чтобы насильственными мерами сделать живущих в Пруссии поляков носителями немецкой культуры. Политика эта, в отличие от Культуркампфа, велась в основном административными предписаниями, часто на уровне провинций, а поэтому редко становилась предметом обсуждения в парламентах. В 1872–1873 годах был опубликован ряд указов, в соответствии с которыми преподавание в школах могло вестись исключительно на немецком языке; польский разрешалось преподавать в лучшем случае как иностранный. В 1876 году вступил в силу Закон об официальном языке: таковым во всех государственных учреждениях Пруссии становился немецкий, исключения допускались лишь в отдельных регионах и на ограниченный срок. Сам «железный канцлер» воспринимал политику германизации не как наступление на права национального меньшинства, а как оборону от реально существующей угрозы. Он разделял распространенные опасения по поводу «полонизации» восточных провинций Пруссии, вытеснения оттуда немцев. В феврале 1872 года он писал прусскому министру внутренних дел графу Фридриху фон Эйленбургу: «У меня такое чувство, что в наших прусских провинциях почва если и не уходит у нас из-под ног, то по крайней мере выхолащивается настолько, что однажды может провалиться»[599]. Еще одним фактором стало само объединение Германии: если королевство Пруссия могло позволить себе быть многонациональным, то новая империя позиционировалась как национальное государство; все его жители должны были чувствовать себя немцами.

Культуркампф также до предела обострил отношения Бисмарка с его бывшими политическими друзьями — прусскими консерваторами, считавшими религию важным столпом государства и общества. Будучи протестантами, они тем не менее видели в борьбе с политическим католицизмом угрозу христианской вере как таковой. У консерваторов и до этого имелся длинный перечень претензий к главе правительства, включая фактическое свержение законных монархов, безбожную политику аннексий и заигрывание с революцией. Фактически в новой империи они постепенно превращались в оппозицию правительству справа. Это привело не только к политическому отчуждению, но и к разрыву множества личных отношений.

Так, в ходе обсуждения законопроекта о школьном надзоре один из лидеров прусских консерваторов и давний друг Бисмарка Клейст-Ретцов выступил резко против правительственного предложения: «Бурные потоки безверия, проистекающие от государства, лишенного веры, затопят наши школы»[600]. После этого «железный канцлер», уже вступавший в предыдущие годы в конфликт с бывшим соратником, перестал с ним даже здороваться. Едва ли не единственным человеком в стане прусских консерваторов, с которым Бисмарк поддерживал дружеские отношения, остался Мориц фон Бланкенбург, однако и с ним общение стало далеко не безоблачным. «Бланкенбург был моим боевым товарищем, дорогим благодаря нашей дружбе, начавшейся в детские годы и продолжавшейся до самой его смерти. Однако с его стороны дружба не была равна доверию или преданности в политической сфере; здесь мне приходилось вступать в конкуренцию с его политическими и конфессиональными крестными отцами. […] Борьба между расположением ко мне и отсутствием сил сопротивляться иному влиянию побудила его в конечном итоге полностью уйти из политики У меня было чувство, что он бросил меня в беде», — писал канцлер в своих мемуарах[601]. Обвинять тех, кто не соглашался с ним, в предательстве было излюбленной манерой Бисмарка.

В 1872 году главой прусского правительства стал Роон. Бисмарк сам инициировал это назначение, сославшись на состояние своего здоровья. Скорее всего, на первом плане были все-таки политические мотивы: старый соратник должен был стать «щитом» между канцлером и видными консерваторами. Долго в этой роли Роон не продержался; его собственное расшатанное здоровье заставило его уйти в конце 1873 года с постов военного министра и министра-президента. «Железный канцлер» вновь возглавил прусское правительство. «Бисмарк, даже если он сам в этом никогда не признается, внутренне считает себя непогрешимым политическим папой, — писал в эти дни Роон Бланкенбургу. — И все же я не могу отказаться от моих симпатий к нему. Я не знаю, к кому еще я мог бы обратить свои патриотические устремления и чувства. […] К слепой толпе, которая сегодня его обожествляет, а завтра, возможно, захочет распять, мы оба не принадлежим, и, чем больше наша сердечная склонность к нему, тем более глубоко и болезненно мы воспринимаем изъяны его могучего характера»[602].

Роон остался одним из немногих политических сподвижников Бисмарка, являвшихся одновременно его личным другом. После его отставки канцлер направил ему письмо, ставшее настоящим криком души одинокого человека: «Ваша отставка сделала меня одиноким. […] На службе вокруг меня воцаряется пустота, чем дальше, тем в большей степени. Старые друзья умирают или становятся врагами, а новых уже не приобретаешь»[603]. В окружении Бисмарка оказывалось все больше лояльных исполнителей и все меньше самостоятельных, думающих людей, все больше приспособленцев и все меньше сподвижников. И виноват в этом был во многом он сам, не терпевший возражений и требовавший беспрекословного подчинения.

В том же 1872 году Бисмарк провел реформу, окончательно поссорившую его с остэльбским юнкерством. На рассмотрение Прусского ландтага был вынесен законопроект о реформе местного самоуправления, в соответствии с которым административные полномочия помещиков были переданы в руки государственных чиновников. Ликвидация старых, оставшихся еще с феодальных времен порядков оказалась весьма болезненной для остэльбского дворянства, привыкшего единовластно распоряжаться в своих владениях. Если нижняя палата Прусского ландтага приняла законопроект, то верхняя — Палата господ, куда входили в основном представители юнкерства, — намертво его заблокировала. Правительству пришлось прибегнуть к беспрецедентной мере: король разом назначил в Палату господ 24 новых члена, полностью лояльных ему. Благодаря этому удалось получить необходимое большинство.

В ответ на взрыв возмущения Бисмарк отдал органам местной власти распоряжение полностью лишить консерваторов административной поддержки на предстоящих выборах в Прусский ландтаг и Рейхстаг. Результат не замедлил сказаться: в ландтаге, например, они потеряли 86 мандатов — почти от прежнего числа. Конфликт между Бисмарком и его консервативными противниками достиг своей высшей точки летом 1875 года, когда «Крестовая газета» опубликовала серию статей, в которой обвинила канцлера в личном обогащении за счет сотрудничества с либералами. Оскорбленный глава правительства спустя некоторое время выступил в Рейхстаге с жесткими нападками на издание и призывом бойкотировать его[604]. В ответ большая группа влиятельных консерваторов опубликовала декларацию, в которой полностью поддержала позицию своего печатного органа. Это затронуло Бисмарка особенно болезненно, поскольку среди подписавших документ было немало его прежних личных друзей. В качестве примера можно назвать Рейнгольда фон Таддена-Триглаффа, брата Марии. Даже нежные чувства к усопшей, которые Бисмарк сохранил до глубокой старости, не удержали его от того, чтобы отправить старинному приятелю письмо, составленное в настолько жестких выражениях, что любые личные контакты между ними становились невозможны. Судя по всему, канцлер был в очередной раз глубоко задет «предательством» своих прежних сподвижников, многие из которых, в свою очередь, считали его самого предателем консервативных ценностей и идеалов. В своих мемуарах Бисмарк обвинял их в том, что они оставили его в беде и нанесли непоправимый ущерб его здоровью[605].

Несколько благополучнее все выглядело в международных делах. Если и существовала сфера, где Бисмарк мог распоряжаться практически полновластно, то это была именно внешняя политика. Поэтому говорить о «дипломатии Бисмарка», как это делают многие исследователи, вполне оправданно. Для самого «железного канцлера» она оставалась любимой сферой деятельности. В 1872 году он говорил, что «справляется с Европой за 10–15 минут во время первого завтрака»[606]. Бисмарк неоднократно размышлял о том, чтобы полностью отказаться от руководства германской внутренней политикой и сосредоточиться исключительно на внешней.

По меткому определению Эберхарда Кольба, с основанием империи завершилась «героическая фаза»[607] политической карьеры Бисмарка. После 1871 года «железному канцлеру» пришлось выполнять выглядевшую гораздо более прозаично, но не менее важную работу, целью которой являлось сохранение достигнутого.

Это была весьма непростая задача. Образование Германской империи серьезно нарушило существовавший на континенте баланс сил. В европейских столицах с тревогой смотрели на нового могущественного игрока. «Несмотря на заявления Бисмарка о миролюбии новой империи, его политика вызывала в Европе всеобщее подозрение» — справедливо отмечает исследователь Андрей Бодров[608]. Ситуацию серьезно осложняла враждебность Франции, с которой теперь предстояло считаться как с постоянным фактором. Когда-то давно Бисмарк писал о том, что «нельзя играть в шахматы, если с самого начала под запретом находятся 16 полей из 64»[609]. Теперь он оказался именно в такой ситуации. К тому же особенности географического положения Германской империи, граничившей с тремя великими державами, делали ее особенно уязвимой по отношению к враждебным коалициям. Поэтому угроза «окружения» постепенно становилась доминирующим фактором в восприятии германским обществом и правящей элитой собственной безопасности. Как писал британский посол лорд Одо Рассел (с 1881 года 1-й барон Эмтилл), «опасность, коей князь Бисмарк сегодня боится в наибольшей степени, есть взаимопонимание между Россией, Францией и Австрией, которое изолировало бы Германию»[610]. Относительно реальности такого альянса можно спорить, но в представлениях политической и военной элиты империи подобная угроза, безусловно, существовала.

Ключевой целью Бисмарка было в этой ситуации не допустить формирования мощной коалиции против Германии. Для него являлось очевидным, что любая держава, вступающая в конфликт с Берлином, может практически автоматически рассчитывать на французскую поддержку. Отсюда вытекала задача: постоянно держать Францию в ослабленном и изолированном положении. Для этого, в свою очередь, требовалось поддерживать хорошие отношения как с Австро-Венгрией, так и с Россией, при том, что у этих двух монархий имелись серьезные разногласия на Балканах. Решение такой задачи не просто требовало немалого мастерства, но в значительной степени противоречило самой логике европейского «баланса сил», не допускавшего доминирования какой-то одной державы на континенте. В силу этого можно говорить о том, что избранная Бисмарком стратегия обеспечения безопасности и внешнеполитических интересов Германской империи была изначально обречена на провал. Однако вопрос заключается в том, имел ли он реальную возможность избрать альтернативный способ действий. Многие историки, особенно писавшие свои работы уже после Второй мировой войны, ставили Бисмарку в упрек, что он пытался действовать, опираясь в первую очередь на военную мощь Германии и создавая запутанную систему альянсов, порой противоречивших друг другу. Но могла ли новая империя двигаться иным путем, например, сделать ставку на демонстрацию своих мирных намерений, на отказ от применения силы и взаимопонимание со всеми соседями?

Нельзя сказать, что Бисмарк не предпринимал никаких шагов в этом направлении. После 1871 года он неоднократно заявлял, что Германия удовлетворена имеющимся и не претендует ни на какие территориальные приращения. По сути своей эти утверждения соответствовали истине. Он действительно считал, что дальнейшее расширение границ не просто не нужно, а даже нежелательно. «Мы могли бы в лучшем случае получить еще больше поляков, учитывая, что еще не переварили тех, которые и так у нас есть», — заявил он, к примеру, в беседе с депутатами в 1873 году[611]. Присоединение австрийских немцев изменило бы конфессиональный баланс в стране в пользу католиков; восточное побережье Балтики было бы невозможно защищать в случае войны. «Все мои усилия направлены на сохранение мира; не скажу, что из христианских чувств — это растяжимое понятие — а исходя из интересов»[612], — говорил канцлер французскому послу, и мы можем поверить в искренность его слов.

Однако с первых месяцев существования империи он избрал активную, наступательную, даже силовую стратегию, которая была способна только усилить недоверие соседей к новой державе. Угроза французского реваншизма, позиция влиятельных военных кругов, необходимость использовать образ «внешней опасности» для успешного проведения внутренней политики — все это толкало Бисмарка по избранному пути.

Вопрос, однако, заключается еще и в том, являлся ли сам «железный канцлер» человеком, способным избрать иную стратегию. Ответ на него будет однозначно отрицательным, Бисмарк был лишен любых идеалистических представлений и верил, что безопасность государства может быть обеспечена только его сильной позицией. Достигший германского единства военным путем, рассматривавший политику как борьбу, сражение, он не мог действовать иначе, поскольку это потребовало бы кардинального изменения всей структуры его мышления и системы ценностей и приоритетов. Совершенно очевидно, что у зрелого, успешного политика такая перемена была попросту невозможна.

В рамках этой стратегии, однако, в его руках всегда находился целый набор альтернатив, между которыми он мог выбирать. Эта гибкость во многом и позволила Бисмарку в течение почти двух десятилетий добиваться успеха на международной арене. Тем не менее и она имела свои границы. Вся внешняя политика Бисмарка в 1870—1880-е годы являлась, по сути, вынужденным переходом от попыток найти долговременное решение проблемы безопасности и утвердить доминирующее положение Германской империи в Европе (что для многих немцев было одним и тем же) к постоянному искусному жонглированию, в процессе которого достигались в основном тактические успехи. При этом пространство для маневра с течением времени медленно, но верно сужалось.

Необходимо отметить и еще одно важное обстоятельство. В сфере внешней политики постепенно нарастало соперничество политического руководства и военной верхушки. Генералы полагали себя главными экспертами в вопросах национальной безопасности. В Генеральном штабе считалась практически неизбежной новая война, причем на два фронта. Поскольку такую войну можно было выиграть, лишь начав ее при благоприятных условиях, в рядах военной элиты приобрела популярность идея превентивного удара. Бисмарку приходилось время от времени указывать генералам их место, удерживая от вмешательства в принятие политических решений.

Первым проектом Бисмарка стало восстановление согласия «трех черных орлов», которое обеспечивало бы существующее статус-кво в Европе и надежно изолировало Францию. Идея тройственного соглашения с Россией и Австро-Венгрией возникла еще в 1867 году, но к ее реализации Бисмарк приступил тремя годами позже. 13 сентября 1870 года, в разгар войны с Францией, он в направленной в Петербург телеграмме заявил о желательности «тесного сотрудничества монархически-консервативных элементов Европы»[613]. Эта инициатива встретила достаточно благосклонный прием; в июне 1871 года во время кратковременного пребывания императора Александра II в Берлине он встретился с кайзером и имперским канцлером, с которыми обсудил перспективы совместных действий по защите от «социалистической угрозы».

Бисмарк был, по крайней мере на данном этапе, заинтересован в союзе с Россией. В письме, датированном 28 ноября 1870 года, он высказался следующим образом: «Пока наши отношения с Австрией не поставлены на лучшую и более твердую почву; пока в Англии не возобладало осознание того, что ее лучшим и надежнейшим союзником на континенте является Германия, хорошие отношения с Россией обладают для нас большой ценностью»[614]. Проблема, однако, заключалась в том, какой характер приобретут эти отношения. В российской правящей элите многие без всякого энтузиазма восприняли образование в Центральной Европе нового могущественного государства. Старая Пруссия неизбежно играла роль младшего партнера Петербурга, а Германская империя могла претендовать, как минимум, на равноправие. Вопрос о том, в какой степени стороны должны учитывать интересы друг друга, останется весьма болезненным в российско-германских отношениях следующих десятилетий.

В это же время к идее желательности сотрудничества с мчащейся навстречу своему единству Германией начали склоняться и в Вене. Первые признаки «потепления» появились в ноябре 1870 года, когда полное и окончательное поражение Франции стало лишь вопросом времени. 26 декабря фон Бойст заявил, что составной частью будущей внешней политики Австро-Венгрии станет улучшение отношений с новым государством. В мае он развил свою мысль, говоря не просто о необходимости хороших отношений с Германией, но и об их использовании для налаживания нормальных контактов с Россией. 16 июня 1871 года австрийский уполномоченный генерал кавалерии барон Людвиг фон Габленц-Эскелес заверил Бисмарка, что Франц Иосиф жаждет достичь взаимопонимания.

Положительная реакция двух основных партнеров побудила Бисмарка выступить в июне 1871 года с официальным обращением к крупнейшим европейским державам с призывом объединиться в борьбе против революционной угрозы. От Англии был получен, как и ожидалось, сдержанно-отрицательный ответ. С Австро-Венгрией начались активные переговоры, вылившиеся в августе-сентябре 1871 года в серию дипломатических рандеву с участием крупнейших государственных деятелей обеих стран — в частности, в августе состоялась встреча Вильгельма и Франца Иосифа в Ишле, а затем переговоры Бисмарка и Бойста в Гаштейне. Несмотря на продолжение прогерманской линии, 8 ноября фон Бойст был заменен на посту министра иностранных дел Австро-Венгрии графом Дьюлой Андраши[615], сторонником ускоренного сближения с Германией — еще один сигнал с австрийской стороны о желательности прийти к соглашению. Стороны широкими шагами двигались к взаимопониманию. О содержании переговоров был через русского посланника Павла Убри проинформирован и Петербург, при этом Бисмарк особо подчеркнул, что сближение с Австро-Венгрией, помимо всего прочего, преследует цель обуздать французский реваншизм.

Ведя переговоры с обеими державами, канцлер стремился в то же время обеспечить Германии независимую позицию и не дать втянуть себя в противоречия, существовавшие между Петербургом и Веной. Для него не было секретом, что оба партнера с гораздо большим удовольствием пошли бы на заключение двустороннего соглашения с Германией, нежели предполагаемого трехстороннего. Одной из попыток достичь такого взаимопонимания за спиной третьего партнера стал запланированный Андраши еще в июне 1872 года визит Франца Иосифа в Берлин на осенние маневры германской армии. Но Бисмарк совсем не был заинтересован в подобном развитии событий, в результате чего на встречу пригласили и Александра II. В то же время, несмотря на все существовавшие противоречия и взаимные опасения, Австро-Венгрия и Россия стремились улучшить свои отношения — хотя бы для того, чтобы избежать чрезмерной зависимости от Германии.

Состоявшееся 6—11 сентября 1872 года свидание трех императоров в германской столице было призвано продемонстрировать всему миру силу монархической солидарности Петербургского, Венского и Берлинского дворов. Оно прошло в атмосфере блеска и пышности, а за кулисами состоялись достаточно важные переговоры Бисмарка со своими коллегами — Андраши и Горчаковым. На них было достигнуто взаимопонимание по вопросу о европейском статус-кво; «железный канцлер» не стремился закрепить за каждой из сторон далекоидущие обязательства — ему требовалась высокая степень «свободы рук» для дальнейших маневров. Игра Бисмарка была достаточно сложной. Он стремился одновременно не допустить ни серьезного ухудшения, ни слишком радикального улучшения отношений между Веной и Петербургом. Это была тактика, которой он придерживался и в дальнейшем: постоянно поддерживать конфликты между другими державами в тлеющем состоянии, чтобы не рисковать серьезной войной, но в то же время создавать у них зависимость от Германской империи. Опасения, что Россия и Австрия смогут договориться за спиной немцев, весьма тревожили «железного канцлера» в начале 1870-х годов.

Основы, заложенные тремя императорами в Берлине, обрели плоть в следующем году. Так, 6 мая 1873 года во время визита Вильгельма I, Бисмарка и Мольтке в Петербург была подписана германо-российская военная конвенция о взаимопомощи в случае нападения третьей державы.

Канцлер не переоценивал значение этого соглашения и не особо поддерживал его; на полях донесения посла в Петербурге принца Генриха VII Ройсса цу Кёстрица о готовности русских послать войска на помощь немцам он написал: «Свои надежнее»[616]. К тому же конвенция содержала примечательную оговорку о том, что она вступит в силу только в том случае, если к ней присоединится Австро-Венгрия, чего в реальности не произошло.

Теперь усилия Бисмарка были направлены на обеспечение австро-российского согласия. 6 июня 1873 года в Шёнбрунне Франц Иосиф и Александр II подписали достаточно абстрактное и расплывчатое соглашение об обеспечении европейского мира, предусматривавшее взаимные консультации монархов. 22 октября Вильгельм I присоединился к этому договору, который традиционно называют Союзом трех императоров. Этот союз стал первым серьезным шагом по обеспечению безопасности Германской империи. Он достаточно надежно гарантировал новую империю против любой попытки изолировать ее, демонстрировал солидарность трех великих монархий и укреплял изоляцию Франции. Свободная форма соглашения заключала в себе еще и то преимущество, что не связывала руки его участникам и не давала повода для споров о главенствующей роли одной из держав.

Вторым направлением деятельности Бисмарка на международной арене стало жесткое давление на Францию, «Железный канцлер» действительно верил в угрозу французского реванша, однако в то же время активно использовал этот жупел для решения внешне- и внутриполитических задач. «У нас не остается никаких сомнений в том, что любое правительство, к какой партии оно бы ни относилось, будет считать реванш своей главной задачей, — писал он в начале 1873 года. — Речь может идти лишь о том, какое время понадобится французам, дабы реорганизовать свою армию или свои союзы настолько, чтобы поверить, что пришло время возобновить борьбу. Как только этот момент настанет, любое французское правительство будет вынуждено объявить нам войну»[617]. Во внутренней политике образ непримиримого врага активно использовался для консолидации общества и шельмования оппозиции, которую обвиняли в пособничестве французам. Альянс внутренних и внешних «врагов империи» постоянно фигурировал на страницах верной правительству прессы. Так было, к примеру, во время дебатов вокруг упомянутого выше военного законопроекта.

Во внешней политике основная задача заключалась в том, чтобы не допустить усиления Франции и в первую очередь реставрации в ней монархии. Республика, считал Бисмарк, не сможет найти себе союзников в Европе и останется в изоляции, а изнутри ее будут пожирать межпартийные конфликты. «Наша потребность заключается в том, чтобы Франция оставила нас в покое, и мы должны не допустить того, чтобы французы, если они не захотят сохранить мир с нами, нашли себе союзников. Пока таковых нет, французы нам не опасны. […] Французской республике будет очень тяжело найти монархического союзника против нас», — писал Бисмарк послу в Париже в конце 1872 года[618]. «Республика и внутренние неурядицы — лучшая гарантия мира», — напутствовал «железный канцлер» чуть позднее его преемника[619].

Французская республика удивительно быстро восстанавливалась после поражения, выплачивая гигантскую контрибуцию с опережением сроков. Уже в 1873 году с ее территории пришлось вывести германские оккупационные войска. Это беспокоило «железного канцлера», который счел необходимым использовать в качестве самого грубого рычага давления угрозу новой войны. Еще летом 1871 года он писал германскому поверенному в делах в Париже графу Альфреду фон Вальдерзее[620]: «Французы не должны заблуждаться относительно того, что война во втором своем издании будет вестись безжалостнее, чем в первом»[621]. После избрания французским президентом в 1873 году известного монархиста маршала Патриса де Мак-Магона угрозы возобновились. В октябре германский посол по настоянию канцлера встретился с министром иностранных дел Франции герцогом Альбером де Брольи и заявил, что Германия сможет жить в мире лишь с такой Францией, которая признает современную политическую обстановку как данность, не подлежащую ревизии: «Ситуация напоминает в действительности больше перемирие, по отношению к которому Франция считает себя вправе разорвать его в первый удобный момент». Бисмарк сделал на полях донесения посла напротив этих слов пометку «Правильно»[622]. На руку «железному канцлеру» играли выступления ряда французских епископов с антигерманскими заявлениями и реваншистская кампания во французской прессе, давшие ему желанный повод для давления на французские власти. 30 октября Бисмарк через посла в Париже графа Гарри фон Арнима объявил, что немецкое правительство не будет медлить с войной до наступления выгодного для врага момента и что единогласное мнение делового мира — война лучше, чем постоянная ее угроза[623]. Помимо всего прочего, обострение германо-французских отношений в эти месяцы активно использовалось в рамках предвыборной кампании в Рейхстаг — наглядный пример тесной связи внутренней и внешней политики «железного канцлера».

Задача ослабления Франции — в первую очередь путем дипломатического давления и изоляции — серьезно осложнялась тем, что все крупные европейские державы выступали за ее возвращение в систему баланса сил. Поэтому цель, которую ставил перед собой «железный канцлер», оказалась недостижимой. Другое дело, что она далеко выходила за рамки обеспечения национальной безопасности Германии и в большей степени способствовала усилению позиций страны на континенте. Понимал ли это сам Бисмарк? Очевидно, канцлер полагал, что действует в допустимых рамках. Его ошибку в этом вопросе наглядно продемонстрировало крупное внешнеполитическое поражение, которое он потерпел в 1875 году в ходе так называемой «военной тревоги».

В начале I875 года в Петербург с особой миссией был направлен прусский дипломат Йозеф Мария фон Радовиц — младший[624]. Формально он всего лишь временно замещал заболевшего германского посла. «Миссия Радовица» остается одним из самых загадочных эпизодов внешней политики Второго рейха, поскольку о ней сохранилось не так много документальных свидетельств. Существует предположение, что Радовиц предложил Горчакову далекоидущее соглашение, которое обеспечивало бы России свободу рук на Балканах, а Германии — на западных рубежах. Сам Бисмарк незадолго до этого сделал примерно такое же предложение российскому послу в Лондоне графу Петру Шувалову[625], известному своей прогерманской ориентацией: Германия готова «следовать русской политике на Востоке, если получит от России поддержку на Западе»[626]. Другая интерпретация подразумевает более скромные задачи — зондаж российской позиции и попытку получить со стороны России гарантии новой западной границы Германской империи. Это представляется более вероятным. Как бы то ни было, российское руководство, опасаясь утратить свободу маневра, отвергло подобные инициативы.

Девятого апреля во влиятельной консервативной газете Die Post («Почта») появилась статья «Предвидится ли война?». Вывод, который делал автор, был весьма тревожным: вооруженный конфликт между Германией и Францией уже на горизонте. Хотя формально газета была независимой, никто не сомневался в том, что публикация инспирирована правительством. Поводом для публикации стали два никак не связанных между собой мероприятия французского правительства: рост закупок лошадей за границей и новый Военный закон от 13 марта 1875 года.

Одновременно из высших кругов Берлина начали поступать сигналы о том, что страна действительно всерьез рассматривает вопрос о начале превентивной войны. Особенно усердствовали в этом направлении военные, но и дипломаты тоже не отставали. 21 апреля вернувшийся из Петербурга Радовиц в беседе с французским послом доказывал правомочность превентивного удара по Франции. А глава прусского Генерального штаба Гельмут фон Мольтке заявил английскому послу лорду Расселу, что «желает войны не та держава, которая выступает, а та, которая своим образом действий заставляет других выступать», и, таким образом, немецкое нападение было бы вполне оправданным. 30 апреля, встретившись теперь уже с бельгийским послом бароном Жаном-Баптистом де Нотомбом, он вновь посетовал на скорость французских вооружений, которая «является неоспоримым свидетельством подготовки к войне. В таких обстоятельствах мы не можем ждать, пока Франция будет готова — наш долг заключается в том, чтобы опередить ее»[627].

Единственным, кто старался держаться в тени, был сам Бисмарк; это оставляло ему открытым путь для отступления в том случае, если события примут нежелательный оборот. До сегодняшнего дня среди историков нет единого мнения по поводу причин «военной тревоги» и намерений имперского канцлера. Как всегда, он не считал нужным посвящать в свои планы никого, даже ближайших соратников. Согласно одной точке зрения, Бисмарк всерьез планировал начать новую войну с Францией, наголову разгромить ее и лишить статуса великой державы. Другие исследователи, наоборот, полагают, что кризис спровоцировали влиятельные представители генералитета, а глава правительства имел к нему лишь косвенное отношение. Третья точка зрения исходит из того, что канцлер стремился провести нечто вроде «разведки боем», проверив, как другие державы Европы отнесутся к возможности новой войны с Францией и при удобном случае нанести последней серьезное дипломатическое поражение.

Наиболее убедительной, однако, выглядит версия, представленная в новейшем исследовании Джеймса Стоуна, посвященном «военной тревоге». По его мнению, ключевой целью Бисмарка было «политическими и военными средствами сдерживать антиреспубликанские силы во Франции»[628]. Давление на Париж весной 1875 года следует рассматривать в общем контексте германской дипломатии, стремившейся оказать влияние на внутреннюю политику соседних государств (в том числе Дании, Бельгии, Испании и Австро-Венгрии) с целью не допустить формирования «католической коалиции» вроде той, которую планировал Наполеон III в конце 1860-х годов. Что касается еще одного спорного вопроса — взаимодействия с Мольтке, — то здесь давние соперники, вполне вероятно, вели игру с заранее распределенными ролями. Впрочем, это не помешало Бисмарку впоследствии свалить всю вину за обострение кризиса на генерал-фельдмаршала, объявив его «мальчишкой в политике»[629].

К концу апреля, когда кризис достиг своего пика, стала вполне очевидной реакция на него других великих держав. Французская дипломатия тоже не дремала, запросив помощи у Петербурга и Лондона. Министр иностранных дел Франции Луи Деказ умело использовал ситуацию для того, чтобы привлечь внимание России и Британии к германскому давлению и одержать дипломатическую победу. Поскольку все немецкие заявления об «угрозе с запада» были явно надуманными, Франции удалось без труда склонить на свою сторону Россию и Англию, не желавших усиления Берлина. 9 мая британский посол в Германии официально заявил, что Лондон в высшей степени заинтересован в сохранении мира. С 10 по 13 мая император Александр II и князь Горчаков находились с визитом в германской столице, где еще раз подчеркнули свою позицию: мир должен быть сохранен. Бисмарку, таким образом, стали совершенно ясны пределы, до которых он мог рассчитывать на поддержку Петербурга.

По итогам встречи Горчаков разослал 13 мая циркулярную депешу, в которой сообщал, что царь покидает Берлин, полностью убежденный в том, что здесь все настроены на мирный лад. Депеша была явно рассчитана на то, чтобы представить российскую дипломатию в роли главного миротворца; во многом поэтому Горчакову приписывают слова, которых он на самом деле не говорил: «Теперь мир обеспечен». Однако, в любом случае, жест российского канцлера вызвал у Бисмарка вспышку ярости. Российского канцлера он характеризовал как «тщеславного, снедаемого честолюбием старика, который платит французским газетам за то, что они его хвалят»[630]. Давно существовавшая взаимная неприязнь перешла в стадию ненависти.

Бисмарка постигла весьма серьезная неудача, иногда «военную тревогу» называют самым тяжелым дипломатическим поражением во всей его карьере[631]. Реакция великих держав на германские действия оказалась сугубо негативной, подозрения в отношении агрессивных планов Берлина вспыхнули с новой силой. Линия на ослабление Франции велась Бисмарком с тех пор достаточно осторожно, на первое место вышли попытки договориться с западной соседкой, которые достигли своего апогея в начале 1880-х годов.

«Железный канцлер» сделал и еще один важный вывод. Позиция Вены во время «военной тревоги» выгодно отличалась от позиции Петербурга. 28 мая 1875 года Бисмарк писал австрийскому послу графу Алоизу Каройи: «51 покинул Берлин, радуясь, что Вена была единственной столицей, где лживая шумиха относительно нашей «агрессии» не вызвала ни отклика, ни даже эха»[632]. С этого момента канцлер начал в возрастающей степени ориентироваться на монархию Габсбургов как на главного партнера. «При созвучии общих интересов в области вероятного и даже желательного находится возникновение между Германией и Австро-Венгрией естественных, основанных на международном праве взаимных гарантий», — заявил Бисмарк австрийскому послу[633].

Это оказалось тем более важно, что Союз трех императоров вскоре дал серьезную трещину. «Военная тревога» быстро забылась, В том же 1875 году на Балканах начал разгораться серьезный кризис, вызвавший драматические изменения в европейской политике.

Глава 13

КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ

Вторая половина 1870-х годов стала, пожалуй, ключевым периодом в деятельности Бисмарка на посту имперского канцлера. Именно в это время ему пришлось столкнуться с рядом серьезных кризисов как во внутренней, так и во внешней политике. Все они были тесно связаны между собой и требовали для своего разрешения весьма масштабных усилий. «Железному канцлеру» пришлось произвести не просто корректировку проводимого им курса, а масштабный внешне- и внутриполитический поворот, причем принимавшиеся решения носили стратегический характер и оказали огромное влияние на дальнейшую судьбу Германской империи.

О политическом повороте конца 1870-х годов написано очень много; тем не менее исследователи и сегодня спорят о его сути и причинах. Пожалуй, правильным будет проследить его истоки начиная с 1873 года, когда в Европе разразился серьезный экономический кризис, охвативший одну за другой все развитые страны. Начальной его точкой стало обвальное падение курсов акций на Венской бирже, случившееся 9 мая 1873 года. В течение лета кризис, как лесной пожар, распространялся по Европе и к октябрю добрался до Германской империи. Это был типичный кризис перепроизводства, однако он принял ранее неведомые масштабы, чему способствовало то обстоятельство, что в предшествующие годы в стране буйствовала так называемая «грюндерская горячка». Деловая жизнь сначала в Северогерманском союзе, а затем и в новообразованной Германской империи переживала невиданный подъем. Основывались новые предприятия, банки, акционерные общества, котировки ценных бумаг стремительно шли вверх, в течение двух лет промышленное производство в стране выросло на треть. Кризис 1873 года, получивший название «Грюндерского краха», оборвал этот взлет и привел к не менее стремительному спаду деловой активности. Вслед за обвальным падением курсов акций началась, как это обычно бывает, эпидемия банкротства финансовых институтов. Реальный сектор экономики тоже оказался под ударом: для него было характерно не столько сокращение объемов производства, сколько резкое падение цен на промышленную продукцию. Надежды на то, что депрессия будет носить кратковременный характер, не оправдались. К 1879 году кризис достиг своей максимальной глубины.

К экономическим сложностям добавлялись политические скандалы, когда на поверхность всплыли масштабные финансовые спекуляции, в которых участвовали в том числе представители правящей элиты. Это само по себе серьезно осложняло Бисмарку проведение успешной внутренней политики, поскольку уровень напряженности в обществе стремительно нарастал. Вину за кризис многие поспешили возложить на либералов, по рецептам которых в начале 1870-х годов проводилась германская экономическая политика. Масла в огонь подливало то, что либеральные политики не считали нужным принимать антикризисные меры, заявляя, что «невидимая рука рынка» сама все исправит.

Вскоре после начала финансово-промышленного кризиса, в 1875 году, стали очевидными кризисные явления и в сельском хозяйстве. В первую очередь это касалось прусских помещиков, благосостояние которых зиждилось на продаже зерновых. В середине 1870-х годов в Европу начало в возрастающих объемах поступать дешевое зерно с Американского континента; оно стремительно завоевывало рынок, поскольку конкурировать с ним на равных было практически невозможно. Другим важным соперником стало опять-таки существенно более дешевое российское зерно. Цены стремительно пошли вниз, многие представители прусской политической и общественной элиты оказались на грани разорения.

В связи с этим в середине 1870-х годов в стране начала все громче звучать агитация в пользу введения протекционистских пошлин, которые защитили бы Германию от иностранной конкуренции. Словно грибы после дождя одна за другой вырастали влиятельные организации, выступавшие в защиту отечественного производителя. Первым в ноябре 1873 года начал работу Германский союз производителей железа и стали. В январе 1876 года за ним последовал Центральный союз германских промышленников. Месяц спустя для защиты интересов сельского хозяйства на свет появилось Объединение сторонников экономической и налоговой реформы. Все эти организации активно сотрудничали друг с другом и оказывали серьезное давление на общественное мнение, политические партии и, не в последнюю очередь, на правительство. При этом они оказывались естественными противниками либералов, которые выступали за сохранение принципа свободной торговли и против любого вмешательства государства в экономику.

Какую позицию по отношению к происходящему занимал имперский канцлер? Тема взаимодействия Бисмарка с деловыми кругами является одной из наименее исследованных в его биографии. Существует даже представление о том, что он ничего не понимал в экономике. Тем не менее можно констатировать, что такое взаимодействие существовало и было весьма активным. Оно носило двоякий характер: Бисмарк интересовался экономическими сюжетами и как глава правительства, и как весьма обеспеченный человек, располагавший значительным капиталом. Тот факт, что канцлер увлекался больше дипломатией, чем курсами акций, и в вопросах экономической политики предоставлял своим подчиненным несколько большую свободу, чем в остальных областях, еще не говорит о том, что он был полным профаном в данной сфере. Более того, Бисмарк поддерживал многоплановые контакты с деловыми кругами. Так, в 1872 году, когда переговоры владельца сталелитейного и оружейного концерна Friedrich Krupp AG Альфреда Круппа с военным министерством по поводу поставок нового полевого орудия зашли в тупик, промышленник обратился за поддержкой напрямую к Бисмарку. Последний, в свою очередь, не только поддержал Круппа, но и немедленно обратился напрямую к монарху. В конечном счете летом 1873 года промышленник получил желаемый крупный заказ.

Гереон Блейхрёдер по-прежнему оставался основным советником «железного канцлера» в экономической сфере. Банкир Бисмарка выступал против ряда мер либерального «экономического блока», в том числе их валютной политики, что, очевидно, оказывало определенное воздействие на отношение главы правительства к либералам.

Контакты с Центральным союзом германских промышленников поддерживались на начальном этапе также через Блейхрёдера. Однако и основатель этой организации, известный предприниматель и политик Вильгельм фон Кардорф постоянно общался с Бисмарком, донося до него точку зрения представителей тяжелой промышленности. «Железный канцлер» не только неплохо разбирался в экономике сам, но и прислушивался к пожеланиям и рекомендациям делового мира.

Вопрос о том, насколько личные имущественные интересы Бисмарка определяли проводимый им политический курс, стоял достаточно остро еще во времена его правления. Канцлер всегда очень болезненно реагировал на обвинения в использовании служебного положения для личного обогащения, что лишь усиливало подозрения. Однако на самом деле большинство из них были лишены оснований. Известно не так много случаев, которые дали бы повод заподозрить Бисмарка в использовании имевшейся у него информации политического характера для получения доходов. Одним из таких эпизодов стали операции с акциями частных железных дорог в середине 1870-х годов, когда на повестке дня стоял вопрос об их выкупе государством. В течение нескольких лет «железный канцлер» покупал и продавал эти акции, вкладывая в них иногда до половины своего ликвидного капитала. Успех этой стратегии был тесно связан с государственной политикой. Однако в общем и целом Бисмарк ставил интересы страны безусловно выше личного обогащения. И дело здесь не только в моральных установках «железного канцлера», но и в его консерватизме: рискованным операциям и игре на бирже он предпочитал вложения в свои поместья.

К началу 1870-х годов «железный канцлер», как уже говорилось выше, обладал значительным комплексом земельных владений. При этом Варцин и Фридрихсру получили правовой статус фидеикомисса — неотчуждаемого и неделимого имущества, которое должно было оставаться во владении семьи. Экономическое положение поместий было не слишком стабильным, к примеру, Варцин в течение ряда лет приносил одни убытки. «Мои дела шли хорошо, пока я не получил первую дотацию; с тех пор все уходит в Варцин», — писал Бисмарк брату в 1871 году[634]. В 1877 году канцлер жаловался Морицу Бушу, что его имения не приносят практически никакого дохода — цены на хлеб и лес слишком низкие[635]. Сказывалась общая экономическая ситуация, в том числе начавшийся кризис. Кроме того, почва в Варцине (как и во всей Померании) была невысокого качества, урожайность здесь всегда оставляла желать лучшего.

Основным источником доходов в обоих свежеприобретенных поместьях была торговля лесом. Но ею одной дело не ограничивалось. Бисмарк активно создавал на своей земле предприятия перерабатывающей промышленности. В начале 1880-х годов в Варцине действовали два перегонных завода, дававших в общей сложности около 180 тысяч литров алкоголя в год, а также пилорама и три бумажные фабрики, которые «железный канцлер» сдавал в аренду. Все эти предприятия имели подчиненное значение и были предназначены в первую очередь для переработки того сырья, которое производило само поместье. Крупнейшими арендаторами являлись братья Беренд, которые, несмотря на нестабильную финансовую ситуацию, приносили Бисмарку хороший доход. В конце 1870-х годов «железному канцлеру» тем не менее пришлось спасать их от банкротства. В 1878 году рядом прошла железная дорога, что также позитивно сказалось на экономическом развитии Варцина.

Фридрихсру благодаря удачному расположению через некоторое время стало самым прибыльным из поместий «железного канцлера». Как и в Варцине, здесь достаточно быстро сложилась целая «экосистема» из арендаторов, деятельность которых повышала доходы хозяина имения. К примеру, Бисмарк сдал в аренду часть территории поместья под постройку фабрики по производству взрывчатых веществ, при условии, что определенное сырье будет закупаться только у него. В качестве крупного поставщика леса «железный канцлер» имел дело с целым рядом рурских магнатов.

Бисмарк уделял хозяйственным вопросам достаточно много внимания. Он лично инспектировал как посадки, так и вырубки деревьев, вникал в колебания цен на аграрную продукцию, вплоть до самой смерти принимал решения даже по мелким вопросам. Тем не менее он, естественно, нуждался в помощниках. Большую роль играл Эрнст Вестфаль — главный лесничий в Варцине, занимавший этот пост на протяжении десятилетий. Фактически он исполнял обязанности управляющего имением, находясь в постоянном контакте с Бисмарком. Вестфаль регулярно отправлял канцлеру отчеты о состоянии дел в поместье и получал распоряжения даже в разгар Франко-германской войны. Главным лесничим и управляющим во Фридрихсру был Петер Ланге, также ставший важным помощником Бисмарка. В общении с крестьянами и поденщиками «железный канцлер» охотно позиционировал себя в качестве «патриархального хозяина-покровителя», помогал нуждающимся, однако не терпел какого-либо регулирования их отношений; никакой «социальной политики» в своих имениях он не проводил.

Насколько успешен он был в роли хозяина? На этот счет существуют разные мнения. Один из современников вспоминал: «Хотя он сам по себе был экономен, возникали крупные растраты, поскольку его со всех сторон обкрадывали и обманывали. Все было непрактичным и тяжеловесным, не приспособленным к тем высоким требованиям, которые приносили с собой его положение и его гостеприимство. Бисмарк не был сторонником нововведений; все должно было оставаться по возможности таким, каким оно было всегда. К техническому прогрессу, даже к внедрению водопровода и электрического освещения, он относился с подозрением»[636]. Тем не менее к началу 1880-х годов поместья начали приносить более или менее стабильный доход, резко увеличивший общий уровень финансовых поступлений «железного канцлера». Когда в конце десятилетия Бисмарк попросил Блейхрёде-ра посчитать доход от имений, банкир сообщил следующие цифры: Варцин — 125 тысяч марок в год, Фридрих-сру — 130 тысяч, Шёнхаузен — 10 тысяч[637].

С определенным подозрением «железный канцлер» относился к биржевым спекуляциям. Хотя он — при помощи и посредничестве Блейхрёдера — покупал и продавал ценные бумаги, большинство этих операций носили достаточно консервативный характер и были нацелены на получение пусть небольшой, но надежной прибыли. Предпочтение при этом отдавалось государственным бумагам, как немецким, так и иностранным. Он совершенно не принимал участия в «грюндерской горячке» начала 1870-х годов. Сегодня мы бы сказали, что «железный канцлер» придерживался консервативной инвестиционной стратегии. Размер его портфеля ценных бумаг сильно колебался, глава правительства постоянно покупал и продавал акции и облигации. Нередко он брал со своего текущего счета больше денег, чем там имелось. Однако Блейхредер беспрекословно предоставлял ему эти временные займы, не требуя никаких процентов. Он уже давно понял, что имеет дело с самым выгодным из своих клиентов. В 1872 году Бисмарк добился для него дворянского титула.

По расчетам Фрица Штерна, ежегодно игра на фондовом рынке приносила Бисмарку в среднем около 4 процентов дохода[638]. Принадлежавший ему портфель ценных бумаг оценивался в 1871 году в 377 тысяч марок, в 1880 году — в 560 тысяч. К моменту отставки он достиг 1,2 миллиона — при том, что Бисмарк щедро переводил деньги на счета Иоганны и детей. Чтобы понять, насколько велик был размер этого капитала, нужно вспомнить, что средний доход на душу населения в тогдашней Германии составлял менее 400 марок в год. Состав портфеля определялся в том числе и политическими соображениями. Еще в 1871 году он примерно на 2/3 состоял из российских облигаций; однако уже через несколько лет Бисмарк счел необходимым избавиться практически от всех иностранных ценных бумаг. Он опасался, что знание о его вложениях может просочиться и подтолкнуть других к выводам о его будущей политике. Российских облигаций он избегал еще и в силу глубокого недоверия к будущему империи Романовых[639]. С середины 1870-х годов его портфель состоял в основном из немецких ценных бумаг, к которым иногда добавлялись экзотические вроде египетских или мексиканских, обладание которыми явно было лишено всякого политического смысла.

