ЮКИКО МОТОЯ

БРАК С ДРУГИМИ ВИДАМИ

Брак с другими видами

Однажды я заметила: мы с мужем стали на одно лицо.

Никто не говорил мне об этом. Я поняла это вдруг, сама, когда разбирала фотографии, скопившиеся в стареньком ноутбуке, и невольно сравнила наши холостяцкие фото, снятые пять лет назад, с кадрами последних дней. Где и в чем наше сходство усилилось — сказать не могла, но чем дольше разглядывала эти фото, тем яснее осознавала малоприятный факт: я стала до жути похожа на мужа, а он — на меня.

— Хм-м… То есть вы оба? Взаимно?.. Ну, не знаю. Мне так никогда не казалось! — отзывается на это по телефону мой братец Сэ′нта. Обычно я звоню ему, когда не понимаю чего-нибудь в компьютере, и он всегда болтает со мной мирно и жизнерадостно, как морской звереныш, резвящийся в бурном прибое.

— А что такого? Живете вместе, вот и перенимаете друг у друга всякие ужимки да гримасы! Обычное дело.

— Тогда вы с Ханáко должны быть вообще как близнецы! — отвечаю я, дважды кликая на папку с документами, как велит мне Сэнта.

Мой братец и его девушка, Ханако-тян, неразлучны со школьных лет — вдвое дольше, чем я со своим мужем, за которого выскочила уже через полгода после знакомства.

— Но сожительство и брак — все-таки не одно и то же, верно?

— А в чем, по-твоему, разница?

— Ну, не знаю… Может, в степени поглощения?

И он посоветовал мне перетащить все фото в папку с иконкой фотокамеры.

— Это я уже пробовала, — вздохнула я. — А оно сразу — бом-м-м! — и отпрыгивает обратно…

Разумеется, после нескольких «бомканий» я все-таки сохранила бэкапы. И рассказала ему, что собираюсь выставить на сетевой аукцион наш холодильник. Он дал мне пару советов, как действовать, и мы отключились.

Значит, ему никогда так не казалось? От этих слов братца я вроде бы успокоилась и выкинула мысли о фото из головы.

По просьбе мужа я сходила на почту отправить бандероль. И уже возвращаясь, заметила Китáэ-сан, сидевшую на лавочке в собачьем вольере. Я постучала в стекло, она, обернувшись, поманила меня рукой, и я решила уделить ей немного внимания.

Наша многоэтажка оборудована вольером для выгула собак. На широком козырьке над входом в подъезд настелена деревянная палуба и разбит крошечный садик. Попасть туда можно через пожарный выход из общего коридора на втором этаже.

Толкнув тяжелую дверь, я выхожу в вольер.

— Сан-тян? Сюда-сюда! — подзывает меня Китаэ-сан и хлопает по свободному месту на лавочке. — Давай-ка, составь мне компанию! Все равно ведь ничем не занята…

Придвинув к себе небольшую коляску собственного дизайна, она достает из заднего кармашка банку с кофе, угощает меня. В коляске же, как всегда, на специально шитой подушечке возлежит, свернувшись калачиком, ее любимый кот Сансё, пристегнутый к раме поводком. Китаэ-сан любит повторять, что, раз уж она платит такую же ренту, что и жильцы-собачники, было бы верхом несправедливости не устраивать любимому котику ежедневных солнечных ванн. Хотя нас с нею разделяет почти тридцать лет, выглядит она всегда очень бодро. Спина гордо выпрямлена, кожа свежа и упруга. Если бы не седины — не дашь и пятидесяти. А уж белые джинсы сидят на ней так ладно, что мне остается только завидовать.

Познакомились мы в приемном покое ветклиники, куда я ношу на осмотр свою кошку, — после того, как подробно обсудили недержание мочи у ее ненаглядного Сансё. Наша многоэтажка — огромное здание, каких во всем городе больше не встретишь, — состоит из двух крыльев: западного и восточного. Поток жильцов в ней всегда очень мощный, связи между людьми если и возникают, то совсем размытые. И во всем этом «человейнике» я могла бы назвать своей знакомой разве только Китаэ-сан. Поначалу я немного сторонилась этой дамы из-за ее жутковатой привычки выгуливать кошку насильно. Но она продолжала махать мне рукой при встрече, а меня все интриговал ее Сансё, возлежавший на подушке недвижно, как статуэтка святого Дзидзо[1], и вскоре, завидев друг друга, мы уже останавливались поболтать.

Присев рядом, я откупориваю кофе.

— Чудесная погода! — говорю я, хотя жара стоит такая, что после короткой прогулки майка липнет к телу, точно вторая кожа.

— Как же я ненавижу это жалкое и жаркое японское лето!! — театрально поджимает губы Китаэ-сан, окидывая взглядом залитую солнцем палубу. До того как поселиться здесь, они с мужем жили в Сан-Франциско. Купили там квартиру, когда были молоды, но с годами стоимость тамошнего жилья подскочила до таких небес, что одни лишь налоги на недвижимость вынудили их избавиться от такого жилья и вернуться обратно в Японию.

— Ты только представь, Сан-тян, — пять миллионов иен в год![2] Пять миллионов! За свое же собственное жилище?? Ничего себе шуточки!

С супругом Китаэ-сан я встречалась только однажды, — широко улыбаясь, тот внимал супруге так же безмолвно, как святой Дзидзо или кот Сансё.

Она спрашивает меня, что новенького.

— Я стала точной копией своего мужа, — отвечаю я. И рассказываю о тех давно позабытых фотографиях. Даже не надеясь, что такие мелочи вообще заинтересуют ее. Но Китаэ-сан вдруг перестает обмахиваться ладошкой вместо веера и с явной тревогой таращится на меня.

— Да ты что?! — восклицает она. — И давно вы женаты?

— Скоро четыре года.

— Послушай, Сан-тян. Я, конечно, знаю тебя недолго и могу ошибаться. Но давай-ка ты с этим поосторожней! Как бы тебя с твоей податливостью совсем туда не за…

Окончания фразы я не улавливаю: щенок корги, носящийся по палубе вокруг нас, вдруг громко тявкает на какую-то бабочку. Я надеюсь, что Китаэ-сан повторит сказанное, но она слишком занята, придерживая себе челку одной рукой и судорожно обмахиваясь другой.

— Как-нибудь покажешь мне эти фото?

— А?.. Да, конечно.

Словно потеряв интерес к этой теме, она разворачивает коляску и чешет Сансё под горлом. Пожалуй, мне пора, думаю я и уже собираюсь встать, но Китаэ-сан вдруг достает из того же кармашка пакетик с бисквитным печеньем.

— Знавала я одну женатую парочку… — продолжает она. Спохватившись, я устраиваюсь на лавочке поудобнее. И, угощаясь ее бисквитами, погружаюсь в историю.

Жили-были муж и жена. То есть, конечно, Китаэ-сан прекрасно знала обоих и в лицо, и по имени, все они давно дружили семьями. Но, переехав в Сан-Франциско, она потеряла их из виду почти на десять лет, пока не встретила снова.

Супруги же за эти десять лет успели перебраться в Англию. Оказавшись проездом в Лондоне, Китаэ-сан назначила им встречу в ресторане.

— Сколько лет, сколько зим! — услышала она, едва войдя в ресторан. Обернулась на парочку, поднявшуюся из-за столика ей навстречу, — и не поверила своим глазам.

— Они стали вообще на одно лицо! — отчеканивает моя собеседница и, погружаясь в воспоминания, закрывает глаза.

— Может, у них изначально было какое-то сходство? — уточняю я.

— Не было! В том-то и дело. Раньше — вообще ничего похожего… Сперва я даже решила, что оба сделали себе пластику, представляешь?

За ужином Китаэ-сан то и дело украдкой вглядывалась в собеседников, сравнивая их лица между собой. Она понимала, что многое можно списать на возраст, но сходство, наблюдавшееся между ними теперь, не поддавалось никаким объяснениям. Удивительно: если сравнивать глаза, носы и рты по отдельности, ясно, что эти двое — совершенно разные люди. Но стоит лишь взглянуть на эти лица целиком, как одно тут же кажется зеркальным отражением другого. Заметив это, Китаэ-сан почувствовала себя обманутой и долго не могла успокоиться.