Тем не менее основные вложения Бисмарк всегда делал в покупку и развитие поместий. Такое поведение противоречило всякой экономической логике; с точки зрения доходности это был едва ли не худший способ использовать капитал. Блейхрёдер неоднократно обращал внимание своего могущественного клиента на данное обстоятельство, но каждый раз вынужден был отступать.

«Железный канцлер» прекрасно понимал экономические реалии, но ему нравилось быть крупным землевладельцем ~ гораздо больше, чем просто умножать свои капиталы. А разве он в конечном счете не мог позволить себе хотя бы здесь следовать своей прихоти, а не холодной рациональной логике? Поведение Бисмарка в этом вопросе определялось его мировоззрением и системой ценностей, в рамках которой статус крупного землевладельца обладал огромной значимостью.

Общий размер доходов канцлера, исчислявшийся к началу 1880-х годов несколькими сотнями тысяч марок в год, был весьма значителен, однако расколы нередко оказывались больше. Жалованье приносило ему около 50 тысяч марок, что было существенно меньше, чем прибыль от принадлежавшего Бисмарку имущества. На протяжении долгих лет «железный канцлер» вел непрерывную войну с налоговыми органами, стремясь приуменьшать свои доходы и сократить размер уплачиваемого подоходного налога. В этом он следовал давно сложившейся традиции прусских землевладельцев. Бисмарк отрицал наличие доходов от операций на фондовом рынке и значительно занижал выручку от своих владений. Известна история о той, как он изменил административные границы, чтобы его поместье оказалось в другом округе, руководство которого более лояльно относилось к стремлению Бисмарка уменьшить объем выплачиваемых государству денег. Канцлер даже грозился покинуть ряды церковной общины, если его церковный налог не будет существенно снижен.

Подводя итог, нужно сказать, что вопросы личного имущества имели в жизни Бисмарка большое, однако отнюдь не приоритетное значение. Введение покровительственных пошлин объяснялось не личными, а в первую очередь политическими интересами, как и прочие шаги правительства в экономической сфере. Пошлины, безусловно, были выгодны «железному канцлеру» как предпринимателю, но изначально к идее их введения он отнесся довольно прохладно. В декабре 1875 года, приняв делегацию представителей металлургической промышленности, Бисмарк не проявил большого интереса к их проблемам и не выразил желание корректировать существующий курс.

Однако уже вскоре его позиция изменилась. Помимо растущего давления со стороны германских деловых кругов, это имело еще одну важную причину. Мечтой Бисмарка было сделать имперскую казну независимой от так называемых «матрикулярных взносов» со стороны отдельных государств, входивших во Второй рейх. Поскольку у общегерманекого бюджета было сравнительно немного источников дохода, он в середине 1870-х годов имел стабильный дефицит, покрывавшийся за счет поступлений от «субъектов федерации». Резкий рост доходов от таможенных пошлин, а также введение косвенных налогов позволяли изменить эту ситуацию и тем самым усилить позиции центральной власти, то есть самого Бисмарка. Разработка налоговой реформы началась в 1876 году.

Канцлер отдавал себе отчет в том, что поворот в экономической сфере будет резко негативно воспринят его союзниками-либералами. Однако к этому моменту Либеральная эра уже начала клониться к своему закату. События вокруг Имперского военного закона 1874 года, несмотря на одержанную Бисмарком убедительную победу, отчетливо продемонстрировали те пределы, дальше которых не были готовы уступать даже национал-либералы. Среди последних в середине 1870-х годов все громче раздавались голоса о том, что пора не только идти навстречу «железному канцлеру», но и требовать от него ответных шагов. Делать таковые Бисмарк совершенно не собирался.

Для «железного канцлера» сотрудничество с либералами всегда являлось «браком по расчету». Он не симпатизировал их устремлениям и не разделял их идеалы. Гораздо ближе в этом отношении ему были старые друзья — консерваторы. Однако к середине 1870-х годов он оказался в парадоксальной ситуации. Растущая изоляция грозила ему зависимостью от поддержки либералов — зависимостью, которой он стремился избежать. Согласно воспоминаниям одного из современников, в 1874 году он жаловался, что «вынужден был в последнее время сильно сблизиться с либеральными партиями, хотя это противно его натуре и он не испытывает никаких симпатий к либерализму и либералам. В этом виновата единственно и исключительно прусская консервативная партия. Он принадлежал к ней всю свою прошлую жизнь, а она бесстыдно покинула его»[640]. В этой же беседе он сетовал, что наиболее радикальные меры Культуркампфа оказались навязаны ему либеральными министрами.

Имелось и еще одно важное соображение. Вильгельм I, надежная опора «железного канцлера», неуклонно приближался к своему 80-летию. Уже многие годы за кулисами берлинской политической сцены делались прогнозы на случай внезапной кончины монарха. Всех их объединяло одно: они были неутешительны для Бисмарка. Наследником престола являлся кронпринц Фридрих Вильгельм, находившийся под влиянием жены — старшей дочери королевы Виктории — и матери — королевы Аугусты — и считавшийся надеждой либералов. Можно было с уверенностью предположить, что с его вступлением на трон эпоха Бисмарка закончится, а время либеральных преобразований, наоборот, начнется, И то и другое было совершенно не в интересах «железного канцлера». Единственным выходом для него оставалось нанесение по либералам упреждающего удара с целью существенно уменьшить их влияние. Таким образом, экономический поворот естественным образом совмещался с внутриполитическим.

В начале мая 1875 года, сразу же после «военной тревоги», Бисмарк подал очередное прошение об отставке. Он описывал плачевное состояние здоровья, не позволявшее ему исполнять свои обязанности в необходимом объеме. «Недавний опыт не оставляет сомнений в том, что я не в состоянии выполнять свои обязанности с необходимой эффективностью. […] Врачи неоднократно заявляли мне, что мои физические силы больше не соответствуют моему прежнему образу жизни, и под тяжестью последнего я вскоре рухну. Я полон желания посвятить себя служению Вашему Величеству и Отчизне, но с глубоким сожалением чувствую, что не в силах сделать это»[641].

По мнению многих исследователей, это прошение об отставке было едва ли не единственным, написанным совершенно искренне. В середине 1870-х годов он постоянно жаловался на отвратительное состояние здоровья — расстройство пищеварения, боли в лицевых мышцах, хроническая усталость, боли в суставах, невозможность долго стоять или ходить[642]… История с публикацией в «Крестовой газете» и поражение в «военной тревоге», безусловно, оказали сильное негативное психологическое воздействие на Бисмарка. Это, в свою очередь, сказывалось на рабочих процессах. «Вероятно, из-за плохого самочувствия или отсутствия в столице Бисмарк утрачивает связность действия, — писал Люциус в феврале 1875 года. — Он слишком редко видит коллег, оставляет их без указаний и жестко вмешивается только тогда, когда они уже двинулись в определенном направлении»[643].

Однако король, как и всегда, отказался принять отставку. Он заявил, что ни за что не расстанется со своим верным паладином и готов предоставить ему любой отпуск для поправки здоровья[644]. Значит, необходимо было двигаться дальше. Не позднее 1876 года Бисмарк начал готовить почву для консервативного поворота во внутренней политике. Проблема заключалась в том, что ему необходимо иметь парламентское большинство, на которое он мог бы опереться. Помимо либералов, в Рейхстаге существовали две достаточно крупные группировки, с которыми стоило считаться. Это были консерваторы и Партия Центра.

Отношения и с теми, и с другими в середине 1870-х годов складывались весьма напряженно. Примирение с консерваторами, впрочем, выглядело более реальным. Аксиомой для них была верность монарху, а монарх поддерживал своего канцлера. Кроме того, фундаментальных политических расхождений между лидерами консерваторов и Бисмарком не существовало; все разногласия касались Культуркампфа и сотрудничества правительства с либералами. Прекращение как одного, так и второго автоматически устраняло препятствия на пути сближения. К тому же жесткая конфронтация с правительством не устраивала многих представителей консервативного лагеря, которые в начале 1876 года стали выступать за прекращение конфликта.

Именно благодаря им 7 июля 1876 года на свет появилась Германская консервативная партия. Она объединила различные группировки немецких правых, существовавшие как в Пруссии, так и за ее пределами. Тем самым осуществилась давняя мечта Бисмарка о сильной консервативной партии. В ее программе говорилось о сохранении прав и прерогатив монарха, усилении значения религии, необходимости бороться с социализмом и защищать интересы сельского хозяйства. Текст программы был подробно согласован с Бисмарком. В первые месяцы своего существования Германская консервативная партия еще в определенной степени дистанцировалась от «железного канцлера», однако с 1877 года поддерживала его практически во всех начинаниях.

Гораздо сложнее оказалось с Партией Центра. Надежды Бисмарка на то, что ему удастся добиться быстрого примирения с политическим католицизмом, не оправдались. Первым шагом канцлера стало фактическое прекращение в 1876 году Культуркампфа; стоит подчеркнуть, что это было следствием заката Либеральной эры, а не его причиной, как часто утверждается. Однако остановка наступления была воспринята Партией Центра как признание Бисмарком своего поражения и не добавила Виндтхорсту и его товарищам ни грамма уступчивости. Более или менее серьезное сотрудничество стало возможным только по прошествии определенного времени и после того, как в Ватикане сменился понтифик. До самого конца правления Бисмарка Партия Центра оставалась в оппозиции, хотя и не такой принципиальной и непримиримой, как в начале 1870-х годов.

В ситуации с политическим католицизмом достаточно четко проявился один из существенных недостатков Бисмарка — недооценка противников. Он часто рассматривал силы, с которыми ему приходилось иметь дело, как простые фигуры на шахматной доске, которые он мог передвигать по своему усмотрению. Если фигуры начинали проявлять самостоятельность, это порой серьезно нарушало его планы. Будучи человеком, подходившим к политике с сугубо рациональной точки зрения (что не мешало ему быть эмоциональной личностью), «железный канцлер» часто подсознательно ожидал столь же рационального подхода от других, и это тоже становилось источником ошибок.

Первой ласточкой, возвестившей общественности о закате Либеральной эры, стала отставка руководителя Ведомства имперского канцлера Рудольфа Дельбрюка в апреле 1876 года. Поводом стал тот факт, что Бисмарк разрабатывал планы выкупа в государственную собственность немецких железных дорог, не посвятив в них своего ближайшего помощника. Для канцлера выкуп был способом получить дополнительный источник доходов для имперского бюджета, для Дельбрюка, верного своим либеральным убеждениям, — неприемлемым вмешательством государства в экономику. Подоплека конфликта находилась, разумеется, гораздо глубже. Умный и проницательный Дельбрюк одним из первых почувствовал, что его шеф плавно переходит на консервативные рельсы. Симптоматично, что Бисмарк не стал удерживать человека, который долгие годы считался его правой рукой, хотя по привычке жаловался на то, что его покинул в беде верный соратник[645].

В начале 1877 года состоялись очередные выборы в Рейхстаг. Национал-либералам удалось сохранить позиции сильнейшей фракции парламента, хотя они и понесли существенные потери. Партия Центра осталась при своих, зато серьезно усилились консерваторы; основание новой партийной организации пошло им на пользу. Однако в целом расстановка сил радикально не изменилась, что в новых условиях совершенно не устраивало Бисмарка, который не мог теперь опереться на надежное большинство.

Вскоре главу правительства ждала еще одна досадная неудача. В марте 1877 года он попытался убрать со своего поста главу прусского Адмиралтейства Альбрехта фон Штоша, считавшегося наиболее вероятным преемником Бисмарка в случае вступления на престол кронпринца. Канцлер давно ненавидел Штоша, называя его в узком кругу интриганом и шпионом императрицы. Использовав удобный повод, во время выступления перед депутатами Рейхстага Бисмарк во всеуслышание заявил, что Штош гонится за популярностью и готов ради нее пожертвовать интересами государства, серьезно осложняя своим коллегам работу по защите этих интересов[646]. Одновременно канцлер начал активно жаловаться на своего соперника монарху. Однако глава Адмиралтейства имел могущественных покровителей при дворе и пользовался доверием императора, поэтому атака со стороны Бисмарка не привела к успеху.

В апреле 1877 года «железный канцлер», состояние здоровья которого стало совсем плачевным, уехал в Варцин. Там он оставался неожиданно долго — вплоть до начала следующего года. Это вовсе не означало, что глава правительства устранился от борьбы. Он пытался оказать влияние на общественное мнение с помощью прессы, принимал посетителей, разрабатывал стратегию будущей схватки. Первым его шагом стала попытка крепче привязать к себе национал-либералов, предложив им пойти на довольно масштабную сделку. В июле Бисмарк пригласил главу Национал-либеральной партии Рудольфа фон Беннигсена в Варцин, где между ними состоялись переговоры, касавшиеся внутреннего развития империи.

Главным козырем, который решил разыграть Бисмарк, было предложение Беннигсену занять пост министра в прусском кабинете. Формально это означало бы дальнейшее усиление позиций и влияния национал-либералов в государственной системе не только Пруссии, но и всей империи. Однако Беннигсен, будучи опытным политиком, быстро распознал истинный замысел «железного канцлера». Он заключался в том, чтобы привязать к себе партию, обеспечить ее поддержку по многим вопросам, не идя при этом ни на какие принципиальные уступки. Если бы этот план удался, национал-либералы, скорее всего, не смогли бы сохранить внутреннее единство, поскольку левое крыло ни при каких обстоятельствах не одобрило бы такой «неравный брак». Поэтому Беннигсен поставил в качестве условия своего согласия включение в состав прусского Кабинета министров двух представителей левого крыла партии. Учитывая, что прусские министры обладали определенной самостоятельностью в своих действиях, Бисмарк не мог пойти на такую уступку, да и Вильгельм I явно не одобрил бы подобный шаг. Хотя переговоры с Беннигсеном тянулись до февраля 1878 года, «железному канцлеру» уже осенью стало ясно, что его маневр не удался. В дальнейшем это позволило ему адресовать национал-либералам упреки в том, что они отказались от углубления сотрудничества и устрашились правительственной ответственности. Бисмарк решил сделать ставку на раскол партии, не отличавшейся внутренней сплоченностью. Под ударом оказалось ее левое крыло, лидер Которого, Эдуард Ласкер, принадлежал к числу основных — и наиболее ненавистных противников канцлера в Рейхстаге.

Тем временем произошло событие, позволявшее добиться прогресса в отношениях с Центром. 7 февраля 1878 года скончался Пий IX, его преемником две недели спустя выбрали кардинала Винченцо Печчи, вошедшего в историю под именем Льва XIII. Он был в гораздо большей степени, чем предшественник, склонен к компромиссу. Это открывало перед Бисмарком возможности примирения с Ватиканом, а через него — с Партией Центра. Пространство для маневра существенно расширялось.

В том же феврале 1878 года в Рейхстаг был внесен ряд законопроектов, увеличивавших ставку косвенных налогов. В ходе дебатов Бисмарк прямо заявил, что его идеал — «не империя, которая вынуждена просить о матрикулярных взносах под дверьми отдельных государств, а империя, которая сама могла бы выплачивать деньги отдельным составляющим ее государствам, поскольку держит в руках главный источник здоровых финансов, косвенные налоги»[647]. В данном вопросе поддержка национал-либералов, также выступавших за усиление общеимперских институтов, была обеспечена; однако отказываться от своих экономических принципов они не собирались. Также на рассмотрение парламента был внесен законопроект об исполнении обязанностей имперского канцлера в период его отсутствия; поводом являлось многомесячное пребывание Бисмарка вдали от Берлина. Национал-либералы настаивали на широких полномочиях заместителя и создании полноценных имперских министерств; однако канцлер всегда категорически выступал против любого ограничения своих полномочий.

Одновременно существенно активизировались представители бизнеса, лоббировавшие введение покровительственных пошлин. Во второй половине февраля Центральный союз германских промышленников разработал таможенный законопроект. В рамках мероприятий по его продвижению фон Кардорф 31 марта пришел на аудиенцию к имперскому канцлеру. Они обсуждали вопрос пошлин с точки зрения как политики, так и экономики, в том числе финансовых интересов обоих собеседников. Бисмарку было совершенно очевидно, что в нынешнем составе Рейхстага принятие таможенного законопроекта практически неосуществимо. Распустить палату и назначить новые выборы? Однако для этого требовался хороший повод, да и поддержка со стороны избирателей являлась отнюдь не гарантированной.

И в этот момент, словно по заказу, произошли события, которые привели к желанным переменам. 11 мая 1878 года 20-летний подмастерье Макс Хёдель, незадолго до этого исключенный из Социал-демократической рабочей партии, дважды выстрелил в императора Вильгельма 1, проезжавшего в открытом экипаже по Унтер-ден-Линден. Для Бисмарка это покушение стало подарком судьбы. Оно обеспечило его популярным лозунгом о «красной угрозе», получившей свое зримое воплощение. Узнав о нем, глава правительства якобы заявил: «Теперь они у нас в руках!» На вопрос о том, имеются ли в виду социал-демократы, Бисмарк ответил: «Нет, либералы»[648]. Даже если этот диалог в реальности не состоялся, он весьма точно отражал суть тактики «железного канцлера». Сплочение общества против новых «врагов империи» должно было стать рычагом Давления на колебавшихся национал-либералов и изменить расстановку сил в Рейхстаге.

Уже спустя несколько дней после покушения на рассмотрение Рейхстага был внесен проект Закона против общественно опасных устремлений социал-демократии (в отечественной традиции известного как Исключительный закон против социалистов, в немецкой — Закон о социалистах). Разработанный в течение считаных дней, он носил весьма расплывчатый характер и предоставлял исполнительной власти широкие полномочия в борьбе с «врагами империи». С такой постановкой вопроса не могли согласиться даже правые либералы, которые справедливо видели в нем угрозу существующей системе прав и свобод гражданина. 24 мая Рейхстаг отклонил законопроект.

Казалось, Бисмарк потерпел поражение. Однако ситуация изменилась буквально неделю спустя, когда на императора было совершено второе покушение. 2 июня некий доктор философии Карл Нобилинг дважды выстрелил в Вильгельма дробью и серьезно ранил его. О Нобилинге было известно мало, однако полицейским удалось добыть несколько фактов, свидетельствовавших о его симпатиях к социалистическим идеям. Это дало возможность вновь обвинить в покушении социал-демократов.

Бисмарк получил известие о втором покушении, находясь в своем имении Фридрихсру. По воспоминаниям присутствовавшего при этом Тидемана, его первыми словами было: «Теперь мы распустим Рейхстаг!» Здоровьем императора его верный паладин поинтересовался только во вторую очередь[649].

Оба покушения были словно ниспосланы Бисмарку свыше и при известном воображении могут вызвать у исследователя устойчивые ассоциации с поджогом Рейхстага в 1933 году. Тем более что при ближайшем рассмотрении всплывают любопытные подробности. Так, после первого покушения сам император говорил, что по его ощущениям Хёдель вообще не пытался попасть в него и целился мимо[650]. Что касается Нобилинга, то он стрелял дробью — не слишком подходящий боеприпас для убийства человека. Мотивы обоих так и остались неясны; они производили впечатление не вполне психически нормальных людей, а Нобилинг сразу после покушения попытался покончить с собой. Но, судя по всему, в данном случае речь действительно шла лишь о стечении обстоятельств, какие нередко бывают в истории.

Рейхстаг был распущен. Последовавшая предвыборная борьба прошла под знаком «красной угрозы» и сопровождалась массированной пропагандой со стороны официозной прессы. Активно эксплуатировалась реально существовавшая популярность старого императора в германском обществе. Одновременно аграрно-промышленное лобби осуществляло весьма щедрое финансирование избирательных кампаний кандидатов, выступавших за введение покровительственных пошлин. Лозунги защиты отечественного производителя и рабочих мест играли в предвыборной борьбе важную роль. Острие правительственной агитации было направлено не столько против социал-демократов, сколько против либералов, которых обвиняли едва ли не в пособничестве цареубийцам. Прогрессисты не оставались в долгу. Рудольф Вирхов заявил, что в стране «чистейший деспотизм, во главе государства стоит человек, несущий ответственность только перед самим собой. Если так будет продолжаться, все кончится тем, что у нас будет править династия Бисмарков»[651].

Выборы прошли 30 июля 1878 года. Обе консервативные партии смогли увеличить численность своих фракций в полтора раза и получить почти треть общего числа мандатов. Потери понесли главным образом либералы — как правые, так и левые. С точки зрения канцлера, ситуация значительно улучшилась, однако послушного большинства в его распоряжении по-прежнему не было. Несколько облегчало ситуацию то, что значительная часть Партии Центра выступала за покровительственные пошлины; хотя бы в данном вопросе Бисмарк мог рассчитывать на поддержку недавних врагов.

К этому моменту окончательно выяснилось, что былые надежды канцлера на благодатную роль всеобщего избирательного права себя не оправдали. Никакого консервативного большинства, поддержанного массой богобоязненного и верного королю простого народа, в парламенте не образовалось. Кампании по сплочению общества вокруг правительства имели ограниченный успех. Уже в 1870-е годы Бисмарк все чаще выражал свое разочарование существующим парламентом, а в официозной прессе одним из распространенных штампов стало противопоставление правительства, пекущегося о стране и народе, партийным политикам, думающим только о своих частных интересах.

Тем не менее сделанного было уже не воротить назад. Бисмарку приходилось осуществлять сложное балансирование между различными партиями и группами интересов, опираясь на ситуативные, тактические коалиции. Чтобы добиться своего, канцлер не стеснялся грозить новым роспуском Рейхстага и даже государственным переворотом, если налоговая реформа и Закон о социалистах не будут приняты. Однако до переворота дело не дошло. В вопросе законодательства, направленного против социал-демократов, Бисмарк мог с определенной натяжкой рассчитывать на голоса правых либералов, но готовых поддержать его таможенную политику в этой среде было откровенно немного. В свою очередь, Партия Центра не имела ничего против покровительственных пошлин, однако репрессивное законодательство оказалось явно не по нраву католикам, только что страдавшим от похожих гонений. От Бисмарка требовалось значительное искусство, чтобы добиться своего и в первом, и во втором вопросе.

Проект Закона против общественно опасных устремлений социал-демократии 9 сентября 1878 года был вновь внесен на рассмотрение Рейхстага. Он запрещал объединения, собрания и печатные органы социалистической направленности. Социал-демократических функционеров разрешалось высылать за пределы региона, где они находились, а местные власти получали право вводить так называемое «малое осадное положение», предусматривавшее существенное ограничение прав и свобод граждан. Лидер национал-либералов Беннигсен в своей речи заявил, что «требования порядка должны получить приоритет перед требованиями свободы», и призвал к продолжению сотрудничества с правительством на умеренно-консервативной основе[652]. 17 сентября с обоснованием законопроекта выступил сам канцлер. Его речь была выдержана в патетических тонах. «Господа, если мы будем вынуждены жить в условиях тирании сообщества бандитов, то такая жизнь теряет свою ценность, и я надеюсь, что Рейхстаг встанет на сторону правительств и императора! Возможно, некоторые из нас еще станут жертвами убийц из-за угла, но каждый, с кем такое может случиться, должен думать о том, что он останется лежать на поле сражения, с честью погибнув во имя Отечества!»[653] 19 октября законопроект был принят 221 голосом против 149. Помимо консерваторов, его поддержали все национал-либералы и даже часть прогрессистов. Фракция Центра, как и ожидалось, проголосовала против.

Несмотря на то что по предложению либералов срок действия закона был ограничен двумя с половиной годами, его исправно продлевали до самой отставки Бисмарка. Закон фактически вытеснял социал-демократов в подполье, оставляя им единственный полностью легальный вид деятельности — выдвижение кандидатов на выборах в парламент и участие в предвыборной кампании. Однако он не только не сломил, но даже укрепил волю германских левых к борьбе с ненавистным им государством. Это, впрочем, было скорее на руку канцлеру: враг, оказывавший сопротивление, позволял создать в массовом сознании куда более угрожающий образ, чем сломленный и капитулировавший.

Здесь мы, однако, подходим к еще одному весьма любопытному вопросу. В какой степени борьба с социал-демократами являлась искренним отражением взглядов Бисмарка на проблему, а в какой — лишь политическим маневром для достижения совершенно других целей? Разумеется, «железный канцлер» не испытывал к социал-демократам иных чувств, кроме враждебности. Это были люди, считавшие необходимым разрушить до основания ту общественно-политическую систему, продуктом и защитником которой он являлся. К тому же социал-демократы, вербовавшие себе сторонников среди простого народа, становились для Бисмарка не просто врагами, а жесточайшими конкурентами, соперниками в борьбе за социальную базу. Поэтому стремление канцлера нанести левым поражение, ограничить их влияние было совершенно самостоятельным и важным мотивом его деятельности. Уже в 1874–1875 годах он предпринял первые попытки законодательно утвердить направленные против них меры, однако тогда они разбились о сопротивление либералов. В то же время Бисмарк неоднократно заявлял в узком кругу, что не считает «красных» серьезной угрозой, поскольку их программа слишком утопична и большинство немцев не пойдут за ними. Его сын Герберт говорил: отец убежден, что «для нынешнего правительства они никогда не смогут стать опасными»[654]. Закон о социалистах и нагнетание истерии вокруг «красного террора» были вызваны к жизни во многом необходимостью осуществить консервативный поворот во внутренней политике, сформировать прочную парламентскую опору в условиях отказа от либерального курса. Этот мотив Бисмарка нельзя сбрасывать со счетов, особенно при подведении итогов его борьбы с социал-демократами.

Таможенная реформа происходила практически одновременно с борьбой вокруг Закона о социалистах, в какой-то степени даже под ее прикрытием. 17 октября 1878 года в Рейхстаге было образовано выступавшее за введение покровительственных пошлин Вольное экономическое объединение — 204 депутата. Это было абсолютное большинство членов парламента. В него входили консерваторы, небольшая часть национал-либералов и католическая фракция практически в полном составе. Последнее создавало Бисмарку определенные проблемы: Партия Центра являлась последовательной сторонницей сохранения полномочий отдельных государств — членов империи и поэтому выступала против финансовой независимости «центра», за которую ратовал канцлер.

В начале 1879 года давление промышленного и аграрного лобби на правительство и парламент усилилось. Весной в стенах Рейхстага продолжилась дискуссия по налоговой и таможенной реформам. Внесенный на рассмотрение депутатов законопроект предусматривал введение заградительных пошлин по 43 позициям. 2 мая Бисмарк выступил с речью, в которой высказался за уменьшение прямых и увеличение косвенных налогов, а также «защиту национального труда»[655]. На следующий день лидер Партии Центра Виндтхорст впервые появился на «парламентском вечере» в доме канцлера. Недавние противники на время забыли прошлые обиды и вели конструктивные переговоры. Хозяин дома «обращался с ними так, словно никакого Культуркамфа не было»[656].

Восьмого мая канцлер, уже уверенный в поддержке со стороны Центра, обрушился с резкой критикой на Ласкера, заявившего, что Бисмарк проводит политику в интересах имущих слоев: «Я могу с тем же успехом сказать господину Ласкеру, что он ведет финансовую политику неимущего; он принадлежит к тем господам […], о которых Писание говорит: они не сеют, они не жнут, они не ткут, они не прядут, и все же они одеты — я не буду говорить как, однако одеты. Господа, которых не греет наше солнце, которых не мочит наш дождь, если они случайно не вышли на улицу без зонта, которые образуют большинство в наших законодательных органах, которые не занимаются ни промышленностью, ни сельским хозяйством, ни ремеслом, поскольку они чувствуют себя полностью занятыми тем, чтобы представлять народ в самых различных направлениях»[657]. В этот личный выпад Бисмарк вложил всю свою неприязнь не только к профессиональным политикам как таковым, но и к левым национал-либералам, на компромисс с которыми он вынужден был часто идти в прошлом и на которых теперь мог со спокойной душой обрушивать свой гнев.

Сотрудничать с Центром, однако, оказалось нелегко. Бисмарку пришлось пойти на существенные уступки: часть поступлений от пошлин направлялась в казначейства государств — членов империи. План обеспечить полную независимость имперского бюджета был в значительной степени перечеркнут. Когда национал-либералы выступили против соответствующей поправки, Бисмарк 9 июля поставил перед ними простой выбор: либо покорность, либо переход в оппозицию. Ни о каком равноправном сотрудничестве речь уже не шла. «Фракция может поддерживать правительство и тем самым приобрести влияние на него, однако если она хочет управлять правительством, то вынуждает последнее реагировать на это со своей стороны, — заявил канцлер с парламентской трибуны. — Правительство не может следовать отдельным фракциям, оно должно идти своим путем, который считает правильным; на этих путях оно прислушивается к решениям Рейхстага, оно нуждается в поддержке фракций, но господству одной фракции оно не подчинится никогда!»[658] В этих словах заключалось своеобразное политическое кредо Бисмарка в том, что касалось отношений с парламентом.

Таможенный закон был принят 12 июля. Параллельно с этими событиями произошли серьезные кадровые перестановки. «Системные либералы» покидали правительство. В 1878–1879 годах в отставку один за другим ушли два прусских министра финансов (Отто фон Кампхаузен и Артур Хобрехт), министр сельского хозяйства (Карл Рудольф Фриденталь) и, наконец, министр по делам культов Фальк. Отставка последнего стала символом окончательного завершения Культуркампфа. Его преемником стал Роберт фон Путткамер[659], консервативный и глубоко религиозный представитель старого прусского дворянства, «Прекрасный пловец, жаль, что он плавает в каждой луже», — иронично высказывался о новом министре сам Бисмарк[660].

Национал-либеральная партия по итогам этих событий оказалась в состоянии тяжелого внутреннего кризиса. В 1880 году от нее откололось левое крыло (так называемые сецессионисты); оставшаяся часть выбрала тесное сотрудничество с Бисмарком и консерваторами. Однако влияние национал-либералов, как и размер их парламентской фракции, в дальнейшем даже отдаленно не достигали тех масштабов, которые были привычными для них в период Либеральной эры. Внутриполитический поворот, таким образом, завершился. В целом Бисмарку удалось справиться с кризисными явлениями и достаточно успешно утвердить свою власть. Нельзя сказать, что он смог осуществить все свои планы, однако общий итог оказался позитивным. Вопрос теперь заключался в том, чтобы укрепить и развить этот успех, что было непростой задачей.

Процессы, происходившие внутри империи, не могли не отражаться на международной политике. В первую очередь это касалось новых покровительственных пошлин, существенно задевавших интересы соседних государств. В частности, заградительные барьеры в отношении иностранного зерна наносили серьезный ущерб России, для которой экспорт хлеба в Европу имел огромное значение. С другой стороны, именно в конце 1870-х годов в Великобритании начало появляться беспокойство по поводу потока германской промышленной продукции, хлынувшего на внешние рынки по демпинговым ценам. «Мастерская мира» обнаружила появление опасного конкурента.

Все это, безусловно, оказывало влияние на «внешнеполитический поворот» конца 1870-х годов. Его отправной точкой стал масштабный Восточный кризис, начавшийся с восстания балканских народов против османского господства в 1875 году. В роли основных действующих лиц выступали болгары и сербы — православные славяне, на стороне которых были симпатии общественного мнения Российской империи. Если в Петербурге считали необходимым поддержать единоверцев, то в Вене с тревогой смотрели на перспективу усиления российского влияния на Балканах, которые Австрия считала своей сферой интересов. Напряженность между двумя странами нарастала с каждым днем.

Германской империи было сложно остаться в стороне от этих событий, поскольку оба партнера возлагали на нее свои надежды. При этом Бисмарк отлично понимал, что у Берлина на данный момент никаких интересов на Балканах нет, а Восточный вопрос его напрямую не касается. Однако пассивность могла привести к самым негативным последствиям, поэтому канцлер предпринимал серьезные усилия для сохранения контакта между Веной и Петербургом. Он считал необходимым для всех сторон пойти на уступки, чтобы снизить уровень напряженности. В разговоре с британским послом лордом Расселом в январе 1876 года канцлер предложил свой план урегулирования Восточного вопроса: Австро-Венгрия получает Боснию, Россия — Бессарабию, а Британия — Египет[661]. Однако этот проект, прекрасно подходивший к реалиям века кабинетной дипломатии, в современных условиях не мог иметь успеха. По мере нарастания волны национально-освободительного движения на Балканах росла и напряженность в русско-турецких и русско-австрийских отношениях.

В мае 1876 года представители государств — членов Союза трех императоров встретились в Берлине. Князь Горчаков прибыл в германскую столицу с требованием предоставить широкую автономию славянским народам Османской империи. Граф Дьюла Андраши высказывался за гораздо более умеренную реформу. Бисмарк заявил, что от Германии нельзя требовать выбирать между ее союзницами, по сути поддержав австрийские предложения. Петербург вынужден был пойти на компромисс с Веной, достигнутый на переговорах в Рейхштадте в начале июля. Однако в сложившейся ситуации это соглашение не могло носить долговременный характер. Борьба продолжалась.

Стремясь добиться от Берлина более активной поддержки, Горчаков в августе 1876 года предложил Бисмарку выступить с инициативой созыва европейского конгресса по Восточному вопросу. Канцлер отреагировал скептически, заявив: «Я всегда слышал слово «Европа» из уст тех политиков, которые требуют от других держав что-то такое, чего они не рискуют требовать от собственного имени»[662]. Он ответил отказом, однако счел необходимым подсластить пилюлю. К Александру II был в качестве посланца германского императора отправлен генерал-фельдмаршал барон Эдвин фон Мантейфель. С собой у него имелось собственноручно написанное Вильгельмом I письмо, в котором черным по белому значилось: «Воспоминания о Вашей позиции по отношению ко мне и моей стране с 1864 по 1871 год будут, что бы ни случилось, определять мою политику по отношению к России»[663]. Российским руководством это было воспринято как карт-бланш, и 1 октября 1876 года Александр II через прусского военного уполномоченного в России генерал-лейтенанта Бернгарда фон Вердера задал руководству Второго рейха предельно прямой вопрос: как поведет себя Берлин, если между Россией и Австро-Венгрией начнется война?

Бисмарк оказался в довольно сложной ситуации. Прямо отказать Петербургу в поддержке он не мог, обещать ее — тем более. Конфликт двух держав был совершенно не в его интересах. Ответ канцлера гласил: Германия «сначала предпримет попытку убедить Австрию сохранить мир даже в случае русско-турецкой войны, и эти усилия, насколько до сих пор известно о намерениях Австрии, не останутся бесплодными […]. Если, несмотря на все наши усилия, мы не сможем предотвратить разрыв между Россией и Австрией, то Германия не видит в этом повода отказываться от своего нейтралитета»[664]. В письме, направленном германскому послу в России генерал-лейтенанту Гансу Лотару фон Швейницу, Бисмарк высказался еще более четко: «Нашим интересам не отвечало бы такое развитие событий, при котором коалиция всей остальной Европы, если бы военное счастье отвернулось от русского оружия, нанесла серьезный и продолжительный ущерб российской мощи; но столь же глубоко интересы Германии оказались бы задеты в том случае, если бы независимость Австрии или положение ее как великой европейской державы оказалось бы в опасности»[665]. Александр II был недоволен: он считал, что немцы перед ним в большом долгу, а теперь отказываются платить по счетам.

Однако Бисмарк не собирался менять свою позицию. 5 декабря, выступая в Рейхстаге, он заверил депутатов в незаинтересованности немецкой дипломатии в Восточном вопросе, «не стоящем костей даже одного померанского мушкетера», и подчеркнул желание сохранять добрые отношения со всеми державами, которые, однако, не должны пытаться эксплуатировать германскую дружбу сверх всякой меры[666]. Восточный вопрос, раз уж он стоял на повестке дня, канцлер собирался использовать, чтобы отвлечь внимание европейских держав и обеспечить германской дипломатии большую свободу действий. Это была достаточно сложная и рискованная игра, однако ничего другого в данной ситуации не оставалось.

В конечном итоге российская дипломатия сумела напрямую договориться с Веной и Лондоном относительно условий, при которых Петербург мог начать войну. Пушки заговорили в апреле 1877 года; российские войска после отклоненного ультиматума перешли турецкую границу и начали то, что на языке сегодняшней дипломатии называется «гуманитарной интервенцией». Европа замерла в ожидании исхода столкновения. Вопреки многим прогнозам кампания затянулась; наступающая российская группировка на много месяцев застряла под Плевной, неся большие потери.

Бисмарк тем временем удалился сначала в Варцин, а затем на любимый курорт Киссинген, где продиктовал, вероятно, свою самую знаменитую стратегическую концепцию внешней политики империи. Официальное название документа гласило «Восточный вопрос как проблема безопасности Германии», но широко известным он стал как «Киссингенский диктат». Именно здесь Бисмарк употребил словосочетание, которое в дальнейшем часто использовалось для характеристики его видения международных отношений в Европе: «Одна французская газета сказала недавно обо мне, что у меня кошмар коалиций. Этот кошмар будет для немецкого министра еще долго, может быть, всегда оставаться глубоко оправданным. Коалиции против нас могут быть образованы на основе соглашения Западных держав с Австрией или, что еще опаснее, в форме союза России, Австрии и Франции; сближение между двумя из перечисленных держав позволит третьей оказывать на нас весьма существенное давление». Выходом могла бы стать политика «не приобретения территорий, а создания такой политической ситуации, в которой все державы, кроме Франции, нуждаются в нас и будут воздерживаться от направленных против нас коалиций из-за существующих между ними разногласий»[667]. Этот документ фактически стал программой действий германской дипломатии в следующем десятилетии. Но достижима ли была обозначенная цель?

Любой европейский кризис создавал для внешней политики Бисмарка как возможности, так и угрозы. С одной стороны, противоречия между великими державами делали необходимым для них сотрудничество с Германией и не позволяли достигать договоренностей за ее спиной. С другой стороны, обострение этих противоречий могло поставить Берлин перед весьма неприятным выбором между двумя потенциальными партнерами; поддержав одного, легко было тем самым толкнуть другого в объятия Парижа. Поэтому общий принцип бисмарковской дипломатии заключался в том, чтобы, с одной стороны, поддерживать напряженность в системе, а с другой — не позволять ей выходить за известные пределы. Весьма сложная задача, требовавшая немалого искусства; не случайно Бисмарка сравнивали с жонглером, который умудряется одновременно жонглировать пятью шарами[668].

В начале 1878 года Русско-турецкая война все же завершилась убедительной победой российского оружия, которая позволила продиктовать Османской империи достаточно тяжелый для нее мир. Условия подписанного 3 марта 1878 года в местечке Сан-Стефано прелиминарного договора значительно усиливали позиции России на Балканах. Они включали в себя, в частности, создание большого независимого болгарского государства, которое с большой долей вероятности могло стать сателлитом Петербурга. Это выходило за рамки договоренностей, имевшихся у России с Великобританией и Австро-Венгрией, и было совершенно неприемлемо для обеих названных держав. В воздухе запахло повторением Крымской войны.

Такого развития ситуации Бисмарк допускать ни в коем случае не собирался. В феврале он попытался выступить в роли посредника между Петербургом и Веной. Австрийская дипломатия, однако, настаивала на созыве конгресса европейских держав по Восточному вопросу. Это решение выглядело далеко не оптимальным для Бисмарка, но другого варианта не оставалось. В качестве места проведения конгресса был предложен Берлин, с чем к концу мая согласились все заинтересованные стороны. Помимо всего прочего, это дало Бисмарку возможность поднять свой престиж внутри страны в ситуации острого внутриполитического кризиса; нельзя забывать, что как раз в те месяцы состоялись два покушения на императора и решающие выборы в Рейхстаг. Канцлер, однако, поставил условием своего согласия на конгресс достижение сторонами предварительных договоренностей по ключевым вопросам. Это действительно удалось сделать, поскольку в конечном счете к военному столкновению всерьез не стремилась ни одна из держав.

Берлинский конгресс открылся 13 июня 1878 года и продлился ровно месяц. Он стал крупнейшей международной конференцией второй половины XIX века. В германскую столицу прибыли такие звезды европейской дипломатии, как глава австрийского правительства граф Андраши, британский премьер-министр Дизраэли граф Биконсфилд, российский канцлер светлейший князь Горчаков. Однако первую скрипку, конечно же, играл председательствовавший на конгрессе Бисмарк. Перед «железным канцлером» стояла непростая задача: примирить соперников, в то же время не испортив отношений ни с одним из них. Именно поэтому Бисмарк изначально отказался от роли арбитра, принимающего решения. Свою линию на конгрессе он называл позицией «честного маклера»[669], незаинтересованного посредника, который должен помочь другим участникам переговоров прийти к соглашению. Естественно, при этом сам он отстаивал германские интересы.

Несмотря на предварительные договоренности, по отдельным вопросам на конгрессе развернулась достаточно напряженная борьба. На пленарных заседаниях «железный канцлер» заботился о том, чтобы обсуждение было по возможности четким и конструктивным, а все спорные вопросы решались в ходе двусторонних встреч. Меньше всего он хотел, чтобы у кого-либо из участников создалось ощущение давления со стороны Германии. По настоянию Бисмарка заседания шли каждый день, кроме воскресенья, результаты обсуждений протоколировались и раздавались на руки участникам во избежание разногласий. Канцлер внимательно следил за происходящим и порой предлагал компромиссы, с которыми с облегчением соглашались все стороны. Работа оказалась тяжелой; несколько месяцев спустя Бисмарк вспоминал, что спал очень мало, его мозг превратился в «бессвязную желеобразную массу», и только выпив две-три пивных кружки крепкого портвейна, он мог сосредоточиться[670]. В этом наверняка было известное преувеличение, однако несомненно, что ему пришлось нелегко.

Итогом конгресса стала существенная ревизия Сан-Стефанского мира. В частности, вместо единой «большой Болгарии» создавалось два территориальных образования, одно из которых пользовалось практически полной независимостью, а второе получило лишь широкую автономию в рамках Османской империи. Это был классический компромисс, при котором каждому пришлось идти на уступки и никто не был полностью доволен достигнутым результатом.

Исключение, пожалуй, составлял лишь Бисмарк, который смог привести Восточный кризис к благополучному завершению. В течение каких-то трех лет он благодаря событиям на Балканах превратился в глазах всей Европы из нарушителя спокойствия в его гаранта. Его авторитет на международной арене укрепился. Однако «железному канцлеру» все же не удалось избежать упреков, в первую очередь со стороны Петербурга. Здесь были недовольны необходимостью отказаться от части плодов Сан-Стефанского мира и в результате, как писал Швейниц, «представили значительный успех поражением»[671]. Ответственность за это «поражение» возложили на Бисмарка. Российские политики и общественное мнение обвиняли германского канцлера в том, что тот лишил страну плодов победы и не оказал российской дипломатии поддержку, на которую она была вправе рассчитывать. Бисмарк не оставался в долгу, заявляя, что русские относились к нему как к нерадивому слуге, недостаточно расторопно угадывавшему и исполнявшему их желания[672]. Масло в огонь подливал и экономический фактор: таможенная политика обеих стран вызывала нарастающее взаимное недовольство.

Имперский канцлер все в большей степени склонялся к сближению с Австро-Венгрией. Это может показаться удивительным, ведь в свое время он сам предостерегал от того, чтобы привязывать «наш красивый и прочный фрегат к источенному червями старому австрийскому кораблю»[673]. Однако с тех пор ситуация изменилась. Во-первых, Бисмарк действительно опасался формирования антигерманской коалиции и хотел по меньшей мере исключить из нее монархию Габсбургов. Во-вторых, он рассчитывал, что сближение между Берлином и Веной отрезвит петербургских политиков и принудит их к большей уступчивости. «Прогуливаясь по лесу с хорошим другом, который вдруг стал подавать признаки безумия, — объяснял Бисмарк свою логику, — будет правильно положить в карман револьвер; однако при этом можно оставаться любезным»[674].

Нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что к союзу с Австрией Бисмарка толкали многие группы интересов внутри страны. Идея сближения с «братьями по крови» оставалась в высшей степени популярной во всех кругах немецкого общества и у всех политических сил, включая Партию Центра, с которой канцлер как раз в это время искал сближения. На союзе настаивали и военные. В такой ситуации союз с Веной приобретал для «железного канцлера» большое внутриполитическое значение. Однако на этом пути существовало серьезное препятствие в лице Вильгельма Г, дорожившего династической дружбой с Россией и не желавшего ничего и слышать о направленном против нее соглашении.

В этой ситуации Бисмарк действовал двумя путями. Во-первых, он подавал австрийцам недвусмысленные сигналы о готовности к сближению; во-вторых, стал провоцировать российскую дипломатию. Так, в начале 1879 года германские власти под предлогом карантина против чумы запретили ввоз скота из России, а в международных комиссиях, созданных для воплощения в жизнь конкретных решений Берлинского конгресса, германские представители перестали поддерживать российские предложения. Реакция не замедлила последовать: 15 августа Александр II отправил своему дяде, германскому императору, личное послание, вошедшее в историю под именем «письма-пощечины». Российский император упрекал родственника в неблагодарности, жаловался на Бисмарка и завершал письмо зловещей фразой: «Последствия могут иметь опустошительный характер для обеих наших стран»[675].

Правда, в Петербурге быстро поняли свою ошибку и постарались ее загладить. В начале сентября Вильгельм I встретился со своим племянником на пограничной станции Александрово. Российский император взял свои слова назад и постарался восстановить родственную дружбу. Монархи расстались в лучших отношениях.

Бисмарк был крайне недоволен произошедшим, тем более что время поджимало: в августе до Берлина наконец дошли слухи о скорой отставке Андраши. Его преемником мог оказаться человек, менее склонный к прогерманскому курсу. 27–28 августа 1879 года руководители внешней политики двух империй встретились в Гаштейне. Здесь они договорились о подписании оборонительного союза. При этом Андраши настаивал на том, чтобы союз имел исключительную направленность против России. На первый взгляд это делало договор неравноправным, поскольку конфликта с империей Романовых следовало опасаться в первую очередь Австро-Венгрии; в случае же германо-французской войны Вена не обещала ничего большего, чем благожелательный нейтралитет. Однако на самом деле такое условие всецело отвечало интересам Бисмарка: союз фактически исключал возможность сближения Вены и Парижа. Сам «железный канцлер» был бы не против пойти и на более масштабное сближение; у него возникла идея формирования интеграционной структуры, напоминавшей Германский союз в его лучшие годы. Однако в Вене пойти навстречу так далеко оказались не готовы, опасаясь превращения в германского сателлита.

Теперь «железному канцлеру» предстояло уговорить своего монарха. В сентябре он обрушил на Вильгельма I целый поток меморандумов, призванных доказать опасность России и необходимость союза с монархией Габсбургов. «С Австрией у нас больше общего, чем с Россией, ~ писал он еще из Гаштейна. — Наше немецкое родство, исторические воспоминания, немецкий язык, интерес венгров к нам — все это способствует тому, что союз с Австрией в Германии популярнее и, возможно, устойчивее союза с Россией»[676]. В Петербурге, заверял Бисмарк, правит бал уже не Александр II, а стихия «захватнической и воинственной славянской революции», с которой российский император не в состоянии совладать[677]. Поэтому «Россия будет сохранять мир, если она будет знать, что немецкие державы едины в своем намерении обороняться и лишены каких-либо агрессивных планов. Однако, если это единство не будет осуществлено, она в обозримом будущем нарушит мир»[678]. Чтобы добиться своего, канцлер даже объединил усилия с армейским руководством; Мольтке давно был сторонником союза с Австрией и теперь старательно сгущал краски, рассказывая императору о громадной концентрации русских войск на восточной границе Германии.

В итоге усилия Бисмарка увенчались успехом. В конце сентября 1879 года он лично отправился в Вену, где был согласован окончательный текст договора. Население австрийской столицы встретило «железного канцлера» ликованием — в последние годы здесь тоже пользовалась большой популярностью идея тесного сотрудничества с Германией. 15 октября состоялось подписание договора в Вене, а неделю спустя соглашение было ратифицировано Вильгельмом Г «Те, кто сподвиг меня на такой шаг, будут нести за это ответственность перед высшими силами!» — в сердцах заявил он[679]. Однако сопротивляться массированному и единодушному давлению со стороны своих паладинов престарелый кайзер не мог.

Внешнеполитический поворот состоялся. Германская империя заключила свой первый долговременный и содержащий конкретные обязательства союзный договор. Впоследствии он окажется наиболее устойчивым из всех ее союзов, просуществовав до самого крушения Второго рейха в 1918 году. Одновременно австро-германский пакт положил начало складыванию системы двух противостоящих друг другу военных блоков, которые в 1914 году начали Первую мировую войну. Естественно, из этого нельзя делать вывод о том, что политика Бисмарка в конце 1870-х годов предопределяла глобальный конфликт; она диктовалась сложившейся ситуацией и не исключала разных вариантов дальнейшего развития. Однако первый шаг на долгом пути был сделан.

Глава 14

ОСЕНЬ ПАТРИАРХА

Серьезный кризис во внешней и внутренней политике конца 1870-х годов нанес очередной удар по здоровью Бисмарка. Недуги, преследовавшие его ранее, усиливались и дополнялись новыми. К началу 1880-х годов «железный канцлер» весил более 120 килограммов (его нормальный вес десятью годами раньше был на четверть меньше). Он с трудом передвигался, отрастил окладистую бороду для того, чтобы хоть как-то скрыть нервный тик нижней части лица. Медики были бессильны ему помочь в первую очередь из-за сложного характера своего пациента. Доктор Генрих Штрук, в течение долгих лет являвшийся его личным врачом, уже в 1872 году высказывал опасения, что здоровью Бисмарка угрожает серьезный кризис. Десять лет спустя эти опасения переросли в уверенность. В течение 1881 года самочувствие канцлера ухудшалось так стремительно, что из уст врачей звучали самые пессимистические прогнозы: если Бисмарк не встанет на путь исправления, ему отпущено в лучшем случае несколько месяцев. В следующем году Штрук, устав от борьбы со своим пациентом, отказался от работы с ним. Казалось, дни Бисмарка сочтены.

Характер «железного канцлера» соответствовал состоянию его здоровья. Он становился все более нелюдимым, не любил появляться в обществе, передвигался по Берлину в экипаже с занавешенными окнами. В его резиденции все реже проходили приемы, и попасть на них людям, не входившим в узкий круг, становилось все сложнее. Иоганна, здоровье которой тоже оставляло желать лучшего, по-прежнему крепко держала в руках домашнее хозяйство. Но на большее ее сил уже не хватало. В 1884 году плеврит едва не свел ее в могилу.

Однако канцлеру вновь улыбнулась удача. Спасение пришло в лице 33-летнего врача Эрнста Швенингера. В 1883 году он впервые появился у Бисмарка по рекомендации младшего сына канцлера — Вильгельма. С тех пор и до конца жизни своего могущественного пациента Швенингер оставался его личным врачом. Бисмарк называл медика «черным тираном» и многократно жаловался на его жестокие методы окружающим, однако в то же время беспрекословно повиновался ему. Только Швенингер смог заставить «железного канцлера» перейти на более нормальный режим дня, сесть на строгую диету с преобладанием рыбных блюд, уменьшить потребление алкоголя и табака.

Современниками это воспринималось как чудо. Влияние, которое имел врач на своего обычно непокорного и не признающего чужих мнений пациента, выглядело просто мистическим. Сам Швенингер годы спустя рассказывал: «Бисмарк, когда я к нему пришел, был физически близок к полному крушению; он считал, что перенес апоплексический удар, страдал от тяжелых головных болей и абсолютной бессонницы. Ничто не помогало. Он не доверял медикам. Один из его родственников из-за таких же страданий свел счеты с жизнью, и это, считал он, будет и его участью. «Сегодня, Ваша светлость, Вы будете спать». — «Поживем — увидим», — ответил он скептически. Я сделал ему влажный компресс и дал несколько капель валерьянки, которые назвал снотворным. Потом я сел на стул у его кровати и держал его руки в своих, как мать у беспокойного ребенка, пока канцлер не заснул. Когда он утром проснулся, я все еще сидел рядом с ним, и он сначала не хотел верить, что уже день, и он правда проспал всю ночь. С тех пор он доверял мне»[680]. Судя по всему, именно эмоциональное участие врача глубоко тронуло Бисмарка, который с детства страдал от дефицита тепла и заботы. Швенингер объяснял впоследствии свой успех в значительной степени тем, что имел возможность практически круглосуточно находиться рядом с пациентом[681]. Однако, вполне вероятно, была и другая причина готовности «железного канцлера» подчиняться предписаниям медика. К моменту появления Швенингера в доме Бисмарка последний дошел до определенного психологического рубежа, когда был готов буквально на все ради того, чтобы избавиться от страданий. Врачи подозревали у него рак и пророчили скорую смерть, а умирать канцлер вовсе не собирался. В любом случае, очевидно, что именно Швенингер спас ему жизнь.

Эффект от новых методов лечения сказался незамедлительно. Бисмарк быстро сбросил вес, избавился от значительной части своих нервных расстройств, даже сбрил бороду, поскольку тик канул в прошлое. В 1884 году он снова смог скакать верхом и совершать длительные пешие прогулки. Пищеварительная система тоже пришла в удовлетворительное состояние. Теперь канцлер поднимался с постели не позднее 9 часов утра и уже час спустя приступал к работе. Правда, по воспоминаниям современников, он крайне неохотно брался за дела до завтрака, предпочитая заняться чтением газет[682] — при желании в этом можно увидеть определенную склонность к прокрастинации.

Не менее часа в день Бисмарк должен был проводить в движении. Вечерняя работа строжайше воспрещалась, чтобы не раздражать нервы канцлера в поздний час и не портить его сон. Впрочем, последнего Швенингеру полностью добиться так и не удалось. Германский дипломат Филипп цу Эйленбург в эти дни писал: «Князь выглядел великолепно. Стройный, упругая кожа, большие глаза полны жизни и присутствия духа»[683]. Другой современник высказывался аналогичным образом: «Князь в прекрасном состоянии, моложав, подвижен, любезен; каждый день скачет два часа верхом, хорошо спит, прекрасный аппетит»[684]. В 1885 году один из ближайших соратников Бисмарка, Лотар Бухер, называл его «молодым и румяным»[685].

На здоровье Бисмарка серьезное влияние оказывали события, происходившие в его семье. Как уже говорилось выше, Иоганна была не в состоянии повлиять на поведение мужа, направлявшее его прямиком в могилу. Смысл своей жизни она видела в том, чтобы делать его существование как можно более комфортным. Она любила театр, но редко посещала его, поскольку боялась, что в ее отсутствие случится какая-нибудь неприятность. По мере того как убывали ее физические силы, она все сильнее стремилась контролировать все стороны домашнего хозяйства, нанося еще более серьезный ущерб своему здоровью. От какого бы то ни было отдыха Иоганна неизменно отказывалась, считая своим главным долгом заботу о муже и детях, и выполняла этот долг с настоящим самопожертвованием. В 1887 году старший сын Бисмарка Герберт писал о своей матери, что «она добровольно взяла на себя роль камеристки», потому что «у нее есть потребность постоянно приносить жертвы, и если ей не удается удовлетворить эту потребность, у нее возникает чувство, что она сделала что-то неправильно»[686].

«Я благодарю Бога и благодарю тебя за 40 лет неизменной любви и верности. Это были 14 610 дней, в том числе 2088 воскресений и десять 29-х февраля. Хорошие и плохие, но хороших намного больше», — писал Бисмарк Иоганне в дни их рубиновой свадьбы[687]. Нет никакого сомнения в том, что канцлер испытывал к жене глубокую эмоциональную привязанность, дорожил ее нежной заботой и покорностью, что теплый домашний очаг помогал ему справляться с бурями политической жизни. В то же время он нуждался в обществе других женщин — таких как его сестра или молодая баронесса Хильдегард фон Шпитцемберг, ставшая в 1870-е годы настоящей подругой семьи. Иоганна прекрасно понимала потребности своего мужа и не препятствовала этому общению — а возможно, даже поощряла его.

В начале 1880~х годов в семействе Бисмарков разыгралась настоящая большая драма. Она была связана с Гербертом. К концу 1870-х годов последнего повсеместно характеризовали как «кронпринца», которого «железный канцлер» целенаправленно готовит себе в преемники. Бисмарк действительно возлагал на сына большие надежды и считал его своей правой рукой. Это имело для Герберта самые фатальные последствия, когда в начале 1880-х годов он решил устроить свою личную жизнь.

На свою беду, Бисмарк-младший влюбился в 41-летнюю княгиню Элизабет цу Каролат-Бойтен, урожденную графиню фон Гацфельдт цу Трахенберг, происходившую из семьи силезских аристократов. Красивая и блестящая светская дама, на десять лет старше своего возлюбленного, она была связана тесными родственными узами со многими заклятыми политическими противниками Бисмарка. Кроме того, она была замужем и добилась развода с князем Карлом только в апреле 1881 года. Все это превращало планируемую свадьбу в настоящий кошмар для «железного канцлера». Бисмарк заклинал сына отказаться от брака. Княгиня, в свою очередь, требовала от влюбленного в нее мужчины при необходимости порвать с семьей и идти вместе с ней хоть на край света, не страшась никаких жертв.

Герберт оказался в крайне тяжелом положении, разрываясь между своей любовью к Элизабет и своей преданностью родителям. Иоганна, разумеется, целиком встала на сторону мужа. Все возможные инструменты воздействия на Герберта были пущены в ход. 28 апреля 1881 года он писал одному из своих друзей: «Отец сказал мне, глотая слезы, что принял твердое решение свести счеты с жизнью, если эта свадьба состоится, он устал от жизни, только надежда на меня давала ему утешение во всех его битвах, и если ее сейчас у него отнимут, ему придет конец […]. О матери, у которой уже несколько лет слабое сердце, два врача, ничего не знающие о моей ситуации, сказали, что ее состояние опасно, что скоро может что-то произойти и сильное расстройство будет иметь самые печальные последствия»[688]. Несчастный Герберт, таким образом, оказывался в роли потенциального убийцы собственных родителей. Хорошо зная отца, он прекрасно понимал, что тот не разыгрывает перед ним драму, а действительно воспринимает все происходящее как трагедию. Более того, по просьбе канцлера император внес изменения в статут о наследовании имений и титулов: теперь старшие сыновья могли лишаться наследства, если женились на разведенных женщинах.

В итоге Герберт был вынужден нарушить данное княгине обещание и отказаться от брака. Насколько тяжело далось ему это решение, можно увидеть из писем, адресованных друзьям. «Я делаю это не по своей воле, потому что для меня невозможно такое даже по отношению к самому последнему человеку; я никогда не бросал в беде никого, кто доверился бы мне, это противоречит моему характеру. […] Я не могу ничего забыть, ни себе ни другим, и то, что именно здесь, когда все складывалось согласно моим желаниям, я оказался в невозможной ситуации и нахожусь под жесточайшим принуждением действовать иначе, чем это ожидала несчастная княгиня, иссушает мое сердце и наполняет его горечью»[689]. В другом письме Герберт заявлял, что прекрасно понимает ощущения людей, которых в древности разрывали лошадьми, что теперь в его жизни не будет ни одного счастливого дня, что «лишь мысль о том, что скоро мне может прийти конец, утешает меня»[690]. Из этого конфликта он вышел с тяжелой душевной травмой, оказался, по сути, психологически сломлен, стал меланхоличнее, более резким и отчужденным по отношению к окружающим, еще глубже погрузился в работу. В 1880-е годы современники практически единодушно отмечали его циничное отношение к окружающему миру, презрение к людям и высокомерие. Он стал с глубокой ненавистью относиться к Блейхрёдеру, пытавшемуся по поручению канцлера воздействовать на княгиню цу Каролат.

Однако и его отцу конфликт дался непросто: вся эта история сыграла далеко не последнюю роль в стремительном ухудшении его здоровья весной — летом 1881 года. Бисмарк не был бессердечным тираном, готовым с легким сердцем переступить через собственного сына. Он, безусловно, в определенном смысле принес счастье Герберта в жертву своим политическим амбициям, однако в то же время вполне искренне считал планируемый брак плохим вариантом для собственного сына. В конце концов, и в наши дни миллионы родителей поступают в аналогичной ситуации точно таким же образом. А для Бисмарка речь шла о большем, чем личная судьба его сына: в Герберте он видел политического преемника, продолжателя своего дела, а значит, неудачный брак угрожал будущему всей империи. Вероятно, в дальнейшем он чувствовал определенную вину перед Гербертом, что заставляло его уделять старшему сыну еще больше внимания и заботы. В 1886 году Бисмарк писал своему отпрыску: «Не перегружай себя работой […]. Береги себя ради меня, если не хочешь делать это ради себя. Я не могу обойтись без твоей поддержки»[691]. Канцлер продолжал внимательно наблюдать за личной жизнью Герберта и, узнав о его отношениях с некой вюртембергской фройлейн фон Рейшах, просил младшего сына навести о ней справки, а затем выступил категорически против женитьбы на этой «охотнице за состоянием»[692]. В этом же 1886 году Герберт, успевший поработать в качестве своеобразной стажировки в нескольких посольствах, стал статс-секретарем по иностранным делам, официально заняв должность ближайшего помощника отца во внешнеполитических вопросах.

Младший сын Бисмарка, Вильгельм, предусмотрительно дистанцировался от политической карьеры и тесного сотрудничества с отцом. «Жизнь с папой и постоянное деловое общение с ним для любого, кто его любит и не хочет доставлять ему неудобств, принимают крайне изматывающий характер. Это требует огромных затрат нервов», — писал он[693]. Поэтому Вильгельм избрал карьеру в провинциальной администрации, на достаточно большом удалении от Берлина. Неглупый и самостоятельный, он женился на своей кузине баронессе Сибилле фон Арним-Крёхлендорф, заключив, пожалуй, самый удачный брак в семействе Бисмарков. Именно Вильгельм, по сути, спас жизнь отцу, порекомендовав ему доктора Швенингера. Тем не менее сам он вел нездоровый образ жизни, отличался тучностью, и его отец еще в 1891 году пророчески сказал, что младший сын вряд ли проживет долго. Он оказался прав: Вильгельм пережил «железного канцлера» всего на три года, скончавшись в 1901 году первым из его детей.

Отношения с дочерью Марией складывались у Бисмарка вполне гармонично. Правда, она обладала достаточно ограниченным умом и кругозором, чем иногда бесила отца, но, в конечном счете, она была женщиной. Привязанность «железного канцлера» к дочери оказалась подкреплена еще и тем обстоятельством, что она первой из его отпрысков подарила «железному канцлеру» внуков. Как и мать, Мария во всем слепо поддерживала отца. «Для ее природного ума у нее примечательно узкий круг интересов, — сказал однажды Бисмарк. — Это муж, дети и мы, но больше ни один человек ее не интересует, не говоря уже о человечестве. Причина в том, что она внутренне ленива»[694]. Зять канцлера Куно фон Ранцау входил в ближайший круг его помощников и часто выступал в роли личного секретаря своего тестя в Варцине или Фридрихсру.

Внутренняя лень была совершенно не характерна для другой женщины, входившей в «близкий круг» Бисмарка, — его сестры Мальвины. Для «железного канцлера» она по-прежнему оставалась необходимой собеседницей и подругой. Мальвина часто бывала в доме брата и с удовольствием выполняла его небольшие поручения, касавшиеся вопросов, где надо было проявить светские качества и вкус. Она будет оставаться близким ему человеком до самой смерти Бисмарка. Именно по этой причине «железный канцлер» ни словом не возразил против брака своего сына с ее дочерью, хотя и он, и Иоганна считали Сибиллу эксцентричной и относились к ней с подозрением. Со старшим братом Бернгардом его связывали теплые, но менее близкие отношения.

Неизменными спутниками «железного канцлера» оставались собаки — огромные немецкие доги, которых современники в шутку называли «имперскими псами» (Reichshund). Они всюду сопровождали Бисмарка и неизменно вставали на его защиту, когда видели угрозу своему хозяину. Сам канцлер с удовольствием рассказывал историю о том, как во время Берлинского конгресса ему пришлось спасать Горчакова от своего слишком бдительного пса. Бисмарк с нежностью относился к своим питомцам и рыдал, когда один из них испустил дух. «Князь сидел на полу и держал на коленях голову умирающего пса, — вспоминал Тидеман. — Он шептал ему ласковые слова и пытался скрыть от нас свои слезы»[695]. Впрочем, это не мешало Бисмарку строго воспитывать собак и довольно жестоко наказывать за провинности.

Если отношение Бисмарка к собственным детям и собакам можно порой назвать тираническим, то об обращении с подчиненными и говорить не приходится. Давно остались в прошлом те времена, когда ему приходилось иметь дело с равными себе по возрасту и положению, выслушивать аргументы, переубеждать. Ровесники Бисмарка один за другим сходили со сцены, сильные и независимые натуры не выдерживали его диктаторских замашек, и на смену сотрудникам постепенно пришли подручные, единственные достоинства которых заключались в лояльности и готовности беспрекословно слушаться своего повелителя. «Железный канцлер» и раньше смотрел на окружающих свысока, а теперь и вовсе взирал на них с олимпийских высот; череда успехов убедила его в собственной непогрешимости. Окружив себя посредственностями, он жаловался на невозможность найти толковых сотрудников; не вынося возражений, сетовал, что все приходится делать самому. Чиновники боялись идти к нему на доклад; Бисмарк вполне мог увлечься длинным монологом, а затем обвинить подчиненного в том, что тот отнимает у него драгоценное время.

Еще в конце 1860-х годов один из его либеральных оппонентов заявлял, что «все институты государства заменены капризным произволом одного человека»[696]. Двумя десятилетиями позже Швейниц описывал в своем дневнике затхлую атмосферу, царившую в берлинских правительственных учреждениях, заполненных безынициативными посредственностями. В отсутствие «железного канцлера» никто не рисковал брать на себя ответственность. «Под перьями орла царит толпа карьеристов, которые осложняют жизнь старым чиновникам. Уже много лет никто из тех, кого не поддерживает князь Бисмарк, не в состоянии сделать карьеры, — писал Швейниц в 1886 году о своих впечатлениях от пребывания в Берлине. — Когда великий канцлер однажды уйдет в отставку, множество людей будет стыдиться и взаимно обвинять друг друга в низости, с которой они склонились перед его чудовищной волей»[697]. Безусловно, это не могло не отразиться и на качестве принимаемых решений.

Историк, который попытается дать четкое и лаконичное название внутренней политике Бисмарка в 1880-е годы, столкнется с большими сложностями. У нее не было ярких доминирующих черт, как в период «конституционного конфликта» или Либеральной эры. Речь шла в первую очередь о решении текущих вопросов, стремлении сохранить существующее положение и найти более или менее надежную опору в Рейхстаге. Последнее становилось все более затруднительным, поскольку поддерживавшая Бисмарка национал-либеральная фракция стремительно сокращалась в размерах, а Партия Центра все еще смотрела на «железного канцлера» с недоверием. В 1880 году глава правительства жаловался: устремления политического католицизма по-прежнему направлены на то, чтобы «бороться с императорским правительством», а все враждебные империи движения Центр берет под свою защиту[698]. Взаимодействие с Рейхстагом становилось все более сложным.

В 1880 году был без существенной борьбы продлен еще на семь лет Военный закон. Однако пакет налоговых законопроектов — очередная попытка Бисмарка реализовать свои проекты укрепления имперских финансов — оказался по большей части отвергнут парламентом. Выборы в октябре 1881 года привели к обескураживающему результату: консервативные партии и национал-либералы понесли ощутимое поражение, потеряв несколько десятков мандатов. За счет этого серьезно усилились левые либералы, находившиеся в оппозиции Бисмарку. Партия Центра и социал-демократы смогли сохранить и даже несколько улучшить свои позиции. На ближайшие три года канцлеру предстояло иметь дело с парламентом, в котором ему было чрезвычайно сложно получить поддержку большинства. Бисмарку приходилось все больше лавировать, искать тактические решения и компромиссы. И все равно два года спустя, подводя итог, его сподвижник Люциус вынужден был записать в своем дневнике: «Мы терпим поражение за поражением»[699].

Эта ситуация вызывала у Бисмарка вполне понятное недовольство. Вспоминая свою сказанную всего полтора десятка лет назад фразу о том, что Германию достаточно посадить в седло, а дальше она поскачет сама, канцлер заявил в 1883 году: «Этот народ не может скакать! […] Говорю без горечи и совершенно спокойно: у меня очень мрачный взгляд на будущее Германии»[700]. Еще несколько лет спустя в одной из бесед он назвал введение всеобщего избирательного права «грубейшей ошибкой всей своей жизни»[701]. Чтобы добиться фундаментального перелома в противостоянии с парламентом, Бисмарк на рубеже 1870—1880-х годов начал действовать сразу по двум направлениям. Суть первого заключалась в том, чтобы ослабить Рейхстаг, передав часть его функций новому, более послушному органу. В 1880 году канцлер решил создать в Пруссии Народный экономический совет из представителей промышленности, сельского хозяйства, ремесла и лиц наемного труда. Он должен был получить широкие полномочия в сфере экономического законодательства и стать чем-то вроде «параллельного парламента». Расчет Бисмарка строился на том, что представители «реальной экономики» будут гораздо сговорчивее, чем профессиональные политики, заседающие в парламенте; к тому же к первым он относился с куда большей симпатией, чем ко вторым. Позже этот прусский орган планировалось превратить в общеимперский. Как писал Бисмарк в конце 1880 года, «только для прусского государства такое учреждение лишено ценности […]. Мысль о том, чтобы создать подобное учреждение сначала в Пруссии, пришла мне лишь потому, что я счел это более коротким и надежным путем к появлению соответствующей имперской институции»[702]. Однако депутаты Рейхстага смогли заблокировать этот проект, отказавшись выделить на него финансирование в рамках имперского бюджета.

Второе направление намечалось Бисмарком еще в 1860-е годы и являлось, по сути, очередным воплощением идеи союза между государством и простым народом. Теперь, однако, целевой аудиторией для него становились не крестьяне, арабочие — главная социальная базалевыхсил. В 1871 году Бисмарк в письме одному из коллег в прусском правительстве заявил о необходимости «реализовать те требования социалистов, которые представляются справедливыми»[703]. Однако сотрудничество с либералами, негативно относившимися к государственному патернализму, заставило временно отказаться от реализации этих планов.

После «внутриполитического поворота» канцлер вновь вернулся к своим проектам. В рамках борьбы против социал-демократии они приобретали особое значение: как писал Бисмарк императору, следует показать рабочим, что «государство приносит им не только обязанности и долги, но и права и преимущества»[704]. Развитая система защиты прав и социального страхования сделает их лояльными существующей системе. Необходимо «создать среди большой массы неимущих консервативное сознание, которое появится благодаря праву на пенсию», писал Бисмарк в конце 1880 года[705]. «Тот, у кого в старости будет пенсия, гораздо довольнее и с ним легче иметь дело», — заявлял он в беседе с Морицем Бушем[706]. Нужно сказать, что этот расчет был стратегически правильным и весьма дальновидным, хотя и не принес непосредственных результатов, на которые надеялся канцлер.

Программа социального законодательства была озвучена в начале 1881 года и стала элементом предвыборной борьбы. 9 марта в Рейхстаг внесли первый законопроект, предусматривавший выплаты рабочим, потерявшим трудоспособность в результате несчастного случая. Ключевыми пунктами правительственного предложения стали создание специального общеимперского ведомства, ответственного за реализацию программы, и финансирование пособий в значительной степени из государственного бюджета. Однако как раз это и не устраивало большинство депутатов.

У социального законодательства имелась масса противников. Против него выступали не только либералы, считавшие недопустимым вмешательство государства в экономические отношения. Партикуляристы и Партия Центра не желали усиления позиций имперской власти, а социал-демократы правильно понимали намерения канцлера переманить на свою сторону их электорат. Выступая 2 апреля в парламенте с большой речью, Бисмарк объяснял появление законопроекта соображениями «практического христианства»[707]. Однако ораторское искусство канцлера не помогло: законопроект был передан в комиссию, которая внесла в него две существенные поправки. Во-первых, единое имперское ведомство заменялось набором локальных органов. Во-вторых, субсидии из государственного бюджета отменялись, финансирование должно было носить чисто страховой характер. Эти поправки в значительной степени выхолащивали суть проекта «железного канцлера». Впрочем, Бисмарк вовсе не собирался отказываться от дальнейшей борьбы.

Заседания Рейхстага, избранного осенью 1881 года, были открыты императорским посланием, ставшим программным документом всей социальной политики Германской империи. Сочиненный Бисмарком, этот документ фактически предлагал оппозиции компромисс. Канцлер счел необходимым в сложившихся условиях отказаться от доминирующей роли государства в проектируемой системе. В послании были сформулированы принципы, которые действуют в Германии вплоть до сегодняшнего дня: органы социального страхования функционируют на основе самоуправления, их кассы наполняются за счет взносов работников и работодателей. Роль государства сводилась по сути к покровительству и созданию рамочных условий для этой системы[708]. В такой форме социальное законодательство становилось гораздо более приемлемым, в первую очередь для Партии Центра.

Весной 1882 года в Рейхстаг был внесен обновленный законопроект о страховании от несчастного случая, дополненный законопроектом о страховании по болезни. Количество застрахованных существенно расширялось, как и круг страховых случаев. Однако обсуждение законопроектов затянулось на длительное время — во многом из-за того, что страдавший от своих недугов канцлер не мог энергично вмешиваться в процесс. Лишь в июне 1883 года закон о страховании по болезни был наконец принят. Он стал первой ласточкой в системе социального страхования, которая вскоре стала лучшей в Европе.

Законопроект о страховании от несчастного случая обсуждался в Рейхстаге в 1884 году. К этому моменту пошедший на поправку канцлер уже был способен самым активным образом принять участие в парламентских дебатах. В своих выступлениях Бисмарк начал активно употреблять понятие «государственный социализм», позаимствовав его у политических противников. Одновременно он предупредил депутатов о возможных последствиях их безответственности; Германская империя, заявил канцлер, не может существовать без работоспособного парламента: «Если мы не получим поддержки парламента, в которой нуждаемся, если она вообще окажется недостижимой, поскольку ни одна сторона не сможет опереться на большинство, — тогда Германская империя сталкивается с опасностью, что благодаря речам, прессе и взаимному недоверию она вновь распадется или, по крайней мере, станет настолько слабой, что не потребуется большого кризиса, чтобы нанести этому строению […] серьезный ущерб»[709]. 27 июня 1884 года законопроект был принят.

Структуры, созданные в рамках системы социального страхования, Бисмарк какое-то время надеялся использовать в качестве замены почившему «экономическому парламенту». В 18 84 году он говорил о желательности создания корпоративных организаций, которые станут основой для народного представительства нового типа, способного заменить Рейхстаг[710]. Эту идею реализовать не удалось — как и идею с помощью социального страхования «приручить» рабочих.

Впрочем, о борьбе с социал-демократией в те годы задумывался не только Бисмарк. В 1878 году придворный проповедник Адольф Штёкер основал Христианско-социальную рабочую партию. Она выступала за защиту малоимущих слоев населения с опорой на христианские принципы и конкурировала с социал-демократами. Отличительной чертой партии было широкое использование антисемитских идей; главным врагом трудящихся Штёкер называл еврейский капитал. Как раз в этот момент, на рубеже 1870—1880-х годов, в Германии началась масштабная общественная дискуссия вокруг «еврейского вопроса»; именно тогда появился на свет пресловутый лозунг «евреи — наше несчастье».

Бисмарк предпочел дистанцироваться от Штёкера и его партии. Он объяснял это тем, что проповедник натравливает неимущих на обеспеченных, то есть по сути занимается тем же, чем и социал-демократия. По словам Бисмарка, «интересы еврейских финансистов тесно связаны с сохранением нашей государственной системы, они не могут без нее обойтись»[711]. В конце 1880 года канцлер предлагал запретить Штёкеру политическую деятельность и принять против него дисциплинарные меры[712]. В то же время Бисмарк не испытывал к проповеднику личной неприязни и, более того, был готов использовать его партию в тактических целях — например, чтобы потеснить на выборах левых либералов.

Антисемитизм Штёкера как таковой мало смущал «железного канцлера». Как и многие представители прусского дворянства, он, безусловно, питал по отношению к евреям традиционное предубеждение. В то же время основанный на идеях социал-дарвинизма антисемитизм современного типа был ему совершенно чужд; он не испытывал расовой ненависти к евреям и не считал необходимым какое-либо их преследование. «Я решительно осуждаю эту борьбу против евреев, не важно, имеет она в основе конфессию или их происхождения, — заявил Бисмарк в одной из частных бесед в 1881 году. — Я никогда не пойду на то, чтобы евреи были каким-либо образом лишены своих конституционных прав»[713]. Водной из своих «застольных бесед» он выступил за смешанные браки между немцами и еврейками: «Деньги должны возвращаться в оборот, а плохих рас не бывает. Не знаю еще, что я однажды посоветую своим сыновьям»[714]. Значительное влияние на позицию Бисмарка оказывал и Блейхрёдер, неизменно оказывавшийся для антисемитов одной из главных мишеней.

В отличие от внутренней политики, внешняя являла собой в первой половине 1880-х годов весьма радужную картину. Бисмарку удалось значительно укрепить международное положение Германии, восстановить сотрудничество трех императоров и даже совершить почти невозможное — улучшить отношения с Францией. Репутация непревзойденного дирижера «Европейского концерта», сложившаяся по итогам Берлинского конгресса, казалось, находила свое полное подтверждение.

Первой задачей Бисмарка после заключения альянса с Веной стало возобновление хороших отношений с Россией. Восстановить согласие «трех черных орлов» было его стратегической целью. Как уже говорилось выше, союз 1879 года задумывался не в последнюю очередь как средство давления на Россию; в Петербурге должны были понять, что жить в дружбе с немцами гораздо выгоднее и безопаснее, чем ссориться с ними.

Впрочем, «железный канцлер», как всегда, не упускал из виду и запасной вариант. Хотя Британия предпочитала в эти десятилетия проводить политику «блестящей изоляции», Бисмарк не исключал ее из своих расчетов. Канцлер считал российско-британское соперничество в Азии одним из долговременных факторов, который предотвратит сближение этих двух стран и будет автоматически делать противника одной из них союзником другой. Осенью 1879 года Бисмарк предпринял зондаж в Лондоне, запросив, какой будет позиция Англии, если Германия продолжит оказывать сопротивление амбициям России и в результате окажется в состоянии конфликта с Петербургом. Реакция оказалась сдержанной, но в то же время отнюдь не отрицательной: с берегов Темзы ответили, что в таком случае постараются удержать Францию от вмешательства в конфликт. Однако в следующем году ситуация изменилась: консерваторов у руля британской политики сменили либералы, которые заявляли, что не пойдут на коалицию с Берлином, поскольку тем самым испортят отношения с Парижем.

А в России на смену негативным эмоциям, преобладавшим после Берлинского конгресса, приходила трезвая оценка ситуации. Петербургу угрожала реальная опасность оказаться в изоляции, а сближение с Францией привело бы только к дальнейшему опасному обострению отношений с Берлином. Не стоит забывать и о том, что Германская империя являлась для России главным внешнеторговым партнером и ключевым финансовым рынком. Поэтому в Петербурге было решено последовать старой максиме о том, что друзей нужно держать близко, а врагов — еще ближе, и пойти на возобновление «союза трех черных орлов». Одряхлевшего князя Горчакова у руля внешней политики фактически сменил Николай Гирс[715] — сторонник хороших отношений с Германией.

В феврале 1880 года Петр Сабуров[716], только что назначенный российским послом в Берлине, предложил Бисмарку создание двустороннего оборонительного и наступательного союза. Канцлер, в свою очередь, заявил о желательности восстановления согласия трех империй. Одновременно ему пришлось обрабатывать и своих австрийских партнеров, не желавших иметь с Россией ничего общего и в начале 1881 года предложивших сделать существующий альянс не только оборонительным, но и наступательным. Бисмарк категорически отказался. «Использовать нас для агрессивных целей — этого общественное мнение в Германии никогда не простит правительству», — писал он, пригрозив австрийским политикам заключить с Россией сепаратное соглашение[717]. Только сотрудничество с Петербургом, заявлял он, позволит направить российскую внешнюю политику по пути умеренности и миролюбия. Венской дипломатии оставалось только смириться.

Союз трех императоров был заключен 18 июня 1881 года сроком на три года, а в 1884 году продлен на такой же срок. По содержанию новое соглашение принципиально отличалось от документа 1873 года. Это был уже не консультативный пакт, а договор о нейтралитете. Три империи обязались сохранять дружественный нейтралитет в том случае, если одна из них окажется вовлечена в войну с четвертой державой. Кроме того, они договорились уважать интересы друг друга на Балканах и предпринимать какие-либо территориально-политические преобразования в регионе только по взаимному согласию. В секретном дополнительном протоколе стороны указывали, что не будут препятствовать объединению Болгарии (в тот момент это воспринималось как бонус для России). Для Бисмарка заключение Союза трех императоров стало большим и несомненным успехом. Открытым, однако, оставался вопрос устойчивости альянса. Канцлер утверждал, что «опасность франко-русской коалиции полностью устранена»[718], однако на деле прекрасно сознавал, что подписанный договор не снял русско-австрийских противоречий на Балканах и что просуществует он, скорее всего, лишь до первого крупного кризиса. Однако лучшего решения попросту не имелось.

Одновременно Бисмарк стремился развить и дополнить свою систему союзов. За пределами альянса трех империй оставались еще три крупные европейские державы — Великобритания, Франция и Италия. Германский канцлер в начале 1880-х годов стремился направить их энергию в русло колониальных захватов, где они с неизбежностью вступили бы в конфликт друг с другом, в котором им потребовалась бы немецкая поддержка. Бисмарк считал колониальные споры идеальным объектом, для того чтобы ссорить другие державы, оставаясь в роли «третьего радующегося» ввиду полной — по его искреннему убеждению — незаинтересованности Германии в заморских владениях.

По меньшей мере в отношении одной из перечисленных стран план сработал. Речь идет об Италии, стремившейся усилить свои позиции в бассейне Средиземного моря. Естественной целью итальянской экспансии был Тунис, однако здесь их опередили французы. За помощью и поддержкой итальянцы решили обратиться в Берлин. Бисмарк, верный своей стратегии, заявил в январе 1882 года, что «ключ к двери, которая ведет к нам, находится в Вене»[719]. Между Италией и Австро-Венгрией на тот момент еще существовали серьезные противоречия, касавшиеся главным образом Южного Тироля, населенного в основном итальянцами. Фактически перед Римом встал тот же выбор, что и год назад перед Петербургом: остаться в дипломатической изоляции или получить поддержку Германии, пойдя на соглашение с традиционным соперником. Как и Россия, Италия предпочла второй вариант.

Тройственный союз был подписан 20 мая 1882 года. Стороны гарантировали друг другу благожелательный нейтралитет в случае конфликта с четвертой державой; если одна из участниц договора подвергалась нападению двух и более стран, две другие обязывались оказать ей вооруженную помощь. Кроме того, если Италия оказывалась объектом французской агрессии, Германия и Австро-Венгрия также гарантировали вооруженное вмешательство. В свою очередь, итальянцы обязались прийти на помощь немцам в случае французского нападения. Тройственный союз, как и австро-германский альянс, был изначально тайным соглашением. В 1883 году к нему фактически примкнула Румыния, подписав союзный договор с Германией и Австро-Венгрией. Этот союз стал еще одним долговременным альянсом, который просуществует до начала Первой мировой войны. Впрочем, Бисмарк не придавал Италии слишком большого значения и не считал ее великой державой. Для него Тройственный союз являлся лишь дополнительной подпоркой.

Весной 1882 года у Бисмарка имелись все основания оценивать международную ситуацию оптимистично; по его собственным словам, дипломатические сюжеты «не стоят ему ни единого бессонного часа»[720]. Основные цели германской внешней политики были на какое-то время достигнуты. Британский посол в Берлине писал в эти дни: «В Петербурге его слова — Евангелие, равно как и в Париже и Риме, где его высказывания привлекают внимание, а молчание вызывает беспокойство»[721]. Даже отношения с Францией, казалось, начали улучшаться. Французское правительство во главе с премьер-министром Жюлем Ферри сконцентрировало свое внимание на колониальных проблемах. Бисмарк был готов поддержать Париж в этой сфере, поскольку такая поддержка не стоила ему совершенно ничего. В итоге сформировалось нечто вроде «колониального альянса» двух стран — едва ли не единственный короткий эпизод их сотрудничества за весь период с 1871 по 1914 год. Для Бисмарка это было тем более важно, что позволяло продемонстрировать всей Европе: расчеты на вражду Берлина и Парижа как на постоянный фактор в международных отношениях могут не оправдаться.

Вскоре в колониальную эру вступила и Германия. Это представляется довольно странным, учитывая, что Бисмарк резко негативно относился к идеям колониальных захватов. Колонии, говорил он в 1871 году, были бы для Германии тем же, чем является соболиная шуба в польском дворянском семействе, где нет денег даже на новые рубашки[722]. Они станут уязвимым местом империи, не давая ровным счетом ничего взамен. В беседе с князем Хлодвигом цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрстом в феврале 1880 года Бисмарк заявил, что у Германии нет ни достаточного флота для защиты колоний, ни квалифицированной бюрократии для управления ими[723]. А весной следующего года подчеркивал, что не будет проводить колониальную политику, пока остается на посту канцлера[724].

Поэтому на первых порах германская колонизация развивалась на основе частной инициативы. К концу 1870-х годов в империи образовались достаточно влиятельные группы интересов, выступавшие за приобретение заморских территорий. Кроме того, колонии в последней трети XIX века считались едва ли не обязательным атрибутом мировой державы, сообщая ей соответствующий статус на международной арене. Поэтому приобретение колоний быстро стало популярным лозунгом и в рядах широкой публики. 6 декабря 1882 года во Франкфурте-на-Майне был образован Германский колониальный союз, в числе членов которого находились многие капитаны экономики, такие как Альфред Крупп, Вильгельм фон Кардорф, Вернер Сименс, Карл Фердинанд Штумм, а также Блейхрёдер. Несомненно, что благодаря последнему Бисмарк получал более полную и позитивно окрашенную информацию о колониальных проектах. В рядах организации оказались многие политики консервативного и либерального направления, а также авторитетные общественные деятели.

Непосредственный старт германской колониальной экспансии дало приобретение в мае 1883 года бременским купцом Адольфом Людерицем земель вокруг бухты Ангра Пекена на юго-западном побережье Африканского континента, на территории современной Намибии. Быстро расширив границы подконтрольной территории, Людериц осознал, что в одиночку не сможет ее удержать, особенно учитывая опасное соседство с Капской колонией англичан, которые вряд ли стали бы всерьез считаться с правами немецкого торговца табаком. Поэтому новоявленный колонизатор обратился за поддержкой в Берлин. Ответом, неожиданно для многих, стала направленная Бисмарком 24 апреля 1884 года германскому консулу в Капштадте телеграмма, в которой канцлер заявлял, что владения Людерица теперь находятся под защитой рейха[725]. Начало формированию германской колониальной империи было положено.