— Может, просто одинаковые манеры за столом? Или одно настроение? — гадаю я, угощаясь очередным бисквитом.

Она склоняет голову набок и задумчиво хмыкает.

— Отчасти, может быть, но… Очень уж они — как бы сказать — взаимно перемешались, что ли? — отвечает Китаэ-сан, озабоченно хмуря брови. — Словно даже состязались, кто кого лучше скопирует…

Еще сильнее удивило ее то, что подруга эта за обе щеки уплетала устриц и лобстеров, которых раньше терпеть не могла. Раньше такие блюда обожал только ее супруг. Едва Китаэ-сан упомянула об этом, глаза подруги округлились.

— Разве? — удивилась она и задумалась на пару секунд. — Да нет, что ты! Я всегда любила устрицы… — И повернулась к мужу: — Правда же?

Муж рядом с нею решительно закивал в ответ.

До конца ужина сомнения Китаэ-сан так и не рассеялись. Выйдя из ресторанчика, они добрели втроем до большой улицы, чтобы поймать такси.

— На прощание договорились, что будем видеться чаще, но потом…

Не договорив, Китаэ-сан сунула кусочек бисквита под нос Сансё.

— Не сложилось?

— Ну да… В следующий раз мы встретились еще через десять лет.

Их следующая встреча состоялась все в том же лондонском ресторане. Явившись туда, Китаэ-сан с дрожью в груди оглядела зал, ожидая увидеть нечто вроде парочки близнецов. Когда же те поднялись из-за столика ей навстречу, она вскрикнула от удивления. Ибо уже издалека заметила: оба вернули себе свой, изначальный облик и больше не походили друг на друга никоим образом.

— Даже немного обидно стало, — добавила Китаэ-сан, закидывая теперь уже в свой рот кусочек бисквита, на который Сансё даже не покосился. — Я-то надеялась, их будет вообще не отличить!

После ужина, как и в прошлый раз, они вышли из ресторана и втроем побрели к большому проспекту ловить такси. Глядя в спину мужа, шагавшего впереди, Китаэ-сан вдруг не удержалась от смеха и призналась жене в подозрениях, терзавших ее все эти десять лет.

— Сама не знаю, что на меня тогда нашло… Померещилось, не иначе!

Тут все решили еще немного выпить, и супруги пригласили Китаэ-сан к себе на вино.

Третью бутылку они допивали уже вдвоем, когда муж осовел и отключился прямо на диване.

— Ну что, Китаэ-тян! Может, выйдем в сад? — предложила жена.

Китаэ-сан в эту минуту разглядывала небольшие круглые камни, которые обильно использовались в интерьере этого жилища. Какой необычный вкус у хозяев, подумала она и, поднявшись из-за стола, нетвердым шагом вышла за хозяйкой наружу. При свете луны они пересекли ухоженный английский сад, полный цветущих дикоросов, переправились по миниатюрному мостику через пруд и остановились перед клумбой с кустиками шалфея.

— Ладно. Тебе одной я, так и быть, расскажу… О том, как я пришла обратно в себя.

Видимо, от выпитого вина ее голос звучал так, будто она с трудом удерживалась от смеха.

— В себя? — переспросила Китаэ-сан. — Ты о чем?

— Ну, ты ведь хочешь узнать, как я вернула свое лицо. Я правильно тебя поняла?

И хозяйка указала пальцем себе под ноги. Китаэ-сан пригляделась.

— Камни?

Земля на клумбе была выложена булыжником — таким же, как и в гостиной.

— Мои заместители. Я решила использовать их вместо себя, — пояснила хозяйка и жестом предложила взять камень в руку. Скептически улыбаясь, Китаэ-сан присела на корточки и подняла с земли первый попавшийся булыжник. Грубый и неприметный — как и те, что украшали дом.

— В каком смысле? — уточнила она.

— Смотри пристальней, — ответила жена. — И увидишь, как они все похожи.

— На что?

— Сама поймешь. Смотри внимательней.

Сбитая с толку, Китаэ-сан поднялась и уставилась на булыжник в лунном свете. Она почти не сомневалась, что ее разыгрывают. Но еще через миг посмотрела на камень чуть-чуть под другим углом — и немедленно протрезвела.

— С ума сойти… — выдохнула она, не сводя с булыжника взгляда. И глаза, и нос — все действительно выглядело точь-в-точь как у него!

— А я тебе о чем? — прошептала в ответ хозяйка.

И рассказала, что все началось с камней из композиции, которую они сложили у изголовья постели в спальне[3].

Отобрав самые похожие на мужа камешки, жена решила заменить их другими. А чуть погодя сделала это еще раз, потом еще раз… И вскоре камней в их доме стало просто не сосчитать.

— Ничего себе! — хмыкнула я. — Прямо как в сказке о трех талисманах.

— Разве? — Китаэ-сан склонила голову к плечу.

— Ну конечно… Горная ведьма Ямамба заманила к себе в хижину монаха и собралась его съесть. Тот перед смертью попросился в туалет, оставил там вместо себя талисман, а сам убежал в окно.

— Хм-м… — отозвалась Китаэ-сан. То ли с интересом, то ли без — не разобрать. И, поднимаясь с лавочки, добавила: — Она предложила мне взять тот камешек на память, но я отказалась… Странный был бы сувенирчик, согласись!

Во всем вольере кроме нас ни души. Я благодарю ее за кофе, она разворачивает коляску. Я спешу к пожарному выходу, распахиваю перед ней тяжелую дверь. Уже в вестибюле слежу, как ее фигурка исчезает в восточном крыле, и бреду к себе в западный.

Вернувшись домой, я включаю румбу и наскоро прибираю в квартире.

Впрочем, грязную посуду я доверяю посудомойке, а грязное белье — стиральной машине с сушилкой. Так что и сама не всегда понимаю, кто же именно выполняет работу по дому. До замужества я служила в компании по обслуживанию водных кулеров. Компания была маленькой, рук не хватало. А работы — такая прорва, что здоровье стало шалить. Тогда-то я и познакомилась со своим будущим мужем.

С первой же нашей встречи я поняла, что доход у него выше среднего. И как только он намекнул, что работать мне, в общем, не обязательно, я ухватилась за этот шанс, как утопающий за соломинку. С тех пор я так и играю роль счастливой домохозяйки, хотя душу порой царапает чувство вины за то, что вся эта благодать досталась мне слишком просто. В таком юном возрасте заполучила собственное жилье? Разве одно это не значит, что я где-то в жизни смошенничала? Конечно, расти я в этом доме детей — возможно, мне было бы чем оправдаться. Но, словно в подтверждение моих корыстных мотивов, зачать у нас с мужем не получается хоть убей.

Второй час дня. Сегодня истекает срок годности фарша, вспоминаю я и решаю запечь его в кисло-сладком соусе с баклажанами.

Когда муж дома, мы ужинаем за столом, но есть в одиночку я люблю на диване перед телевизором. Уплетая говядину с баклажанами, я открываю ноутбук, вижу новое письмо от Сэнты. Без особого смысла. Пробегаю по нему глазами, разгрызаю свежий, чуть подсоленный огурец и невольно вспоминаю о супружеской паре из рассказа Китаэ-сан.

Неужели все это случилось в реальности? И что было с ними потом? Вопросы эти весь день не выходят у меня из головы, и вечером, когда приходит с работы муж, я делюсь этой историей с ним. Вот только в моем пересказе она выходит совсем бессвязной. То, что в устах Китаэ-сан звучало загадочно, у меня получается долгим, запутанным и не производит на него ни малейшего впечатления.

— Это что, какая-то страшилка? — роняет он, скользнув по мне взглядом, и продолжает выуживать кусочки курицы из чашки с мисо. Упорно и сосредоточенно, как птица склевывает зернышки с земли. Каждый раз я прошу его есть несчастный суп как положено, но он повторяет, что доктор велел ему ограничить потребление соли. И от ужина к ужину выклевывает только начинку, а бульон оставляет нетронутым.