Сам канцлер при этом подчеркивал, что речь идет не о колониях в собственном смысле слова, а о «подзащитных областях», где имперское правительство ограничивается тем, что оберегает созданные частными предпринимателями компании от политического давления со стороны иностранных конкурентов. «Мы не хотим тепличных колоний, а лишь защиты самостоятельно развивающихся предприятий», — заявил он 23 июня 1884 года в бюджетной комиссии Рейхстага[726]. Тем временем число «подзащитных областей» стремительно расширялось. В июле 1884 года канонерская лодка Möwe («Чайка») совершила стремительный рейд вдоль западного побережья Африки, подняв германский флаг в Того и Камеруне. 27 февраля 1885 года под защиту империи была принята территория в Восточной Африке, приобретенная незадолго до этого предпринимателем и авантюристом Карлом Петерсом — ее границы приблизительно совпадают с границами нынешней Танзании. Наконец, в мае «подзащитной областью» стало северо-восточное побережье Новой Гвинеи и ряд островов в Тихом океане.

Разумеется, стремительная колониальная экспансия Берлина вызвала недовольство в Лондоне. Сначала поведение немцев не принимали всерьез, продолжая считать, что масштабных действий в этом направлении от Берлина ждать не приходится. Однако вскоре ситуация изменилась. В июне 1884 года находившийся в Лондоне Герберт фон Бисмарк провел переговоры с представителями британского Форин Офис, в ходе которых заявил, что Германия по-прежнему не собирается приобретать колонии, а лишь защищает своих предпринимателей. «Потом вы все равно придете к колониям, у нас все начиналось таким же образом, и вы не сможете этого избежать», — гласил ответ[727]. Однако на прямо поставленный вопрос британский государственный секретарь по иностранным делам Джордж Левенсон-Гоуэр 2-й граф Гренвилл вынужден был дать ответ, что у Британии нет формальных оснований протестовать против немецкой экспансии. Предпринятая государственным секретарем по делам колоний Эдуардом Стюартом 15-м графом Дерби попытка ограничить размер германских владений в Юго-Западной Африке, быстро окружив их кольцом британских территорий, также не имела успеха.

Бисмарк считал необходимым жестко защищать германские права на заморские территории, «Внимание к чувствам англичан ведет только к тому, что их запросы растут и они укрепляются в ошибочном мнении, что мы, не требуя ничего взамен, будем и в дальнейшем, как многие годы до этого, ставить нашу политику на службу англичанам», — писал он в августе 1884 года[728]. Поскольку британцы в этот момент оказались вовлечены в колониальный спор с Францией из-за Египта, они ничего не могли противопоставить германской экспансии и вынуждены были скрепя сердце принять ее.

Одновременно Бисмарк считал нужным поддерживать Париж в колониальном соперничестве с Лондоном. На конференции по Египту в июле 1884 года Германия и Франция действовали единым фронтом, оставив Англию в изоляции. Пик сотрудничества оказался достигнут на конференции по Конго, состоявшейся зимой 1884/85 года в Берлине. Здесь немцы и французы совместно остановили британскую экспансию в Западной Африке, утвердили в бассейне реки Конго принцип свободной торговли и способствовали созданию здесь формально независимого государства под скипетром бельгийского монарха.

В то же время Бисмарк не хотел перегибать палку и идти на слишком серьезный конфликт с Британией. В марте 1885 года на переговорах, проведенных в Лондоне его сыном Гербертом, было достигнуто соглашение, признававшее за Германией все уже приобретенные ею территории, но ставившее границы дальнейшей экспансии. На этом история колониальной политики Бисмарка фактически завершилась. Казалось, канцлер вновь полностью утратил к ней всякий интерес. Несколько лет спустя, разговаривая с одним из энтузиастов колониализма, он произнес знаменитую фразу: «Ваша карта Африки очень хороша, однако моя карта Африки находится в Европе. Здесь Россия, а здесь Франция, а мы в середине. Вот моя карта Африки»[729].

Все это ставит вопрос о том, почему Бисмарк в середине 1880-х годов очертя голову бросился в омут колониальной политики. Очевидный интерес Германии заключался в том, чтобы не встревать в территориальные споры других держав, а извлекать из них максимальную выгоду для себя. С этой точки зрения колониальная экспансия представлялась действительно бессмысленной и даже вредной авантюрой. Единственное ее значение в контексте внешней политики заключалось в том, чтобы продемонстрировать Лондону свою силу и готовность защищать интересы, показать, что хорошие отношения с Германской империей не есть что-то само собой разумеющееся и не требующее усилий, и тем самым сделать Великобританию более склонной к переговорам. Другой мотив, о котором часто упоминается, — интересы германских предпринимателей, оказывавших давление на правительство. Действительно, как уже говорилось выше, сторонниками колониальной экспансии являлись многие влиятельные деятели из различных сфер. Однако Бисмарк был отнюдь не тем человеком, который шел на поводу у бизнеса, в особенности в вопросах внешней политики. «Внешняя политика и экономические дела никогда не должны переплетаться друг с другом», — заявил он однажды[730]. Третья гипотеза исходит из того, что «железный канцлер» хотел нанести удар по берлинским «англоманам», возглавляемым супругой кронпринца Викторией. Вильгельм I достиг уже весьма преклонных лет, и казалось, что Фридрих Вильгельм вскоре взойдет на престол. Опасаясь, что это приведет к резкому и опасному повороту германской внешней политики в фарватер Великобритании, Бисмарк стремился создать точки напряженности в отношениях с Лондоном. Только когда кронпринц весной 1885 года заверил канцлера, что, когда он станет кайзером, все останется по-старому, глава правительства прервал свою кампанию[731].

На наш взгляд, все эти соображения нельзя полностью исключать, однако главную роль сыграл четвертый фактор — внутренняя политика. Зайдя в тупик в своем противоборстве с Рейхстагом, Бисмарк отчаянно искал средство, которое помогло бы ему повлиять на избирателей в преддверии осенних выборов 1884 года. Популярный в определенных кругах колониальный лозунг тоже был пущен в ход. Приобретение колоний, писал Бисмарк германскому послу в Лондоне графу Георгу Герберту цу Мюнстеру-Л ед енбургу, «жизненно важно для нас исходя из соображений внутренней политики. […] Общественное мнение в Германии придает сегодня колониальной политике столь значительный вес, что положение правительства в значительной степени зависит от ее успеха»[732]. Претворить в жизнь популярный в обществе проект канцлеру помогло «окно возможностей», открывшееся в 1884–1885 годах, когда ни один из крупных игроков не мог всерьез помешать Германии, чьи внешнеполитические позиции были исключительно благоприятными.

Несмотря на все усилия Бисмарка, осенние выборы 1884 года слабо изменили расстановку сил в Рейхстаге. Создать надежную коалицию большинства было по-прежнему сложно. Более того, социал-демократы попытались перехватить у канцлера инициативу, внеся законопроект о защите прав наемных работников. Он предусматривал в первую очередь введение 10-часового рабочего дня, запрет воскресной работы, ограничение женского труда и создание единой системы фабричных инспекций. Законопроект был передан в комиссию, которая оставила от него только положение о запрете воскресного труда. В ходе последовавших дебатов Бисмарк выступил категорически против подобного запрета, объясняя это в первую очередь технологическими потребностями производства и необходимостью сохранять высокую конкурентоспособность немецких товаров[733]. В реальности канцлер хотел в первую очередь не дать левым шанса ни выйти из изоляции, в которой они находились внутри палаты, ни заработать себе очки среди избирателей. Со своей стороны он ужесточил давление на рабочее движение — в апреле 1886 года увидел свет Указ о стачках, предусматривавший силовые действия по отношению к забастовщикам в случае, если стачка начинает приобретать характер, хотя бы отдаленно напоминающий политический. В социальном законодательстве был сделан перерыв. В тандеме кнута и пряника на первое место вновь вышел кнут.

К этому моменту Бисмарк развернул новую кампанию, атаковав еще одного традиционного противника — поляков. В начале 1885 года по его распоряжению была начата высылка из восточных провинций Пруссии лиц польской национальности, не являвшихся германскими гражданами. Бисмарк представил дело таким образом, словно речь идет о мигрантах, которые хотят вытеснить немецкое население из восточных областей. В ответ на протест польской фракции Рейхстага канцлер обрушился с гневными тирадами на тех поляков, которые не считают Германию своей родиной. Польское меньшинство, заявил Бисмарк, всегда отвечало черной неблагодарностью на гостеприимство и терпимость со стороны немцев, более того, поляки являются агентами иностранного влияния. «Кто не хочет сотрудничать в деле защиты государства, тот не принадлежит к государству, не имеет в нем никаких прав, он должен уйти. Мы не настолько варвары, чтобы изгонять людей, однако это был бы справедливый ответ всем тем, кто отрицает государство и его учреждения — лишить их защиты со стороны государства», — сказал он в прусской Палате депутатов в конце января 1886 года[734].

Весной того же года был сделан очередной шаг в политике германизации. Спекулируя фактами о том, что поляки скупают земли на востоке Пруссии, Бисмарк добился принятия прусской Палатой депутатов закона, в соответствии с которым учреждался специальный фонд для приобретения имений польской знати. Они должны были быть использованы для размещения германских переселенцев из районов, страдавших от малоземелья. Политика колонизации, помимо всего прочего, должна была предоставить привлекательную альтернативу многим тысячам немцев, ежегодно уезжавших в Америку на поиски лучшей жизни.

В реальности очередной виток давления на поляков привел только к росту в среде последних националистических настроений. К тому же германизация в очередной раз обострила отношения канцлера с католической церковью и Партией Центра. Фонд для выкупа земель стал выгоден в основном юнкерам, которые продавали свои имения по завышенной цене, угрожая, что в противном случае эти земли попадут в руки поляков. А поскольку многие из высылаемых иностранцев были российскими подданными, отношения с Петербургом в результате тоже не улучшились. При этом мы не можем сказать, что все это стало платой за достижение какой-то цели, не связанной с Польским вопросом напрямую. По всей видимости, антипольская кампания была важна для канцлера сама по себе и отражала его вполне искреннее опасение по поводу ополячивания прусских земель.

По-прежнему нуждаясь в опоре на парламентское большинство, Бисмарк делал все новые шаги навстречу той политической силе, которая могла стать для него хотя бы ситуативным союзником, то есть Партии Центра. В 1880-е годы процесс отмены Культуркампфа вступил в активную стадию. В первую очередь речь шла о лишении силы «репрессивных» законов. Семь из них были полностью отменены, два — значительно смягчены; к началу 1890-х годов в этой категории остался актуальным лишь запрет ордена иезуитов. Первая серия шагов в этом направлении, получившая название «смягчающих законов», пришлась на 1880–1883 годы. Вторая — «примирительные законы» — была принята в 1886–1887 годах. Однако о полном возврате к прежней ситуации речь не шла; большинство законодательных актов 1870-х годов продолжали действовать. Гражданский брак сохранился, как и ограничение прав церкви в отношении школ. «Железный канцлер» не собирался идти на полную капитуляцию перед Партией Центра и тем более демонстрировать какую-либо зависимость от нее.

«Смягчающие» и «примирительные» законы позволили церковной жизни войти в нормальное русло, а ранее преследуемым священникам вернуться к исполнению своих обязанностей. Параллельно постепенно налаживались отношения с Ватиканом. В 1885 году Бисмарк попросил Льва ХШ выступить арбитром в колониальном споре между Испанией и Германией. Благодарный папа наградил его высшей наградой Святого престола — Верховным орденом Христа, с которым канцлер неизменно появлялся там, где мог встретить депутатов-католиков. Вскоре понтифик уже настоятельно советовал лидерам Партии Центра более конструктивно подходить к вопросам сотрудничества с правительством. В ответ Бисмарк рассыпался в комплиментах. «Я считаю папу более дружественным Германии, чем Партию Центра. Папа — мудрый, умеренный и миролюбивый человек. Вопрос, можно ли сказать это о большинстве членов Рейхстага, я оставляю открытым», — заявил канцлер в апреле 1886 года[735]. Поддержка Партии Центра требовалась ему для очередной крупной внутриполитической кампании. Она была связана с военным законопроектом и проходила на фоне резкого обострения внешнеполитической ситуации.

Несмотря на все успехи первой половины 1880-х годов, Бисмарку так и не удалось создать устойчивую конструкцию, обеспечивавшую нужное Германии положение дел в Европе. Хрупкость его построениям придавала сама суть германской политики. Бисмарк по-прежнему предпочитал сталкивать между собой другие державы, не позволяя огню их конфликтов ни угаснуть, ни разгореться в пламя полноценной войны. Особенно хорошо для этого, с его точки зрения, подходил Восточный вопрос, где у самой Германии не имелось жизненных интересов. Это было балансирование на грани, и, как любое подобное, оно не могло принести долговременной стабильности. Не только условия, но и методы германской внешней политики заставляли «железного канцлера» выступать в роли дипломатического жонглера. В 1887 году его сын Герберт писал послу в Лондон: «По мнению Его Светлости, большая война, которая охватила бы всю Европу, стала бы всеобщим бедствием. Не важно, чем она закончится, все ее участники понесут большой ущерб»[736]. Бисмарк вынужден был постоянно лавировать, активно использовать все мыслимые возможности, создавать хитроумные комбинации, чтобы добиться сохранения хрупкого равновесия. Получившийся результат в итоге напоминал постоянно усложнявшийся карточный домик.

В апреле 1885 года глава французского правительства Жюль Ферри вынужденно ушел в отставку. На смену ему пришел республиканец Анри Бриссон, убежденный противник любого примирения с Германией. В отношения двух соседей вернулась прежняя напряженность. А в сентябре того же года разразился очередной кризис на Балканах. В Восточной Румелии — южной части Болгарии, оставшейся по решению Берлинского конгресса в составе Османской империи, — вспыхнуло восстание, итогом которого стало объединение страны. Это вызвало резкую негативную реакцию России, отношения которой с Болгарским княжеством оставляли в последнее время желать лучшего. Князь Александр Баттенберг, отпрыск морганатического брака принца Александра Гессен-Дармштадтского, предпочитал ориентироваться на Австро-Венгрию и сумел навлечь на себя ненависть своего кузена — российского императора Александра III. Поэтому в Петербурге не желали объединения Болгарии, опасаясь, что новое государство станет сателлитом Вены. Российская дипломатия призвала страны, участвовавшие в Берлинском конгрессе, выступить в защиту прав Турции, однако не добилась ровным счетом никакого успеха.

Все это в очередной раз вызвало серьезное обострение отношений между Россией и Австро-Венгрией. Бисмарк в течение некоторого времени пытался выступать посредником между обеими сторонами, однако довольно быстро оставил эту безнадежную затею. Кроме того, нагнетание напряженности позволяло ему повлиять на предстоявшие выборы в Рейхстаг. Поэтому, когда российские дипломаты осенью 1886 года начали зондировать почву по поводу возможного сближения Берлина и Петербурга за счет Вены, ответ «железного канцлера» оказался достаточно жестким: «Если мы останемся нейтральными в нежелательной для нас войне между двумя нашими друзьями, мы подвергаемся опасности, что впоследствии оба станут нашими противниками. […] Судьба Болгарии и Восточный вопрос в целом по-прежнему не являются для нас причиной войны. Однако наша заинтересованность в сохранении Австрии и хороших отношений с ней достаточно велика для того, чтобы толкнуть нас против нашей воли в войну, если австрийская монархия окажется под серьезной угрозой»[737]. Одновременно Бисмарк оказывал давление на Вену, предупреждая, что не поддержит наступательную политику Австрии. Все это сопровождалось ожесточенной кампанией в прессе всех заинтересованных сторон: газеты кричали о приближающейся войне.

Возобновление Союза трех императоров стало в такой обстановке невозможным. В Петербурге не желали и слышать ни о каком соглашении с Австрией. Одна из конструкций, обеспечивавших доминирующее положение и безопасность Германии в Европе, рухнула. Параллельно во второй половине 1880-х годов интенсифицировались российско-французские контакты, заинтересованность в которых демонстрировали обе стороны. Ситуация принимала неблагоприятный для Берлина оборот. При этом Германия вопреки воле Бисмарка едва не оказалась вовлечена в болгарские дела. Речь шла о проекте брака между князем Александром Баттенбергом и принцессой Викторией, дочерью кронпринца Фридриха Вильгельма. Супруга последнего, кронпринцесса Виктория, прилагала массу усилий, чтобы устроить таким путем счастье собственной дочери. Бисмарк же видел в проекте «болгарского брака» большую опасность для российско-германских отношений и всеми силами воспротивился его заключению. «Прусско-болгарская свадьба, — писал он императору, — была бы той точкой, в которой наша политика отошла бы от своего прежнего пути с весьма опасными для себя последствиями»[738]. В конечном счете канцлер смог одержать верх.

Одновременно обострились германо-французские отношения. «Попытку придать французской политике иную направленность, нежели антигерманская, я вынужден считать неудавшейся», — писал Бисмарк монарху в октябре 1885 года[739]. Он вновь сделал ставку на сближение с Лондоном в ущерб Парижу. Той же осенью парламентские выборы во Франции укрепили позиции партий, выступавших за непримиримую вражду с Германией, В январе 1886 года французским военным министром стал популярный дивизионный генерал Жорж Буланже, открыто призывавший к реваншу и использовавший всю свою власть и влияние для того, чтобы ускорить подготовку армии к войне.

«Двойной кризис» 1886 года на западном и восточном направлениях германской политики спровоцировал серьезный конфликт «железного канцлера» с военным руководством, на сей раз в лице генерал-квартирмейстера прусского Генерального штаба графа Альфреда фон Валь-дерзее, заместителя и самого вероятного преемника престарелого графа фон Мольтке. Получив эту должность в 1882 году, Вальдерзее сразу же стал претендовать на серьезное влияние в политических вопросах. Он горячо выступал за скорейшую превентивную войну, считая столкновение с Россией и Францией неизбежным. При этом Вальдерзее питал к политическому руководству страны гораздо меньше пиетета, чем сам Мольтке, разделяя распространенный среди его коллег взгляд, что «государственная власть может лишь создать для нации наиболее благоприятную с военно-стратегической точки зрения исходную позицию, поскольку последнее слово все равно скажут мечи»[740]. Естественно, вскоре он вступил в конфликт с Бисмарком, изначально симпатизировавшим ему. Уже в 1886 году пути двух деятелей окончательно разошлись. Обуздать горячие головы в Генеральном штабе стоило Бисмарку немалых усилий.

Справедливости ради следует отметить, что канцлер со своей стороны тоже активно вмешивался в чисто военные вопросы. В первую очередь это касалось сюжетов, находившихся в сфере компетенции военного министерства — например, закупки новых образцов вооружений. Выше уже говорилось о роли, сыгранной Бисмарком в принятии на вооружение крупповского полевого орудия С/73 в начале 1870-х годов. Теперь он активно требовал от военного министерства скорейшего принятия на вооружение боеприпасов с бездымным порохом, созданным частной компанией, а также разработки соответствующей новой малокалиберной пехотной винтовки (будущая Gewehr 88). Высказывал Бисмарк свое мнение и в вопросах стратегического планирования; так, в конце 1887 года он заявлял, что в случае войны на два фронта германская армия не сможет начать масштабного наступления на востоке до разгрома Франции[741].

Пиком кризиса в германо-французских отношениях стал произошедший в апреле 1887 года «инцидент Шнебеле». Это была целенаправленная провокация, в ходе которой французского пограничного чиновника эльзасца Гийома Шнебеле заманили на немецкую территорию и там арестовали. В принципе подобные инциденты нередко случались в отношениях двух далеко не дружественных держав, однако момент благоприятствовал тому, чтобы пресса по обе стороны границы раздула случившееся до невероятных размеров. Буланже требовал предъявления Германии ультиматума и мобилизации французской армии. Однако до войны дело не хотели доводить ни в Париже, ни в Берлине. По личному распоряжению Бисмарка Шнебеле был выпущен на свободу, а в конце мая Буланже ушел в отставку.

В том же 1887 году «железному канцлеру» удалось добиться двух серьезных внешнеполитических успехов. Первым из них стало образованием так называемой Средиземноморской антанты в составе Великобритании, Италии и Австро-Венгрии. Стороны подписали соглашение, в соответствии с которым обязывались поддерживать существующее статус-кво в бассейне Средиземного моря. Кроме того, договор включал в себя гарантии целостности Турции, которая не должна была никому передавать своих прав на Болгарию. Защита целостности и независимости Османской империи должна была осуществляться участниками соглашения даже против ее воли. Договор, таким образом, имел реальную направленность против России. Хотя Германия напрямую не участвовала в Средиземноморской антанте, последняя была в значительной степени плодом усилий Бисмарка. Именно Берлин выступил с идеей подписания подобного пакта, и «железный канцлер» приложил большие усилия к тому, чтобы преодолеть колебания англичан. Он даже продемонстрировал британскому премьер-министру Роберту Гаскойн-Сесилу 3-му маркизу Солсбери текст секретного австро-германского альянса, чтобы доказать, что Берлин в случае вооруженного конфликта не останется в стороне. Фактически подписание договора означало вовлечение Лондона в орбиту германской системы союзов.

Вторым успехом стало восстановление «провода в Петербург». Хотя российская дипломатия начала все в большей степени ориентироваться на Францию, окончательно портить отношения с Германией на берегах Невы не хотели. В январе 1887 года состоялись первые переговоры на предмет заключения двустороннего пакта о нейтралитете. Однако до конструктивного обсуждения дело дошло только в апреле. Между участниками диалога сразу же обнаружились серьезные противоречия. Если российская сторона хотела получить полную свободу рук в отношении Австрии, то Бисмарк подчеркивал, что не бросит Вену на произвол судьбы. В конце концов он даже продемонстрировал российскому послу в Берлине графу Павлу Шувалову[742] текст секретного австро-германского союза 1879 года.

После долгих переговоров 18 июня был наконец подписан документ, вошедший в историю как Договор перестраховки. Он обеспечивал каждому из партнеров доброжелательный нейтралитет другого в случае войны с третьей державой; этот принцип не действовал только при нападении одной из сторон на Францию или Австрию. Стороны также обязывались уважать интересы друг друга и соблюдать статус-кво на Балканах. К секретному договору был добавлен совершенно секретный дополнительный протокол, в котором Бисмарк признал Болгарию сферой российских интересов, а также не возражал против захвата Россией Черноморских проливов. Срок действия соглашения составлял три года. Оно позволяло Бисмарку в значительной степени устранить негативные последствия развала Союза трех императоров, замедлив дрейф России в сторону союза с Францией. Впрочем, «железный канцлер» прекрасно отдавал себе отчет в том, что это соглашение также не пройдет испытания серьезным кризисом. Его старший сын говорил, что основная задача договора — удерживать русских от войны на пару месяцев дольше, чем было бы без нег[743].

И современники, и исследователи достаточно много спорили о том, в какой степени Договор перестраховки противоречил австро-германскому союзу. Критики «железного канцлера» нередко высказывали мнение, что он, оказавшись в сложной ситуации, связал Германию противоречивыми обязательствами, совершив предательство по отношению к Вене. Однако в реальности ни Петербург, ни Вена не получили карт-бланш на развязывание конфликта; система союзов Бисмарка была рассчитана не на то, чтобы занять чью-то сторону в случае начала войны, а на то, чтобы не допустить войны в принципе. Могло ли это стремление увенчаться успехом в долгосрочной перспективе, сказать сложно. В любом случае лучших альтернатив в тот момент не было. «Провод в Петербург» позволял, помимо всего прочего, сохранять свободу рук в отношении Вены и не становиться заложниками австро-германского союза. «Надежность наших отношений с австро-венгерским государством, — заявлял Бисмарк в 1888 году, — зависит по большей части от возможности в том случае, если Австрия преподнесет нам неприятные сюрпризы, договориться с Россией»[744].

Кроме того, если мир все же окажется нарушен, существовавшая система союзов позволяла столкнуть Россию с Англией, Австро-Венгрией и Италией на Балканах, предоставив Германии свободу рук в отношении Франции. Такая возможность тоже рассматривалась Бисмарком, после 1885 года убежденным в том, что вооруженный конфликт с Парижем в высшей степени вероятен. «Для нас станет необходимостью в случае русско-австрийской войны атаковать Францию, так, чтобы одновременно с восточной войной, в которой Австрия, Италия, вероятно Англия и балканские государства вместе выступят против России, можно было провести германо-французскую войну» — в таком виде записал мысли Бисмарка в октябре 1887 года один из его ближайших помощников[745].

К этому моменту сближение Петербурга и Парижа уже начало набирать обороты. Пытаясь предотвратить это, Бисмарк совершил в конце 1887 года весьма серьезный промах, решив воздействовать на Россию с помощью финансового рычага. 10 ноября Имперский банк перестал принимать российские ценные бумаги в качестве залога. Их курс тут же значительно упал. Поскольку Берлин являлся на тот момент главным финансовым рынком для России, удар получился весьма сильным. Однако вместо ожидаемого эффекта последовал прямо противоположный: русские ценные бумаги переместились в Париж, дополнительно ускорив сближение двух стран.

Эта и подобные ей ситуации позволяли впоследствии некоторым биографам «железного канцлера» обвинять его в том, что он не понимал природы современных международных отношений и недооценивал роль экономики. На деле Бисмарк учитывал экономический фактор в своих расчетах и нередко использовал его в качестве инструмента. К примеру, во многом благодаря его усилиям в 1884 году России удалось разместить важный заем на немецком финансовом рынке. Однако в данном случае Бисмарк исходил из национальных стереотипов: русские, считал он, понимают только грубую силу и жесткое давление, а любезность лишь делает их более заносчивыми и агрессивными[746].

Здесь перед нами встает еще один любопытный вопрос: в какой степени «железный канцлер» действительно являлся образцом рационального политика, а в какой действовал исходя из своих эмоций, предрассудков и предубеждений? Еще современники отмечали, что Бисмарк — человек настроения, и его позиция в конкретном вопросе может сильно зависеть от его самочувствия. На самом деле ответ достаточно прост: представление об успешных политиках как абсолютно рациональных игроках, своеобразных живых компьютерах, принимающих решение на основании объективных данных, в принципе не соответствует действительности. Любой человек по природе своей субъективен, каждый из нас обладает своей собственной системой представлений об окружающем мире, через призму которой воспринимает информацию и анализирует варианты решений. Бисмарк, разумеется, не являлся исключением. Его политика в отношении других стран во многом основывалась на представлениях, сложившихся об их народах: русские обидчивы, коварны и переменчивы, французы легкомысленны и эмоциональны… То же самое касается и внутренних дел. Немцы, по словам Бисмарка, от природы склонны к непокорности и индивидуализму; сопротивление правительству для них своего рода спорт[747], а в беседе трех немцев обязательно будут представлены четыре мнения[748]. Можно вспомнить и постоянно расходившееся с реальностью, но упорно лелеемое «железным канцлером» представление о простом народе как о массе богобоязненных монархистов, на основании которого Бисмарк принимал многие свои решения. В своей субъективности он ничем не отличался от других людей.

В конце 1887 Года Бисмарку пришлось выдержать очередное сражение с военными. Значительная часть вины за это лежала на самом «железном канцлере», который попросту не поставил Генеральный штаб в известность о заключении Договора перестраховки. В итоге Мольтке подготовил меморандум «Развитие вооруженных сил России с особым вниманием к текущему 1887 году», в котором доказывал, что восточный сосед готовится к скорой войне. Следовательно, необходимо как можно быстрее нанести упреждающий удар — возможно, уже этой зимой. Ознакомившийся с документом, Бисмарк заявил, что считает «выводы графа Мольтке преждевременными»[749]. В ответ фельдмаршал написал канцлеру письмо с доказательствами своей правоты. Одновременно он начал переговоры с австрийскими военными по поводу превентивной войны с Россией, уведомив о них монарха и ведомство иностранных дел. Бисмарк, во-первых, категорически отрицательно относился к идее превентивной войны, называя ее «самоубийством из страха смерти»[750]. Во-вторых, он резко протестовал против подобного вмешательства в сферу его компетенции. Генерал-фельдмаршал был в итоге вынужден уступить. «Здесь все за войну, — писал в эти месяцы Гольштейн, — за почти единственным исключением Его Светлости, который предпринимает исключительные усилия для того, чтобы сохранить мир»[751].

К началу 1888 года острый внешнеполитический кризис был преодолен. Однако он показал всю хрупкость построенной Бисмарком системы соглашений. В Германии многие уже не сомневались, что Франция и Россия являются союзницами. «Я убежден в наличии твердых договоренностей между Буланже и высокопоставленными русскими», — писал Вальдерзее в начале 1887 года[752]. Швейниц в своем дневнике отмечал растущие антигерманские настроения в России и также делал неутешительные прогнозы. Бисмарку очень повезло, что Петербург заключил формальный союз с Парижем уже после его выхода в отставку.

Созданная «железным канцлером» система союзов нуждалась во все новых и новых подпорках, каждая из которых была все менее прочной и надежной. Тем не менее нельзя не поразиться тому искусству, с которым была построена эта конструкция. Все соглашения были тесно связаны друг с другом и образовывали единую систему, направленную на предотвращение войны; иначе говоря, заключая каждый из договоров, Бисмарк прилагал все усилия для того, чтобы его не пришлось выполнять. Именно поэтому канцлер вполне допускал противоречивые обязательства. Однако чем сложнее становился «карточный домик», тем более хрупким он оказывался. За два десятилетия случилось уже два больших кризиса, разрушавших бисмар-ковские конструкции и ставивших Германию в довольно опасное положение. Новые серьезные испытания могли камня на камне не оставить от искусной системы сдержек и противовесов, созданной «железным канцлером» в Европе. Его пространство для маневра медленно, но неуклонно сжималось.

Здесь, однако, нужно сделать одну существенную оговорку. Несомненно, Бисмарку не удалось найти долговременного устойчивого решения стоявшей перед ним задачи. Но существовало ли такое решение в принципе? В этом позволительно усомниться. И тогда поиск тактических решений, сменявших друг друга, представляется не самым плохим выходом. Раз пять шаров не могли просто повиснуть в воздухе, жонглеру требовалось все время держать их в движении, адаптируясь к постоянно меняющейся ситуации.

Очередная «военная тревога» остро воспринималась в Германии не в последнюю очередь потому, что официозная пресса всячески раздувала проблему с целью повлиять на общественное мнение. В 1888 году должен был истечь срок действия предыдущего Военного закона, и впереди маячила серьезная борьба по вопросу увеличения численности германской армии и периодичности утверждения парламентом военных расходов. В этой ситуации Бисмарк решил сыграть на опережение, внеся законопроект на рассмотрение Рейхстага осенью 1886 года, в разгар международного кризиса. Документ предусматривал рост численности армии мирного времени, соответствующее увеличение военных расходов и их утверждение на очередные семь лет. Если первые два пункта существенных нареканий не вызывали (Германия в динамике наращивания вооружений уже заметно отставала от своих соседей), то последний неизбежно должен был вызвать сопротивление парламента.

Бисмарк не сомневался в том, что правительственное предложение принято не будет, и готовился распустить Рейхстаг. «Для нашей общей ситуации упорство оппозиции в отстаивании своей точки зрения и обусловленный им роспуск Рейхстага был бы оптимальным вариантом», — писал он в частном письме[753]. Сам канцлер выступил 11 января в парламенте с пространной речью, подчеркнув миролюбие Германии и в самых мрачных красках обрисовав грозившие стране опасности: «У нас нет не только никакой причины нападать на Францию, но и никаких подобных намерений. Мысль о том, чтобы начинать войну только потому, что в дальнейшем она, возможно, станет неизбежной и ее, возможно, придется вести при менее благоприятных условиях, была всегда чужда мне, и я неизменно боролся с ней […]. По моему мнению, нам следует опасаться французского нападения; произойдет оно через десять дней или через десять лет, это вопрос, на который я не могу ответить»[754]. Одновременно Бисмарк не преминул указать депутатам на их безграмотность в военных вопросах, а затем поднял возникший спор до статуса принципиального конфликта между парламентом и короной, как это было в 60-е: «Германская армия есть учреждение, которое не может зависеть от переменчивого большинства Рейхстага. […] Попытка сделать армию зависимой от меняющегося большинства Рейхстага и его решений, другими словами, превратить императорскую армию, которую мы имеем в Германии, в парламентскую армию, войско, о состоянии которого будут заботиться не император и союзные правительства, а господа Виндтхорст и Рихтер, — эта попытка не удастся!»[755]

Однако депутаты не вняли его аргументам. Большинство палаты соглашалось только на трехлетний срок действия нового закона. 14 января Рейхстаг был распущен, новые выборы назначили на 21 февраля. Атмосфера очередной «военной тревоги» благоприятствовала правительству. Бисмарк в очередной раз использовал внешнеполитические рычаги для решения внутренних проблем. 31 января в той самой газете «Почта», которая 12 лет назад опубликовала знаменитую статью «Предвидится ли война?», появился не менее взрывной материал под названием «На острие ножа». В нем предсказывалась скорая французская агрессия. Этот же мотив был подхвачен целым рядом других изданий. Подконтрольная правительству пресса быстро довела накал страстей до высшей отметки.

На следующий день после роспуска Рейхстага, 15 января, руководители трех партий — обеих консервативных и национал-либеральной — договорились об образовании предвыборного блока, так называемого «картеля». Партии обязывались помогать друг друга на выборах, а также оказывать поддержку правительству. Правительство, в свою очередь, сделало все для того, чтобы накалить настроения в обществе до предела и помочь «картелю» завоевать расположение избирателей. Чиновники активно вмешивались в ход предвыборной борьбы, которая приобрела характер плебисцита: за или против политики Бисмарка, за или против независимости и безопасности империи.

Итогом выборов стала рекордная мобилизация электората: к урнам пришло почти 80 процентов имевших право голоса. «Картель» получил абсолютное большинство мест в Рейхстаге. Это было безоговорочной победой «железного канцлера». Впервые за долгое время он имел перед собой послушный парламент. 11 марта 1887 года военный законопроект был принят Рейхстагом. Довольно симптоматично, что Лев XIII настоятельно порекомендовал лидерам партии Центра поддержать правительство, однако при голосовании католическая фракция предпочла воздержаться. Рана, нанесенная Культуркампфом, еще не затянулась до конца.

Стремясь использовать успех, в конце года Бисмарк внес в палату еще один законопроект, изменявший организационную структуру вооруженных сил и позволявший существенно увеличить численность армии военного времени. 6 февраля 1888 года канцлер произнес по этому поводу одну из самых знаменитых своих речей, в которой подробно обрисовал международную ситуацию и сделал вывод: «Мы должны быть сейчас настолько сильны, насколько возможно». Выступление завершалось эффектным пассажем: «Мы, немцы, боимся Бога, но более никого на целом свете! Именно богобоязнь заставляет нас любить и сохранять мир. Но тот, кто нарушит его, убедится в том, что боевой патриотизм, который в 1813 году привел под знамена все население слабой, маленькой и истощенной Пруссии, теперь стал общим достоянием всей германской нации!»[756] Эта речь вызвала Ликование в националистических кругах немецкого общества, цитаты из нее превратились в лозунги немецких правых. Законопроект был принят.

Однако «картель» позволил Бисмарку не только провести в жизнь военное законодательство. Последнее, по сути, являлось не основной целью, а способом мобилизации и избирателей, и депутатов. Использовать же сложившуюся ситуацию можно было и для решения других задач — в частности, введения косвенных налогов, давно планировавшихся канцлером. В 1887 году были приняты законы о налогах на алкоголь и сахар, затем в очередной раз повысились таможенные пошлины на ввоз зерновых. «Канцлер очень доволен», — отмечал Кардорф[757], и у Бисмарка действительно имелись для этого все основания.

И все же пик его политической карьеры уже остался позади. Нет, внешне все выглядело великолепно. К Бисмарку были прикованы взоры всего мира. Его 7 0-летний юбилей отмечался в апреле 1885 года как общенациональный праздник. На Вильгельмштрассе состоялся многочасовой парад: члены военных союзов, театрализованное шествие, факельная процессия, в которой приняли участие около 10 тысяч человек… В течение нескольких дней в резиденцию канцлера стекались с поздравлениями отдельные лица и целые делегации, начиная с кайзера и принцев. В следующем году во время поездки на курорт в Киссинген его везде ждал торжественный прием. «При нашем отъезде все те же крики приветствия, половина Регенсбурга собралась на вокзале», — писала Иоганна[758].

К юбилею комиссия прусской Палаты господ под председательством герцога Виктора I Ратибора, князя Корвей провела сбор средств, широко разрекламированный по всей стране. Всего оказалось собрано более двух миллионов марок, половина которых потрачена на покупку «железному канцлеру» еще одного имения — Шёнхаузена II, некогда находившегося во владении семейства Бисмарков, однако проданного в самом начале XIX века. Имущество Бисмарка в течение 1880-х годов постоянно увеличивалось в размерах. К 1887 году глава правительства оценивал свое состояние в 12 миллионов марок, что давало право отнести его к числу самых богатых людей Германии. Казалось, он закрепился на вершине славы, успеха и богатства.

Однако времена менялись, менялась и Германия. Империя конца XIX века была уже совсем не похожа на ту Пруссию, в которой вырос и возмужал Бисмарк. Стремительно росло значение промышленного сектора; именно в 1870—1880-е годы Германия превратилась из аграрной страны в индустриальную. Одновременно происходили процессы урбанизации, шел мощный отток населения из сельской местности в города, превращавшиеся в современные мегаполисы. Быстро росла численность городского пролетариата, приобретавшего черты параллельного общества со своей культурой. Дорогой сердцу Бисмарка мир сельской Пруссии стремительно отступал под натиском новых сил.

В глазах нового поколения «железный канцлер» все больше превращался в героя минувших дней, памятник самому себе, реликт минувшей эпохи. К нему по-прежнему относились с уважением и почтением, но от него стали уставать. Восторженное почитание времен объединения Германии ушло в прошлое. В особенности молодежью Бисмарк воспринимался как старик, которому нет места в современном динамичном мире. Один из представителей этого нового поколения впоследствии вспоминал: «То, что он говорил, было обращено к людям, принадлежавшим прошлому […]. Нам, молодым немцам, он предлагал в качестве жизненной цели стать политическими пенсионерами, защищать достигнутое и наслаждаться им; наша энергия выхолащивалась. […] Было болезненно видеть, что он оказался не началом, а концом, грандиозным заключительным аккордом»[759]. Скептическое отношение к Бисмарку зрело и в его окружении — например, один из ключевых помощников «железного канцлера» во внешнеполитическом ведомстве, Фридрих фон Гольштейн, в 1880-е годы превратился из почитателя своего шефа в его тайного противника.

Глядя на правящую верхушку Германской империи середины 1880-х годов, сложно не вспомнить популярный термин «геронтократия». Императору Вильгельму I в 1887 году исполнилось 90 лет, и он категорически отказывался отправлять на покой своих ровесников. Генерал-фельдмаршал граф Гельмут фон Мольтке был всего на три года моложе монарха; в 1881 году специально ввели должность генерал-квартирмейстера — ближайшего помощника шефа Генерального штаба, который в силу возраста уже не мог полноценно выполнять свои обязанности. Однако отправить Мольтке в отставку император категорически отказывался. Разменявший свой восьмой десяток Бисмарк выглядел сравнительно молодым только на фоне Вильгельма; примерно в том же возрасте находились многие командиры армейских корпусов и представители высшей бюрократии. Деятели помладше — «поколение кронпринца» 1830-х годов рождения — старились вместе с Фридрихом Вильгельмом в ожидании своей очереди. На пятки им наступали еще более молодые и честолюбивые, связывавшие свои надежды со старшим внуком императора — принцем Вильгельмом. В германском руководстве назревала грандиозная смена поколений, которую многие ждали с нетерпением.

Глава 15

ПОСЛЕДНЯЯ ПАРТИЯ

Процесс смены поколений начался 9 марта 1888 года. Именно в этот день скончался 90-летний император Вильгельм I. Дальнейшее развитие событий больше всего напоминало сходящую с гор лавину, которая в конечном счете погребла под собой «железного канцлера».

Вильгельма I часто рисуют слабым и зависимым правителем, во всем шедшим на поводу у Бисмарка и лишь порой позволявшим себе робко вздохнуть о том, как непросто ему живется под властью столь могущественного слуги. На самом деле старый император, хотя и не был великим правителем, отличался определенной твердостью характера и умел подбирать подходящие кадры. Вначале 1860-х он сначала жестко отстаивал свою точку зрения в ходе «военного конфликта», а потом непоколебимо поддерживал своего министра, несмотря на доносившиеся со всех сторон требования отправить Бисмарка в отставку. Без «железного канцлера» Вильгельм I не стал бы императором, но и без своего монарха Бисмарк не стал бы «железным канцлером». Это был не просто весьма выгодный симбиоз; отношения двух деятелей приобрели со временем глубокую эмоциональную составляющую, и мы в какой-то степени можем даже говорить об их дружбе.

Как бы то ни было, кончина императора — пусть и вполне ожидаемая ввиду преклонного возраста — стала для Бисмарка серьезным потрясением. И не только потому, что он лишился своей главной опоры во власти. После смерти монарха канцлер до рассвета сидел у его ложа. Даже недавние разногласия с Мольтке оказались в один миг забыты. «Однажды заведенные часы службы не дают нам свернуть с пути», — сказал канцлер, пожимая руку шефу Генерального штаба[760].

На престол вступил кронпринц Фридрих Вильгельм, взявший себе тронное имя Фридрих III, На протяжении десятилетий с его приходом к власти связывались надежды на либеральные преобразования. Ожидалось, что новый император отправит в отставку Бисмарка, призовет новых людей и начнет масштабные реформы. На самом деле, как показывают современные биографические исследования, в неизбежности новой Либеральной эры есть серьезные основания сомневаться[761]. Убеждения кронпринца были неустойчивыми и во многом объяснялись влиянием окружения, в первую очередь энергичной супруги. Сам Фридрих III являлся приверженцем прусской традиции и семейных ценностей Гогенцоллернов. Кроме того, он не отличался ни сильной волей, ни твердым характером. «То, что либерализм императора Фридриха происходил от его невероятного политического слабоумия, в этом люди еще должны убедиться. Он был очень хорошим человеком, когда его не оглупляло тщеславие, не ослепляла страсть, не убеждали в чем-то другие люди», — говорил Бисмарк[762].

В любом случае, к моменту смерти старого императора стало уже предельно ясно, что правление нового не затянется надолго. В 1887 году кронпринцу поставили страшный диагноз: рак гортани. К моменту вступления на престол он уже полностью лишился голоса, едва мог ходить и выглядел бледной тенью самого себя, производя на окружающих весьма угнетающее впечатление. О каких-либо серьезных изменениях речь не шла; Бисмарк остался на своем посту. Канцлер всячески демонстрировал лояльность новому монарху, а с императрицей Викторией — одной из своих главных противниц при дворе — общался, по собственному признанию, «как влюбленный старик»[763].

Политический Берлин замер в ожидании смерти Фридриха III. Его старший сын, кронпринц Вильгельм, буквально сгорал от нетерпения, как и окружавшие его представители нового поколения, уверенные, что их час настал. В отличие от отца, Вильгельм не демонстрировал ни малейших либеральных наклонностей; он восхищался старой прусской традицией, окружал себя молодыми офицерами и мечтал стать самодержцем. Бисмарк достаточно рано, уже в 1882 году, высказал весьма точное суждение о юном принце: «Когда этот придет к власти, все изменится, он будет править сам, он энергичен и решителен, совсем не для советчиков из парламента, в чистом виде гвардейский офицер»[764]. В середине 1880-х годов «железный канцлер» постарался установить с принцем Вильгельмом надежный контакт, направлял ему меморандумы о состоянии внутренней и внешней политики, активно содействовал его отправке с важной дипломатической миссией в Петербург в 1886 году, познакомил с работой ведомства иностранных дел. Важным рычагом влияния стал Герберт фон Бисмарк, входивший в число ближайших друзей принца. «Железный канцлер» надеялся, по всей видимости, что тесное сотрудничество династии Гогенцоллернов с родом Бисмарков продолжится и после его смерти.

Принц Вильгельм относился к старому канцлеру с уважением и почтением, однако воспринимал его скорее как седого ветерана, все подвиги которого уже принадлежат прошлому. Еще более ярко выраженные антибисмарковские настроения существовали в окружении принца. Ключевую роль здесь играл граф фон Вальдерзее, принадлежавший к числу наиболее заклятых и опасных противников Бисмарка. Генералу удалось привязать к себе принца Вильгельма эмоционально и оказывать на него настолько большое влияние, что Джон Рёль метко называл Вальдерзее «эрзац-отцом» будущего императора[765]. Герберт ничего не смог с этим поделать и постепенно отдалялся от принца.

Фридрих III скончался 15 июня 1888 года; кронпринц Вильгельм вступил на престол. Начиналась пора больших перемен, в том числе кадровых перестановок. Смена поколений, которую откладывали уже неприлично долго, стала происходить с огромной скоростью. В августе с облегчением ушел на покой Мольтке; его место во главе прусского Генерального штаба занял Вальдерзее. Шеф Военного кабинета короля генерал кавалерии Эмиль фон Альбедилль был назначен командиром корпуса, ушел в отставку глава Тайного гражданского кабинета Карл фон Вильмовски. Целое поколение пожилых генералов и чиновников уходило со сцены, уступая место молодежи из окружения Вильгельма II. Однако Бисмарк считал, что его этот процесс не затронет.

Конфликт между Бисмарком и Вильгельмом II часто рисуется во вполне однозначном ключе: безмозглый юнец прогнал гениального государственного деятеля, потому что хотел сам порулить империей. Из-за этой глупости в Германии — особенно в ее внешней политике — все пошло наперекосяк и закончилось грандиозным крахом 1918 года. Эту картину начал рисовать еще Бисмарк, и ее убедительность росла вместе с его популярностью в последние годы жизни и после смерти, а также по мере разочарования германского общества в новом императоре. Гибель империи, казалось, окончательно подтвердила правильность такой трактовки событий.

Разумеется, во всем этом есть зерно истины. Вильгельм II действительно хотел править сам, не оглядываясь ни на кого и не прислушиваясь к авторитетным советам. «Полгода я потерплю старика, а потом буду править сам», — заявил он в кругу своих приближенных вскоре после вступления на трон[766]. Новый император обладал множеством недостатков. Получив при рождении травму — его левая рука была короче правой и практически парализована, — он уже в детстве отличался весьма беспокойным нравом и неспособностью держать свои эмоции под контролем. Не слишком удачное материнское воспитание довершило дело. Неглупый и одаренный, Вильгельм страдал от болезненного честолюбия и желания находиться в центре внимания. К упорной и целенаправленной работе он был неспособен, зато придерживался весьма высокого мнения о своих талантах, в чем его всячески укрепляли окружавшие его льстецы. Он считал себя способным разобраться во всем, вмешивался во все и ничего не доводил до конца. Он часто бросался из крайности в крайность, не терпел возражений, действовал импульсивно и необдуманно. В конце 1887 года, когда смертельная болезнь Фридриха Вильгельма стала очевидной, Бисмарк весьма негативно отозвался о перспективе вступления молодого принца на престол, назвав его «горячей головой, не умеющим молчать, слушающим льстецов и способным вовлечь Германию в войну, не подозревая и не желая того»[767]. Канцлеру пришлось даже осаживать Вильгельма, еще до смерти деда приславшего ему черновик своего будущего тронного послания к немецким князьям; Бисмарк посоветовал немедленно сжечь документ, способный вызвать громадный скандал[768].

Тем не менее в последовавшем конфликте был виноват не только Вильгельм II, но и сам Бисмарк. Более того, отставку последнего можно назвать весьма рациональным решением молодого монарха, а многое из того, что относят к числу ее негативных последствий, являлось на самом деле результатом деятельности «железного канцлера». По мнению некоторых исследователей, эта отставка и вовсе спасла империю от серьезного кризиса[769].

К концу 1880-х годов Бисмарк, похоже, окончательно уверился в собственной непогрешимости и все чаще допускал ошибки. Он по-прежнему много времени проводил в поместьях, пуская дела в Берлине на самотек — в то время как его противники развернули бурную деятельность. С конца мая 1889-го до конца января 1890 года онснеболь-шими перерывами находился во Фридрихсру, лишь изредка появляясь в Берлине. Канцлер был спокоен и хвастался в марте 1889 года, что молодой император во всем слушается его[770]. На практике это приводило к тому, что его влияние на Вильгельма II неуклонно падало. На первых порах, однако, молодой император нуждался в поддержке Бисмарка, который остался на своем посту, однако каждая неудача «железного канцлера» приближала момент расставания.

А неудач хватало. Осенью 1888 года были опубликованы отрывки из дневников покойного Фридриха III, касавшиеся событий Франко-германской войны. Бисмарк, который представал в этих текстах не с самой лучшей стороны, громогласно заявил, что речь идет о фальшивке, и возбудил судебный процесс против профессора Фридриха Генриха Геффкена, организовавшего публикацию. Геффкен вскоре был оправдан, и скандал нанес существенный ущерб авторитету «железного канцлера», в том числе в глазах монарха.

Самого Бисмарка это нисколько не смущало. Побывавший в Берлине в январе 1889 года Швейниц был поражен: «Самоуверенное и жизнерадостное высокомерие, жестокая бесцеремонность и осторожная хитрость — качества, которые князь объединяет в своем характере, — редко столь явно представали перед моими очами, как это случилось сегодня. Атака на сэра Роберта Морье, предпринятая негодным оружием, не только не привела к падению посла, но и сделала оного популярным в России, где его ненавидели, и заставила встать на его защиту всю Англию, где у него было мало друзей; заодно на его сторону встала независимая германская пресса. Не меньше осуждения вызвало поведение князя в печальном деле, связанном с дневником; утверждение о том, что это фальшивка, пресловутый доклад императору, публикация обвинительного документа и произвольных выдержек из приложенных к нему частных писем. Наконец, неудача Восточноафриканской кампании, конфликт в Дамараленде, потери нашего молодого флота от болезней и перенапряжения — все эти неудачи не в состоянии сломить или даже хотя бы расстроить князя. Он шутит по поводу Морье, […] смеется над корреспонденцией Геффкена, проклинает Самоа и Африку Чтобы показать берлинцам, что он не болен, не устал и не раздражен неудачными колониальными дебатами в Рейхстаге, он бодро гуляет в Тиргартене»[771].

Тем временем кризисные явления нарастали. В Рейхстаге «картель» стал давать первые трещины. Осенью 1888 года в парламент был внесен законопроект, вводивший пособия по инвалидности и пенсионное обеспечение. Вильгельм И желал таким образом предстать в виде «народного императора», заботящегося о своих подданных, Бисмарк — продолжить линию на «приручение» рабочих. Устанавливаемые им параметры социальной защиты являлись по сегодняшним меркам достаточно скромными, однако в условиях конца XIX века это было существенным шагом вперед. Пресса называла законопроект венцом социальной политики. Однако многие депутаты «картеля» были недовольны происходящим; в итоге 24 мая 1889 года законопроект приняли весьма незначительным большинством голосов.

В то же время Бисмарк считал необходимым сочетать «пряник» с «кнутом»; в этом вопросе он принципиально разошелся с Вильгельмом П. Когда в мае 1889 года началась общеимперская стачка горняков, кайзер принял делегацию рабочих, а представителям промышленников заявил, что собирается выступать в таких ситуациях в роли посредника и одинаково учитывать интересы обеих сторон. Стачка в итоге завершилась компромиссом, что вызвало недовольство Бисмарка, который считал более полезным не допустить «слишком быстрого и гладкого окончания этой забастовки со всеми ее печальными последствиями»[772]. Это было важно для того, чтобы облегчить продление Закона о социалистах, срок действия которого истекал в 1890 году. Проблема заключалась в том, что молодой император вовсе не считал такое продление необходимым. И в этом его поддерживали многие политические силы, считавшие, что внутренняя политика Бисмарка зашла в тупик.

Не лучше обстояли дела и с внешней политикой. Канцлер не стремился прислушиваться к чьим-либо советам и считал, что прекрасно владеет ситуацией. Швейниц писал в своем дневнике: «Среди всех высокопоставленных особ в Берлине императрица Аугуста осталась после смерти императора Вильгельма I единственной, кто расспрашивает меня, прибывшего из Петербурга, о вещах, которые я в силу своей должности знаю лучше, чем живущие в Германии. Это меня не изумляет и не пугает. После долгого успешного руководства государственные мужи придают мало значения донесениям, не касающимся конкретных вопросов; так было в последние годы Меттерниха и Наполеона III»[773]. Если вспомнить, чем закончили две упомянутые фигуры, намек опытного дипломата становится более чем прозрачным.

Швейниц также с тревогой отмечал, что международное положение Германии быстро и ощутимо ухудшается. «Повсеместно у меня складывается впечатление, что нас начинают меньше бояться, больше сомневаться в мудрости нашей политики и надеяться на сплочение наших врагов», — писал он в начале 1889 года[774]. В особенности это касалось отношений с Россией, находившихся в состоянии глубокого кризиса. Разлад былого альянса еще до отставки Бисмарка стал свершившимся фактом.

Понимая сложившуюся ситуацию, Бисмарк искал контакт с Великобританией. В январе 1889 года был предпринят первый зондаж на предмет заключения оборонительного договора против французской агрессии. Бисмарк подчеркивал, что это соглашение должно способствовать «не усилению на случай войны, а ее предотвращению»[775], и готов был предоставить своему партнеру для размышления любое необходимое количество времени. Одновременно он заявил в Рейхстаге: «Я рассматриваю Англию как старого и традиционного союзника, с которым у нас нет конфликтующих интересов»[776]. Однако после двухмесячного размышления британский премьер-министр маркиз Солсбери заявил, что не может ответить на германское предложение ни согласием, ни отказом. Тем не менее в принципе от сотрудничества с Берлином он не отказался. Бисмарк понял это совершенно правильно: как стремление при необходимости опереться на Германию против России, не давая ничего взамен.

Вильгельм не понимал и не одобрял тонкой дипломатической игры, которую вел канцлер. Он считал Германию достаточно сильной, для того чтобы не заботиться о плетении хитрой паутины дипломатических комбинаций. В этом он опирался на значительную часть немцев, не понимавших, почему великая держава должна вести себя как можно скромнее. Даже в ведомстве иностранных дел Бисмарка критиковали за его спиной за старческую боязливость и избыточную осторожность. К тому же к военным кайзер прислушивался в гораздо большей степени, чем к политическому руководству. Поэтому попытка Бисмарка в 1889 году улучшить отношения с Россией, включавшая в себя допуск российских ценных бумаг на Берлинскую биржу, вызвала резкое противодействие со стороны кайзера. Противоречия, однако, были более фундаментальными: Вильгельм II грезил о «мировой политике», приобретении новых колоний, строительстве сильного военного флота. Бисмарк же предпочитал осторожную игру на европейской шахматной доске.

В течение 1889 года отчуждение между Бисмарком и Вильгельмом II нарастало. Набирала мощь и коалиция, работавшая на свержение «железного канцлера». В нее входили деятели военной верхушки, честолюбивые молодые придворные, представители различных политических сил и «тайная оппозиция» в рядах государственного аппарата. Присоединились к этой коалиции и влиятельные фигуры, долгие годы работавшие вместе с Бисмарком и поддерживавшие его, однако считавшие, что в нынешних условиях политика «железного канцлера» ведет прямиком в тупик. К их числу принадлежали, например, один из лидеров правых национал-либералов Йоханнес Микель и дядя молодого императора, великий герцог Фридрих I Баденский. Общая усталость от многолетней «диктатуры канцлера» была очень сильна.

Острая фаза кризиса началась осенью 1889 года в связи с борьбой против социал-демократии. Наступил очередной срок продления Закона о социалистах, и Бисмарк ужесточил его еще больше, в частности, сделав бессрочным. В таком виде законопроект был неприемлем даже для входивших в «картель» партий, в частности для национал-либералов. Лидер консерваторов Отто фон Хельдорф[777] отправился во Фридрихсру, чтобы добиться уступок со стороны канцлера. «Князь категорически отказался, заявил, что он не терпит «поджимания хвоста» и «дезертирства», что наступает время «железа и крови» и так далее. Господин фон Хельдорф очень спокойно разъяснил, что речь идет о сохранении «картеля»; князь ответил, что он тоже этого хочет, но не согласился ни на одну из необходимых мер. Даже слабо разбираясь в чужих для меня вопросах, я понял, что мы движемся в тупик», — писал в своем дневнике присутствовавший при этой беседе Швейниц[778].

Чего добивался Бисмарк? Возможно, он специально провоцировал серьезный политический кризис, для того чтобы предстать в роли единственного человека, способного справиться с бурей, и тем самым привязать к себе молодого императора. К этому времени канцлер уже начал понимать, что его положение в опасности. «Новый помещик не находит общего языка со старым управляющим», — образно заявил Бисмарк в декабре 1889 года[779]. Добровольно уходить в отставку он не собирался. Политика стала настолько важной составной частью его жизни, что «железный канцлер» был просто не в состоянии отказаться от нее и удалиться на покой. Однажды он заметил, что пристрастия человека — словно форели, живущие в пруду; постепенно они поедают друг друга, «пока не остается лишь одна толстая старая форель. У меня с течением времени страсть к политике поглотила все другие страсти»[780].

Однако император не собирался идти на поводу у канцлера. Кризис и конфликт были ему совершенно не нужны. На заседании Коронного совета 24 января 1890 года Вильгельм II заявил, что готов пойти на смягчение Закона о социалистах. При этом он произнес длинную напыщенную речь, театрально встав на сторону рабочих, которых предприниматели выжимают как лимон, и заявил о своем намерении стать «королем бедных». Ничуть не впечатленный Бисмарк возразил ему, предупредив, что любые уступки приведут к печальным последствиям и, если император в столь важном вопросе придерживается иного мнения, то он, канцлер, зря занимает свое место. Затем он предложил высказаться присутствовавшим прусским министрам, которые заранее обязались поддержать своего шефа. Вильгельм оказался в изоляции. Это была победа Бисмарка, но победа пиррова. Честолюбивый император не простил канцлеру перенесенного унижения. Присутствовавший на заседании Люциус вспоминал: «Мы разошлись с чувством, что между канцлером и его господином произошел непоправимый разрыв»[781].

Император нанес ответный удар 4 февраля, опубликовав без ведома канцлера два указа. Один касался подготовки международной конференции по рабочему вопросу; второй обязывал ответственных чиновников начать разработку нового пакета социальных законов. Государство, писал Вильгельм, должно «так упорядочить время, продолжительность и характер работы, чтобы обеспечить сохранение здоровья, соблюдение этики, внимание к экономическим потребностям рабочих и их требованиям законного равноправия»[782]. Сделано это было явно в пику Бисмарку, который в тот же вечер счел необходимым публично дистанцироваться от распоряжений императора. «Боюсь, что мешаю Вашему Величеству», — заявил канцлер на аудиенции четыре дня спустя. Вильгельм II ответил молчанием, и Бисмарк попросил оставить ему хотя бы внешнюю политику. Кивнув, Вильгельм спросил: «Но военные расходы Вы ведь еще проведете через Рейхстаг?»[783]

Тем не менее канцлер продолжал упорно бороться за власть. Впоследствии многим эта борьба представлялась чем-то унизительным для выдающегося государственного деятеля, слабостью старика, неспособного достойно и своевременно покинуть свой пост. Однако на протяжении всей своей политической карьеры Бисмарку далеко не раз приходилось отстаивать свои позиции в условиях, когда, казалось, все вокруг были против него. В тех ситуациях он проявлял завидное упорство и выходил победителем; было бы в высшей степени странным, если бы в данном случае он повел себя иначе и сдался до того, как потерпел полное поражение.

Очередные выборы в Рейхстаг состоялись 20 февраля 1890 года. «Картель», и без того раздираемый внутренними противоречиями, оказался буквально разгромлен, потеряв в общей сложности 85 мандатов. За счет этого серьезно усилились левые либералы и социал-демократы, получившие почти 20 процентов голосов — лучший результат среди всех участвовавших в выборах партий. Их фракция в Рейхстаге выросла в результате с 11 до 35 депутатов. Итоги выборов знаменовали собой оглушительный провал внутренней политики Бисмарка. Фактически они окончательно предопределили его отставку; однако сам глава правительства еще не почувствовал, что проиграл войну.

Здесь имеет смысл еще раз остановиться на итогах той политики «кнута и пряника», которую канцлер проводил по отношению к германскому рабочему движению начиная с 1878 года. Традиционно считается, что она окончилась неудачей. Несмотря на Закон о социалистах и масштабное социальное законодательство, рост влияния германских левых остановить не удалось. Их партия не была уничтожена, а наращивала свое представительство в Рейхстаге, ее дух закалился в борьбе, а закон в конце концов (уже после отставки Бисмарка) пришлось отменить. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что рост числа приверженцев социал-демократии являлся объективным процессом и наблюдался практически во всех европейских странах. Вопрос же о том, помешал или способствовал Закон о социалистах развитию ревизионизма в рядах СДПГ, ее превращению из революционной в реформистскую, представляется спорным. Во всяком случае, именно в 1880-е годы сформировались те социал-демократические политики, которые в дальнейшем предпочли мирное сосуществование с монархической властью.

Однако Закон о социалистах потерпел явную неудачу, не достигнув заявленной тактической цели и не став той основой для консолидации всех правых сил, на которую рассчитывал Бисмарк и которая была необходима ему для проведения внутренней политики. «Картель» распался, и стоял вопрос о том, как действовать дальше. В качестве одного из вариантов напрашивался «правый блок» в составе консервативных партий и Центра. Однако для этого требовалось вести переговоры с католиками, к которым молодой император относился весьма негативно.

Бисмарк в такой ситуации вытащил из кармана старый рецепт: угрозу государственного переворота. На аудиенции у императора 1 марта, а на следующий день на заседании прусского кабинета министров он заявил, что «при необходимости германские князья и сенаты вольных городов могли бы принять решение о выходе из соглашения»[784]. Канцлер предлагал фактически разобрать Германскую империю по кирпичикам и собрать ее вновь, но уже на более консервативной основе. Если бы император последовал предложенным Бисмарком жестким курсом, то в результате оказался бы зависимым от старого канцлера, его успеха или неудачи. Однако именно такого развития событий Вильгельм II стремился избежать. К тому же монарх совершенно не собирался в самом начале своего правления устраивать острейший внутренний кризис и рисковать потерей популярности.

Действительно ли канцлер был готов «пересобрать» империю? По мнению ряда историков, Бисмарк прекрасно понимал неприемлемость своего предложения и использовал его как тактический ход, чтобы создать у молодого императора ощущение серьезной угрозы его правлению; на самом же деле он никогда всерьез не рассматривал вариант государственного переворота[785]. В любом случае, вопрос здесь заключается в том, как воспринял его слова монарх; у Вильгельма II имелись все основания отнестись к ним серьезно и реагировать соответствующим образом.

Действия Бисмарка в эти недели вообще оставляют ощущение довольно беспорядочных метаний. Объясняется это достаточно просто. Привыкший бороться со всеми, опираясь на нерушимую основу в виде доверия монарха, канцлер теперь оказался в ситуации, когда вынужден был сражаться с той силой, которую сам же и укреплял на протяжении долгих десятилетий. Получалось даже не сражение с перевернутым фронтом, а бой в окружении. В правительственном аппарате, о лояльности которого Бисмарк заботился на протяжении многих лет, ему оказалось не на кого опереться. Подтвердилась старая истина о том, что в решающий момент серьезную поддержку могут оказать только сильные, независимые, самостоятельные деятели — те, кого «железный канцлер» давно уже не терпел в своем окружении.

Информация о конфликте между императором и Бисмарком все шире проникала в прессу и становилась достоянием общественности. Однако мало кто рассматривал происходящее как непоправимое бедствие; большинство немцев — даже те, кто симпатизировал Бисмарку, — следили за развитием ситуации довольно равнодушно.

Ход событий тем временем ускорялся. 4 марта император отказался одобрить предложенный канцлером проект нового Закона о социалистах, заявив, что тот представляет собой ненужную провокацию, нарушающую внутренний мир, к которому стремится он, Вильгельм. «Тех, кто противостоит мне в моей работе, я уничтожаю», — многозначительно заявил император в эти дни[786]. 10 марта канцлер сделал отчаянную попытку обрести опору в парламенте, проведя переговоры с Виндтхорстом о возможном сотрудничестве. После разговора с Бисмарком лидер Партии Центра верно охарактеризовал ситуацию: «Я вернулся от политического смертного ложа великого человека»[787]. В том, что отставка «железного канцлера» не за горами, он уже не сомневался.

Одновременно резко активизировалась группировка, которая уже много месяцев работала над свержением Бисмарка. Граф фон Вальдерзее, по словам одного из современников, «говорил императору, что Фридрих II не стал бы Великим, если бы рядом с ним был такой Бисмарк»[788]. 6 марта Микель написал послание, основной смысл которого сводился к тому, что ведущие политические силы страны не поддерживают политику Бисмарка и не доверяют ей; 12 марта оно было передано монарху. 15 марта Вильгельм П явился в здание Министерства иностранных дел и потребовал к себе канцлера. Император начал разговор с упреков в адрес Бисмарка, заявив, что тот не имел права вести переговоры с Виндтхорстом без ведома и разрешения монарха. Предметом спора стал также Королевский указ 1852 года, в соответствии с которым прусские министры не имели права общаться с монархом без санкции главы правительства. Вильгельм настаивал на его отмене, канцлер яростно сопротивлялся, не упуская случая продемонстрировать молодому императору всю его неискушенность в политических вопросах. Разъяренный, Бисмарк нанес ответный удар, показав Вильгельму II дипломатические документы из Лондона, в которых сообщалось об оскорбительных высказываниях Александра III о молодом германском императоре. Судя по всему, «железный канцлер» уже не надеялся остаться на своем посту.

Два дня спустя Вильгельм в письменной форме обвинил Бисмарка в том, что тот недооценивает угрозу русского вторжения и вообще ведет совершенно неправильную политику по отношению к Петербургу. «Наши отношения с Россией, — писал канцлер в ответ, — по сегодняшний день настолько хороши и ясны, что не имеется никаких оснований для недоверия»[789]. В тот же день император попросил шефа Военного кабинета генерал-адъютанта Вильгельма фон Ханке[790] сообщить Бисмарку, что от него ожидают прошение об отставке, причем как можно быстрее. Нетерпение Вильгельма было настолько велико, что он несколько часов спустя отправил к канцлеру еще одного «парламентера».

Прошение об отставке появилось на свет лишь вечером 18 марта 1890 года. Это был последний из знаменитых официальных документов, написанных рукой Бисмарка. Канцлер не пытался, как это часто бывает в такого рода текстах, скрывать истинную подоплеку конфликта. Он написал все, что думал по поводу отмены указа 1852 года, полномочий главы правительства и отношений с Россией. Документ звучал как обвинение в адрес Вильгельма; император, практически открыто заявлял Бисмарк, пытается действовать как абсолютный монарх и игнорирует заветы своих великих предшественников. Вслед за канцлером в отставку подал и его сын Герберт; Вильгельм хотел удержать его, не желая выглядеть гонителем семейства Бисмарков, но потерпел неудачу.

Двадцатого марта главе правительства сообщили, что его отставка принята. Играя на публику, император осыпал уходящего государственного деятеля лавиной почестей, таких как титул герцога цу Лауэнбург и звание генерал-полковника кавалерии в ранге генерал-фельдмаршала. Бисмарк со свойственной ему язвительностью охарактеризовал это как «похороны первого класса»[791]. Кроме того, кайзер постарался, чтобы общественность узнала его версию отставки «железного канцлера» — император во всеуслышание заявил, что отпускает своего верного министра лишь с тяжелым сердцем после его неоднократных просьб. Еще много лет спустя он заявлял: «Долг перед короной заставлял меня расстаться с этим человеком»[792].

В близком кругу Вильгельм, однако, не скрывал радости. Вечером 18 марта он выступил перед представителями военной элиты с речью, в которой охарактеризовал Бисмарка как непокорного слугу: «Я не нуждаюсь в таких министрах; они должны повиноваться мне»[793]. Даже генералов, не очень благожелательно настроенных по отношению к «железному канцлеру», поразило, что Вильгельм не нашел ни единого доброго слова для человека, которому был во многом обязан своей императорской короной. «Новый господин еще заставит нас удивляться», — прокомментировал происходящее старый граф фон Мольтке[794]. Более того, монарх постарался как можно сильнее унизить Бисмарка. Уходящему канцлеру было, например, предписано вернуть государству зарплату за 11 последних дней марта, а его преемник генерал Лео фон Каприви[795] явился в служебную квартиру еще до того, как предшественник успел освободить ее. Впрочем, Бисмарк успел вывезти все свое многочисленное личное имущество, а вдобавок несколько ящиков с совершенно секретными служебными документами, которые отправил в свое поместье под покровом ночи.

Отставка Бисмарка не вызвала в политических кругах германской столицы никаких отрицательных эмоций. Господствовали скорее облегчение и надежда на то, что во внутренней политике империи наконец-то подует свежий ветер. Даже непосредственные подчиненные и прусские министры, на коллективную отставку которых в знак солидарности с ним Бисмарк тайно рассчитывал, все без исключения остались на своих постах. Вокруг уходящего канцлера образовался вакуум, прекрасно демонстрировавший все недостатки и слабые стороны проводившейся им на протяжении десятилетий политики. «Как страдали мы при этом режиме, — писала мать Вильгельма И вдовствующая императрица Виктория, — его влияние развращало его сотрудников и политическую жизнь Германии. Он сделал жизнь в Берлине почти невыносимой для тех, кто не стал его рабом»[796]. Негативные оценки только что завершившейся эпохи звучали из совершенно разных политических лагерей.

И все же далеко не везде реакция была такой. Беспокойство охватило в первую очередь европейские столицы. Здесь Бисмарка при всех оговорках рассматривали как человека, с которым можно иметь дело, поскольку он все-таки ведет Германию достаточно предсказуемым курсом и стремится сохранить мир, а не пускается в авантюры. Французская пресса, по сообщениям немецких дипломатов, считала отставку Бисмарка «событием, безрадостным для Франции, и высказывала мирной политике канцлера запоздалое признание». Из Петербурга германский военный атташе докладывал, что уход канцлера «произвел повсеместно удручающее впечатление»[797]. Казалось, вся Европа была едина во мнении, что отставка Бисмарка создала серьезную угрозу нормальному развитию международных отношений.

Когда отставной политик покидал Берлин 29 марта, проводить его пришли тысячи людей, так что эскорт лишь с трудом прокладывал путь через толпу. «Отъезд князя Бисмарка во Фридрихсру превратился в гигантскую овацию, — писал австро-венгерский дипломат, — Уже в три часа люди начали собираться на улицах и площадях, по которым князю предстояло проехать от Вильгельмштрассе к Лертскому вокзалу в Моабите. Когда в шестом часу экипаж, в котором он сидел, отправился от канцлерской резиденции, масса людей стояла практически плечом к плечу вдоль всего его пути на вокзал»[798]. Приветственные возгласы, овации, цветы, пение патриотических песен сопровождали Бисмарка до вагона поезда. Теперь, когда он перестал быть действующим политиком, его стали рассматривать как выдающегося государственного мужа из славного прошлого.

Так одновременно с окончанием карьеры «железного канцлера» началось победное шествие «легенды о Бисмарке», которая просуществовала долгие десятилетия и попортила еще немало крови и Вильгельму П, и некоторым его преемникам.

Глава 16

ТИХАЯ ГАВАНЬ

Весной 1890 года Бисмарк оказался во Фридрихсру. Впервые за долгие десятилетия он был совершенно свободен от государственных дел и мог посвятить себя заслуженному отдыху. По крайней мере именно на это надеялись и Иоганна, и Герберт, полагавшие, что отставной канцлер будет спокойно наслаждаться сельской идиллией. В конце концов, он сам неоднократно заявлял о таком желании. Однако на практике все оказалось иначе.

Политика, главная страсть Бисмарка, не отпускала его. «Железный канцлер» вовсе не планировал устраняться от происходивших в Германии процессов. Он по-прежнему каждый день читал множество газет и тщательно следил за всем происходившим в стране. Его деятельность теперь определялась двумя намерениями. Одно заключалось в том, чтобы вернуться к власти. Другое — отомстить своим политическим противникам. Если в первом он в итоге так и не преуспел, то второе удалось ему в полной мере. Его сын Герберт в это время жаловался, что отец живет только для сведения старых счетов.

Уже в апреле прошли переговоры о сотрудничестве с газетой умеренно либерального направления Hamburger Nachrichten («Гамбургские известия»). Владельцы издания были готовы предоставить Бисмарку хоть все полосы сразу. Редактор Герман Хофман[799] постоянно курсировал между Гамбургом и Фридрихсру. Вновь взявшийся за перо, как во времена революции, Бисмарк показал себя талантливым и работоспособным публицистом, сочинив в течение нескольких лет сотни (а по некоторым подсчетам, не менее тысячи) статей по актуальной проблематике.

Поместья Бисмарка быстро превратились в место паломничества журналистов, как немецких, так и иностранных. Отставной канцлер охотно давал им интервью, в которых резко критиковал действия правительства. Своего преемника Каприви он хвалил как весьма душевного человека, но одновременно демонстрировал собеседникам всю его безграмотность в политических вопросах. Жестко критиковал Бисмарк ухудшение отношений с Россией, заключение соглашения с Великобританией об обмене Занзибара на Гельголанд, новый военный законопроект, сокращавший срок службы до двух лет. В любом действии правительства экс-канцлер находил повод для критики и предрекал катастрофу, которая с неизбежностью ждет германскую политику.

Бисмарк всячески подчеркивал, что состояние его здоровья прекрасно и вполне позволяло ему исполнять свои обязанности. Навестивший его в апреле 1891 года английский журналист Сидни Уитмен был шокирован: «железный канцлер» выглядел лучше, чем десять лет назад! «Его цвет лица был розовым и свежим, — писал Уитмен. — Рядом со мной шел пожилой человек с военной выправкой, которая могла бы быть результатом многих лет активной службы, и находился в наилучшем здравии и настроении»[800].

На службу Бисмарку поставил свое перо один из самых блестящих публицистов рубежа веков — Максимилиан Харден[801]. Сделал он это совершенно добровольно; «железный канцлер» некоторое время даже не знал, кто скрывается под псевдонимом Апостата, которым подписывались статьи, прославлявшие его и резко критиковавшие правительство. Только в феврале 1892 года Харден по приглашению Бисмарка приехал во Фридрихсру. Стороны оказались довольны встречей, и их сотрудничество продолжилось. Впоследствии Харден — с преувеличением, но не без оснований — заявлял, что именно он создал тот образ «железного канцлера», который существовал в немецком обществе после смерти Бисмарка[802].

Выпады из Фридрихсру, неизменно привлекавшие внимание широкой общественности, изрядно беспокоили политическую элиту в Берлине. Там опасались, что волна популярности Бисмарка станет слишком высокой и «старец Саксонского леса», как его все чаще называли, сумеет вернуться к власти. 23 мая 1890 года Каприви отправил всем германским представительствам за рубежом циркулярное письмо, в котором говорилось, что высказывания отставного канцлера находятся в противоречии с политикой действующего правительства и не имеют никакой ценности. «Об уколах, направленных в мою сторону, я не буду говорить, мне они безразличны; но я считал Каприви более способным», — отреагировал на это Бисмарк[803].

Впрочем, далеко не всегда он мог воспринимать происходящее столь позитивно. Давая в июле 1890 года интервью корреспонденту российской газеты «Новое время», отставной канцлер горько жаловался: «Мне при жизни отдают почести смерти. Меня хоронят, как Мальбрука. Не только хотят, чтобы Мальбрук не возвращался, но хотят, чтобы Мальбрук в самом деле умер. […] Я сорок лет занимался политикой, и сразу отстать от этого невозможно. Правда, мне в этом усердно помогают — и никто из моих товарищей по политике, никто из многочисленных знакомых моих меня не вводит в соблазн своими посещениями. Меня чураются, обегают как чумного, опасаясь скомпрометировать себя свиданием со мной Мне не могут запретить думать — но хотели бы запретить выражать мои мысли словом, и если бы можно было, мне давно надели бы намордник»[804].

Поскольку надеть намордник было невозможно, молчать Бисмарк не собирался. В своих беседах с посетителями — а также в публичных выступлениях — он часто говорил не только о текущей ситуации, но и о заповедях политики в целом. Любил Бисмарк рассказывать своим собеседникам и о прошлом. Его посещали не только журналисты, но и историки: Генрих Фридъюнг, создатель капитального труда «Борьба за господство в Германии», Генрих фон Пошингер, опубликовавший затем обширные материалы к истории политической деятельности «железного канцлера», Генрих фон Зибель, автор апологетической «Истории основания Германской империи Вильгельмом I», В разговорах с ними Бисмарк приступил к созданию легенды, которая должна была получить хождение еще при его жизни. Легенды о великом государственном деятеле, принимавшем неизменно верные решения, объединившем Германию вопреки помехам со всех сторон и на протяжении двух десятилетий защищавшем ее от всех угроз. Легенды о дипломате, который всегда действовал в соответствии с заранее продуманным планом и умело обыгрывал всех своих противников. Легенды о человеке, который всегда совершал поступки, руководствуясь благом своей страны и требованиями морали и этики.

Главным воплощением этой легенды должны были стать мемуары «железного канцлера». Изначально их предполагалось называть «Воспоминание и мысль» (Erinnerung und Gedanke) — в честь двух легендарных воронов, сопровождавших германского бога Одина. Лишь впоследствии название трансформировалось в привычное нам «Мысли и воспоминания» (Gedanken und Erinnerungen). Книгоиздательский дом Котта (Cotta’sehe Verlagsbuchhandlung) заранее выкупил права на книгу, пообещав экс-канцлеру фантастическую сумму в 100 тысяч марок за каждый том.

В качестве секретаря и литературного редактора Бисмарк пригласил в мае 1890 года своего давнего сподвижника Лотара Бухера, работоспособность и писательское мастерство которого высоко ценил. Задача, стоявшая перед Бухером, оказалась далеко не из легких. Бисмарк диктовал ему разрозненные фрагменты, часто обрывая свою мысль или перескакивая с одного сюжета на другой. Кроме того, он упорно не хотел придерживаться фактов в тех случаях, когда те не вписывались в его концепцию. «Это совершенно безнадежные усилия, которые ничего не дают для истории, — жаловался Бухер. — Не только потому, что его память несовершенна, а интерес ко всему, что уже сделано, слаб. […] Он начинает намеренно искажать все, и даже когда речь идет о совершенно ясных и известных делах и процессах. Он не хочет участвовать ни в чем таком, что завершилось неудачей, и не называет ни одного сподвижника, кроме старого императора»[805]. Впрочем, склонность невольно искажать прошлое за Бисмарком замечали и раньше. Койделл в своих мемуарах писал: «Несмотря на его память, которая часто оказывалась удивительно хорошей, вскоре после 1866 года в его представлениях о прошлом стали возникать прорехи, которые он, похоже, сам не осознавал, поскольку его неутомимая фантазия с готовностью рисовала ему картины, заполнявшие эти прорехи»[806].

В любом случае, Бисмарк собирался писать не историю, а нечто вроде политического завещания. Об одних сюжетах он рассказывал подробно, другие вовсе обходил вниманием. Кроме того, «железный канцлер», привыкший использовать прошлое в политических целях, рисовал события так, чтобы в максимальной степени задеть действующего монарха. Вся история объединения Германии предстала на страницах «Мыслей и воспоминаний» таким образом, как будто Бисмарк едва ли не насильно привел династию Гогенцоллернов к имперскому величию. Целые главы были посвящены истории разрыва с молодым императором, которого отставной канцлер характеризовал самым нелестным образом. «У императора Вильгельма II нет потребности в сотрудниках, которые имели бы собственные взгляды и могли бы возражать ему, опираясь на знание дела и опыт», — писал он, к примеру, в 3-м томе[807].

Каторжный труд подорвал силы Лотара Бухера, скончавшегося в октябре 1892 года. Однако основная работа над воспоминаниями была уже завершена. В итоге получилось три тома, 1-й и 2-й были опубликованы после смерти Бисмарка, в ноябре 1898 года, а 3-й, практически полностью посвященный резкой критике в адрес Вильгельма П, — после Первой мировой войны и отречения императора. Книга сразу же стала бестселлером. «Мысли и воспоминания» сегодня считаются одним из блестящих образцов германской мемуарной литературы; в качестве исторического источника они, однако, могут рассказать гораздо больше о личности их автора, чем о реально происходивших событиях.

Помимо историков и журналистов, Бисмарка посещали делегации от различных общественных организаций — только с 1890-го по начало 1895 года насчитывается около полутора сотен таких визитов. Отставной канцлер явно кривил душой, жалуясь на то, что его все игнорируют. Что привлекало в Фридрихсру и Варцин сотни посетителей? Конечно, Бисмарк, особенно в старости, был в высшей степени приятным собеседником. Он умел расположить к себе гостя, создать атмосферу откровенности и доверительности, продемонстрировать доброжелательное отношение. Еще до отставки Бисмарка один итальянский дипломат называл его «чудеснейшим собеседником, которого только можно себе представить», а французский посол Гонто-Бирон вспоминал о его «высочайшей вежливости» и «любезнейшем обращении»[808].

Однако второй, едва ли не главной причиной стало превращение Бисмарка в политический символ. Из реальной фигуры он в умах многих немцев трансформировался в воплощение «старого доброго времени», умеренной и осторожной внешней политики, государственной мудрости, славных побед времен Объединительных войн. По мере того как Вильгельм II совершал в глазах общественности все новые грубые промахи — к примеру, в 1891 году он заявил рекрутам, что те должны будут при необходимости стрелять в собственных родителей, — эта трансформация ускорялась. Бисмарк становился антиподом всего того, что не нравилось многим немцам в молодом императоре: его суетливости, высокопарности, склонности к громким словам и непредсказуемым действиям. Популярность живой легенды росла как на дрожжах.

Весьма показателен демарш, предпринятый всемирно известным дирижером Берлинского филармонического оркестра бароном Гансом фон Бюловом. Давая в марте 1892 года свой прощальный концерт перед тем, как уйти на покой, Бюлов дирижировал оркестром, исполнявшим «Героическую симфонию» Людвига ван Бетховена. Когда отзвучали последние ноты, Бюлов обратился к залу с краткой речью, полной завуалированных упреков в адрес правящего монарха. Бетховен, заявил дирижер, посвятил свою симфонию Наполеону; он, Бюлов, считает себя вправе посвятить ее теперь истинному герою — Бисмарку.

Борьба между «старцем Саксонского леса» и действующей политической элитой продолжалась. В 1891 году в одном из избирательных округов на Эльбе должны были пройти дополнительные выборы в Рейхстаг. Бисмарк выставил свою кандидатуру от национал-либеральной партии и победил. Это удалось ему с некоторым трудом, однако надо учесть, что экс-канцлер ни разу не появился в своем избирательном округе и, по сути, не вел предвыборной борьбы.

Известие о том, что «железный канцлер» получил мандат, вызвало переполох в Берлине. Здесь многие опасались, что Бисмарк рано или поздно триумфатором вернется на Вильгельмштрассе, и тогда его противникам не поздоровится. У экс-канцлера еще оставались сторонники в рядах политической и деловой элиты, поднимавшие голову по мере того, как накапливались внутри- и внешнеполитические проблемы. А Бисмарк в числе депутатов, особенно среди оппозиции, — это была картина фантасмагорическая и угрожающая одновременно, поскольку авторитет старого политика мог серьезно затруднить правительству общение с парламентом. На счастье Каприви, его противник так ни разу и не появился в зале заседаний в течение всего срока своих депутатских полномочий.

Еще одним политическим пугалом в Берлине стал в 1891 году возможный «альянс двух изгнанников». Вальдерзее, уже считавший себя победителем, не отходивший от императора и метивший на пост канцлера, сам в итоге стал жертвой интриги. Вильгельм II совершенно не собирался менять одного ментора на другого, а «эрзац-отец» допустил серьезную оплошность, продемонстрировав монарху, что тот слабо разбирается в военных вопросах. В итоге в конце января 1891 года шеф прусского Генерального штаба был отправлен в почетную отставку — на пост командира IX армейского корпуса в Гамбурге. Вильгельм II поручил ему среди прочего приглядывать за проживавшим неподалеку Бисмарком, однако тайно опасался, что прежние противники найдут общий язык. Эти опасения оказались беспочвенными: Вальдерзее еще надеялся вернуться в Берлин и потому всячески демонстрировал преданность монарху. Генерал и отставной канцлер не раз обменялись визитами, их беседы проходили в весьма приятной атмосфере, Бисмарк разыгрывал из себя радушного хозяина и изображал, что он «не разозлен, а лишь глубоко огорчен»[809] отставкой. В реальности он прекрасно знал цену своему бывшему врагу и не простил его.

В триумфальную демонстрацию превратилась летом 1892 года поездка Бисмарка по стране, предпринятая им по случаю свадьбы старшего сына. Герберту предстояло взять в жены 21-летнюю венгерскую графиню Маргариту фон Хойос. Свадьбу решили сыграть в Вене. Каприви, уже подозревая, во что превратится путешествие Бисмарка через всю Германию, отправил 9 июня германскому послу в Вене инструкцию, в которой порекомендовал ему не принимать приглашение на торжества. Документ быстро стал достоянием общественности и вызвал бурю возмущения в Германии. Сам «железный канцлер» подумывал о том, чтобы тряхнуть стариной и вызвать Каприви на дуэль. Император плеснул еще масла в огонь, написав австрийскому императору, что Бисмарк — самый настоящий мятежник и относиться к нему следует соответственно. Этим он поставил Франца Иосифа в весьма сложное положение.

«Железный канцлер» отправился в путешествие 18 июня. Торжественный прием, оказываемый ему по всему маршруту следования, превзошел худшие ожидания Вильгельма II и Каприви. Повсюду стихийно собирались восторженные толпы; в Дрездене было организовано факельное шествие. Здесь Бисмарк произнес свои знаменитые слова о том, что «германское единство стало неразрывным, и я уверяю вас, что разрушить это единство будет намного тяжелее и стоить больше крови, чем создать его»[810]. Не менее восторженный прием ожидал «железного канцлера» и в Вене. То обстоятельство, что Франц Иосиф по просьбе Вильгельма II отказался дать ему аудиенцию, обернулось против самого германского монарха. В интервью венской газете Neue Freie Presse («Новая свободная пресса») Бисмарк выступил с жесткой критикой руководства Второго рейха, которое безответственно оборвало «провод в Петербург» и поставило на карту безопасность Германии. Баронесса Хильдегард фон Шпитцемберг отметила в своем дневнике: «Если бы нами правили государственные мужи, а не наполненный ненавистью и тщеславием юный господин, они бы заметили, что все время проигрывают Бисмарку, и сочли бы за лучшее помолчать»[811]. Возвращение отставного политика, прерванное долгой остановкой в Киссингене, носило не менее триумфальный характер. Мюнхен, Аугсбург, Йена встречали его многолюдными демонстрациями.

В Йене Бисмарк произнес две речи, мгновенно приковавшие к себе всеобщее внимание. В них он выступил за усиление роли парламента в политической жизни страны и против абсолютистских идей, намекая тем самым на замашки молодого императора. Сознавая, что из его уст подобные вещи звучат довольно странно, Бисмарк заявил: «Возможно, я сам неосознанно внес свой вклад в то, чтобы опустить влияние парламента на его нынешний уровень, но я не хочу, чтобы оно оставалось на таком уровне всегда»[812]. Сильный парламент является важным залогом немецкого единства, средоточием национальных чувств; если таковой будет отсутствовать, «я обеспокоен продолжительностью существования и крепостью наших национальных институтов […]. Мы не можем сегодня жить чисто династической политикой, мы должны вести национальную политику»[813]. Нет нужды говорить о том, что «железный канцлер» в данном случае несколько кривил душой.