Накладывая себе салат из кальмаровых щупалец с зеленым луком в уксусе и мисо, я украдкой разглядываю профиль мужа, сидящего за столом. За ужином он любит смотреть телевизор, так что от вечера к вечеру мое место — справа от него, а совсем не напротив.

На пике блаженства он стискивает в пальцах бокал виски с со льдом и, как завороженный, погружается в очередное эстрадное шоу.

Эту свою зависимость он отчаянно скрывал от меня до самой свадьбы. Лишь когда мы поженились, вдруг усадил меня перед собой и, нервно выпрямив спину, заявил:

— Сан-тян! Я — из тех мужчин, которые должны по три часа в день смотреть телевизор.

Сама я вышла замуж впервые, но у него за плечами уже был один распавшийся брак. Первой жене он, похоже, в своей мании не признался и притворялся как мог, пока это не измотало его окончательно.

— И я бы хотел, дорогая, чтобы ты видела меня настоящего, — добавил он тогда. Так искренне и серьезно, что я лишь доверчиво порадовалась тому, что он захотел мне открыться.

О том, что «телевизор» в устах мужа означает исключительно эстрадные шоу, я поняла в тот же вечер. Как и о том, что «три часа» — не преувеличение: пока оставалось хоть что-нибудь выпить и съесть, его взгляд прилипал к телевизору так, словно слизывал еще и картинку с экрана. А чуть погодя — вероятно, решив, что показал мне достаточно «себя настоящего», — он заявил мне:

— Я из тех мужиков, которые не желают ничем грузиться, когда приходят домой!

Примерно с тех пор его лицо начало как-то странно разглаживаться. Взгляд, если расценивать позитивно, стал очень внимательным, но если судить негативно — подозрительным и скачущим с места на место, как у рептилии. Сутулой спины он разгибать не любил, и окружающим людям то и дело казалось, будто за ними подглядывают исподтишка, так что первое впечатление он, как правило, создавал неприятное. Длинный нос чуть приплюснут внизу, губы узкие, тонкие.

Моя же физиономия с рождения весьма заурядна. Нос лепешкой, как у отца. Губы от матери — пухловатые, но общая бледность кожи словно съедает их, и все лицо в целом выглядит настолько невзрачным, что его отражение в зеркале напоминает пустую, никем не подписанную открытку. А еще у меня разные верхние веки: правое из двух складок, а левое — из трех, и ощущения полноценного взгляда не возникает. В юности мои бойфренды — один, а то и два — говорили, что им моя внешность нравится, так что я особенно не волновалась; но после свадьбы поводов накраситься стало меньше, и проклятое сходство с пустой открыткой, по-моему, только усилилось.

В общем, считать таких разных людей, как мы с мужем, «похожими» обычно никому в голову не приходит. Почему же это кажется мне самой? И отчего всякий раз, косясь на его гладко выбритые скулы, я чувствую себя так странно?

Однажды муж заявил, что хочет устроить небольшое путешествие.

В тот вечер у нас в доме был Сэнта — заглянул по дороге с работы, чтобы подготовить наш холодильник к аукциону. Расстелил в кухне газету, разложил принесенные инструменты и принялся за дело. Оторвав взгляд от его спины, я с удивлением обернулась к мужу в гостиной:

— Чего это вдруг?

— Но мы уже тыщу лет никуда не выбирались!

Он был абсолютно расслаблен, в пальцах — виски со льдом. Всего пару минут назад мы решили заказать пиццу, как только Сэнта закончит с ремонтом, но муж решил откупорить бутылку, не дожидаясь нас. Этим он лишний раз дал нам понять, что ни за что не опустится до столь унылого занятия, как ремонт электроприборов. Он словно вернулся в привычную ему роль младшего ребенка в семье — любимчика, который мог пользоваться чужой добротой до бесконечности, — и перспектива быть снова обязанным своему шурину ничуть его не смущала.

Сэнта, впрочем, оставался самим собой. Этот здоровяк, если нужно, способен постоять за себя, но всегда готов тянуть дальше свою лямку младшего братца — и ладит с таким зятем на удивление отлично. Теперь муж вызывает Сэнту по любой бытовой заморочке, и мы с братцем видимся куда чаще, чем до моей свадьбы.

— Сан-тян, — окликнул меня муж с дивана. — Ты помнишь Увáно? Я недавно приводил его к нам…

— А! Тот, что похож на обезьянку? Он еще собрал нам стеллаж?

Через пару месяцев после свадьбы муж заявил, что хочет соорудить себе стеллаж до самого потолка, и позвал на помощь сослуживца. Эксплуатировать моего братца он тогда еще не решался.

— Ну да, он самый… Хвастает, что недавно купил автофургон для кемпинга.

— Да что ты? Решился все-таки?

— Ну да. Только он так занят, что вообще им не пользуется.

— Ну надо же…

— Вот и сокрушается — зря, что ли, покупал. И хочет кого-нибудь этим порадовать.

— И кого же?

— Меня.

— А сам Увана что, не поедет?

— Ну я же говорю, он слишком занят! И хочет, чтобы я поехал вместо него… Чем ты слушаешь?!

— Но разве автофургоны может водить кто захочет?

— Думаю, да… — ответил муж, склонив голову набок, и я повернулась к брату:

— А ты не знаешь?

— По-моему, обычных прав достаточно, — ответил Сэнта, не отрываясь от тоненькой, похожей на маникюрную, кисти. Если специальный клей наносить вот так, в несколько слоев, — обычный покупатель и не заметит, что товар чинили.

На прошлой неделе, задумавшись об аукционе, я исследовала наш холодильник до последнего уголка и в резиновом уплотнителе дверцы обнаружила пару трещин. Сэнта сказал, что их можно устранить, вот я его и попросила. Теперь же, глядя, как толково он разложил все эти профессиональные инструменты, я так и ловила себя на мысли: уж лучше бы вместо своих режиссерских курсов мой братец учился работать руками!

— И сколько человек туда влезает?

— Шестеро. С туалетом и душем, представь? — добавил он так гордо, словно машина принадлежала ему. — Вот я и подумал… Может, и Сэнта с невестой тоже бы съездили? Места всем хватит!

— Ого… Серьезно? Ну, я спрошу у Хаконэ-тян…

При всей искренности мужа ясно как день: Сэнту он зовет еще и затем, чтобы свалить на него всю возню с обустройством кемпинга.

— Ну, тогда едем в горы! Обязательно в горы!

— Что, и мясо пожарим?

— А как же! Растянем гамаки, откроем пиво и будем оттягиваться по полной!

Мужчины возбужденно обсудили детали. Затем Сэнта объявил, что ликвидация трещин закончена, осталось дождаться, когда высохнет краска. И мы заказали пиццу.

— В последнее время меня так и тянет куда-нибудь в горы… На природу… — заявил муж напыщенно, как барон, хотя сам уже давно не поднимался с дивана. — Вдруг! Внезапно! С чего бы?

А ведь точно, подумала я, вспомнив, как мы заскочили в книжный и он зависал там над «Энциклопедией дикоросов».

— Может, на работе завалы? — предположил Сэнта.

— Завалы?.. Ну да, есть немного.

— Переработки постоянные, так?

— Верно! А куда деваться? — закивал мой муж, слизывая с пальцев остатки сыра.

— Но что вы хотели бы делать в горах? — спросил Сэнта, прихлебывая свою колу.

— Я? Да ничего, если честно… Хочу просто от всего отключиться.

— Подумать только! — воскликнула я, кривя губы. И потянулась за ломтиком «Кватро формаджи», которую мы в тот день заказали впервые. — И это говорит тот, кто еще недавно насмехался над любителями отдыхать на природе?

— Может, годы берут свое? — пожал плечами Сэнта. — Сколько вам лет-то уже, напомните?

— Мне? Э-э… — Муж метнул испуганный взгляд на меня. — Сан-тян, сколько мне уже стукнуло?