Напряженность между Бисмарком и Вильгельмом II достигла крайней отметки. Причем вредило это в основном императору. Когда Бисмарк в 1893 году серьезно заболел воспалением легких — старые недуги возвращались, и даже доктор Швенингер был порой бессилен против них, — советники кайзера осознали, насколько плачевными будут последствия для репутации монарха, если «железный канцлер» сойдет в могилу, оставшись врагом Вильгельма II. Над «примирением» не покладая рук работал и Вальдерзее, надеясь, что успех в столь непростом и важном деле повысит его акции в глазах императора. Последний скрепя сердце вынужден был согласиться с неопровержимыми доводами. В январе 1894 года он отправил Бисмарку весьма дружелюбное личное письмо, приложив к нему бутылку вина. «Железный канцлер» распил подарок кайзера вдвоем с Харденом, который считался самым непримиримым критиком Вильгельма II. Тем не менее он тоже не хотел доводить ссору до крайних пределов.

В конце января 1894 года Бисмарк отправился в Берлин, где состоялось демонстративное примирение. Насколько популярен стал к тому моменту «железный канцлер», свидетельствует количество людей, пришедших приветствовать его, — оно измерялось сотнями тысяч. «Экипаж сопровождал рев ликующей толпы, которую умножали подходящие со стороны Лертского вокзала, и она текла вслед за ним волнующимся морем», — писала баронесса фон Шпитцемберг[814]. Современники говорили, что считали подобные вещи невозможными в Берлине и что настроение, господствовавшее в толпе, напоминало настоящее сумасшествие. Бисмарка сравнивали с легендарным императором Барбароссой. покинувшим пещеру на горе Киффхойзер, где он спал вековым сном. Это была последняя поездка «железного канцлера» в столицу.

В феврале император нанес ответный визит во Фридрихсру; во время встречи он намеренно избегал разговоров на политические темы, ограничиваясь светской болтовней и казарменными шутками. «Теперь пусть возводят ему триумфальные ворота в Мюнхене и Вене, я все равно буду на корпус впереди», — хвастливо заявил Вильгельм по итогам этой встречи[815]. Излишне говорить, что он глубоко заблуждался. Формально конфликт был исчерпан, в реальности же стороны продолжали относиться друг к другу с глубокой неприязнью.

Примечательно, что демонстративное «примирение» вновь вызвало настоящую панику в ведомстве иностранных дел, где стали всерьез опасаться, что Бисмарк вернется на свой пост и расправится со всеми эпигонами. Занявший пост канцлера князь Хлодвиг цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрст констатировал, что страх перед Бисмарком стал «царствующей в Берлине эпидемией»[816].

Если не страх, то популярность Бисмарка действительно приобретала эпидемические черты. По мере того как росло разочарование немецких правых в новом режиме, они обращали свои взоры к Бисмарку. Уже в первой половине 1890-х годов возникали идеи формирования националистической партии, которая начертала бы имя Бисмарка на своих знаменах и выступала бы в роли оппозиции справа. Осуществить их не удалось, однако основанный в 1893 году Союз сельских хозяев — одно из наиболее мощных представительств экономических интересов в Германии — провозглашал себя продолжателем дела Бисмарка.

Восьмидесятилетие Бисмарка отмечалось весной 1895 года в империи как национальный праздник. По всей стране возводились памятники, устраивались торжественные мероприятия. В Берлине, писал современник, «газеты говорят только о нем, во всех витринах стоят его портреты, бюсты, книги, уличные торговцы продают картинки с ним, медали, праздничные стихи»[817]. Во Фридрихсру потекла нескончаемая река делегаций и отдельных посетителей. Канцлер получил в эти дни почти 10 тысяч телеграмм, несколько тысяч посылок, более 450 тысяч поздравительных писем и открыток. Почти пять сотен населенных пунктов по всей стране избрали его своим почетным гражданином. Особняком стоял лишь Рейхстаг, который отказался принять поздравительный адрес в честь «железного канцлера». Вильгельм II тоже с удовольствием дистанцировался бы от праздника, но не мог этого сделать без серьезного ущерба для своей репутации и поэтому предпочел навестить старика.

Конечно же, жизнь экс-канцлера после отставки не исчерпывалась политическими баталиями. Он старался вкушать все доступные ему радости. Бисмарк не отказывал себе в удовольствии вкусно поесть. «Нужно иметь действительно хороший желудок, чтобы за столом держаться наравне с князем», — вспоминал один из посетителей[818]. Неусыпно наблюдавший за своим знаменитым пациентом Швенингер в 1893 году говорил Бушу, что здоровье Бисмарка вполне удовлетворительно, однако князь слишком много пьет[819]. Пристрастие к хорошему алкоголю в немалых объемах имелось у «железного канцлера» с молодых лет, и в старости он не изменил своей привычке. Возможно, именно его изобретением является коктейль, который он называл «черным бархатом» — смесь темного пива с шампанским. Бисмарк знал толк в хороших винах и любил рассказывать историю о том, как однажды был приглашен к столу императора Вильгельма II, где ему подали не очень качественное шампанское. Выяснилось, что это на самом деле игристое вино немецкого производства, которое кайзер пьет из экономии и соображений патриотизма. В ответ Бисмарк заметил, что его патриотизм останавливается, когда дело касается желудка. Среди современников ходили слухи — возможно, в определенной степени небезосновательные — о том, что «железный канцлер» является алкоголиком. Он также много курил, в лучшие годы потребляя до двадцати сигар в день; в старости по совету врачей Бисмарк перешел на курение трубки.

Стареющий политик по-прежнему любил слушать музыку и гулять на свежем воздухе. С 1893 года он уже не мог ездить верхом. Тем большую ценность и продолжительность приобретали пешие прогулки, которые он предпринимал в компании двух своих собак, Кира и Ребекки. Бисмарк по-прежнему обожал лес и любил гулять среди деревьев, в обстановке, которая наполняла спокойствием его душу. В дальние прогулки он отправлялся в открытом экипаже. Он много читал, особенно классическую литературу, проштудировал полное собрание сочинений Шиллера. Исторические произведения также не остались без его внимания; «железный канцлер» неоднократно говорил о том, что прошлое дает полезный опыт для понимания актуальных событий. Религиозной литературе Бисмарк практически не уделял внимания; посещать церковь он по-прежнему не считал нужным вовсе. В то время как у многих людей к старости склонность к религии возрастает, у Бисмарка, похоже, происходил обратный процесс.

Несмотря на обилие посетителей, которых принимал отставной канцлер в своих поместьях, главную роль в его окружении играли ближайшие родственники. Не со всеми из них отношения были одинаково теплыми. Общение со старшим братом Бернгардом сократилось до минимума задолго до его смерти в 1893 году. Иной была ситуация с Мальвиной, с которой он по-прежнему тесно общался. На окружающих, правда, младшая сестра Бисмарка производила часто неблагоприятное впечатление. Ее описывали как честолюбивую светскую даму, которая любила погреться в лучах славы своего брата, отличалась холодностью и закрытостью.

Жена оставалась для Бисмарка самым близким человеком. С годами узы, связывавшие их, только укреплялись. Преданная мужу до глубины души, Иоганна после его отставки со всей страстью возненавидела императора. Бисмарк в шутку заявлял, что ни один человек не в состоянии прожить столько, чтобы отбыть все тюремные сроки, которые должна была бы получить его жена за произносимые в течение одного дня оскорбления в адрес Его Величества. Даже когда между императором и канцлером состоялось формальное примирение, Иоганна заявляла, что не хочет и не может простить Вильгельма.

Однако здоровье Иоганны к началу 1890-х годов было уже основательно подорвано. Смерть супруги, наступившая 27 ноября 1894 года, стала для Бисмарка настоящей трагедией. Он часами стоял со слезами на глазах у гроба жены, глядя в лицо усопшей. На соболезнования он отвечал: «Когда почти полвека живешь в счастливом браке, как в моем случае, то свое одиночество воспринимаешь, благодаря Господа за былое счастье, как пролог к собственному уходу, не испытывая потребности жить дальше»[820]. Сестре он писал откровеннее: «Все, что у меня оставалось — это Иоганна […] А теперь все пусто и безжизненно […] Я чувствую себя еще более усталым после этой катастрофы»[821]. Если бы он оставался на службе, он нашел бы утешение в работе, говорил Бисмарк; но его лишили такой возможности[822].

Современники отзывались о Бисмарке как о человеке, который полностью утратил волю к жизни. «Жизнь — это долгий процесс горения, и мое топливо для поддержания огня скоро закончится», — писал он Микелю[823]. Состояние его организма стремительно ухудшалось; с 1896 года он уже не мог долго ходить пешком. Его время уходило. «Это новая эпоха, совсем другой мир», — вздохнул сам Бисмарк, посетив в 1895 году кипящий жизнью порт Гамбурга[824].

После смерти Иоганны самым близким для Бисмарка человеком остался его старший сын Герберт. С 1890 года он, с облегчением распрощавшись с политикой, уехал в Шёнхаузен. «Без тебя вокруг наступила бы ночь, — писал он отцу в июле 1896 года. — Всеми фибрами своей мысли и жизни я завишу от тебя, с ранней юности я настолько сросся с тобой всеми проявлениями моего сердца и чувств, как ни с одним другим человеком. […] Я хотел бы все отдать за то, чтобы избавить тебя от плохого настроения и усталости, которые мешают тебе радоваться жизни»[825]. Герберт пережил своего отца, к которому испытывал тесную эмоциональную привязанность, всего на шесть лет.

Рядом с отцом оставалась и Мария. Они с мужем взяли на себя заботу о больном старике. Именно по инициативе четы Ранцау после 80-летнего юбилея Бисмарка во Фридрихсру приняли решение радикально сократить поток посетителей. «Железному канцлеру» было уже тяжело играть свою роль. В Берлине это породило слухи о том, что дочь насильно держит отца взаперти[826]. Но сплетни лгали. «Его большие синие глаза горели своим прежним огнем, — писал навестивший его в 1896 году Уитмен. — Только невралгия, которой он страдал уже давно, казалось, обострилась, поскольку я заметил, что он то и дело подносил ладонь к левой щеке, словно от боли. Однако лишь ненадолго; веселое настроение вскоре снова возвращалось к нему»[827]. Бисмарк, как и многие сильные люди, не хотел демонстрировать окружающим свою немощь. Да и многие окружающие не были готовы видеть его слабым стариком. Вальдерзее с солдатской прямотой писал в своем дневнике: «Я от всего сердца желаю князю, чтобы Господь скорее прибрал его. Бисмарк и кресло-каталка — уже два понятия, которые с большой неохотой употребляешь вместе. Пусть как он сам, так и его почитатели будут избавлены от того, чтобы наблюдать еще и упадок его душевного состояния»[828].

Бисмарк чувствовал приближение смерти и прощался с близкими ему людьми. «Дорогой Оскар, — писал он мужу сестры в мае 1895 года. — Мы так состарились, что долго уже не проживем. Не могли бы мы еще разок увидеться и поговорить, прежде чем покинем этот мир?»[829] В следующем году к нему на несколько дней приехала кузина Хедвиг — подруга детских игр. «Хотя он, как и я, опирался на палку, но создавалось ощущение полной силы», — писала она в воспоминаниях[830]. Однако князь даже не мог сопровождать свою гостью на прогулках; сильные невралгические боли обострялись на весенней прохладе. Он по-прежнему внимательно читал газеты и любил поговорить о политике.

Бисмарку предстояло выдержать еще одну политическую баталию. Старый гигант ничего не забыл и не простил. Осенью 1896 года он при помощи «Гамбургских известий» нанес своим врагам очередной удар, рассказав о существовании и бесславной кончине Договора перестраховки с Россией. В Берлине это вызвало огромный скандал. Император в ярости требовал предать Бисмарка суду за разглашение государственной тайны. До этого дело не дошло, однако монарх решил отыграться иным образом. В марте 1897 года с большой помпой отмечалось столетие со дня рождения Вильгельма I. Молодой император произнес по этому случаю большую речь, в которой заявил, что именно «Вильгельм Великий» был главным творцом германского единства, все остальные являлись лишь исполнителями его воли, слепыми «инструментами, подручными и пигмеями»[831]. Как это часто уже бывало, несдержанность кайзера ударила бумерангом по нему самому. Слова императора вызвали крайнее возмущение в обществе. Даже писатель и поэт Теодор Фонтане, один из самых жестких и последовательных критиков «железного канцлера», счел необходимым высказаться: «Я не сторонник Бисмарка, все лучшее во мне отворачивается от него […]. Но Гогенцоллерны не должны от него отрекаться, потому что всей славой, которая окружает старого Вильгельма […] они обязаны гениальному силачу из Саксонского леса […]. И теперь он оказывается инструментом, подручным или вообще пигмеем! Как можно так искажать историю? Это очевидная неблагодарность Г огенцоллернов»[832].

Отношения между Вильгельмом II и Бисмарком вновь развивались в направлении открытого конфликта. Приближенные императора понимали, что именно кайзер может быть единственным проигравшим в этой битве, и настаивали на примирении. Контр-адмирал Карл фон Эйзендехер[833] прямо — и весьма пророчески — заявил Вильгельму II, что ему «никогда не удается вытеснить старого канцлера из сердца народа»[834]. В итоге император в конце 1897 года вынужден был появиться во владениях Бисмарка, по-прежнему рассказывая пошлые шутки и ведя себя крайне пренебрежительно. Когда кайзер уже готов был уехать, старик собрался с силами и произнес: «Ваше Величество, пока Вы имеете таких офицеров, Вы можете позволить себе решительно все; но если Вы лишитесь их — все пойдет по-другому»[835]. Император не обратил внимания на предостережение, в отличие от некоторых сопровождавших его лиц.

Неудивительно, что у «железного канцлера» вошло в привычку переворачивать монеты достоинством в пять марок вниз той стороной, на которой был отчеканен профиль монарха. В будущее страны он смотрел с крайним пессимизмом. «Молодой господин разрушит все, что я сделал для Германии, ~~ согласно воспоминаниям невестки, говорил старик. — Спустя двадцать лет после смерти Фридриха Великого было поражение под Йеной; спустя двадцать лет после моей отставки снова наступит крах, если будет продолжаться такое правление»[836]. Бисмарк ошибся всего лишь на восемь лет.

Силы «железного канцлера» стремительно угасали. Весной 1898 года его состояние снова ухудшилось. Возраст и многочисленные болезни необратимо разрушали его организм. Ему то и дело не хватало воздуха, одна нога медленно отмирала. В течение нескольких месяцев он страдал от постоянных болей, мечтая о том, чтобы поскорее отправиться навстречу своей Иоганне. С начала июля он уже не мог выходить из дома. 30 июля 1898 года ближе к полуночи «железного канцлера» не стало.

Вильгельм И собирался устроить своему покойному врагу пышные похороны в Берлине, чтобы использовать его популярность в собственных интересах. Однако Бисмарк своим последним маневром сорвал планы молодого императора. В соответствии с завещанием усопший был похоронен во Фридрихсру. На его надгробии было начертано: «Князь Отто фон Бисмарк. Верный немецкий слуга императора Вильгельма!». На траурных мероприятиях в Берлине зарезервированная для членов семьи усопшего ложа осталась пустой. Кайзеру оставалось лишь сражаться с тенью «железного канцлера», и это сражение он неизменно проигрывал до самой своей смерти.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

«Только тот, кто служит действительному социальному, культурному и нравственному прогрессу своего народа и всего человечества, может достичь подлинного величия. Права претендовать на такое величие, величие в высшем смысле слова, Бисмарк не имеет». Так завершил свою книгу о Бисмарке в конце 1980-х годов его первый отечественный биограф Вадим Чубинский-Надеждин[837]. Правда, во 2-м издании, появившемся на свет почти десять лет спустя, автор существенно смягчил приговор — необходимость следовать партийной линии отпала, а мода на «железного канцлера» в России, наоборот, стремительно нарастала.

Мы не будем рассуждать о том, имеет ли Бисмарк право претендовать на подлинное величие (и по каким критериям это величие определяется). Думается, что в таких дискуссиях не нуждаемся ни мы, ни уж тем более сам герой этой книги. Однако оценка деятельности Бисмарка действительно представляет собой довольно интересный вопрос. С одной стороны, по всем возможным меркам он добился большого успеха. С другой — его творение не выдержало испытания временем и рухнуло буквально в течение нескольких десятилетий после его смерти. В самой Германии в течение последних ста лет оценки Бисмарка политическим руководством, профессиональными историками и обществом колебались в широком диапазоне: от величайшего немца всех времен до предтечи Гитлера. С последнего, наверное, и имеет смысл начать.

Действительно ли «железный канцлер» сыграл зловещую роль в немецкой и мировой истории, направив страну по ложному пути, который привел ее прямиком к катастрофе? В пользу такой точки зрения можно привести много аргументов. И правда, Третий рейх появился отнюдь не на пустом месте. Гитлер смог опереться на уже существовавшую традицию, одной из важных составляющих которой было создание единой Германии «железом и кровью». Именно Бисмарк последовательно и успешно защищал авторитарные структуры старой Пруссии, боролся с либерализмом, ослаблял парламентские институты. Именно он с энергией и искусством отстоял неподконтрольный и в определенных сферах неограниченный характер императорской власти, что привело к печальным последствиям, когда на троне оказался явно не годившийся для него человек. Именно Бисмарк, при всех своих разногласиях с генералами, обеспечил армии особое положение в германском государстве и обществе. Именно его кадровая политика превратила бюрократический аппарат в оплот консерватизма, послушного исполнителя воли любой власти. Именно «железный канцлер» создал традицию раскола общества, мобилизации большинства против «врагов империи». Наконец, именно он нарушил европейский баланс и, поддержав аннексию Эльзаса и Лотарингии, поставил страну в ситуацию постоянного конфликта с Францией. Это все правда, и это сыграло свою зловещую роль в «немецкой катастрофе» первой половины XX века.

Однако в эпоху Бисмарка эта катастрофа не была предопределена. Реальность окажется гораздо более сложной и многогранной, если мы перестанем смотреть на нее через призму известного нам будущего. В конце XIX века этого будущего еще не существовало, зато имелась масса тенденций, которые вели страну в ином направлении: современный парламент, позиции которого с течением времени заметно усиливались, свободная пресса, растущее влияние демократических сил, развивающееся гражданское общество. И в этом развитии тоже была заслуга Бисмарка, пусть не всегда прямая и осознанная; вспомним хотя бы, с каким упорством он настаивал на введении всеобщего избирательного права. А его внешняя политика после основания империи была вполне искренне направлена на сохранение европейского мира и статус-кво; «железный канцлер» не любил кровопролития и возражал против войны исходя как из прагматических, так и принципиальных соображений.

И самое главное: Бисмарк был всего лишь человеком и не может быть в ответе за все, что происходило в Германии в годы его правления. Он мог принимать решения, имевшие далекоидущие последствия, мог улавливать господствующие в обществе и в мире тенденции и использовать их в своих целях. Однако создавать или пресекать эти тенденции было не в его власти. Как и любой политик, он мог пытаться плыть против течения, но изменить его он не мог. В этом кроются причины тех неудач, которые сопровождали его и во внешней, и во внутренней политике. Как и любой государственный деятель, он не был лишен недостатков и совершал ошибки. Однако история человечества не знает ни идеальных людей, ни идеальных политиков.

Бисмарк не был, да и не мог быть полубогом, «демоном немцев», способным по своей прихоти вершить ход истории. Его возможности, как и у всякого человека, были ограниченны. Однако именно эта ограниченность возможностей подчеркивает масштаб того, чего ему в конечном итоге удалось добиться. Объединение Германии, осуществленное во многом благодаря усилиям Бисмарка, его блестящие дипломатические победы и не в последнюю очередь — несмотря на всю их неоднозначность — успехи во внутренней политике делают его бесспорно выдающимся государственным деятелем. Возможно, самым выдающимся на протяжении всего XIX века. Роль, которую он сыграл в истории, огромна и неоднозначна; масштаб его достижений поистине завораживает, привлекая и сегодня, по прошествии более чем ста лет, внимание новых поколений к фигуре «железного канцлера».

Почему он сумел добиться этих успехов? Еще один вопрос, которым задавались многие еще при жизни «железного канцлера» и на который не так-то просто дать ответ. Его многолетний политический противник, граф Фридрих Фердинанд фон Бойст, писал в своих мемуарах: «В руках князя Бисмарка были два мощных рычага: его редкий гений и его беспримерная удача»[838]. Именно удачу ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. Бисмарку много раз в его жизни крупно везло. Ему повезло с революцией, которая открыла перед ним путь стремительного восхождения на высшие государственные посты в обход многолетней рутины. Повезло с кризисом] 860-х годов, который привел его на пост главы правительства. Наконец, повезло с международной ситуацией после Крымской войны, которая открыла «окно возможностей» для объединения Германии. Ему повезло не быть убитым во время покушения, не умереть от тяжелой болезни в Петербурге, не утонуть во время морского купания во Франции… Если бы не удача, мы, возможно, никогда не услышали бы имя Бисмарка, а вся европейская история XIX века выглядела бы совершенно иначе.

Все это верно. Но здесь самое время вспомнить фразу другого выдающегося современника, соратника и противника Бисмарка, генерал-фельдмаршала графа Гельмута фон Мольтке: «Удача постоянно сопутствует только умелому»[839]. «Железный канцлер» умел использовать представлявшиеся ему возможности, побеждать в самых тяжелых ситуациях, выходить из сложных положений. В этом ему помогали сильные стороны его натуры: глубокий и гибкий ум, креативность и воля, упорство и энергия, способность действовать наперекор общему мнению и стойко переносить неудачи, решительность и хорошее знание людей, талант понимать требования времени, ждать благоприятной ситуации и видеть открывающиеся возможности. Бисмарк был неординарным, одаренным человеком; в противном случае никакая удача не помогла бы ему достичь цели.

Да, у этих положительных качеств имелась и своя оборотная сторона. Бисмарк не был ангелом. Его упорство часто превращалось в упрямство, способность идти выбранным путем — в невосприимчивость к чужому мнению. Он свысока относился к окружающим и хладнокровно использовал других людей, мог оказаться мстительным и жестоким, мелочным и двуличным. Теодор Фонтане писал в 1893 году: «Это самая интересная фигура, какую можно себе представить, я не знаю более интересной; но постоянная склонность обманывать людей, законченная пронырливость внушают мне отвращение, и в поисках возвышенного я должен обращаться к другим героям. Подчинять все целесообразности — ужасная позиция, а в его случае все перемешано с личным и даже уродливым: его потребность в овациях, его нерушимая вера в справедливости любой прихоти, его ненасытность»[840].

Это тоже правда, и одна сторона никак не отменяет и не изменяет другую. Именно поэтому мы должны уметь извлекать опыт как из побед Бисмарка, так и из его поражений; учиться как на его успехах, так и на его ошибках. Жизнь и деятельность «железного канцлера» предоставляет нам для этого более чем достаточный материал.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

ОТТО ФОН БИСМАРКА

1815, 1 апреля — родился в поместье Шёнхаузен на Эльбе, в Старой марке (Альтмарке), ныне в округе Штендаль земли Саксен-Ангальт.

1822 — начало учебы в интернате Пламана в Берлине.

1827 — начало учебы в гимназии Фридриха Вильгельма в Берлине.

1832, 10 мая — поступление в Гейдельбергский университет.

1833, ноябрь — перевод в Берлинский университет Фридриха Вильгельма.

1835, 22 мая — сдача I-го государственного юридического экзамена, дающего право поступления на государственную службу. Начало работы аускультатором при Берлинском городском суде.

1836, июль — начало работы в административных структурах в Ахене.

1838, апрель — поступление вольноопределяющимся в Гвардейский егерский батальон, затем служба во 2-м егерском батальоне в Грейфсвальде.

1839, октябрь — окончательное увольнение с государственной службы; начало управления фамильными поместьями в Померании.

1842, июль — октябрь — большое путешествие по Европе.

1846 — переезд из Померании в Шёнхаузен.

Июль — избрание заместителем депутата провинциального сословного собрания (ландтага) Померании.

1847, 8мая — начало деятельности в качестве депутата Соединенного ландтага.

17 мая — первая парламентская речь Бисмарка.

28 июля — женитьба на Иоганне фон Путткамер.

1848, июль — начало работы в редакции консервативной Neuen Preußischen Zeitung («Новой прусской газеты»), основанной при его участии.

21 августа — рождение дочери Марии Иоганны Елизаветы.

1849, 5 февраля — избрание Бисмарка депутатом Палаты депутатов Прусского ландтага.

28 декабря — рождение сына Герберта Николауса Генриха Фердинанда.

1850, 3 декабря — «Ольмюцская речь» Бисмарка.

1851, май — назначение прусским посланником при Бундестаге Германского союза.

1852, 1 августа — рождение сына Вильгельма (Билла) Отто Альбрехта.

1859, февраль — назначение прусским посланником в Санкт-Петербурге.

1862, май — назначение прусским посланником в Париже (Франция).

23 сентября — назначение исполняющим обязанности министра-президента Пруссии,

30 сентября — речь «Железо и кровь».

8 октября — утверждение назначения Бисмарка министром-президентом и министром иностранных дел Пруссии.

1863, декабрь — заключение по инициативе Бисмарка австро-прусского союза против Дании.

1864, 1 августа — заключение прелиминарного мирного договора Австрии и Пруссии с Данией.

1865, 14 августа — подписание компромиссной Гаштейыской конвенции с Австрией.

16 сентября — пожалование Бисмарку графского титула.

1866, 9 апреля — Бисмарк вносит в Бундестаг предложение о созыве общегерманского парламента.

7 мая — первое покушение на Бисмарка.

17 июня — начало боевых действий между Австрией и Пруссией.

26 июля — подписание прелиминарного Никольсбургского мира с Австрией.

3 сентября — Палата депутатов Прусского ландтага принимает решение об освобождении правительства от ответственности за нарушения конституции; окончание Конституционного конфликта.

1867, 12 февраля — предоставление Бисмарку дотации, использованной для покупки имения Варцин.

14 июля — назначение канцлером Северогерманского союза при сохранении всех прусских должностей.

1870, 13 июля — составление Бисмарком «Эмской депеши», ставшей последним шагом на пути к вооруженному конфликту с Францией.

1871, 18 января — провозглашение Германской империи в Версале.

21 марта — назначение имперским канцлером с одновременным пожалованием наследственного княжеского титула.

24 июня — получение в качестве награды от императора имения Фридрихсру.

1874, 13 июля — второе покушение на Бисмарка.

1878, июнь — июль — председательство на Берлинском конгрессе.

1879, 15 октября — заключение австро-германского оборонительного союза.

1880, 15 сентября — назначение Бисмарка прусским министром торговли в дополнение к занимаемым постам.

1890, 20 марта — отставка Бисмарка со всех постов, пожалование ему титула герцога цу Лауэнбург,

1891, 30 апреля — избрание депутатом Рейхстага.

1898, 30 июля — смерть в имении Фридрихсру.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фердинанд фон Бисмарк — отец «железного канцлера»

Родители Отто фон Бисмарка незадолго до свадьбы

Один из первых портретов Отто фон Бисмарка. Здесь ему 11 лет

Бисмарк-студент. 1833 г.

«Байроничсский образ» юного Бисмарка

Мария фон Тадден: возможно, 1847 год: самая большая любовь будущего «железного канцлера»

Бисмарк делает первые шаги на политической арене

Предвыборное выступление молодого Бисмарка. 1847 г.

Эрнст Людвиг фон Герлах — «политический ментор» молодого Бисмарка в эпоху революции 1848–1849 годов

Верная спутница жизни: Иоганна фон Бисмарк, урожденная фон Путткамер

Дети четы Бисмарков в середине 1850-х годов: Мария, Герберт и Вильгельм

Бисмарк-дипломат. 1850-е гг.

Английская набережная, 50. В этом доме Бисмарк жил, будучи прусским посланником в Петербурге в 1859–1862 годах. Сейчас об этом может поведать прохожим мемориальная доска

Дворец Турн-и-Таксис во Франкфурте-на-Майне, место заседаний Бундестага Германского союза. Здесь Бисмарк в 1850-е годы защищал прусские интересы

Отто фон Бисмарк в 1863 году, после назначения главой прусского правительства

Монарх, которому служил Бисмарк: Вильгельм I Гогенцоллерн, король Пруссии, с 1871 года германский император

«Коллега, мы приближаемся к опасному участку»: австро-прусские противоречия середины 1860-х годов глазами карикатуриста

Здание Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе в Берлине. Отсюда Бисмарк правил Пруссией

Час триумфа: встреча прусского короля и кронпринца на поле генерального сражения при Кёнигрреце 3 июля 1866 года, Бисмарк — на коне слева от Вильгельма I

Не всех радовала «революция сверху»: карикатура «Будущее Германии»

Победитель и побежденный: Бисмарк и пленный император Наполеон III после Седанского сражения 2 сентября 1870 года

Бисмарк на коне (во всех смыслах): Франко-германская война 1870–1871 годов

Военный совет в германской Главной квартире в Версале в конце 1870 года

Рождение империи: 18 января 1871 года в Версале

«Железный канцлер»

«Железный канцлер» в парламенте: австрийская карикатура 1870 года

Культуркампф как шахматная партия

Бисмарк как рулевой: вместо спиц штурвала — политические партии

Поместье Варцин. 1860-е гг.

Бисмарк в кирасирской униформе. 1894 г.

Берлинский конгресс 1878 года: вершина дипломатических триумфов

Британская карикатура на Закон о социалистах 1878 года:

Бисмарк, как чертика из коробочки, достает «красную угрозу»

Берлинская конференция европейских держав по африканским проблемам. 1884 г.

Бисмарк в рабочем кабинете. 1880-е гг.

Канцлер и депутаты. 1880-е гг.

Бисмарк — «стрелочник Европы»: британская карикатура

Международные успехи, внутренние проблемы: Бисмарк середины 1880-х годов глазами карикатуриста

Герберт фон Бисмарк, правая рука своего отца

Младший сын «железного канцлера» Вильгельм.

Начала 1890-х гг.

Хранительница очага: Иоганна фон Бисмарк

Мальвина фон Арним, младшая сестра «железного канцлера» и один из самых близких к нему людей

Парламентский боен: канцлер в Рейхстаге

«Стареющий лев»: Бисмарк в 1889 году

Последний монарх Бисмарка: император Вильгельм II

«Лоцман покидает корабль»: отставка в 1890 году

После отставки

Чтение газет было любимым занятием отставного канцлера.

1892 г.

С любимыми псами

«Железный канцлер» в старости

Отставной канцлер любил позировать фотографам и художникам. Эту картину написал в 1895 году Франц фон Ленбах — «личный художник» Бисмарка, автор в общей сложности около 80 портретов «железного канцлера»

Встреча врагов: Бисмарк и Вильгельм II

«Верный слуга Вильгельма I»: саркофаг Бисмарка во Фридрихсру

Дом в Шёнхаузене на Эльбе, где родился Бисмарк (не сохранился)

Церковь в Шёнхаузене. Наши дни

Музей Бисмарка в Шёнхаузене. Наши дни

Имение Шёнхаузен-2, когда-то принадлежавшее предкам Отто фон Бисмарка, затем проданное и вновь вернувшееся семье «железного канцлера» в 1885 году. Современное фото

Такие монументы в честь покойного канцлера — «Башни Бисмарка» — ставили по всей Германии. На фото — башня в Бонне в наши дни

«Северный Роланл»: памятник в Гамбурге

Памятник Бисмарку в Мюнхене

Памятник Бисмарку в берлинском Тиргартене

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Источники

Алексеев В. Воспоминания бывшего учителя русского языка князя Бисмарка // Исторический вестник. 1894. Т. LVIII. С. 448–458.

Два часа у князя Бисмарка // Новое время. № 5163. 15 (27) июля 1890.

Из Берлина. В замке у князя Бисмарка. III // Новое время. № 5093.5 (17) мая 1890.

Мещерский В. П. Мои воспоминания. М., 2003.

Милютин Д. А. Воспоминания 1860–1862, М., 1999.

Тирпиц А. ф. Воспоминания. М., 2014.

Anhang zu den Gedanken und Erinnerungen von Otto Fürst von Bismarck. Bd. 1–2. Stuttgart; Berlin, 1901.

Ansprachen und Erlasse Sr. Majestät des Kaisers aus den Jahren 1888, 1889, 1890. Leipzig, 1891.

Bamberger L. Erinnerungen. Berlin, 1899.

Bebel A. Der nationalliberale Parteitag und die Sozialdemokratie. Rededes Reichstagsabgeordneten August Bebelinder Volksversammlung vom 16. Oktober 1907. Berlin, 1907.

Bernhardt T. v. Aus dem Leben Theodor von Bernhardis. Bd. 5–9. Leipzig, 1897–1906.

Beust E. E. v. Aus drei Viertel-Jahrhunderten. Bd. 1–2. Stuttgart, 1887.

Bismarck H. v. Erinnerungen aus dem Leben einer 95-jährigen. Halle a.S., 1910.

Bismarck O. v. Die gesammelten Werke. Bd. 1—15. Berlin, 1924— 35.

Bismarck O. v. Fürst Bismarcks Briefe an seine Braut und Gattin. Stuttgart; Berlin, 1914.

Bismarck O. v. Gesammelte Werke. Abteilung III: 1871–1898. Schriften. Bd. 1–8. Paderborn, 2004-18.

Bismarck O. v. Werke in Auswahl. Bd. 1–8. Darmstadt, 2001.

Bismarck-Briefe. Göttingen, 1955.

Bismarcks spanische «Diversion» 1870 und der preußisch-deutsche Reichsgründungskrieg. Bd. 1–3. Paderborn, 2003.

Blumenthal L. v. Tagebücher des Generalfeldmarschalls Graf von Blumenthal aus den Jahren 1866 und 1870/71. Stuttgart; Berlin, 1902,

Bluntschli J. C. Denkwürdiges aus meinem Leben. Bd. 3. Heidelberg (1861–1881). Nördlingen, 1884.

Braun K. Unterhaltungen mit dem Fürsten Bismarck // Deutsche Revue. 1885. Bd. I. S. 1–9.

Braune R. Aus Bismarcks Hause. Bielefeld; Leipzig, 1919.

Bronsart von SchellendorfP. Geheimes Kriegstagebuch 1870–1871. Bonn, 1954.

Bunsen M. v. Georg von Bunsen. Ein Charakterbild aus dem Lager der Besiegten. Berlin, 1900.

Busch M. Tagebuchblätter. Bd. 1–3. Leipzig, 1899.

Dalwigk zu Lichtenfels R. v. Die Tagebücher des Freiherrs Reinhardt von Dalwigk zu Lichtenfels aus den Jahren 1860—71. Osnabrück, 1967.

Delbrück. R. v. Lebenserinnerungen 1817–1867. Bd. 2. Leipzig, 1905.

DeWolfe Howe M. A. The life and letters of George Bancroft. Vol. 2. New York, 1908.

Die große Politik der europäischen Kabinette 1871–1914. Bd. 1–6. Berlin, 1922.

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. Düsseldorf, 1970.

Eckbrecht von Dürckheim F. Erinnerungen alter und neuer Zeit. Bd. 2. Stuttgart, 1888.

Erinnerungen an Bismarck. Aufzeichnungen von Mitarbeitern und Freunden des Fürsten, mit einem Anhänge von Dokumenten und Briefen. Stuttgart, 1924.

Eulenburg-Hertefeld P. zu. Aus 50 Jahren. Erinnerungen, Tagebücher und Briefe aus dem Nachlass des Fürsten Philipp zu Eulenburg-Hertefeld. Berlin, 1925.

Friesen R. v. Erinnerungen aus meinem Leben. Bd. 3. Dresden, 1910.

Gerlach E. L. v. Aufzeichnungen aus seinem Leben und Wirken 1795–1877. Bd. 2. Schwerin, 1903.

Graf Alexander Keyserling. Ein Lebensbild aus seinen Briefen und Tagebüchern. Bd. 1–2. Berlin, 1902.

Großherzog Friedrich I von Baden und die deutsche Politik von 1854–1871. Bd. 2. Osnabrück, 1966.

Großherzog Friedrich I von Baden und die Reichspolitik 1871–1907. Bd. 1–3. Stuttgart, 1968-80.

Hatzfeldt R. v. Briefe des Grafen Paul Hatzfeldt an seine Frau. Leipzig, 1907.

Hohenlohe-Ingelfingen K. zu. Aus meinem Leben. Bd. 1–4. Berlin, 1897–1907.

Hohenlohe-Schillingsfürst C. zu. Denkwürdigkeiten. Bd. 1–2. Stuttgart; Leipzig, 1907.

Holstein F. v. Die geheimen Papiere Friedrich von Holsteins. Bd. 1–3. Göttingen, 1956—61.

Im Bismarckschen Reich 1871–1890. Darmstadt, 1978.

Kaiser Friedrich III. Das Kriegstagebuch von 1870/71. Berlin; Leipzig, 1926.

Kaiser Friedrich III. Tagebücher von 1848–1866. Leipzig, 1929.

Keudell R. v. Fürst und Fürstin Bismarck. Erinnerungen aus den Jahren 1846 bis 1872. Berlin; Stuttgart, 1901.

Keyserling A. v. Aus den Tagebuchblättern des Grafen Alexander Keyserling. Philosophisch-religiöse Gedanken mit einzelnen Zusätzen aus Briefen. Stuttgart, 1894.

Klemm M. Was sagt Bismarck dazu? Bd. 1–2. Berlin, 1924.

Kohl H. Die politischen Reden des Fürsten Bismarck. Bd. 1—14. Stuttgart, 1892–1905. Krieg und Bundes-Reform. Berlin, 1866.

Loftus A. The diplomatic reminiscences of Lord Augustus Loftus. Vol. L London; Paris; Melbourne, 1894.

Lucius von Ballhausen R. Bismarck-Erinnerungen. Stuttgart; Berlin, 1920.

Moltke H. К. B. v. Ausgewählte Werke. Bd. 3. Berlin, 1925.

Moltke H. К. B. v. Gespräche. Hamburg, 1940.

Moltke H. К. B. v. Aufzeichnungen. Briefe. Schriften. Reden. Ebenhausen, 1923.

Motley J. L. The correspondence of John Lothrop Motley. In 2 vol. L., 1889.

Oncken H. Rudolf von Bennigsen. Ein deutscher liberaler Politiker. Bd. I. Stuttgart; Leipzig, 1910.

Orloff N. Bismarck und die Fürstin Orloff. Ein Idyll in der hohen Politik. München, 1936.

Otto von Bismarck. Deichhauptmann an der Mittelelbe. Halle, 1998.

Poschinger H. v. Fürst Bismarck. Neue Tischgespräche und Interviews. Bd. 1–2. Stuttgart, 1895.

Prokesch von Osten A. Aus den Briefen des Grafen Prokesch von Osten (1849–1855). Wien, 1896.

Richter E. Im alten Reichstag. Berlin, 1894.

Roon A. v. Denkwürdigkeiten aus dem Leben des General-Feldmarschalls Kriegsministers Grafen von Roon. Bd. 2. Breslau, 1892.

Schlözer K. v. Petersburger Briefe 1857–1862. Stuttgart; Berlin, 1921.

Scholz A. Erlebnisse und Gespräche mit Bismarck. Stuttgart; Berlin, 1922.

Schweinitz H. L. v. Briefwechsel des Botschafters General v. Schweinitz. Berlin, 1928.

Schweinitz H. L.v. Denkwürdigkeiten des Botschafters General v. Schweinitz. Bd. 1–2. Berlin, 1927.

Spitzemberg H. v. Das Tagebuch der Baronin Spitzemberg. Aufzeichnungen aus der Hofgesellschaft des Hohenzollernreiches. Göttingen, 1989.

Staatssekretär Herbert von Bismarck. Aus seiner politischen Privatkorrespondenz. Göttingen, 1964.

Stosch A. v. Denkwürdigkeiten des Generals und Admirals Albrecht von Stosch. Stuttgart; Leipzig, 1904.

Tiedemann C. v. Aus sieben Jahrzehnten. Bd. 2. Seche Jahre Chef der Reichskanzlei unter dem Fürsten Bismarck. Leipzig, 1909.

Treitschke H. V. Briefe. Bd. 2–3. Leipzig, 1913–1920.

Unruh H. V. v. Erinnerungen aus dem Leben von Hans Victor von Unruh. Stuttgart; Leipzig; Berlin; Wien, 1895.

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier 1870/71. Berlin, 1896.

Vitzthum von Eckstädt C. F. St. Petersburg und London in den Jahren 1852–1864. Bd. 2. Stuttgart, 1886.

Waldersee A. v. Aus dem Briefwechsel des Generalfeldmarschalls Alfred Grafen von Waldersee. Bd. I. Berlin-Leipzig, 1928.

Waldersee А. v. Denkwürdigkeiten des General-Feldmarschalls Alfred Grafen von Waldersee. Bd. 1–2. Stuttgart; Berlin, 1922.

Wedel C. v. Zwischen Kaiser und Kanzler. Aufzeichnungen des Generaladjutanten Grafen Carl von Wedel aus den Jahren 1890–1894. Leipzig, 1943.

Wentzcke P. Im neuen Reich. Politische Briefe aus dem Nachlaß liberaler Parteiführer. Bonn-Leipzig, 1926.

Whitman S. Personal reminiscences of Prince Bismarck. London, 1902.

Wilmowski G. v. Meine Erinnerungen an Bismarck. Breslau, 1900.

Литература

Бодров А, В. Первые годы после Седана: германский фактор французской политики, общественного сознания и культуры в 1870-е годы. СПб., 2011.

Бодров А. В., Власов Н. А. Железо и кровь. Фран ко-германская война. СПб., 2019.

Виноградов К. Б. Мировая политика 60—80-х годов XIX века: события и люди. Л., 1991.

Власов Н. А. Гельмут фон Мольтке. Полководец индустриальной эпохи. СПб., 2011.

Власов Я. А. Германия Бисмарка. Империя в центре Европы. СПб., 2018.

Власов Н. А. Россия глазами Бисмарка. СПб., 2021.

Градовский А. Д. Германская конституция. 4.2. СПб., 1876.

Дударев В. С. Бисмарк и Россия. 1851–1871 гг. СПб., 2021.

Дударев В. С. Петербургская миссия Отто фон Бисмарка. 1859–1962. Дипломатическая ссылка или политический успех? СПб., 2013.

Ерусалимский А. С. Бисмарк. Дипломатия и милитаризм. М., 1968.

Ерусалимский А. С. Бисмарк как дипломат / Бисмарк О. ф. Мысли и воспоминания. Т.1. М., 1940. С. I–XLVIII.

Иваняков Р. И. Бисмарк в Петербурге: политическая деятельность О. Бисмарка в период пребывания на посту посланника в Санкт-Петербурге (1859–1862 гг.). Псков, 2008.

Людвиг Э. Бисмарк. М., 1999.

Нольде Б. Э. Петербургская миссия Бисмарка 1859–1862. Россия и Европа в начале царствования Александра II. Прага, 1925.

Оболенская С. В. Политика Бисмарка и борьба партий в Германии в конце 70-х годов XIX в. М., 1992.

Палмер А. Бисмарк. Смоленск, 1997.

Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 года и европейская дипломатия. Л., 1957.

Ревуненков В. Г. Приход Бисмарка к власти. Л., 1941.

Сказкин С. Д. Конец австро-русско-германского союза. М., 1974.

Тэйлор А. Дж. П. Борьба за господство в Европе. 1848–1918. М., 1958.

Устинова Ю. Н. Национал-либеральная партия в политической жизни Германии: 1871–1878 годы. Брянск, 2013.

Чубинский В. В. Бисмарк. Политическая биография. М., 1988.

Шнеерсон Л. М. Австро-прусская война 1866 г. и дипломатия великих европейских держав. Минск, 1962.

Шнеерсон Л. М. В преддверии франко-прусской войны. Минск, 1969.

Шнеерсон Л. М. На перепутье европейской политики. Минск, 1984.

Шнеерсон Л. М. Франко-прусская война и Россия. Из истории русско-прусских и русско-французских отношений в 1867–1871 гг. Минск, 1976.

Althammer В. Das Bismarckreich 1871–1890. Paderborn, 2009.

Baumgart W. Europäisches Konzert und nationale Bewegung. Internationale Beziehungen 1830–1878. Paderborn, 1999.

Blum H. Das Deutsche Reich zur Zeit Bismarcks. Leipzig — Wien, 1893.