— Ты что, сам не знаешь?

— Да замучился всякий раз вспоминать… Вот для таких случаев у меня и есть ты, которая ничего не забывает!

На этом, высказав все, что счел нужным, мой явно объевшийся муж отправился принимать ванну.

Сэнта умял остатки пиццы — включая то, что не доел муж, — и продолжил возню с холодильником. Неосознанно, будто вторя ему, я тоже принялась убирать со стола.

Начался июль.

Как я ни надеялась, что сезон «сливовых дождей» миновал, увы — воздух стал лишь еще влажнее, жарче и неприятнее.

Муж, который планировал работать на выходные, вдруг получил отгул и в кои-то веки выманил меня поужинать где-нибудь недалеко от дома.

Отведав в соседской лапшевне собу и рис с омлетом, мы уже возвращались домой, когда все это и случилось. Все три события одновременно. Муж, шагавший чуть впереди, неожиданно охнул и остановился. Женщина, сидевшая на корточках у электрического столба, закричала ему вдогонку «Эй!» и вскочила на ноги. А меня — за пару метров от них — захлестнуло тяжелое, дурное предчувствие. Неужели он, по своей дурацкой привычке, опять сплюнул на тротуар, а женщина поймала его с поличным? Нервно поежившись, я приблизилась к ним и заметила в руках у женщины совок и щетку для мусора. Ее выражение лица не обещало ничего кроме опасности, и я собралась было пройти мимо них с безучастным видом, но тут мой муж обернулся ко мне и буквально взмолился о помощи:

— Сан-тян, сделай же что-нибудь!

— А что случилось?

— Ну, просто иди сюда!

Подойдя к ним, я встала между мужем и женщиной, сверлившей меня хищным взглядом из-под очков. На вид она была явно старше меня, но моложе моей матери.

— Этой женщине, — начал мой муж небрежно-усталым тоном, — издалека померещилось, будто я плюнул на тротуар. И теперь она меня проклинает… Объясни ей, дорогая, что этого просто не может быть!

— Издалека?! — в ярости огрызнулась женщина. — Ты отхаркивался прямо у меня перед носом, брехло!

— Ох-х… Все! Я больше не могу!.. — Муж, похоже, твердо решил общаться только со мной. И с оскорбленным видом стал массировать переносицу, заодно умоляя меня передать этой женщине все, что он думает о засранцах, которые плюют людям под ноги.

— Послушайте! — вклинилась я, осторожно подбирая слова. — Да, выглядит он необычно. И многие понимают это превратно. Но он не из тех, кто плюется на улице, как верблюд!

— А мне почем знать?! — заявила она, словно не замечая меня, но уставившись прямо в глаза моему мужу. — Да вы, кажется, супруги? И не стыдно вам? Взрослые люди, а что себя позволяете?!

Не переставая кричать, она подозрительно оглядела нас обоих с головы до ног. Муж смотрел куда-то поверх ее головы, не говоря ни слова и делая вид, что ничего не слышит. Я же, не в силах вынести ее взгляда, опустила голову.

— Где вы живете? — спросила она.

— Здесь… неподалеку, — ответила я, и лицо ее скривилось пуще прежнего.

— Назовите адрес!

— Адрес?? — Я вскинула голову от удивления. Это еще зачем?

— Ну а как же? Вы мой адрес знаете, я ваш — нет! Не странно ли?!

Вся наша троица замерла посреди тротуара. Какой-то парнишка, проезжая мимо на велосипеде, изумленно оглянулся на нас. Заметив, что я перехватила его взгляд, женщина возмутилась еще сильней.

— Кто знает, на что вы еще способны!! — завопила она уже на всю округу.

— Но… Да нет же… Мы просто… — забормотала я и, низко кланяясь, попятилась назад. — Уверяю вас, больше такого не повторится…

Я готова была лепетать что угодно, лишь бы закончить этот скандал поскорее. Склонив в поклоне голову, я покосилась на мужа. Он был единственным из нас, кто в ходе беседы укрылся от палящего солнца в тени ограды и теперь следил за происходящим отстраненно, как зритель за телешоу.

— Эй, вы куда это? Сбежать задумали?! — Терпение женщины, видимо, лопнуло. — Ну, все… Я вызываю полицию! — объявила она и достала из кармана мобильник.

— Погодите! Я сейчас все уберу! — воскликнула я, выхватила из сумочки носовой платок и рухнула коленями на тротуар. Залитый солнцем асфальт напоминал раскаленную сковородку. А на нем, у подножия все того же столба, я обнаружила смачный сгусток слюны. Собрала скользкую жижу в платок. Вытерла все следы.

Едва вскочив на ноги, я согнулась перед нею в очередном поклоне, умоляя простить нас. А когда подняла голову, вдруг заметила, что она смотрит на меня совершенно бесстрастно. Дикий контраст с тем, что творилось на ее лице еще полминуты назад, окончательно сбил меня с толку — и я снова рассыпалась в извинениях. Но женщина хранила молчание.

«Чем бы ее разжалобить? Может, еще старательней протереть платком асфальт?» — пронеслось у меня в голове. Но женщина вдруг заговорила.

— Ну ты даешь… — произнесла она неожиданно тихо.

— А?

— Это ведь даже не твой плевок!

Ничего не понимая, я застыла перед нею навытяжку. Она же нагнулась и подняла с земли щетку с совком.

— Ладно, хватит… Брысь отсюда! И чтобы я вас больше не видела! — добавила она. И шваркнула ногой по земле — так, как отпугивают от жилища назойливое зверье.

Сдвинувшись с места, муж зашагал вперед. Я чуть замешкалась и поспешила за ним, но догнала уже за поворотом. И лишь тогда облегченно перевела дух.

— Вот же чертова баба! — ухмыльнулся он так безучастно, словно это никак не касалось его самого. — Жестко тебя заморочила… Не свезло.

Вспомнив пронзительные глаза той женщины, я уронила взгляд на платок, который все еще стискивала в кулаке. И вдруг ощутила, что мое тело каким-то образом то ли переплелось, то ли склеилось с телом моего мужа. Шутка ли! Пока эта женщина не напомнила мне, я и правда была уверена в том, что слюна в этом платке — моя…

Муж шагал дальше, продолжая ворчать.

— Ты столько раз извинилась! Что еще ей надо?!

Слушая этот голос, я снова запуталась, чьей же была слюна, и оглянулась на семенившего рядом мужа. И тут…

— А-а!! — завопила я, себя не помня.

Глаза и нос моего мужа плавно сползали куда-то к подбородку. Но, словно услышав мой отчаянный крик, застыли и уже через секунду вернулись, как ни в чем не бывало, на свои обычные места.

У меня перехватило дыхание.

— Сан-тян, ты чего? — Пораженный моим испугом, муж уставился на меня. — Что с тобой?!

Муж как муж, лишний раз убедилась я. Да, смахивает на рыбу, ничего не поделаешь… Кого же я тогда увидела?

Очень долго слова не выползали из меня. Устав ждать ответа, муж заглянул мне в глаза и проговорил негромко, но внятно:

— Стареешь, дорогая.

Сказав так, он прибавил шагу, свернул в одиночку за угол и скрылся из виду.

Присмотревшись, я понимаю, что лицо мужа меняется, всякий раз подстраиваясь под ситуацию. Когда мы с ним на людях, оно сохраняет свои основные черты, оставаясь для всех узнаваемым. Но стоит нам остаться наедине, как его глаза и нос тут же немного смещаются — туда, где удобнее им самим. Погрешность эту, едва уловимую, всего на пару миллиметров, и не заметить, если не следить специально. Так расплываются контуры у карандашного наброска, если на него попадет вода.

Я придумываю разные поводы, чтобы заставить мужа посмотреть на себя в зеркало именно в тот момент, когда лицо его «поплыло». Говорю ему что-нибудь вроде «Ты, кажется, недобрился» или «Что это у тебя под носом?». И, как только он вглядывается в свое отражение, все расползшиеся черты тут же — р-раз! — возвращаются на свои места. Красота, да и только… Хотя поначалу, что говорить, жутковато. Но если наблюдать это изо дня в день — привыкнуть несложно.

Лишь иногда меня выбивает из колеи, если выражение на его лице вдруг напоминает мое. Видимо, это происходит, когда ему и быстрее, и проще скопировать то, что он видит прямо перед собой. Но как бы то ни было, самым загадочным его лицо становится, когда он с бокалом в руке залипает на своих телешоу.

— Моя бывшая ведет себя странно, — говорит он, когда я, выбравшись из ванны, склоняюсь над лэптопом за обеденным столом.

Проверив за пару кликов, как идут торги по нашему холодильнику, я закрываю компьютер.

— Странно? В каком смысле?

Я никогда не требовала, чтобы он не общался со своей бывшей, и наверняка он поддерживал с нею какую-то связь до сих пор. Но чтобы заговорил о ней сам — такого не случалось ни разу. Незадолго до нашей свадьбы она сообщила ему, что встречается с новым мужчиной и по-своему счастлива.

— От нее стали приходить странные письма, — отвечает он наконец, дождавшись рекламной паузы на экране. Над спинкой дивана громоздятся его спина, уже обрастающая жирком, и коротко стриженный затылок. С бывшей женой он прожил всего два года и расстался якобы потому, что устал постоянно прятать от нее себя настоящего. Но вовсе не потому, что разлюбил ее, так или нет?

— Что за письма?

Я встала налить себе ячменного чаю, который заварила еще в обед.

— Даже не знаю, как описать…

— Но ты сказал «странные»? Вот и опиши, что тебе странно.

— Ну, просто… несет какую-то околесицу.

— И что? Будешь ей отвечать?

— Уже, — кивнул он, ковыряясь в пульте от телевизора. — Послал ей вежливое письмо ни о чем, а она понесла вообще какую-то чушь…

— Может, она хочет тебя вернуть? — уточнила я между прочим, но муж ничего не ответил.

Вытягиваются ли в струнку черты его лица, когда он думает о ней? — гадаю я, потягивая свой чай. Начинается новое шоу, и плечи мужа перед моими глазами ужимаются на размер-другой.

Собравшись в химчистку, я выхожу из подъезда и тут на лавочке за стеклом вольера замечаю фигурку Китаэ-сан, которая в последнее время куда-то пропала. Сидит она, как всегда, гордо выпрямив шею, но в изгибе спины так и чудится некий надлом.

Я наваливаюсь на дверь пожарного выхода, выбираюсь в вольер. Она расслабленно машет мне рукой.

— Как? Сегодня вы без Сансё? — удивляюсь я, не обнаружив с нею рядом неизменной коляски в горошек.

— А! Сансё… — эхом отзывается Китаэ-сан. И переводит взгляд на коричневого пса, задумавшего вскарабкаться на ограду. Будь все как всегда, она бы уже настаивала на том, чтобы я посидела с нею. Что-то не так. Я жду, но она молчит.

Палящее солнце подползает к зениту. Все утро его лучи заливали здание, оставляя эту лавочку в тени, но уже очень скоро они доберутся досюда и выплеснутся на наши лица. Я представляю, как ослепительно вспыхнут тогда седины Китаэ-сан, и просто не смею оставить ее одну.

— Может, сходим в кафе? — предлагаю я. И тут же пугаюсь: не слишком ли я наглею? До сих пор мы с этой почтенной дамой встречались только в ветклинике и в собачьем вольере… Но она вдруг поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх.

— Да, конечно… Идем! — кивает Китаэ-сан. И уверенно, ни разу не дрогнув, поднимается на ноги. — Знаю неподалеку местечко, где подают отличное кори-адзуки[4]!

К пожарной двери она шагает так бодро, словно семьдесят скоро стукнет кому угодно, только не ей.

Мы выходим на улицу и вскоре попадаем в заведеньице чуть в стороне от торговых кварталов. Старомодное, с закопченными стеклами и кружевами на окнах. Усевшись за столик под кондиционером в углу, Китаэ-сан достает из кармана белый платок, промакивает лоб и бормочет:

— Ну вот, теперь захотелось наполитан[5]… А ты, Сан-тян, чего-нибудь съешь?

Я на секунду теряюсь, но вспоминаю про кори-адзуки и выбираю десерт из фасоли со льдом, ибо дома только что проглотила жареный плов с яйцом и латуком.

Спрашивать у нее, что случилось, кажется мне излишним. Я молча смотрю, как тает лед у меня в стакане, и прислушиваюсь к телевизору, бубнящему из другого угла, пока вилка, которой Китаэ-сан размешивала лед у себя, не замирает в ее стиснутых пальцах[6].

— Только не считай меня чудовищем, — наконец выдыхает она.

Что на это ответить? Понятия не имею. Заметив мою растерянность, она поправляется:

— Прости, соврала… Нет уж. Лучше считай!

Что так, что эдак — ясно одно: рассказ ее будет нелегким.

— Да что вы… Но я же… Ни то, ни другое… — лепечу я над своими льдинками, размалывая их ложечкой в мелкую крошку.

— Все дело в Сансё! — начала Китаэ-сан обреченно, уткнувшись взглядом в наконец-то поданное спагетти. — Похоже, его недержание вылечить невозможно.

— О-ох… — протянула я. Насколько я помню, мочиться на что попало Сансё начал внезапно и без какой-либо явной причины. И Китаэ-сан начала ездить с ним по ветклиникам с прошлого лета, то есть почти год назад.

— Каким только светилам его ни показывала — никто не знает, что делать!

Она тянется через стол к баночке с натертым сыром, и ее долгий вздох напоминает мне затяжной ураган.

Наша кошка, Дзороми, одно время тоже ходила мимо лотка — видимо, в знак протеста против ее разлучения с матерью. Моча ее воняла невыносимо: как я ни оттирала весь дом, сколько химикатов ни изводила, проклятый запах не исчезал. Но что самое страшное — Дзороми снова и снова гадила там, где раньше уже отметилась. А конкретно — на дорогущем ковре, который мы купили на радостях после свадьбы, но в конце концов — увы! — просто выкинули, замучившись таскать его каждую неделю в химчистку. И хотя наша «уринальная драма» прекратилась всего через месяц, бездонное отчаяние от мысли, что этот ужас не кончится никогда, еще настигает меня порой, доводя до испарины.

С тех пор мы с Китаэ-сан эту проблему не обсуждали, но я почему-то не сомневалась в том, что она разрешилась и у Сансё…

Так, значит, Китаэ-сан сражается с этой напастью уже почти год? Я гляжу на нее с восхищением.

— Ну, и как вы теперь?

Все, что эта женщина сдерживала в себе так долго, вдруг вырывается из нее, точно пробка из бутылки с шампанским.

— Если честно, на грани срыва… Я помню твою жуткую историю с ковром. Но у нас Сансё начал прямо с прихожей. Сперва я решила, ну ладно, пол деревянный, отмою, и убирала за ним с легким сердцем. Да только мочился он всегда в одном и том же углу. И уже очень скоро доски пола в прихожей насквозь пропитались вонью. Такой едкой — хоть из дому убегай! Вот тогда мы прямо там, в уголочке за входной дверью, и устроили ему нормальный лоток. На взгляд снаружи — полная дичь. Но нам, поверь, было уже не до шуток…

Выпалив все это на одном дыхании, Китаэ-сан наконец возвращает на стол баночку с натертым сыром, которую до сих пор сжимала в руке. Толстый слой сыра скрывает ее спагетти, точно огромный сугроб.

— С этого-то все и началось! — продолжает она. — Хотя, может, остановись я вовремя — ничего бы страшного не случилось…

В отместку за то, что его лишили любимого места, Сансё решил пометить в доме весь текстиль. И весьма оперативно умудрился зассать на века все подушки дивана, все кресла, все белье в стирке и всю их с мужем кровать, каждый раз меняя очаг поражения. Ни одна из уловок, предложенных ветеринарами, с этим котом не срабатывала. Они обклеили скотчем и гигиеническими подстилками все поверхности у дивана и кровати, обе подушки и одеяло. В итоге их постель начала омерзительно хрустеть, словно они засыпáли внутри какого-то ящика для посылок.