Börner К. H. Die Krise der preußischen Monarchie von 1858 bis 1862. Berlin, 1976.

Börner К. H. Wilhelm I. Deutscher Kaiser und König von Preußen. Berlin, 1984.

Bridge F. R., Bullen R. The Great Powers and the European states system 1814–1914. Harlow, 2005.

Canis K. Bismarck und Waldersee. Berlin, 1980.

Cams K. Bismarcks Außenpolitik 1870–1890. Aufstieg und Gefährdung. Paderborn, 2008.

Craig G. Deutschland 1866–1945. München, 1999.

Craig G. Die preußisch-deutsche Armee 1640–1945. Düsseldorf. 1960.

Crankshaw E. Bismarck. München, 1990.

Deininger H. Frankreich — Rußland — Deutschland 1871–1891. München — Wien, 1983.

Diplomatie und Kriegspolitik vor und nach der Reichsgründung. Berlin, 1971.

Ebel W. Bismarck und Rußland vom Prager Frieden bis zum Ausbruch des Krieges von 1870. Gelnhausen, 1936.

Engelberg E. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. Berlin, 1990.

Engelberg E. Bismarck. Sturm über Europa. München, 2014.

EngelbergE. Bismarck. Urpreuße und Reichsgründer. Berlin, 1985.

EngelbergE. Deutschland 1871–1895. Berlin, 1965.

Engelberg E. Das private Leben der Bismarcks. München, 2014.

Eyck E. Bismarck. In 3 Bd. Erlenbach; Zürich, 1943–1944.

Fehling M. Bismarcks Geschichtskenntnis. Leipzig, 1922.

Frankel R. Bismarck’s shadow. The cult of leadership and the transformation of the German right 1898–1945. Oxford, New York, 2005.

Friedjung H. Der Kampf um die Vorherrschaft in Deutschland. Bd. 1–2. Stuttgart; Berlin, 1916.

Gall L. Bismarck. Der weiße Revolutionär. München, 2002.

Geiss I. German foreign policy 1871–1914. L., 1976.

Gerwarth R. The Bismarck Myth. Oxford, 2005.

Gestalten der Bismarckzeit. Bd. 1–2. Berlin, 1987.

Goldberg H,-P. Bismarck und seine Gegner, Die politische Rhetorik im kaiserlichen Reichstag. Düsseldorf, 1998.

Groepper H. Bismarcks Sturz und die Preisgabe des Rückversicherungsvertrags. Paderborn, 2008.

Haffer D. Europa in den Augen Bismarcks. Bismarcks Vorstellungen von der Politik der europäischen Mächte und vom europäischen Staatensystem. München, 2010.

Haffner S. Von Bismarck zu Hitler. München, 2001.

Halder W. Innenpolitik im Kaiserreich 1871–1914. Darmstadt, 2006.

Hammann O. Der neue Kurs. Berlin, 1918.

Haß H. Der Kanzler und das Heer. Berlin, 1939.

Herre F. Moltke. Der Mann und sein Jahrhundert. Stuttgart, 1984.

Hertz-Eichenrode D. Deutsche Geschichte 1871–1890. Das Kaiserreich in der Ära Bismarck. Stuttgart, 1992.

Hildebrand K. Das vergangene Reich. Deutsche Außenpolitik von Bismarck bis Hitler 1871–1945. Stuttgart, 1995.

Hoffmann G. Otto von Bismarck und Johanna von Puttkamer. Die Geschichte einer großen Liebe. Berlin, 2014.

Howard M. The Franco-Prussian War. The German invasion of France, 1870–1871. L., N.Y., 2005.

Janorschke J. Bismarck, Europa und die «Krieg-in-Sicht»-Krise von 1875. Paderborn, 2010.

Jeismann K. -E. Das Problem des Präventivkrieges. München, 1957.

Kastl J, Am straffen Zügel. Bismarcks Botschafter in Rußland, 1871–1892. München, 1994.

Kirsch M. Monarch und Parlament im 19. Jahrhundert. Göttingen, 1999.

Klußmann R. Bismarck im Licht der Psychosomatik. Macht und Ohnmacht des «Eisernen Kanzlers». Lengerich, 2004.

Kolb E. Bismarck. München, 2009.

Kolb E. Der Kriegsausbruch 1870. Göttingen, 1970

Kolb E. Der Weg aus dem Krieg. Bismarcks Politik im Krieg und die Friedensanbahnung 1870/71. München, 1990.

Kraus H.-C, Bismarck. Größe-Grenzen-Leistungen. Stuttgart, 2015.

Krockow C. v. Bismarck. Eine Biographie. München, 2002.

Kühn U. Der Grundgedanke der Politik Bismarcks. Dettelbach, 2001.

Kumpf-Korfes S. Bismarcks «Draht nach Rußland». Zum Problem der sozial-ökonomischen Hintergründe der russisch-deutschen Entfremdung in Zeitraum von 1878 bis 1891. Berlin, 1968,

Lappenküper U. Die Mission Radowitz. Untersuchungen zur Russlandpolitik Otto von Bismarcks (1871–1875), Göttingen, 1990.

Lehfeldt JF. Bismarck und die russische Sprache. Göttingen, 2002. Mareks E. Bismarcks Jugend 1815–1848. Stuttgart — Berlin, 1909. Mieder VE, Nolte A. «Ein Schwert hält das andere in der Scheide».

Otto von Bismarcks sprichwörtliche Rhetorik. Würzburg, 2018.

Müller E L. Our Fritz. Emperor Frederick III and the political culture of Imperial Germany. Cambridge — London, 2011.

Muskat H. Bismarck und die Balten. Berlin, 1934.

Nipperdey T. Deutsche Geschichte 1866–1918. In 2 Bd. München, 1998.

Nairn C. Bismarck. Ein Preuße und sein Jahrhundert. München, 2015. Odenwald-Varga S. «Volk» bei Otto von Bismarck. Eine historischsemantische Analyse anhand von Bedeutungen, Konzepten und Topoi. Berlin, 2009.

Otto von Bismarck. Person — Politik — Mythos. Berlin, 1993.

Otto von Bismarck im Spiegel Europas. Paderborn, 2006.

Otto von Bismarck und das «lange 19. Jahrhundert». Paderborn, 2017.

Otto von Bismarck und die Parteien. Paderborn, 2001.

Pflanze O. Bismarck. In 2 Bd. München, 2008.

Poidevin R., Bariety J. Frankreich und Deutschland. München, 1982.

Pötzl N Bismarck. Der Wille zur Macht. Berlin, 2015.

Puntila L. A. Bismarcks Frankreichpolitik. Göttingen, 1971.

Realpolitik für Europa — Bismarcks Weg. Paderborn, 2016.

Regierung, Parlament und Öffentlichkeit im Zeitalter Bismarcks.

Politikstile im Wandel. Paderborn, 2003.

Rein G. A. Die Revolution in der Politik Bismarcks. Göttingen, 1957.

Richter W. Bismarck. Frankfurt-am-Main, 1971.

Ritter G. Staatskunst und Kriegshandwerk. Das Problem' des «Militarismus» in Deutschland. Bd, 1. München, 1954.

Röhl J. Wilhelm II. Der Aufbau der Persönlichen Monarchie. 1888–1900. München, 2001.

Röhl J. Wilhelm II. Der Weg in den Abgrund 1900–1941. München, 2008.

Röhl J. Wilhelm 11. Die Jugend des Kaisers. München, 2009.

Rose A. Deutsche Außenpolitik in der Ära Bismarck (1862–1890). Darmstadt, 2013.

Rusconi G. E. Cavour und Bismarck. Zwei Staatsmänner im Spannungsfeld von Liberalismus und Cäsarismus. München, 2013.

Schmid M. Der «Eiserne Kanzler» und die Generäle. Deutsche Rüstungspolitik in der Ära Bismarck (1871–1890). Paderborn, 2003.

Scherer F. Adler und Halbmond. Bismarck und der Orient 1878–1890. Paderborn, 2001.

Schmidt R. Otto von Bismarck. Realpolitik und Revolution. Stuttgart, 2004.

Seyfert A. Die Heimatfront 1870/71. Wirtschaft und Gesellschaft im Deutsch-Französischen Krieg. Paderborn, 2007.

Sheehan J. Der deutsche Liberalismus 1770–1914. München, 1983.

Steinberg J. Bismarck. Magier der Macht. Berlin, 2012.

Stern F. Gold und Eisen. Bismarck und sein Bankier Bleichröder. München, 2008.

Stone J. The War Scare of 1875. Bismarck and Europe in the mid-1870s. Stuttgart, 2010.

Stürmer M. Das ruhelose Reich. Berlin, 1983.

Stürmer M. Regierung und Reichstag im Bismarckstaat. Düsseldorf, 1974;.

Überzeugungen, Wandlungen und Zuschreibungen. Das Staatsverständnis Otto von Bismarcks. Baden-Baden, 2019.

Ullmann H. P. Das Deutsche Kaiserreich 1871–1918. Frankfurt-a-M, 1995.

Ullrich V. Die nervöse Großmacht. Frankfurt-am-M., 1997.

Ullrich V. Fünf Schüsse auf Bismarck. Historische Reportagen 1789–1945. München, 2003.

Ullrich V. Otto von Bismarck. Reinbek, 2008.

Walter H. Preußische Heeresreformen 1807–1870. Paderborn, 2003.

Wehler H. U. Bismarck und der Imperialismus. Frankfurt-am-M., 1985.

Wehler H. U. Das Deutsche Kaiserreich 1871–1918. Göttingen, 1994.

Wehler H. U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 3. Von der «Deutschen Doppelrevolution» bis zum Beginn des Ersten Weltkrieges 1849–1914. München, 2008.

Wetzel D. A duel of nations. Germany, France, and the diplomacy of the War of 1870–1871. Madison, 2012.

Wetzel D. Duell der Giganten, Bismarck, Napoleon III und die Ursachen des Deutsch-Französischen Krieges. Paderborn, 2005.

Willms J. Bismarck — Dämon der Deutschen. Anmerkungen zu einer Legende. München, 1997.

Winkler H. A. Der lange Weg nach Westen. Bd. I. München, 2010.

Wolter H. Bismarcks Außenpolitik 1871–1881. Berlin, 1983.

INFO

Власов Н. А.

В57 Бисмарк / Николай Власов. — М.: Молодая гвардия, 2023. — 441(7] с.: ил. — (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1967).

ISBN 978-5-235-05069-3

УДК 94(430)074

ББК 63.3(0)5

знак информационной продукции 16+

Власов Николай Анатольевич

БИСМАРК

Редактор К. А. Залесский

Художественный редактор К. В. Забусик

Технический редактор М. П. Батурина

Корректор И. В. Абрамова

Сдано в набор 14.03.2023. Подписано в печать 03.04.2023. Формат 84х108/32. Бумага офсетная № 1. Печать офсетная. Гарнитура «Newton». Усл. печ. л, 23,52+1,68 вкл. Тираж 3000 экз. Заказ 3943

Издательство АО «Молодая гвардия». Адрес издательства:

127055, Москва, Сущевская ул., 21.

Internet: http://gvarcliya.ru. E-mail: dsel@gvardiya.ru

Отпечатано с готовых файлов заказчика

в АО «Первая Образцовая типография»,

филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»

432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

…………………..

FB2 — mefysto, 2024

Примечания

1

Bismarck Н. v. Erinnerungen aus dem Leben einer 95-jährigen. Halle a.S., 1910. S. 30.

2

«Это сын, мой господин» (фр.). См.: Busch М. Tagebuchblätter. Bd. I. Leipzig, 1899. S. 414.

3

Bismarck H. v. Op. eil. S. 20.

4

Steinberg J. Bismarck. Magier an der Macht. Berlin, 2012. S. 51.

5

BismarckH. v. Op. cit. S. 29–30.

6

Kühn U. Der Grundgedanke der Politik Bismarcks. Dettelbach, 2001. S. 155.

7

Mareks К Bismarcks Jugend 1815–1848. Stuttgart; Berlin, 1909. S. 47.

8

Bismarck O. v. Fürst Bismarcks Briefe an seine Braut und Gattin. Stuttgart; Berlin, 1914. S. 43.

9

Ibid. S. 44.

10

Bismarck О. v. Werke in Auswahl (далее WIA). Bd. 4, Darmstadt, 2001. S. 551.

11

Keudell R. v. Fürst und Fürstin Bismarck. Erinnerungen aus den Jahren 1846 bis 1872. Berlin; Stuttgart, 1901. S. 160–161.

12

Lucius von Ballhausen R. Bismarck-Erinnerungen. Stuttgart; Berlin, 1920. S. 137–138.

13

Mareks E. Op. cit. S. 55.

14

Мориц фон Бланкенбург (Blanckenburg; 1815–1888), друг детства и соученик О. фон Бисмарка по гимназии «У Серого монастыря». С 1862 года председатель Прусского народного объединения, в 1871 году депутат Рейхстага, Являлся одним из лидеров прусских консерваторов, однако в первой половине 1870-х годов отошел от активной политической деятельности из-за разногласий с Бисмарком.

15

Keudett R, v. Op. cit. S. 17.

16

Фридрих Шлейермахер (Schleiermacher; 1768–1834), теолог, философ, педагог и проповедник. Основатель и с 1810 года декан и до конца жизни профессор теологического факультета Берлинского университета. Считается основателем современной герменевтики. Его богословские трактаты получили широкую известность и заложили основы развития религиозной мысли в Германии XIX века.

17

WIA. Bd. 8, Teil A. S. 1.

18

Pflanze О. Bismarck. Bd. I. München, 2008. S. 56.

19

Джон Мотли (Motley; 1814–1877), американский писатель и дипломат. В 1832–1833 годах учился в Гёттингене. С 1841 года — на дипломатической службе, посланник в Австро-Венгрии (1861–1867) и Великобритании (1869–1870). Автор ряда фундаментальных работ по истории Нидерландов.

20

Цит. по: Kolb Е. Bismarck. München, 2009. S. 10.

21

Арнольд Хеерен (Heeren; 1760–1842), историк, исследователь международных отношений. С 1787 года профессор философии, с 1801 года — истории Гёттингенского университета; с 1837 года тайный советник юстиции. Автор ряда фундаментальных трудов по истории развития европейской системы государств.

22

Bismarck O.v. Die gesammelten Werke (далее GW). Bd. 14/1. Berlin, 1933. S. 2.

23

GW. Bd. 13. S. 507.

24

Густав Шарлах (Scharlach; 1811–1881), соученик Бисмарка по Гёттингену и член Корпуса Ганновера. С 1865 года глава округа Мюнден.

25

GW. Bd. 14/I. S. 3.

26

Граф Александр фон Кейзерлинг (Keyserling; 1815–1891), в 1833–1835 годах учился в Берлинском университете, в дальнейшем вернулся в Россию и занимался естественно-научными исследованиями. Участник ряда важных географических экспедиций, считается одним из основателей российской минералогии. В 1840-е годы оставил блестяще начатую карьеру и удалился в свои поместья. В 1862–1866 годах попечитель Дерптского учебного округа, гофмейстер (1866).

27

GW, Bd. 8.S.43.

28

Graf Alexander Keyserling. Ein Lebensbild aus seinen Briefen und Tagebüchern. Bd. I. Berlin, 1902. S. 34.

29

Граф (c 1871) Альбрехт фон Роон (Roon; 1803–1879), генерал-фельдмаршал (с 1873). Один из ближайших сподвижников короля Вильгельма I. В 1859–1873 годах военный министр Пруссии, на этом посту провел важнейшую военную реформу начала 1860-х годов. Сыграл огромную роль в приходе Бисмарка к власти, на протяжении всей жизни оставался не только его личным другом, но и политическим союзником.

30

Richter W, Bismarck. Frankfurt-am-Main, 1971. S. 26.

31

GW. Bd. 14/I. S. 4.

32

GW. Bd. 14/I. S. 5.

33

Фридрих Ансильон (Ancillon; 1767–1837), член Прусской академии наук (с 1803), действительный тайный советник (с 1831). С 1831 года статс-секретарь, с 1832 по 1837 год министр иностранных дел Пруссии.

34

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 5.

35

GW. Bd. 14/I. S. 6.

36

WIA. Bd. I. S. 13.

37

Граф Адольф Генрих фон Арним-Бойценбург (Arnim-Boitzenburg; 1803–1868), с 1834 года правительственный президент в Ахене, с 1838-го — в Мерзебурге. В 1840–1842 годах обер-президент провинции Позен. В 1842–1845 годах министр внутренних дел, в марте 1848 года министр-президент и министр иностранных дел Пруссии.

38

Mareks Е. Op. cit. S. 143.

39

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 8.

40

GW. Bd. 14/I. S. 8.

41

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Urpreuße und Reichsgründer. Berlin, 1985. S. 136.

42

WIA. Bd. I. S. 17.

43

Цит. по: Pflanze О. Op. cit. Bd. I. S. 60.

44

WIA. Bd. I. S. 14.

45

Карл Фридрих фон Савиньи (Savigny; 1814–1875), немецкий юрист и государственный деятель, друг Бисмарка по Ахену; в 1840 году поступил на дипломатическую службу. В 1849–1859 годах прусский посланник в Бадене, в 1859–1863 годах — в Саксонии, в 1862–1864 годах — в Бельгии. В 1860-е годы являлся одним из ближайших помощников Бисмарка, затем внес большой вклад в создание Партии Центра, в начале 1870-х годов являлся главой ее фракции в Рейхстаге и Прусском ландтаге.

46

GW. Bd. 14/I. S. 10.

47

Gall L. Bismarck. Der weiße Revolutionär. München, 2002. S. 43.

48

WIA. Bd. 1, S. 46.

49

Engelberg Е. Op. cit. S. 146.

50

WIA. Bd. I. S. 18.

51

См. напр. Haß Н. Der Kanzler und das Heer. Berlin, 1939.

52

Цит. по: Mareks E. Op. cit. S. 157.

53

Цит. по: Engelberg Е. Op. eit. S. 149.

54

GW. Bd. 14/I. S. 14.

55

Ibid. S. 15.

56

Уже после смерти рейхсканцлера 16 июня 1913 года этот батальон получит его в качестве вечного шефа и станет именоваться 2-м (Померанским) егерским князя Бисмарка батальоном.

57

Цит. по: Richter W. Op. cit. S. 28.

58

GW. Bd. 14/I. S. 31.

59

Busch М. Op. cit. Bd. 2. S. 119–120.

60

Цит. по: Gall L, Op. cit S. 52.

61

WIA. Bd. LS. 37.

62

GW. Bd. 14/I. S. 22.

63

WIA, Bd. I.S.38.

64

GW. Bd. 14/I. S. 31.

65

Fehling M. Bismarcks Geschichtskenntnis. Leipzig, 1922. S. 72.

66

Thadden-Trieglaff R. v. Erinnerungen an den Fürsten Bismarck// Erinnerungen an Bismarck. Aufzeichnungen von Mitarbeitern und Freunden des Fürsten, mit einem Anhänge von Dokumenten und Briefen. Stuttgart, 1924. S. 126.

67

Оскар фон Арним-Крёхлендорф (Arnim-Kröchlendorff; 1813–1903), землевладелец, тайный правительственный советник (1859), с 1844 года ландрат округа Ангермюнде. В 1867–1870 годах депутат Северогерманского рейхстага от Потсдама, в 1874–1877 годах — германского Рейхстага, член Имперской партии. Был женат на младшей сестре Бисмарка.

68

WIA. Bd. I.S.44.

69

Ibid. S. 48.

70

GW. Bd. 14/I. S. 23.

71

Эрнст фон Бюлов-Куммеров (Bülow-Cummerow; 1775–1851), крупный землевладелец, в 1824–1831 годах член Померанского провинциального ландтага. С 1848 года президент Союза защиты интересов землевладельцев. Одна из ключевых фигур прусского консерватизма первой половины XIX века.

72

Mareks Е. Op, cit. S. 249.

73

Ibid. S. 268.

74

Keudell R. у. Op, cit. S. 2.

75

Цит, по: Richter W, Op. с it. S. 37.

76

Krockow Ch, p. Bismarck. Eine Biographie. München, 2002. S. 45.

77

Цит. no: Schmidt R. Otto von Bismarck. Realpolitik und Revolution. Stuttgart, 2004. S. 23.

78

Цит. по: Mareks Е. Op. сit. S. 326.

79

GW. Bd. 14/I. S. 45.

80

Mareks Е. Op. cit. S. 355.

81

WIA. Bd. I. S. 63.

82

Ibid. S. 66.

83

Ibid. S.70.

84

Ibid.

85

GW. Bd. 14/I. S. 51.

86

Ibid. S. 86.

87

Ibid. S. 96.

88

Ibid. S. 54.

89

Engelberg W. Das private Leben der Bismarcks. München, 2014.

90

Hoffmann G. Otto von Bismarck und Johanna von Puttkamer. Die Geschichte einer großen Liebe. Berlin, 2014.

91

Steinberg J. Op. cit. S. 102.

92

Цит. по: Engelberg E. Op. cit. S. 242.

93

Keudell R,v. Op. cit. S. 4,

94

Eickstedt-Peterswaldt C.v. Erinnerungen aus dem Bismarckschen Hause / Erinnerungen an Bismarck… S. 154,

95

Адольф фон Тадден-Триглафф (Thadden-Trieglaff; 1796–1882), померанский землевладелец и консервативный политик.

96

Эрнст Людвиг фон Герлах (Gerlach;] 795—1877), тайный старший советник юстиции (1842); с 1844 года президент Высшего земельного и апелляционного суда в Магдебурге; с 1849 года член нижней палаты Прусского ландтага и председатель Консервативной партии, с 1852 года депутат Прусского ландтага. В 1877 году избран депутатом Рейхстага. Леопольд фон Герлах (Gerlach; 1790–1861), генерал пехоты (1859); с 1826 года адъютант принца Вильгельма Прусского (будущего императора Вильгельма I); в 1849–1859 годах генерал-адъютант короля Фридриха Вильгельма IV. В 1850-е годы братья Герлах играли большую роль в рамках узкого круга неформальных советников («камарильи») прусского короля Фридриха Вильгельма IV.

97

Герман Вагенер (Wagener; 1815–1889), прусский консервативный политик и мыслитель, в 1848–1854 годах шеф-редактор Neue Preussische Zeitung («Новая прусская газета») — органа Консервативной партии. С 1867 года депутат Северогерманского рейхстага, с 1871 года — Рейхстага. В 1870-е годы являлся важным помощником Бисмарка, в 1876 году подготовил программу Германской консервативной партии, позднее — проект социального законодательства. Барон Эрнст Зенффт фон Пильзах (Senfft von Pilsach; 1795–1882), в 1852–1866 годах обер-лрезвдент прусской провинции Померания.

98

Ганс Гуго фон Клейст-Ретцов (Kleist-Retzow; 1814–1892), прусский консервативный политик, один из друзей молодости Бисмарка. В 1844–1851 годах ландрат округа Бельгард, в 1851–1858 годах обер-президент Рейнской провинции. С 1877 года депутат Рейхстага, лидер правого крыла Германской консервативной партии.

99

Mareks Е. Op. cit. S. 241.

100

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 14.

101

Seggem А. v. Bismarck als Gutsherr // Otto von Bismarck und das «lange 19. Jahrhundert». Paderborn, 2017. S. 814.

102

WIA. Bd. 2. S. 3.

103

Цит. по: Winkler Н. А. Der lange Weg nach Westen. Bd. I. München, 2010. S.96.

104

Mareks E. Op. cit. S. 399.

105

«Шпейерской газетой» (Spenersche Zeitung) ее называли по имени ее основателя Иоганна Карла Шпенера Berlinische Nachrichten von Staats- und gelehrten Sachen («Берлинские известия по вопросам политики и науки»), выходившую в Берлине в 1740–1874 годах. В описываемый период считалась полуофициальным органом прусского правительства.

106

WIA. Bd. I. S. 139.

107

WIA. Bd. I. S. 148.

108

WIA. Bd. I.S, 155.

109

Фридрих Юлиус Шталь (Stahl; 1802–1861), юрист и монархист, выходец из еврейской семьи, С 1840 года профессор Берлинского университета. С 1849 года член нижней палаты Прусского ландтага, лидер феодально-консервативной фракции.

110

WIA. Bd, l.S. 143.

111

WIA. Bd. I. S. 152–153.

112

Goldberg H.-P Bismarck und seine Gegner. Die politische Rhetorik im kaiserlichen Reichstag. Düsseldorf, 1998. S. 378,

113

Ibid.

114

См. напр.: Kohl H. Die politischen Reden des Fürsten Bismarck (далее PR). Bd. 2. Stuttgart; Berlin, 1903. S. 108.

115

Tiedemann Ch. v. Aus sieben Jahrzehnten. Bd. 2. Seche Jahre Chef der Reichskanzlei unter dem Fürsten Bismarck. Leipzig, 1909. S. 476.

116

Mareks Е, Op. cit. S. 441.

117

Граф Фридрих Александр фон Бисмарк-Болен (Bismarck-Bohlen; 1818–1894), двоюродный племянник О. фон Бисмарка, генерал кавалерии (1873). В 1848 году обер-лейтенант Гвардейского драгунского полка. В 1858–1861 годах командовал Гвардейским гусарским полком. В 1868–1871 годах комендант Берлина и шеф ланджандармерии. С 1871 года генерал-адъютант.

118

Schweinitz Н. L. v. Denkwürdigkeiten des Botschafters General v. Schweinitz. Bd. I. Berlin, 1927. S. 33.

119

Карл фон Приттвиц (Prittwitz; 1790–1871), генерал пехоты (1853). С 1843 года командовал 1-й гвардейской дивизией. Смарта 1848 года заместитель губернатора Берлина, и.о. коменданта Берлина и с 10 марта командир Гвардейского корпуса, с 18 марта также губернатор Берлина. В 1849 году командующий действующей армии во время Шлезвиг-гольштейнской войны. В 1849–1953 годах вновь командир Гвардейского корпуса.

120

Принц Карл Прусский (1801–1883), 3-й сын короля Фридриха Вильгельма III, генерал-полковник в звании генерал-фельдмаршал а (1857). Смарта 1848 года инспектор 2-го армейского округа. С 1854 года генерал-фельдцейхмейстер и шеф артиллерии; благодаря его усилиям прусская артиллерия была перевооружена нарезными орудиями. В 1864–1866 годах губернатор Майнца. Участвовал в Немецкой войне 1866 года, однако в дальнейшем не занимал значимых постов из-за сложных отношений с Вильгельмом I.

121

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 19.

122

WIA. Bd. I. S. 171.

123

Ibid. Bd. 8. Teil A. S. 29.

124

GW, Bd. 14/1. S. 109.

125

WIA. Bd. I. S. 190.

126

Ibid. Bd, 8. Teil A. S, 29.

127

PR. Bd. II. S. 20.

128

Schmidt R. Op. cit. S. 38.

129

Gerlach E. L. v. Aufzeichnungen aus seinem Leben und Wirken 1795–1877. Bd. 2. Schwerin, 1903. S. 27.

130

WIA. Bd. I. S. 198.

131

Bismarck О. и Fürst Bismarcks Briefe… S. ПО.

132

GW. Bd. 14/I. S. 130.

133

Schmidt R. Op. cit. S. 39.

134

Bismarck О. v. Fürst Bismarcks Briefe… S. 144.

135

WIA. Bd. I. S. 187.

136

GW. Bd. 14/I. S. 173–174.

137

Richter W. Öp. cit. S. 59.

138

WIA. Bd. I.S.213.

139

Ibid. S. 228.

140

WIA. Bd. 4. S.201.

141

Norm C. Bismarck. Ein Preuße und sein Jahrhundert. München, 2015. S. 81.

142

PR. Bd. I. S. 113–114,

143

Ibid. S. 117.

144

Йозеф Мария фон Радовиц (Radowitz; 1797–1853), личный друг короля Фридриха Вильгельма IV, генерал-лейтенант. В 1848–1849 годах депутат франкфуртского Национального собрания; в сентябре-ноябре 1850 года министр иностранных дел. С 1852 года генерал-инспектор военно-учебных заведений.

145

GW. Bd. 14/I. S. 152.

146

Engelberg Е. Op. cit, S. 353.

147

WIA. Bd. I. S. 235–242.

148

WIA. Bd. I.S. 287.

149

WIA. Bd. I.S. 325.

150

WIA. Bd. I. S. 328.

151

Ibid, S. 331.

152

Ibid. S. 333.

153

WIA. Bd. I. S. 335.

154

Krockow Ch. v. Op. cit. S. 62.

155

Pflanze О. Op. cit. Bd. 1. S. 63.

156

WIA. Bd. I.S. 375.

157

PR. Bd. I. S. 312–321.

158

Ibid. S. 330–339.

159

Engelberg E. Op. cit. S. 367.

160

WIA. Bd. I. S. 375.

161

Ibid. S. 372.

162

Теодор фон Рохов, нареченный фон Брист (Rochow genannt von Briest; 1794–1854), генерал-лейтенант. С 1820 года адъютант принца Вильгельма Прусского. В 1835–1839 годах посланник в Швейцарии, в 1837–1845 годах — в Вюртемберге, в 1845–1854 годах — в Российской империи.

163

Engelberg Е. Op. cit. S. 367.

164

Kraus Н.-С. Bismarck. Größe-Grenzen-Leistungen. Stuttgart, 2015. S.43.

165

WIA. Bd. I. S. 375.

166

Ibid. S. 376.

167

WIA. Bd. I. S. 345.

168

Ibid. S. 383.

169

Ibid. S. 373.

170

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 65.

171

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 54.

172

WIA. Bd. I. S. 122.

173

Pflanzje О. Op. cit. Bd. 1. S. 70.

174

WIA. Bd. 2. S. 57.

175

PR. Bd. I.S.413.

176

GW. Bd. 9. S. 191.

177

Ibid. Bd. 13. S. 517.

178

Motley J. L. The correspondence of John Lothrop Motley. Vol. 1. L., 1889. P. 177.

179

Вильгельм фон Эйзендехер (Eisendecher; 1803–1880), ольденбургский тайный советник (1860). В 1849–1852 годах глава Департамента великогерцогского дома и иностранных дел Ольденбурга, в 1851–1866 годах посланник при Бундестаге во Франкфурте. Жена — Каролина, урожденная Хартлауб (1820–1875).

180

Якоб Беккер (Becker; 1810–1872), художник и график. С 1842 года профессор жанровой и пейзажной живописи в Городском институте искусств Франкфурта-на-Майне.

181

Keudell R. v. Op. cit. S. 46–47.

182

Motley J. L. Op. cit. Р. 175.

183

Keudell R. v. Op. cit. S. 45.

184

Цит. no: Hoffmann G. Op. cit. S. 129.

185

GW. Bd. 2. S. 298.

186

WIA. Bd. I. S. 386.

187

Граф Фридрих фон Тун унд Хоэнштейн (Thun und Hohenstein; 1810–1881), австрийский дипломат. В 1843–1847 годах посланник в Пьемонте, с 1847 года — в Швеции, с 1849 года — в Баварии, в 1850–1852 годах — при Бундестаге во Франкфурте, в 1852–1855 годах — в Пруссии, в 1857–1863 годах — в Российской империи.

188

Цит. по: Engelberg Е. Op. cit. S. 387.

189

Busch М. Op. cit. Bd. I. S. 232–233.

190

Барон Георг фон Финке (Vincke; 1811–1875), прусский политик, а 1843–1845 годах член Вестфальского ландтага, в 1848–1849 годах — франкфуртского Национального собрания, с 1849 года — Палаты депутатов Прусского ландтага. Являлся одним из лидеров умеренного либерализма.

191

Krockow Ch. v. Op. cit. S. 86.

192

Чубинский В. В, Бисмарк. Политическая биография. М., 1988. С. 73.

193

WIA. Bd. I.S.444.

194

Prokesch von Osten A. Aus den Briefen des Grafen Prokesch von Osten (1849–1855). Wien, 1896. S. 410.

195

Braune R. Aus Bismarcks Hause. Bielefeld-Leipzig, 1919. S. 57.

196

Цит. по: Engelberg Е. Op. cit. S. 391.

197

Светлейший князь (с 1871) Александр Михайлович Горчаков (1798–1883), канцлер (1867). С 1850 года посланник при Бундестаге во Франкфурте, с 1854 года — в Австрии. В 1856–1882 годах министр иностранных дел Российской империи.

198

WIA. Bd. I.S.452.

199

WIA. Bd. I.S.463.

200

Ibid. Bd. 8. Teil A. S. 69.

201

Рудольф (с 1896 года — фон) Дельбрюк (Delbrück; 1817–1903), с 1844 года чиновник Министерства торговли, министериаль-директор (1848). С 1867 года президент Ведомства канцлера Северогерманского союза. В 1878–1881 годах депутат Рейхстага. Придерживался умеренно либеральных политических взглядов. Одна из ключевых фигур в экономической политике Пруссии, а затем Германской империи 1870-х годов.

202

Krockow Ch. v. Op. cit. S. 88.

203

Klemm М. Was sagt Bismarck dazu? Bd. I. Berlin, 1924. S. 147.

204

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 65.

205

GW. Bd. 14/I. S. 286.

206

Prokesch von Osten A. Op. cit. S. 302.

207

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 55.

208

GW. Bd. I.S.278.

209

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 72–73.

210

WIA. Bd. I.S. 556.

211

GW, Bd. 14/I. S. 327.

212

Wochenblattpartei — по названию издававшегося в 1851–1861 годах популярного либерально-консервативного Preußischen Wochenblatt zur Besprechung politischer Tagesfragen («Прусский еженедельник для обсуждения ежедневных политических вопросов»).

213

Цит. по: Schmidt R. Op, cit. S. 80.

214

GW. Bd. 14/I. S. 374.

215

WIA. Bd. 2. S. 13.

216

WIA. Bd. 2. S. 3.

217

WIA. Bd. 2. S. 106.

218

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 124.

219

Ibid. Bd. 2. S. 76.

220

WIA. Bd. 2. S. 142–143.

221

Ibid. S. 144–147.

222

Ibid. S. 169.

223

Цит. no: Gall L. Op. cit. S. 185.

224

Граф Иоганн Бернгард фон Рехберг унд Ротенлёвен (Rechberg und Rothenlöwen; 1806–1899), австрийский дипломат. В 1830—1850-е годы возглавлял австрийские дипломатические представительства в Гессене, Бельгии, Швеции, Бразилии, Османской империи. С 1855 года австрийский представитель в Бундестаге. В 1859–1861 годах министр-президент австрийского правительства, в 1859–1864 годах также министр иностранных дел.

225

Цит. по: Schmidt R. S. 88.

226

WIA. Bd.2.S. 191.

227

Richter W. Op. cit. S. 77.

228

Keudett R. Op. cit. S. 59.

229

Барон Александр фон Шлейниц (Schleinitz; 1807–1885), граф (с 1879), действительный тайный советник (1850). В 1858–1861 годах министр иностранных дел, в 1861–1885 годах министр Королевского двора.

230

WIA. Bd. 2. S. 244.

231

Ibid. Bd. I.S.542.

232

WIA. Bd. 2. S. 224.

233

Ibid. S. 229.

234

Ibid. S.231.

235

Motley J. L. Op. cit. Р. 218–219.

236

Keudell R. v. Op. cit. S. 53.

237

Bismarck H. v, Op. cit. S. 140.

238

Роберт фон Койделл (Keudell; 1824–1903), друг семьи Бисмарков. В 1871–1872 и 1890–1893 годах депутат Рейхстага от Имперской (свободной консервативной) партии. С 1872 года посланник в Константинополе, в 1873–1887 годах — в Риме.

239

Keudell R. Op. cit. S. 62.

240

Ibid. S. 64.

241

Klußmann R. Bismarck im Licht der Psychosomatik. Macht und Ohnmacht des «Eisernen Kanzlers». Lengerich, 2004. S. 67–68.

242

Crankshaw Е. Bismarck. München, 1990. S. 85.

243

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 157, 163.

244

Густав фон Альвенслебен (Alvensleben; 1803–1881), генерал пехоты (1868). С 1858 года состоял при принце-регенте, с 1861 года генерал-адъютантом короля Пруссии, доверенное лицо Вильгельма I. В 1866–1872 годах командир IV армейского корпуса.

245

WIA. Bd. 2. S. 248.

246

GW. Bd. 14/I. S. 495.

247

Ганс Виктор фон Унру (Unruh; 1806–1886), немецкий либеральный политик, в 1848–1852 годах председатель Прусского ландтага; соучредитель Немецкого национального союза (1859), Немецкой прогрессивной партии (1861) и Национал-либеральной партии (1867). С 1863 года член Палаты депутатов, в 1867–1879 годах — Рейхстага.

248

Unruh H. V. v. Erinnerungen aus dem Leben von Hans Viktor von Unruh. Stuttgart;Leipzig, 1895. S. 208–209.

249

WIA. Bd. 2. S. 66–67.

250

WIA. S. 281.

251

Ibid. S. 278.

252

Мещерский В. П. Мои воспоминания. М., 2003. С. 184.

253

GW, Bd. 14/I. S. 515.

254

WIA. Bd. 2. S. 272.

255

Ibid. S. 275.

256

Nonn C. Op. cit. S. 113.

257

Anhang zu den Gedanken und Erinnerungen von Otto Fürst von Bismarck. Bd. 2. Stuttgart; Berlin, 1901. S. 300.

258

GW. Bd. 14/I. S. 514.

259

WIA. Bd. 2. S. 298.

260

Цит. по: Pflanze О. Op. cit. Bd. I. S. 147.

261

Александр фон Белов (Below; 1800–1882), землевладелец. С 1851 года член прусской Палаты депутатов, с 1855 года — прусской Палаты господ, в 1867–1869 годах — Северогерманского рейхстага.

262

WIA. Bd. 8. Teil A. S, 183.

263

Keudell R. v. Op. cit. S. 75.

264

Цит. по: Kolb Е. Op. cit. S. 50.

265

Курд фон Шлёцер (Schlözer; 1822–1894), дипломат. В 1857–1863 годах 2-й секретарь прусского посольства в Петербурге. С 1871 года поверенный в делах в США, в 1882–1892 годах посланник при Святом престоле.

266

Schlözer К. г. Petersburger Briefe 1857–1862. Stuttgart; Berlin, 1921. S. 122.

267

Ibid. S. 156.

268

Милютин Д. А. Воспоминания 1860–1862. М., 1999. С. 304.

269

WIA. Bd. 2. S. 348.

270

GW, Bd. 14/1. S. 512.

271

Wilmowski G. v. Meine Erinnerungen an Bismarck. Breslau, 1900. S.31.

272

Engelberg W. Op. cit. S. 65.

273

Braune R. Op. cit. S. 41.

274

Алексеев В. Воспоминания бывшего учителя русского языка князя Бисмарка // Исторический вестник. 1894. Т. LVIII. С. 455–456.

275

GW. Bd. 8. S. 626.

276

Нольде Б. Э. Петербургская миссия Бисмарка 1859–1862. Россия и Европа в начале царствования Александра II. Прага, 1925. С. 34.

277

GW. Bd, 3. S. 275.

278

Ibid. S. 319.

279

GW. S. 346.

280

WIA, Bd. 2. S. 400.

281

Schlözer К. v. Op. cit. S. 169.

282

WIA. Bd. 2. S. 384–389.

283

Ibid. S. 382.

284

Roon А. V, Denkwürdigkeiten aus dem Leben des General-Feldmarschalls Kriegsministers Grafen von Roon. Bd. 2. Bresiau, 1892. S. 63.

285

Фридрихфон Гольштейн (Holstein; 1837–1909), дипломат. С 1860 года атташе в прусском посольстве в Петербурге, в 1865–1867 годах— в США. С 1876 по 1906 год советник ведомства иностранных дел. В 1880-е годы постепенно стал тайным противником «железного канцлера» и участвовал в интриге, приведшей к отставке последнего. После 1890 года фактически руководил германской внешней политикой, за что получил прозвище «Серое Преосвященство».

286

Holstein Е V. Die geheimen Papiere Friedrich von Holsteins. Bd. I. Göttingen, 1956. S. 5.

287

WIA. Bd. 2. S.416.

288

Ганс Лотар фон Швейниц (Schweinitz; 1822–1901), генерал пехоты (1884). В 1865–1869 годах военный уполномоченный прусского короля при Александре II. С 1869 года посол в Австро-Венгрии, в 1876–1892 годах — в Российской империи.

289

Дударев В. С. Петербургская миссия Отто фон Бисмарка 1859–1862. Дипломатическая ссылка или политический успех? СПб., 2013. С. 244.

290

Власов Н. А. Россия глазами Бисмарка. СПб., 2021.

291

Busch М. Op. cit. Bd. 2. S. 118.

292

GW. Bd. 7. S. 253.

293

Ibid.

294

Lucius von Ballhausen R. Op. cit. S. 82.

295

Blumenthal L. v. Tagebücher des Generalfeldmarschalls Graf von Blumenthal aus den Jahren 1866 und 1870/71, Stuttgart; Berlin, 1902. S. 141.

296

Bismarck О. v. Gesammelte Werke. Abteilung III (далее NFA). Bd. 4. Paderborn, 2008. S. 681–682.

297

Hohenlohe-Ingelfingen К. zu. Aus meinem Leben. Bd. 2. Berlin, 1906. S. 306.

298

WIA. Bd. 2. S.429

299

GW. Bd. 3.S. 367.

300

WIA. Bd. 2. S.439.

301

Krockow C.v. Op. cit. S. 138.

302

WIA. Bd. 2. S. 442–444.

303

Vitzthum von Eckstädt C. F. St, Petersburg und London in den Jahren 1852–1864. Bd. 2. Stuttgart, 1886. S. 159.

304

Карл Фридрих Фицтум фон Экштэдт (Vitzthum von Eckstädt; 1819–1895), саксонский и австрийский дипломат. В 1852–1853 годах поверенный в делах Саксонии в Петербурге, с 1853 года министр-резидент, затем посланник в Великобритании. В 1868–1872 годах австрийский посланник в Бельгии.

305

WIA. Bd. 2. S. 429.

306

Ibid. S. 430–431.

307

Ibid. S. 433.

308

Ibid. S. 440.

309

WIA. Bd. 2. S. 447–448.

310

Ibid. S. 461.

311

Граф (с 1856 года — князь) Николай Алексеевич Орлов (1827–1885), генерал от кавалерии (1878), генерал-адъютант (1861). Участник Крымской войны; полученное тяжелое ранение помешало его дальнейшей военной карьере. С 1859 года посланник в Бельгии, с 1869 года — в Австро-Венгри, с 1870 года — в Великобритании, с 1871 года — во Франции, в 1884–1885 годах — в Германии. В 1858 году он женился на княжне Екатерине Николаевне Трубецкой (1840–1875).

312

WIA. Bd. 2. S. 463.

313

Ibid. S. 464.

314

Krockow Ch, v. Op. cit. S. 141.

315

Orloff N. Bismarck und die Fürstin Orloff. Ein Idyll in der hohen Politik. München, 1936. S. 107.

316

WIA. Bd. 2. S. 475.

317

Kaiser Friedrich III. Tagebücher von 1848–1866. Leipzig, 1929. S.153.

318

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 206.

319

Gall L. Op. cit. S. 285.

320

Wehler Н. U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 3. Von der «Deutschen Doppelrevolution» bis zum Beginn des Ersten Weltkrieges 1849–1914. München, 2008. S. 264.

321

Nonn C. Op. cit. S. 137.

322

WIA. Bd. 2. S. 382.

323

Цит, по: Börner К. Н. Die Krise der preußischen Monarchie von 1858 bis 1862. Berlin, 1976. S. 220.

324

Gerlach Е, L. v. Op. cit. S. 248.

325

Цит. по: Kolb Е. Op. cit. S. 55.

326

Figaro. 1862. Nr. 49. 25. Oktober. S. 4.

327

PR. Bd. 2. S. 30.

328

Treitschke H. V. Briefe. Bd. 2. Leipzig, 1913. S. 238.

329

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 221–223.

330

WIA. Bd. 3.S. I.

331

PR. Bd. 2. S. 22.