Но оба терпели. Лишь однажды попытались лишить его свободы, заточив в кошачью переноску. Однако Сансё поднял такой вой, будто у него на глазах убивают родную мать, и слышать эти звуки Китаэ-сан оказалась уже не в силах. Тогда же она услышала от приятеля, что его кошку в такой ситуации излечила полная смена окружающей обстановки. Ухватившись за эту идею, Китаэ-сан начала выносить Сансё на прогулки в вольер.

— Знаешь, сколько теперь в нашем доме кошачьих лотков? — говорит она, провожая взглядом официантку, только что подлившую в наши стаканы воды. — Тринадцать. Три-над-цать!! Вот и поди разбери: то ли я держу в доме кота, то ли кот позволяет мне жить у него в туалете…

Китаэ-сан смеется, но я по-прежнему не знаю, что на это сказать, и молча отправляю в рот фасолину за фасолиной. Наш разговор напоминает мне болотную топь: чем сильнее дергаешься, тем глубже увязаешь.

— Но что же вы решили в итоге? — спрашиваю я.

— В итоге мы… решили его отпустить, — чуть запнувшись, объявляет Китаэ-сан.

Конечно, на самом деле они хотели, чтобы кто-нибудь забрал его к себе. Да только кому нужен питомец с фатальным недержанием мочи? Была идея оставить беднягу во дворике синтоистского храма, но уж слишком не верилось, что одиннадцатилетний Сансё сумеет приспособиться к дикому образу жизни.

— Все пыталась придумать что-нибудь, маялась, маялась, чуть мозги себе не сломала. Какое-то время даже есть не могла. Ну не лез кусок в горло, и все…

Я наконец понимаю, почему так долго ее не видела.

— Вот тогда мы и поняли, — добавляет она. — Наше спасение — горы.

— Г-горы? — повторяю я, вздрогнув под ее повлажневшим взглядом.

— Да! В горах все должно получиться, — кивает она. И наконец принимается за свой нетронутый наполитан. Я же от ледяной фасоли совсем коченею и прошу официантку, задремавшую у телевизора, ослабить кондиционер.

Точно сдувшийся воздушный шар, Китаэ-сан сидит напротив меня, уткнувшись в свое спагетти, и рассеянно ворочает вилкой.

Медовый месяц мы провели в Андах.

Саму идею — махнуть в Южную Америку — предложил муж, который как раз накануне посмотрел передачу о развалинах Мачу-Пикчу.

Ничего толком не зная ни об империи инков, ни о том, что нас ждет впереди, мы доверились турагенту и заказали полный тур. Лишь после того, как мы оплатили все предстоящие расходы, я узнала, что Мачу-Пикчу — это исторические развалины древнего города на вершине горы высотой в 2400 метров над уровнем моря. А чтобы попасть туда, нам понадобятся самолет, автобус, поезд и снова автобус. В такие места не путешествуют налегке, сообразила вдруг я, и что-то во мне задрожало. Все веб-сайты, которые я проверила, наперебой убеждали меня, что такая поездка потребует выдержки и хорошей физической подготовки.

Чтобы привести себя хоть в какую-то форму, мы решили гулять по вечерам. Но после первого круга по ближайшему парку муж, не выдержав и получаса ходьбы, заявил, что с него достаточно.

— Если что, я подожду тебя в отеле, а ты снимешь видео и все мне потом покажешь! — сказал он без тени улыбки, поскольку и правда считал чересчур утомительным шевелиться ради чего бы то ни было.

Каково же было мое удивление, когда мы прибыли в Куско! Члены нашей группы один за другим валились с ног от горной болезни, и только мой муж порхал по горам так легко, будто за спиной у него прорезались крылья. «Надорвется же с непривычки!» — забеспокоилась я. Но на следующий день, уже на развалинах Мачу-Пикчу, он признался: «Здесь я гораздо живее обычного!» — и еще энергичней полез по каменной лестнице вверх.

— А может, мне просто не хватало реально большой высоты? — пробормотал он задумчиво, когда мы вернулись в Лиму. И пока наши попутчики, придя в себя на обычном воздухе, выжимали остатки радости из последнего часа в перуанской столице, я с горечью наблюдала, как мой муж тоже превращается в обычного себя — ленивца, не желающего оторвать зад от табурета в «Старбаксе».

Вот что я вспомнила, когда Китаэ-сан заговорила со мной о горах.

А пару дней спустя моя лучшая подруга Хасэбо́, с которой я знакома еще со школы, попросила меня помочь с организацией вечеринки по случаю ее свадьбы. Сначала я отказалась — мол, для этой роли найдутся кандидаты поудачнее; но она сказала, что ни у кого из тех кандидатов нет столько свободного времени, и я согласилась. На добрых полмесяца я ушла в полный аврал — похлеще, чем когда-то на службе в компании, — и даже не сразу заметила, как сезон дождей сменился разгаром лета.

— Слишком уж ты безотказная! — в сотый раз бурчал муж, глядя, как я с утра до вечера ношусь туда-сюда по жаре с чужими заботами. — Лично я бы на это не согласился, даже если бы мне заплатили!

— Ну а что делать? Это же Хасэбо! — воскликнула я, сглатывая обиду. Да ведь он и правда забыл, кто помогал нам на нашей свадьбе больше всего!

— Хасэбо? Но она уже разводилась однажды! Да еще и ребенок от первого брака. Чего же опять огород городить? Кому они вообще сдались, эти церемонии?

— Вот поэтому церемонии проводят только для членов семьи! А друзей собирают позже, на отдельную вечеринку… — отвечала я как заведенная, прекрасно помня, что и наша свадьба почти полностью легла на мои плечи, а муж тогда и пальцем не пошевелил.

— В общем, начнут напрягать по полной — не забудь потом выставить счет! — посоветовал он невпопад, лишь бы закончить беседу. И, не дожидаясь ответа, уставился в свой телевизор.

Разглядывая лежащего на диване мужа, я вдруг испытала странное чувство, будто живу с существом какого-то нового вида, которое умрет, если хоть как-нибудь напряжется… Даже когда я рассказала ему о злоключениях бедняги Сансё, он лишь обнял сидевшую рядом Дзороми и отчеканил ей прямо в ухо:

— Слышала, Дзороми? Меня так напрягать нельзя! Ты все поняла?

Как он умудряется жить, вообще не мучаясь совестью оттого, что за него все делают другие? Послушала бы я, что он на это ответит. Но могу поспорить, даже отвечать на этот вопрос ему будет слишком напряжно.

Как же случилось, что я вышла замуж за нечто… внечеловеческое?

После того разговора я видела Китаэ-сан за стеклом вольера еще несколько раз, но сама то спешила куда-нибудь, то просто была не в духе, и пообщаться нам больше не удавалось.

«Вы что же, и правда верите, что Сансё выживет в горах?!» — чуть не сорвалось с моих губ тогда, на выходе из кафешки. Но в последний момент эти губы почему-то задергались и произнесли совершенно не то.

— В следующий раз закажу себе наполитан! — ляпнула я неловко, да на том мы и распрощались.

«Смогу ли я задать ей этот вопрос, когда мы встретимся снова? — спрашивала я себя. — Или опять не посмею?» Странное, двойное сомнение будто нависало надо мною в воздухе с того дня и никак не могло разрешиться.

В огромном центре канцтоваров на Синдзюку я закупила оберточной бумаги и настольных салфеток для вечеринки и уже собралась возвращаться, но вспомнила, что зубная клиника, где работает Хаконэ-тян, расположена в двух шагах от меня, и решила ее навестить. В конце концов, пора уже поблагодарить их с Сэнтой за бесценную помощь с продажей нашего холодильника.

Спустившись по лестнице на подземный этаж, я прошла к стойке приема, где и встретилась глазами с Хаконэ-тян. Пока я соображала, отвлекать ее своим визитом или не стоит, она прошептала что-то на ухо своей коллеге и выбежала ко мне наружу через стеклянную дверь.