332

Барон Эдвин фон Мантейфель (Manteuffel; 1809–1885), генерал-фельдмаршал (1873). В 1857–1864 годах шеф Военного кабинета принца-регента, затем короля Вильгельма! В 1864–1866 годах командующий прусскими войсками в Шлезвиге. С 1868 года командир I армейского корпуса. Во время Франко-германской войны 1870–1871 годов командовал 1-й (затем Южной) армией, во главе которой разбил французов при Амьене и Аллю. В 1871–1873 годах командующий оккупационными войсками во Франции.

333

Unruh H. V.v. Op. cit. S. 213–214.

334

PR. Bd. 2. S. 18.

335

Рудольф (с 1888 года — фон) Гнейст (Gneist; 1816–1895), юрист и политик. С 1845 года профессор Берлинского университета. В 1845–1849 и 1858–1875 годах член городского собрания Берлина, с 1858 года депутат нижней палаты Прусского ландтага, в 1871–1875 годах — Рейхстага; с 1867 года один из руководителей Национал-либеральной партии.

336

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 124.

337

Richter W. Op. cit. S. 105.

338

GW. Bd. 7. S.65.

339

WIA. Bd. 3. S. 59.

340

Ibid. S. 64.

341

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 125.

342

Цит. no: Kolb Е. Op. cit. S. 58.

343

PR. Bd. 2. S. 203.

344

Граф Фридрих иу Эйленбург (Eulenburg; 1815–1881), дипломат, С 1859 года глава прусской Восточно-азиатской дипломатической экспедиции. В 1862–1878 годах министр внутренних дел Пруссии.

345

Stern F. Gold und Eisen. Bismarck und sein Bankier Bleichröder. München, 2008. S. 63.

346

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 125.

347

Граф (с 1864 года) Фридрих фон Врангель (Wrangel; 1784–1877), генерал-фельдмаршал (1856). Участник Наполеоновских войн. В 1848–1850 и 1864 годах командовал прусской армией во время войн с Данией.

348

Anhang zu den Gedanken und Erinnerungen… Bd. 2. S. 351.

349

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 252–253.

350

Keudell R. Op. cit. S. 122–124.

351

Hohenlohe-Ingelfingen К. zu. Op. cit. Bd. 2. S. 325.

352

Keudell R. Op. cit. S. 126.

353

WIA. Bd. 6. S. 199–200; Bd. 7. S. 699–700.

354

WIA. Bd. 2. S. 358.

355

Ibid. Bd. 3. S. 105.

356

WIA. S. 67,

357

Ibid. Bd. 8. Teil A. S. 245,

358

Цит. по: Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 года и европейская дипломатия. Л., 1957, С. 176.

359

Граф Алоиз Каройи фон Надькарой (Kärolyi de Nagykäroly; 1825–1889), австрийский дипломат. В 1859–1866 и 1871–1878 годах посланник в Германии, в 1878–1888 годах — в Великобритании.

360

WIA. Bd. 3. S. 35.

361

Beust F Е v. Aus drei Viertel-Jahrhunderten, Bd. I. Stuttgart, 1887. S. 333.

362

Hohenlohe-Ingelfingen K. zu. Op. cit. Bd. 2. S. 355.

363

Ibid.

364

Ibid.

365

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 272.

366

Цит. по: Gall L. Op. cit. S. 237.

367

Keudell R. v. Op.cit. S. 117.

368

Баронесса Хильдегард фон Шпицемберг (Spitzemberg), урожденная баронесса фон Варнбюлср (Varnbiiler; 1843–1914), хозяйка политического и литературного салона в Берлине; в 1864 году вышла замуж за вюртембергского дипломата барона Карла фон Шпицемберга.

369

Spitzemberg Н. v. Das Tagebuch der Baronin Spitzemberg. Aufzeichnungen aus der Hofgesellschaft des Hohenzollernrelches. Göttingen, 1989. S. 50,

370

Keudell R. v. Op. eit, S. 128.

371

GW. Bd. 8. S. 13.

372

Orloff N. Op. cit. S. 106.

373

Цит. по: Krockow Ch.v. Op. cit. S. 176.

374

Gali L. Op. cit. S. 348.

375

Граф Роберт фон дер Голъц (Goltz; 1817–1869), дипломат. В 1853–1854 годах член прусской Палаты депутатов. С 1854 года министр-резидент, с 1857 года посланник в Греции, с 1859 года — в Османской империи, с 1862 года — в России, в 1863–1869 годах — во Франции. Один из главных политических противников Бисмарка при дворе в 1860-е годы.

376

GW. Bd. 14/II. S. 659.

377

WIA. Bd. 3. S.200.

378

Engelberg Е. Op. cit. S. 549.

379

WIA. Bd. 3. S. 235.

380

WIA. Bd. 3. S.231.

381

WIA. Bd. 3. S.286.

382

GW. Bd. 8. S. 231.

383

Йоханнес (с 1897 года — фон) Микель (Miquel; 1828–1901), политик, один из лидеров Национал-либеральной партии, В 1876–1880 годах обер-бургомистр Оснабрюка, с 1880 года — Франкфурта-на-Майне. В 1864–1866 годах депутат Ганноверского ландтага, в 1867–1877 годах — прусской Палаты депутатов, в 1882–1901 годах — прусской Палаты господ, в 1867–1877 и 1887–1890 годах — Рейхстага. В 1890–1901 годах министр финансов Пруссии, с 1897 года также вице-министр-президент Пруссии.

384

Цит. по: Oncken Н. Rudolf von Bennigsen. Ein deutscher liberaler Politiker. Bd. I. Stuttgart; Leipzig, 1910. S. 652.

385

Теодор Моммзен (Mommsen; 1817–1903), историк и политик, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1902 год. С 1858 года профессор Берлинского университета. В 1863–1866 и 1873–1879 годах член прусской Палаты депутатов, в 1881–1884 годах — Рейхстага. Придерживался либеральных политических взглядов.

386

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 146.

387

WIA, Bd. 3. S. 537–545.

388

Рудольф Вирхов (Virchow; 1821–1902), биолог и врач. С 1848 года профессор патологической анатомии Вюрцбургского, с 1856 года — Берлинского университетов. Придерживался либеральных политических взглядов. С 1861 года один из основателей и председатель Немецкой прогрессистской партии. С 1862 года член Палаты депутатов, в 1880–1893 годах — Рейхстага.

389

Гереон (с 1872 года — фон) Блейхрёдер (Bleichröder; 1822–1893), финансист еврейского происхождения. В 1855 года возглавил основанный его отцом банкирский дом Bankhaus S. Bleichröder. В 1880-е годы являлся одним из богатейших людей Германии. Главный неформальный советник Бисмарка в финансовых вопросах.

390

Stern F. Op. cit. S. 155.

391

WIA. Bd. 8. Tell A. S. 270.

392

Цит. по: Gall L. Op. cit. S. 378.

393

Цит. no: Engelberg Е. Op. cit. S. 554.

394

GW. Bd. 7. S. 101.

395

Schmidt R. Op. cit. S. 150.

396

WIA. Bd. 3. S. 535.

397

Граф (с 1870 года) Гельмут фон Мольтке (старший) (Moltke; 1880–1891), генерал-фельдмаршал (1871). С 1857 года и.о. начальника, в 1858–1888 годах начальник Большого Генерального штаба. В 1867–1891 годах депутат Рейхстага. Фактический главнокомандующий прусской армией в войнах против Австрии 1866 года и Франции 1870–1871 годов.

398

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 302.

399

WIA. Bd. 3. S. 386.

400

WIA. Bd. 3. S. 585.

401

WIA. Bd. 3. S. 601.

402

WIA. Bd. 3. S. 630.

403

Ibid. S. 651.

404

GW. Bd. 5. S, 399.

405

GW. Bd. 5. S.427.

406

Ibid. S. 458.

407

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 545.

408

Теодор (c 1873 года — фон) Бернгарди (Bernhard!; 1802–1885), историк и политик. С 1865 года политический агент, в 1867–1868 годах военный агент в Италии, в 1869–1871 годах — в Испании, в 1870–1871 годах — в Португалии.

409

Опскеп Н. Op. cit. Bd. I, S. 718.

410

Delbrück R. v. Lebenserinnerungen 1817–1867, Bd. 2. Leipzig, 1905. S. 370.

411

Цит. no: Ullrich V. Fünf Schüsse auf Bismarck. Historische Reportagen 1789–1945. München, 2003. S. 41.

412

Цит. по: Schmidt R. Op. cit, S. 157.

413

Krieg und Bundes-Reform. Berlin, 1866. S. 3.

414

Gerlach E. L.v. Op. cit. Bd. 2. S. 287.

415

Граф Альбрехт фон Бернсторф (Bernstorf F; 1809–1873), дипломат. С 1845 года посланник в Баварии, в 1848–1851 годах — в Австрии, в 1854–1861 и 1862–1871 годах — в Великобритании; в 1861–1862 годах министр иностранных дел Пруссии.

416

Цит. по: Engelberg Е. Op. cit. S. 589.

417

GW, Bd. 7, S. 123.

418

Moltke H. К. В. v. Gespräche. Hamburg, 1940. S. 67.

419

Kolb E. Op. cit. S. 73.

420

Gall L. Op. cit. S. 396.

421

Цит. по: Richter W. Op. cit. S. 151.

422

Schweinitz Н, L. v. Op. cit. Bd. I. S. 203.

423

Friedjung Н. Der Kampf um die Vorherrschaft in Deutschland. Bd. I. Stuttgart-Berlin, 1916. S. 233.

424

Keudell R.v. Op. cit. S. 277.

425

Keudell R.y. Op. cit. S. 276.

426

Фельдмаршал-лейтенант барон Людвиг фон Габленц (1814–1874) был наместником (штатгальтером) и командующий австрийскими войсками в Гольштейне, а его брат — барон Антон фон Габленц (1810–1878) — депутатом Прусского ландтага.

427

WIA. Bd. 3. S. 715.

428

Итальянский революционер и политический деятель Джузеппе Гарибальди (1807–1882) в 1866 году был назначен главнокомандующим добровольческими отрядами «альпийских егерей», численностью в 38 тысяч человек.

429

GW. Bd. 7. S. 120.

430

GW. Bd. 7. S. 127.

431

Krockow С. v. Op. cit. S. 198.

432

Moltke H. К. B. v. Op. cit. S. 75.

433

GW. Bd. 7. S. 207.

434

WIA. Bd. 3. S.753.

435

Ibid. Bd. 8. Teil A. S. 311.

436

Gall L. Op. cit. S. 429.

437

GW. Bd. 6. S. 89.

438

Ibid. S. 93

439

WIA. Bd. 3. S. 757.

440

Whitman S. Personal reminiscences of Prince Bismarck. London, 1902. P. 116.

441

Craig G. Die preußisch-deutsche Armee 1640–1945. Düsseldorf. 1960. S. 224.

442

Граф (с 1869 года) Винсент Бенедетти (Benedetti; 1817–1900), французский дипломат. В 1861–1862 годах посланник в Сардинии, в 1864–1870 годах — в Пруссии.

443

WIA. Bd. 3. S.771.

444

WIA. Bd. 8. Tell A. S. 322.

445

Ibid. Bd. 3. S.47

446

WIA. Bd. 3.S.779.

447

Schweinitz Н. I. v. Briefwechsel des Botschafters General v. Schweinitz. Berlin, 1928. S. 21.

448

WIA. Bd. 3. S. 784.

449

WIA. Bd. 3. S. 797.

450

Treitschke H. v. Op. cit. Bd. 3. S. 34.

451

Hansard Parliamentary Debates. Ser. III. Vol. 204. Column 82.

452

Unruh Н. V. v. Op. cit. S. 243–250.

453

PR. Bd. 3. S. 48.

454

WIA. Bd. 4. S, 5.

455

Keudell R. v. Op. cit. S. 309.

456

WIA. Bd. 8. Teil A. S.314.

457

Hoffmann G. Op. cit. S. 225.

458

Keudell R. v. Op. cit. S. 310.

459

Bunsen M. v. Georg von Bunsen. Ein Charakterbild aus dem Lager der Besiegten. Berlin, 1900. S. 226.

460

WIA. Bd. 4. S. 9.

461

Ibid. S. 7.

462

Ibid. S. 8.

463

WIA. Bd. 4. S. 89.

464

Рудольф фон Беннигсен (Bennigsen; 1824–1902), ганноверский политик, с 1857 года член и лидер оппозиции Палаты депутатов Ганноверского ландтага. С 1859 года председатель Исполкома Немецкого национального союза. С 1866 года лидер Национал-либеральной партии и депутат Северогерманского рейхстага. В 1871–1883 и с 1887 года член Рейхстага и прусской Палаты депутатов (в 1873–1879 годах ее председатель). С 1888 года обер-президент Ганновера.

465

WIA. Bd. 4. S. 126.

466

Цит. по: Engelberg Е. Op. cit. S. 679.

467

GW. Bd. 6. S. 241.

468

WIA. Bd. 4. S. 204.

469

GW. Bd. 6. S. 255.

470

Klemm М, Op. cit. Bd. 2. S. 453.

471

WIA. Bd. 4. S.411.

472

WIA. Bd. 3.S. 337.

473

Ibid. Bd. 4. S. 362.

474

Klemm M. Op. cit. Bd. I. S. 369.

475

GW. Bd. 9. S. 400.

476

Ibid. S. 399.

477

GW. Bd. 9. S. 49–50.

478

WIA. Bd. 4. S. 146.

479

Moltke Н. К. В. v. Aufzeichnungen. Briefe. Schriften. Reden. Ebenhausen, 1923. S. 246.

480

Граф Эдуард Георг фон Бетузи-Юк (Bethusy-Huc; 1829–1893), прусский консервативный политик, в 1862–1879 годах депутат Палаты депутатов Прусского ландтага, в 1867–1880 годах — Рейхстага, один из основателей и лидеров Имперской партии.

481

WIA. Bd. 4. S. 143.

482

GW. Bd.7. S. 235.

483

GW. Bd. 7. S. 172.

484

GW. Bd. 14/II. S. 729.

485

Ibid. Bd. 7. S. 235.

486

WIA. Bd. 4. S. 309.

487

WIA. Bd. 4. S. 438.

488

Nonn С. Op. cit. S. 176.

489

Wehler H. V. Op. cit. S. 313.

490

Князь Хлодвиг цу Гогеняоэ-Шиллингсфюрст, принц фон Ратибор и фон Корвей (Hohenlohe-Schillingsfürst; 1819–1901), немецкий политик. В 1866–1870 годах премьер-министр, министр иностранных дел и Королевского двора Баварии. Принадлежал к числу сторонников ориентации Баварии на союз с Пруссией. С 1871 года депутат и вице-президент Рейхстага. В 1874–1885 годах германский посол в Париже. В 1885–1894 годах наместник Эльзас-Лотарингии. В 1894–1900 годах канцлер Германской империи.

491

Цит. по: Howard М. The Franco-Prussian War. The German invasion of France, 1870–1871. London; New York, 2005. P. 40.

492

WIA. Bd. 4. S. 463.

493

Schmidt R. Op. cit. S. 183.

494

WIA. Bd.4. S. 370.

495

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 356–360.

496

Подробнее о Франко-германской войне см.: Бодров А. В., Власов Н. А. Железо и кровь. Франко-германская война. СПб., 2019.

497

Цит. по: Howard Р. Op. cit. Р. 180.

498

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier 1870/71. Berlin, 1896, S. 187.

499

Busch М. Op. cit. Bd. I. S. 77.

500

GW. Bd. 6b. S. 493.

501

Барон Рейнгард фон Дальвиг цу Лихтенфелъс (Dalwigk zu Lichtenfels; 1802–1880), гессенский политик. С 1850 года министр внутренних, затем иностранных дел великого герцогства Гессенского. В 1852–1871 годах президент Кабинета министров Гессена. Противник объединения Германии под эгидой Пруссии.

502

Цит. по: Kolb Е. Der Weg aus dem Krieg. Bismarcks Politik im Krieg und die Friedensanbahnung 1870/71. München, 1990. S. 132.

503

Keudell R. v. Op. cit. S. 457.

504

GW. Bd. 14/11. S. 816.

505

Kraus H.-C. Op.cit. S. 168.

506

Busch М, Op. cit. S. 408.

507

Альбрехт фон Штош (Stvsch:, 1818–1896), адмирал (1875). С 1866 года начальник Военно-экономического департамента прусского Военного министерства, в 1870–1871 годах генерал-интендант прусской армии. В 1872–1883 годах шеф Адмиралтейства (в ранге министра без портфеля). В 1872–1896 годах член прусской Палаты господ. Был другом кронпринца Фридриха Вильгельма, являлся политическим противником Бисмарка.

508

Slosch А, у. Denkwürdigkeiten des Generals und Admirals Albrecht von Stosch. Stuttgart; Leipzig, 1904. S. 226.

509

Bismarck-Briefe. Göttingen, 1955. S. 366.

510

Kaiser Friedrich III. Das Kriegstagebuch von 1870/71. Berlin; Leipzig, 1926. S. 232.

511

WIA. Bd. 4. S. 604.

512

Hohenlohe-Ingelfingen K. zu. Op. cit. Bd. 4. S. 375.

513

Großherzog Friedrich I von Baden und die deutsche Politik von 1854–1871, Bd. 2. Osnabrück, 1966. S. 221.

514

Bismarck-Briefe. S. 364.

515

Цит. по: Hens F. Moltke. Der Mann und sein Jahrhundert. Stuttgart. 1984. S. 314.

516

GW. Bd. 14/II. S. 796.

517

Bismarck О. v. Fürst Bismarcks Briefe… S. 563.

518

Busch М. Op. cit. Bd. I. S. 465.

519

WIA. Bd. 4. S. 541.

520

Kaiser Friedrich III. Das Kriegstagebuch von 1870/71. S. 230.

521

WIA. Bd. 4. S. 592.

522

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. Düsseldorf, 1970. S. 126.

523

WIA. Bd. 4. S. 558.

524

Kaiser Friedrich III. Das Kriegstagebuch von 1870/71. S. 223.

525

Граф Пауль фон Гацфельдт цу Трахенберг (Hatzfeldt zu Trachenberg; 1831–1901), дипломат. С 1869 года секретарь-докладчик Политического отдела МИД. С 1874 года посланник в Испании, с 1878 года посол в Османской империи. С 1882 года статс-секретарь МИД. С 1885 года посол в Великобритании.

526

Hatzfeldt Р. г. Briefe des Grafen Paul Hatzfeldt an seine Frau. Leipzig, 1907. S.203.

527

Stosch А. у. Op. cit. S. 224.

528

Kaiser Friedrich III. Das Kriegstagebuch von 1870/71. S. 342.

529

WIA. Bd. 4. S. 632.

530

WIA. Bd, 4. S. 636.

531

Цит. по: Richter W. Op. cit. S. 260.

532

WIA. Bd. 4. S. 179.

533

GW. Bd. 7. S. 264.

534

Busch M. Op. cit. Bd. 2. S. 460.

535

Klemm M. Op. cit. Bd. I. S. 80.

536

Rau С. Bismarck und Varzin — Erholungsstätte, Wirtschaftsbetrieb, Erinnerungsort / Otto von Bismarck und das «lange 19. Jahrhundert». S. 980.

537

GW. Bd. 8. S. 260.

538

Eickstedt-Peterswaldt C. v. Op. cit. S. 148.

539

Dryander E. Persönliche Erinnerungen an Bismarck / Erinnerungen an Bismarck… S. 175.

540

Engelberg Е. Op. cit. S. 702.

541

Eickstedt-Peterswaldt С. v. Op. cit. S. 148.

542

GW. Bd. 7. S. 263.

543

Pflanze О. Op. cit. Bd. I. S. 548.

544

Spitzemberg H. у. Op. cit. S. 76.

545

Keudell R. v. Op. cit. S. 395.

546

Schweninger E. Blätter aus meiner Erinnerung / Erinnerungen an Bismarck… S. 216.

547

Tiedemann Ch. v. Op. cit. S. 18.

548

Цит. по: Pflanze О. Op. cit. Bd. I. S. 566.

549

Кристоф (с 1883 года — фон) Тидеман (Tiedemann; 1836–1907), с 1865 года полицмейстер Фленсбурга, с 1872 года ландарт округа Меттман (Рейнская провинция). В 1878–1881 годах шеф Имперской канцелярии, в 1881–1899 годах правительственный президент округа Бромберг, В 1873–1876 и 1883–1903 годах член прусской Палаты депутатов, в 1898–1906 годах — Рейхстага.

550

Tiedemann Ch. v. Op. cit. S. 467.

551

Роберт Люциус (Lucius; 1835–1914), c 1888 года барон фон Баллхаузен и фон Штедтен, в 1870–1879 и 1882–1893 годах член прусской Палаты депутатов, в 1870–1881 годах — Рейхстага (в 1879 году его вице-президент). В 1879–1890 годах министр сельского хозяйства Пруссии. С 1895 года член прусской Палаты господ.

552

Lucius von Ballhausen R. Op. cit. S. 43.

553

WIA. Bd. 5.S. 185.

554

Граф Куно фон Ранцау (Rantzau; 1843–1917), действительный тайный советник (1895). С 1878 года советник в центральном аппарате МИД. Зять и один из ближайших помощников Бисмарка. В 1888–1891 годах прусский посланник в Баварии, в 1891–1895 годах германский посланник в Нидерландах.

555

Lucius von Ballhausen R. Op. cit. S. 78.

556

Вильгельм фон Кардорф (Kardorff; 1828–1907), политик, консерватор. В 1866–1876 и 1888–1907 годах член прусской Палаты депутатов, с 1867 года — Северогерманского рейхстага, с 1871 года — Рейхстага; основатель Центрального союза германских промышленников (1876).

557

Stem Е Op. cit. S. 329.

558

GW. Bd. 8. S. 457.

559

Pflanze О. Op. cit, Bd. I. S. 556.

560

Beust E F.v. Op. cit. S. 447.

561

Holstein Е V. Op. cit. Bd. 2. S. 408.

562

Spitzemberg H. v. Op. cit. S. 238.

563

KeudellR. v. Op. cit. S. 128.

564

Tiedemann Ch. v. Op. cit. S. 9—10.

565

GW. Bd. 7. S. 263.

566

Lucius von Ballhausen R. Op. cit. S. 136.

567

Цит. по: Pflanze О. Op. cit. Bd. I. S. 560.

568

Tiedemann Ch. v. Op. cit. S. 469.

569

Tiedemann Ch. v. Op. cit. S. 477–478.

570

Krauel К. Persönliche Erinnerungen an den Pürsten Bismarck / Erinnerungen an Bismarck… S. 21.

571

Франц Иоганн (с 1887 года— фон) Роттенбург (Rottenburg; 1845–1907), дипломат, В 1881–1891 годах шеф Имперской канцелярии, в 1891–1896 годах унтер-статс-секретарь Имперского управления внутренних дел.

572

Цит. по: Stem F. Op. cit. S. 347.

573

Kastl J. Am straffen Zügel. Bismarcks Botschafter in Rußland, 1871–1892. München, 1994.

574

Anhang zu den Gedanken und Erinnerungen… Bd. I. S. 189–190.

575

WIA. Bd. 5. S. 246.

576

Keudett R. v. Op. cit. S. 136.

577

Spitzemberg H. v. Op. cit. S. 271.

578

Keudell R. v. Op. cit. S. 33.

579

Stem F. Op. cit. S. 258.

580

Подробнее см.: Власов И. А. Германия Бисмарка. Империя в центре Европы. СПб., 2018.

581

Градовский А. Германская конституция. Ч. 2. СПб., 1876. С. 145.

582

Wehler H. U. Op. cit. S. 373–374.

583

Wehler H. U. Op. cit. S. 374.

584

Чубинский В. В. Указ. соч. С. 403.

585

Цит. по: Blum Н. Das Deutsche Reich zur Zeit Bismarcks. Leipzig-Wien, 1893. S.135.

586

Ойген Рихтер (Richter; 1838–1906), либеральный политик. В 1869–1906 годах член прусской Палаты депутатов, в 1871–1906 годах — Рейхстага; лидер прогрессистов. Один из инициаторов слияния в 1880 году Немецкой прогрессивной партии и Либерального союза в Немецкую свободомыслящую партию. С 1893 года лидер Народной свободомыслящей партии.

587

Richter Е. Im alten Reichstag. Berlin, 1894. S. 92.

588

Генрих (с 1833 года — фон) Мюлер (Mühler; 1812–1874), прусский государственный деятель. В 1862–1872 годах министр культов, по делам образования и здравоохранения. В 1867–1871 годах депутат Северогерманского рейхстага.

589

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. Berlin, 1990. S. 123.

590

Адальберт Фальк (Falk; 1827–1900), политик, национал-либерал. В 1858–1861 и 1867–1882 годах член прусской Палаты депутатов, в 1867–1871 годах — Северогерманского рейхстага, в 1874–1882 годах — Рейхстага. В 1872–1879 годах министр культов, по делам образования и здравоохранения. С 1882 года председатель Верховного земельного суда в Хамме.

591

WIA. Bd. 5. S. 193.

592

WIA. Bd. 5. S. 513,

593

Hoffmann G. Op. cit. S. 269.

594

WIA. Bd. 5. S. 540.

595

PR. Bd. 5. S. 233.

596

Цит. по: Wehler H. U. Op. cit. S. 900.

597

Людвиг Виндтхорст (Windthorst; 1812–1891), политик, лидер Партии Центра. В 1851–1853 и 1862–1865 годах министр юстиции Ганновера. С 1867 года депутат Северогерманского рейхстага, с 1871 года — Рейхстага. Один из ключевых политических противников Бисмарка.

598

Klemm М. Op. cit. Bd. I. S. 387.

599

WIA. Bd. 5. S. 161.

600

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S, 129.

601

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 397–398.

602

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 62–63.

603

GW. Bd. 14/II, S. 857.

604

GW. Bd. II. S. 435–436.

605

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 411.

606

WIA. Bd. 5. S. 212.

607

Kolb Е. Op. cit. S. 93.

608

Бодров А. В. Первые годы после Седана: германский фактор французской политики, общественного сознания и культуры в 1870-е годы. СПб., 2011. С. 74.

609

GW. Bd. 14/I. S. 549.

610

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 202.

611

Gall L. Op. cit, S. 585.

612

Цит. по: Kraus H.-С. Op. cit. S. 129.

613

WIA. Bd. 4. S. 529.

614

GW. Bd. 6b. S. 605–606.

615

Граф Дьюла Андраши фон Чин-Сент-Кирайи и Красна-Горка (Andrässy von Csik-Szent-Kjräly und Kraszna-Horka; 1823–1890), венгерский политик. В 1867–1871 годах премьер-министр и министр гонведа венгерского правительства. В 1871–1879 годах министр иностранных дел Австро-Венгрии.

616

Die große Politik der europäischen Kabinette 1871–1914 (далее — GP). Bd. I. Berlin, 1922. S. 203.

617

WIA. Bd. 5. S. 292.

618

WIA. S. 253–255.

619

GW. Bd.8. S. 117.

620

Граф Альфред фон Вальдерзее (Waldersee; 1832–1904), генерал-фельдмаршал (1900). С 1870 года военный атташе, в 1871 году поверенный в делах во Франции. С 1882 года генерал-квартирмейстер, в 1888–1891 годах шеф Большого Генерального штаба. В 1898–1904 годах генерал-инспектор III армейской инспекции (Ганновер). В 1900–1901 годах главнокомандующий международными силами, направленными на подавление Ихэтуаньского восстания в Китае.

621

WIA. Bd. 5.S. 101.

622

GP. Bei. ES. 218–219.

623

Ibid. S.221.

624

Йозеф Мария фон Радовиц (Radowitz; 1839–1912), дипломат, С 1872 года поверенный в делах в Османской империи, в 1873–1882 годах посланник в Греции, в 1882–1892 годах посол в Османской империи, в 1892–1908 годах — в Испании. В 1879–1880 годах статс-секретарь по иностранным делам.

625

Граф Петр Андреевич Шувалов (1827–1889), генерал от кавалерии (1872), генерал-адъютант (1871). В 1866–1874 годах начальник 3-го отделения и шеф жандармов, в 1874–1879 годах посол в Великобритании; представитель России на Берлинском конгрессе (1878).

626

Schmidt R. Op. cit. S. 203.

627

Цит. по: Herre F. Op.cit. S. 355.

628

Stone J. The War Scare of 1875. Bismarck and Europe in the m id-18705. Stuttgart, 2010. P. 321.

629

Klemm М. Op. cit. Bd. 2. S. 58.

630

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 203.

631

Kraus H.-C. Op. cit, S. 217.

632

WIA. Bd. 5.S. 573.

633

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 207.

634

GW. Bd. 14/11. S. 821.

635

Busch М. Op. cit. Bd. 2. S. 457.

636

Цит. по: Pflanze О. Op. cit. Bd. I. S. 589.

637

Stern F Op. cit. S. 420.

638

Stem F. Op. cit. S. 403.

639

GW. Bd. 8. S. 383.

640

GW. Bd. 8.S. 116.

641

WIA. Bd. 5. S.565.

642

GW. Bd. 8. S. Ill.

643

Lucius von Ballhausen R. Op. cit. S. 69.

644

Anhang zu den Gedanken und Erinnerungen… Bd. I. S. 255.

645

WIA. Bd. 5. S. 705.

646

Ibid. Bd. 6. S. 14.

647

GW. Bd. U.S. 536.

648

Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 274.

649

Tiedemann Ch. v. Op. cit. S. 263.

650

Eyck E. Bismarck. Bd. 3. Erlenbach-Zürich, 1944. S. 220.

651

Цит. по: Оболенская С. В. Политика Бисмарка и борьба партий в Германии в конце 70-х годов XIX в. М., 1992. С. 92.

652

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S.299.

653

WIA. Bel. 6. S. 207.

654

Цит. по: Wehler H. U. Op. cit. S. 907.

655

WIA. Bd. 6. S. 283–298.

656

Spltzemberg Н. v. Op. cit. S. 178.

657

WIA. Bd, 6. S. 301.

658

WIA. Bd. 6. S. 336.

659

Роберт фон Путткамер (Puttkamer; 1828–1900), чиновник. С 1877 года обер-президент Силезии. В 1873–1891 годах депутат Рейхстага. С 1879 года прусский министр культов, по делам образования и здравоохранения, в 1881–1888 годах министр внутренних дел. В 1891–1899 годах обер-президент Померании.

660

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 317.

661

Canis К. Bismarcks Außenpolitik 1870–1890. Aufstieg und Gefährdung. Paderborn, 2008. S. 112.

662

WIA. Bd. 5. S.755.

663

GP. Bd. 2. S. 38

664

GP. Bd. 2. S. 76.

665

Ibid.

666

WIA. Bd. 5.S. 775.

667

WIA. Bel. 6. S. 52.

668

Nipperdey Т. Deutsche Geschichte 1866–1918. Bd. 2. München, 1998. S. 444.

669

WIA. Bd. 6. S. 125.

670

GW. Bd.8. S. 285.

671

Schweinitz Н. L. v. Op. cit. Bd. 2. S. 96.

672

Lucius von Ballhausen R. Op. cit. S. 177.

673

GW. Bd. I.S.427.

674

Ibid. Bd. 8.S. 329.

675

GP. Bd. 3. S. 16.

676

GP. Bd. 3.S.20.

677

NFA. Bd. 4. S. 192.

678

GP. Bd. 3. S. 30.

679

Цит. по: Engelberg E. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S.295.

680

Цит. по: Pflanze О. Op. cit. Bd. I. S. 568.

681

Schweninger E. Op. cit. S. 202.

682

Brauer А. v. Zwei Monate Dienst in Friedrichsruh / Erinnerungen an Bismarck… S. 42.

683

Eulenburg-Herlefeld P zu. Aus 50 Jahren. Erinnerungen, Tagebücher und Briefe aus dem Nachlass des Fürsten Philipp zu Eulenburg-Hertefeld. Berlin, 1925. S. 118.

684

Цит. по: Engelberg E. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 364.

685

Busch M. Op. cit. S. 184

686

Staatssekretär Herbert von Bismarck. Aus seiner politischen Privatkorrespondenz. Göttingen, 1964. S. 458–459.

687

GW. Bd. 14/II. S. 975.

688

Eulenburg-Hertefeld Р. zu. Op. cit. S. 92.

689

Eulenburg-Hertefeld Р. zu. S. 101

690

Ibid. S. 96.

691

NFA. Bd. 7. S. 251–252.

692

NFA. Bd. 7. S. 241.

693

Цит, по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 359.

694

Spitzemberg H. v. Op. cit. S. 249.

695

Tiedemann Ch. v. Op. cit. S. 207.

696

Цит. по: Stern F. Op. cit. S. 330.

697

Schweinitz H. L. v. Op. cit. Bd. 2. S. 312–313.

698

NFA. Bd. 4. S. 404.

699

Lucius von Ballhausen R. v. Op. cit. S. 264.

700

Spitzemberg H. v. Op. cit. S. 202.

701

Klemm M. Op. cit. Bd. 2. S. 412.

702

NFA. Bd. 4. S. 539.

703

:WIA. Bd. 5. S. 123.

704

NFA. Bd. 4. S. 583.

705

GW. Bd. 6с. S. 230.

706

Ibid. Bd. 8. S. 396.

707

WIA. Bd. 6. S. 532.

708

PR. Bd. 9. S. 84–88.

709

WIA. Bd. 7. S.95.

710

Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 397.

711

NFA. Bd. 4. S. 526.

712

Ibid. S. 547.

713

GW. Bd. 8. S. 423–424.

714

Ibid. Bd. 7. S. 470.

715

Николай Карлович Гирс (1820–1895), российский дипломат, действительный тайный советник (1878). С 1863 года посланник в Персии, с 1867 года — Швейцарии, с 1872 года — Швеции. С 1875 года управляющий Азиатским департаментом и товарищ министра, в 1882–1895 годах министр иностранных дел.

716

Петр Александрович Сабуров (1835–1918), российский дипломат, действительный тайный советник (1901). С 1870 года посланник в Греции, в 1879–1884 годах посол в Германии.

717

NFA. Bd. 4. S. 607.

718

GP. Bd. 3. S. 175.

719

GP. Bd. 3. S.208.

720

WIA. Bd. 6. S. 670,

721

Цит. по: Kolb Е. Bismarck. S. 116.

722

Busch М. Op. cit. Bd. 2. S. 157.

723

WIA. Bd. 6. S.409.

724

Gall L. Op. cit. S. 711.

725

NFA. Bd. 6. S. 131.

726

WIA. Bd. 7. S. 159.

727

GP. Bd. 4. S. 67.

728

Ibid. S. 78.

729

GW. Bd. 8. S. 646.

730

GW. Bd. 9. S. 400.

731

Nonn С. Op. cit. S. 313.

732

GP. Bd. 4. S. 96.

733

GW. Bd. 12. S. 579–582.

734

WIA. Bd. 7.S. 370.

735

WIA. Bd. 7. S. 402.

736

GP. Bd. 5. S. 260.

737

GP. Bd. 5. S. 78.

738

NFA. Bd. 6. S. 780.

739

Ibid. S. 742.

740

Waldersee А. v. Aus dem Briefwechsel des Generalfeldmarschalls Alfred Grafen von Waldersee. Bd. I. Berlin-Leipzig, 1928. S. 122.

741

NFA. Bd. 7, S. 651.

742

Граф Павел Андреевич Шувалов (1830–1908), генерал от инфантерии (1887). В 1885–1894 годах посол в Германии. В 1894–1896 годах Варшавский генерал-губернатор.

743

Staatssekretär Herbert von Bismarck. S. 458.

744

GP. Bd. 6. S. 305.

745

Цит. по: Canis К. Op. cit. S. 322.

746

NFA, Bd. 7. S. 537.

747

Klemm M. Op. cit. Bd. 2. S. 111.

748

Ibid. Bd. I. S. 211.

749

GP. Bd. 6. S.25.

750

WIA. Bd. 5. S. 651.

751

Цит. no: Schmidt R. Op. cit. S. 221.

752

Wdldersee A. v. Denkwürdigkeiten. Bd. I. S. 318.

753

GW. Bd. 14/II. S. 971.

754

WIA. Bd. 7. S. 442.

755

Ibid. S. 451.

756

WIA. Bd. 7. S. 613.

757

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S, 489.

758

Цит. по: Hoffmann G, Op. cit. S. 317.

759

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 643–644.

760

Klemm М. Op. cit. Bd. 2. S. 58.

761

См.: Müller F. L. Our Fritz. Emperor Frederick Ш and the political culture of Imperial Germany. Cambridge; London, 2011.

762

GW. Bd. 8.S.643.

763

Lucius von Ballhausen K. Op. cit. S. 462.

764

WIA. Bd. 6. S. 678.

765

Röhl J. Wilhelm II. Der Aufbau der persönlichen Monarchie 1888–1900. München, 2001. S. 464.

766

Цит. по: Hildebrand К. Das vergangene Reich. Deutsche Außenpolitik von Bismarck zu Hitler 1871–1945. Stuttgart, 1995. S. 139

767

Цит. по: Röhl J. Wilhelm II. Die Jugend des Kaisers. München, 2009. S.739.

768

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 551.

769

Wähler Н. U. Op. cit. S. 998.

770

Schmidt R. Op. cit. S. 263.

771

Schweinitz Н. L. v. Op. cit. Bd. 2. S. 374.

772

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 544.

773

Schweinitz H. L. v. Op. cit. Bd. 2. S. 370.

774

Ibid. S. 372.

775

GP. Bd. 4. S.401.

776

PR. Bd. 12. S. 575.

777

Отто фон Хельдорф (Heildorff, 1833–1908), политик, консерватор, камергер. В 1871–1887 и 1890–1891 годах депутат Рейхстага. В 1876–1892 годах председатель Германской консервативной партии.

778

Schweinitz Я. L. v. Op. cit. Bd. 2. S. 392.

779

GW. Bd. 8. S. 675.

780

Poschinger H. v. Fürst Bismarck. Neue Tischgespräche und Interviews. Bd. I. Stuttgart, 1895. S. 173.

781

Lucius von Ballhausen В. Op. cit. S. 509.

782

Цит. no: Engelberg E. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S.561.

783

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 600.

784

WIA. Bd. 7. S. 754.

785

Kraus H.-C. Op. cit. S.196.

786

Ansprachen und Erfasse Sr. Majestät des Kaisers aus den Jahren 1888, 1889, 1890. Leipzig, 1891. S. 64.

787

Цит. по: Kolb E. Bismarck. S. 125.

788

Wedel C. v. Zwischen Kaiser und Kanzler. Aufzeichnungen des Generaladjutanten Grafen Carl von Wedel aus den Jahren 1890–1894. Leipzig, 1943. S. 53.

789

WIA. Bd. 7. S. 756.

790

Вильгельм фон Ханке (Hahnke; 1833–1912), генерал-фельдмаршал (1905). С 1880 года командир 1-й гвардейской пехотной бригады, с 1886 года — 1-й гвардейской пехотной дивизии; в этом качестве являлся непосредственным командиром принца Вильгельма. В 1888–1901 годах шеф Военного кабинета. В 1901–1909 годах главнокомандующий в Бранденбурге и военный губернатор Берлина.

791

GW. Bd. 9. S. 12.

792

Цит. по: Röhl J. Wilhelm II. Der Aufbau der Persönlichen Monarchie. S. 365.

793

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 268.

794

Цит. no: Herre F. Op. cit. S. 384.

795

Граф (c 1891 года) Лео фон Каприви де Капрера де Монтекукол-ли (Caprivi de Саргега de Montecuccoli; 1831–1899), генерал пехоты. В 1883–1888 годах шеф Адмиралтейства. С 1888 года командир X армейского корпуса. В 1890–1894 годах имперский канцлер и министр-президент Пруссии.

796

Цит. по: Wehler H. U. Op. cit. S. 999.

797

Цит. no: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 577.

798

Großherzog Friedrich I von Baden und die Reichspolitik 1871–1907. Bd. 2. Stuttgart, 1973. S. 759.

799

Герман Хофман (Hofmann; 1850–1915), юрист, журналист. В 1879–1907 годах политический редактор газеты Hamburger Nachrichten («Гамбургские известия»).

800

Whitman S. Op. cit. Р. 12.

801

Максимилиан Харден (Harden; 1861–1927), журналист. В 1892 году основал еженедельник Die Zukunft («Будущее»). С 1906 года опубликовал серию разоблачительных статей об окружении Вильгельма II.

802

Frankel R. Bismarck’s shadow. The cult of leadership and the transformation of the German right 1898–1945. Oxford; New York, 2005. P. 1.

803

Цит. по: Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 589.

804

B.C. P. Два часа у князя Бисмарка // Новое время. № 5163. 15 (27) июля 1890.

805

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 272

806

Keudell R. v. Op. cit. S. 9.

807

WIA. Bd. 8. Teil A. S. 568.

808

Engelberg Е. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. S. 593.

809

Waldersee A.v. Op. cit. Bd. 2. S. 199.

810

Klemm М. Op. cit. Bd. I. S. 242.

811

Spitzemberg Н. v. Op. cit. S. 304.

812

WIA. Bd. 8b. S. 114.

813

Ibid.

814

Spitzemberg Н. v. Op. cit. S. 321.

815

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 276.

816

Frankel R. Op. cit. P. 39.

817

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 274.

818

GW. Bd. 9. S. 378.

819

Busch М. Op. cit. Bd. 3. S. 333.

820

WIA. Bd. 8. Teil В. S. 228.

821

Ibid. S. 198.

822

Eickstedt-Peterswaldt C. v. Op. cit. S. 155.

823

WIA. Bd. 8. Teil B. S. 197.

824

Klemm M. Op. cit. Bd. 2. S. 419.

825

Staatssekretär Graf Herbert von Bismarck… S. 582.

826

Spitzemberg Н. v. Op. cit. S. 363.

827

Whitman S. Op. cit. Р. 273–274.

828

Waldersee A. v. Op. cit. Bd. 2. S. 407.

829

GW. Bd. 14/II. S. 1020.

830

Bismarck H. v. Op. cit. S. 213.

831

Röhl J. Wilhelm II. Der Aufbau der Persönlichen Monarchie. S. 961.

832

Цит. по: Schmidt R. Op. cit. S. 277.

833

Карл фон Эйзендехер (Eisendecher; 1841–1934), вице-адмирал. В 1873–1875 годах морской атташе в США. В 1875–1888 годах министр-резидент и генконсул в Японии. С 1883 года посланник в США. В 1884–1918 годах прусский посланник в Бадене.

834

Цит. по: Röhl J. Wilhelm II. Der Aufbau der Persönlichen Monarchie. S. 961.

835

Тирпиц А. ф. Воспоминания. M., 2014. С. 101.

836

Цит. по: Kühn U. Op. cit. S. 226.

837

Чубинский В. В. Указ. соч. С. 405.

838

Beust F. Д. Op. cit. S. 34.

839

Moltkes militärische Werke. Bd. II. Teil 2. Berlin, 1900. S. 292,

840

Цит. по: Perrey H.-J. Bismarck im Urteil Theodor Fontanes / Otto von Bismarck und das «lange 19. Jahrhundert»… S. 417–418.

Content

Николай Власов
БИСМАРК

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1 РОЖДЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Глава 2 ЖИЗНЕННЫЙ ТУПИК

Глава 3 СВЕТ В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ

Глава 4 РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ЛИФТ

Глава 5 ШКОЛА ДИПЛОМАТИИ

Глава 6 ХОЛОДНАЯ ПОРА

Глава 7 НА ЛЕЗВИИ НОЖА

Глава 8 ЗАРЯ УСПЕХА

Глава 9 РЕШАЮЩАЯ СХВАТКА

Глава 10 ПУТЬ К ВЕРШИНЕ

Глава 11 ДВЕ УСАДЬБЫ

Глава 12 В ЗЕНИТЕ СЛАВЫ

Глава 13 КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ

Глава 14 ОСЕНЬ ПАТРИАРХА

Глава 15 ПОСЛЕДНЯЯ ПАРТИЯ

Глава 16 ТИХАЯ ГАВАНЬ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ОТТО ФОН БИСМАРКА

ИЛЛЮСТРАЦИИ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

INFO

Примечания