— Сан? Что-нибудь случилось?! — воскликнула она, ужасаясь скорее тому, сколько я всего накупила.

— Да просто проезжала поблизости, — выдохнула я, опуская на пол сумки с пакетами. — Вы так здорово нам помогли! Когда Сэнта сказал, что все получится, я даже не представляла… Торговать на аукционе — это же крышей поехать можно!

Сфотографировать холодильник со всех сторон большого труда не составило, но это было только началом. Дальше от меня бы потребовалось получить ID продавца и круглые сутки отвечать на вопросы покупателей, соблюдая такую безумную кучу правил, что я просто скинула весь этот бизнес на молодую парочку. Вскоре Хаконэ сообщила мне по мылу, что покупатели хотят знать, где и когда холодильник был куплен. Но я почему-то не побежала сломя голову искать гарантийный талон и страшно удивилась, когда Сэнта уже по телефону в кои-то веки отчитал меня:

— Сестренка! Если не ответить немедленно, мы получим штрафное очко, и наш рейтинг продавца упадет!

Малейшая жалоба покупателя могла привести к тому, что с тобой больше не станут иметь дело. Разумеется, я совсем не хотела, чтобы Хаконэ-тян, так любезно предоставившая нам свой ID, получила удар по репутации, и уже через пять минут отослала ей все нужные данные. Полмесяца эти чертовы торги стискивали мне сердце, и лишь когда статус товара сменился на «доставлен благополучно», я наконец-то перевела дух.

— На самом деле это просто чудо, что такой холодильник купили за семьдесят[7]! — сказала Хаконэ-тян. — Когда мы продавали свой, на него не поставил вообще никто. Полный ноль, представляешь?

— И не говори… Мы-то уже прикидывали, сколько платить, чтоб его забрали и выкинули. А тут на тебе — семьдесят тысяч!

— Может, это какой-то крутой европейский бренд? Хоть я о таком и не слышала…

— Могу поспорить, это выбирала его бывшая. Сам бы он такую безвкусицу не купил ни за что.

— Но ей отказать не смог?

— Ее он хотел впечатлить… Ой, Хаконэ-тян, тебя, кажется, зовут!

Ее коллега махала нам из-за стойки, указывая на телефон.

— Я уже скоро заканчиваю. Если чуть подождешь, убежим отсюда вдвоем!

— Конечно, подожду! Зря приходила, что ли?

Она провела меня в комнату ожидания. «Там вполне уютно», — сказала она. В тесной клетушке пахло дезинфектором, а на одной из скамеек сидела женщина с длинными волосами, уставившись в пол.

— У нас тут много пациентов со странностями, — объяснила мне Хаконэ-тян еще пару лет назад, когда я приходила сюда отбеливать зубы.

— Со странностями? — уточнила я тогда.

— Наш директор помешан на теории о том, что зубы ни в коем случае вырывать нельзя. Книжки всем подсовывает, лекции читает. Поэтому к нам со всей страны съезжаются пациенты, убежденные, что из-за вырванного зуба их жизнь пойдет под откос. Так что атмосфера у нас не совсем такая, как в остальных клиниках… На твоем месте я бы обратилась куда-нибудь еще.

Хаконэ-тян младше меня на шесть лет, а познакомил нас Сэнта лет десять назад, и уж со мной-то она бы не стала «приличия ради» скрывать то, что думает на самом деле. Внешне она очень похожа на куколку для Праздника девочек[8], и хотя, на мой взгляд, ее гладкие, чуть припухшие веки по-своему очаровательны, она всерьез комплексует по этому поводу и даже как-то советовалась со мной, не сделать ли ей пластическую операцию. В прошлый раз я пришла к ней отбеливать зубы, хотя и знала, что квалификации дантиста у нее нет. И когда беспечно пожаловалась на то, что один из передних зубов желтоват, она сказала: «Подбелим, какие проблемы!» — и взялась за сверло. С тех пор в этом зубе у меня почти незаметная дырочка размером с дырочку от зубочистки, словно его умудрились проткнуть зубочисткой.

Я присела на скамейку у женщины за спиной, полистала какой-то журнал. Через несколько минут Хаконэ-тян, сменив униформу на обычное платье, снова появилась в дверях.

— Я готова! — сказала она.

Когда я встала, пакеты с оберточной бумагой оглушительно захрустели, но женщина, сверлившая взглядом пол, даже не шелохнулась.

— А теперь он жалуется, что его бывшая начала присылать ему странные письма, — продолжаю я, усаживаясь за столик у прилавка на минус первом, «кулинарном» этаже универмага. История с холодильником все никак не выходит у меня из головы.

— Серьезно? С ума сойти! — беззаботно чирикает Хаконэ-тян, срывая обертку с одноразовых палочек.

— Эх! Надо было и мне взять такое же! — ревниво вздыхаю я, заглядывая в ее бэнто[9], и стягиваю резинку со своего.

— Ладно… Два кусочка от стейка — твои, если дашь попробовать своих чудо-угрей! — предлагает Хаконэ-тян.

Я привела ее в универмаг, пообещав подарить любую одежду, какая ей только понравится. Но Хаконэ-тян тут же направилась к эскалатору, утянула меня под землю и попросила бэнто.

— Вчера в новостях спецвыпуск показывали, — пояснила она. — «Подземные кухни универмагов». Чего там только не было! Но я сразу запала на бэнто со стейком, «Летние пряности»… Аж слюнки потекли!

Возможно, благодаря и тем новостям, вечерняя «зона гурмэ» исполинского универмага сегодня просто бурлила от покупателей. Ярмарка бэнто «Переживая лето» рекламировалась на плакатах и баннерах по всему этажу.

Наскоро изучив общий план этажа, Хаконэ-тян развернулась.

— Нам туда, сестренка! — объявила она и решительно зашагала в нужную сторону. Я поспешила за ней, от рождения неспособная передвигаться в толпе, я там застряла надолго, сшибаясь с чужими плечами, а когда наконец добралась до нее, она уже стояла в очереди за бэнто. Сперва я рассчитывала просто подождать ее в уголке, но в глаза мои бросилась витрина с иероглифами: Эксклюзивная комбинация! Бэнто о четырех угрях! — и я, не сдержавшись, решила-таки разделить со спутницей трапезу.

Бэнто совершенно фантастическое: угри четырех разных видов — из реки Симанто́, озера Хамáна, провинции Микава и префектуры Миядзáки, обжаренные как с приправами, так и без. Отломив по кусочку от каждого, я бережно переношу их палочками на рис Хаконэ-тян.

— И что же, они приходят к нему до сих пор? — спрашивает она. — Письма с ее околесицей?

— Думаю, да…

— А сам он что говорит?

— Ничего не говорит, но понятно же.

— Хм-м. И тебя это ни капельки не бесит? Ты же вроде говорила, что его бывшая — красавица, нет?

— Сдохнуть какая красавица. Прямо кинозвезда, реально.

— И ноги длинные?

— Очень длинные, да.

— Так чего же он расстался с ней и женился на тебе?

— Отличный вопрос…

Интересно, что бы ты сказала, увидев его настоящего, подумала я.

Зябко поежившись, я посмотрела вверх. Потолочный кондиционер выдувал потоки холодного воздуха прямо на наши головы.

— Вы-то с Сэнтой скоро поженитесь? Или пока не ждать? — спросила я, доставая из сумочки легкую блузку.

Хаконэ-тян протяжно хмыкнула, но ничего не ответила. Похоже, задумалась об этом всерьез. Ее взгляд провалился в дымчатое стекло перегородки между столиками, и только рот продолжал методично пережевывать мясо.

— Боишься на него положиться? — спросила я.

— Нет-нет, что ты! Дело совсем не в этом… Или все-таки в этом? Если честно, сама не знаю. Может, нам просто хочется еще немного… поотличаться друг от друга?

— Поотличаться?

— Ну да. Нормальный брак должен заглатывать все наши качества — и хорошие, и плохие — в равных пропорциях, так? Но что, если он начнет питается только плохими? Тут уж обоим не поздоровится…

Она умудрялась рассказывать внятно, не забывая жевать.

— Да вот, кстати! Ты когда-нибудь слышала про змеиный мячик[10]? Уж не помню, где вычитала. Или кто-то рассказывал давным-давно?.. В общем, представь: две змеи пожирают друг дружку, начиная с хвостов. Глоток за глотком, с одинаковой скоростью. Пока наконец их головы не сцепляются в один плотный мячик. А затем пожираются полностью, без остатка. Понимаешь? Примерно так же, по-моему, и работает брак. И я сама, и тот, кто со мной, постепенно исчезнут, сами того не заметив, так? Хотя не знаю. Возможно, что и не так. Или что… так быть не должно?

— Хм-м… Змеиный мячик, говоришь? — Я представила белый мячик, покрытый чешуйками. И подцепила палочками с горки риса кусочек пряного угря. — Ну что ж. Весьма проницательный взгляд на семейную жизнь!

— Серьезно? — удивилась Хаконэ-тян и глотнула холодного зеленого чая из автомата. — Но, как я и сказала, это работает, только если они пожирают друг друга с одинаковой скоростью. Что же до нас с Сэнтой — боюсь, как бы я не проглотила его за один присест!

— И не говори…

Я отправила в рот очередной кусочек угря, обильно посыпав его душистым японским перцем. И поняла, что угорь из озера Хамана куда влажнее, цельней и крепче угря из Микавы.

История Хаконэ-тян по-своему потрясла меня. Ведь так оно и случалось со мной до сих пор! Каждый раз, когда я начинала с кем-то сближаться, я чувствовала, что понемногу, кусочек за кусочком, меня заменяют на то, чем я никогда не была. Чьи-то мысли и предпочтения, чьи-то слова и поступки постепенно и незаметно становились как будто моими. Но как только я начинала делать вид, что они и правда мои, я пугалась себя до дрожи. А раз уж я сама не могла остановиться — значит, секрет не в искусстве притворства, а в каком-то умении посложней?

Все мужчины, с которыми я была близка, пытались заполнить меня собою — примерно так же, как земля в горшке наполняет цветочные корни питательным веществом. Но с каждым новым мужчиной мой цветок словно пересаживали в другую землю, и все ценное, что я успевала впитать до тех пор, исчезало бесследно. Словно в доказательство этого, из прожитых с ними дней, месяцев, лет я не помню практически ничего…

Но что самое странное — каждый из этих мужчин хотел быть моей землей. Чтобы я росла только в нем. Но в итоге я снова и снова пугалась, что вот-вот начну подгнивать, и, разбив очередной горшок вдребезги, вырывалась из него прочь со всеми своими корнями.

Так что же было тому виной? Земля? Или все-таки корни?

Выходя замуж, я всерьез опасалась, что супружеская жизнь станет еще теснее, чем любой из горшков до сих пор, и не оставит во мне вообще ничего моего.

Однако даже теперь, после четырех лет брака, я совсем не пытаюсь вырваться из той земли, которой стал для меня мой муж. Услышав от Хаконэ-тян байку о змеях, я вдруг отчетливо разглядела в себе то, что до этих пор казалось мне замутненным.

Я просто призрак змеи, которая все это время позволяла другим змеям пожирать ее, снова и снова, — и потеряла свое тело и все, что с ним связано, задолго до того, как меня попробовал заглотить мой теперешний муж.

Разве не поэтому я еще умудряюсь жить так, что вопрос, с кем я живу — с мужем или с кем-то лишь похожим на мужа? — заботит меня в последнюю очередь?

Уже перед самой станцией замечаю, как в лавочке с тофу жгут благовония. Притворившись, что разглядываю витрины с соевым творогом, яйцами и цветами, вдыхаю тот дым. И от давно забытого аромата — или от чего-то еще? — мое сердце успокаивается до самого дна.

— Чем ты там занимаешься? — спрашиваю я, заметив, что муж больше не пялится в бубнящий телевизор, а зависает, как зомби, над айфоном. Я подглядываю в экранчик из-за его плеча.

— М-м?

— Это что, игра?

— Игра.

— Что за игра?

Пару секунд жду ответа. Без толку.

Я убираю со стола, ухожу принять ванну. Но даже когда возвращаюсь, муж сидит на диване в той же позе, не сдвинувшись ни на миллиметр.

— Ванна свободна! — рапортую я.

— Понял… — роняет он приглушенно и в высшей степени безучастно.

Высушив волосы полотенцем, я выхожу на балкон собрать белье, что развесила в полдень. Ветвистая дзельква сразу же за перилами уже сгибается от листвы, так странно похожей на чьи-то буйно отросшие патлы. Я вспоминаю, что в почтовом ящике, вечно забитом бумажной рекламой, мелькал какой-то «График подрезания деревьев на вашей улице».

Я возвращаюсь в комнату, сажусь на пол и начинаю складывать белье, когда муж подает голос снова.

— Ее… присоветовал мне… Увано, — волнами доносится до меня.

— Ах, Увано! Смотрю, сдружились вы с ним.

— Сан-тян… Ты должна попробовать… Это реально круто!

— Ну вот еще! Я игры терпеть не могу.

— Именно так… я и сказал Увано… На, погляди-ка!

— Я собираю белье.

— Поручи это кошке… Эй, Дзороми! Марш собирать белье!

Согнав с дивана мирно спавшую кошку, он расчищает место для меня. Обычно он не назойлив. Может, сегодня ему хочется ласки?

Похоже, мой муж просто из кожи вон лезет, чтобы как можно скорее сыграть со мною в змеиный мячик. Глядя свои телешоу, он то и дело просит, чтобы я посидела рядом — мол, так смотреть веселее. Но я-то знаю — он просто надеется, что холодный взгляд, которым я постоянно сверлю его, наконец-то погаснет. И как только мы сольемся с ним в одно целое, вокруг больше не останется никого.

Делать нечего — сажусь рядом, заглядываю в экранчик его айфона. Я ожидала увидеть там современный дизайн с навороченной графикой, но вижу какую-то древнюю версию игрушек «Нинтэндо». Крупные пиксели складываются в грубый фон: моря, континенты и круглые разноцветные иконки разбросаны там и сям по всему экрану.

— И что это за кружочки? — спрашиваю я.

— А… — оживает он и слегка поворачивается ко мне. — Это монеты.

— И что с ними делать?

— Нажми — увидишь! — говорит он, и я жму на коричневую монету. Дзын-нь! — падает монета в невидимую копилку. Так вот что за трели разносятся по дому весь вечер… Я застываю в ожидании чего-то еще, но ничего больше не происходит.

— И все? Я ничего не сделала?

— Справа внизу… Видишь цифры? Ты положила монету в банк.

— Так это игра, в которой копят деньги?

— Н-н-ну да! — беспечно кивает он, раздирая зубами сушеного кальмара.

— А плохие парни там есть?

— Кто?.. А! Нет, таких нет.

— То есть накопишь ты денег, и что потом?

— Накопишь денег — купишь себе земли.

— Купишь земли? А дальше?

— Будет земля — монетки опять засверкают.

— Засверкают?

— Ну да. Тогда ты их все соберешь, снова положишь в банк. И купишь еще земли.

Я решаю не говорить вслух, что об этом думаю. Но он будто считывает это в воздухе между нами.

— Просто ты у нас сидишь дома, Сан-тян, — говорит, вытягивая недожеванное щупальце изо рта. — А большинство мужиков приходят домой совсем не затем, чтобы грузиться вопросами, от которых хочется убежать.

— От каких же вопросов тебе так хочется убежать?

Обычно я пропускаю эту его присказку мимо ушей, но теперь молчать не желаю. Его выпад насчет домохозяек — явно удар ниже пояса.

— Да вот хотя бы от этого! А я не хочу больше думать, хватит с меня… Не будешь играть — отдавай обратно!

Он отбирает у меня айфон и снова уходит в игру с головой. Спасаясь от звяканья монет и чавканья челюстей над сушеным кальмаром, я убегаю с дивана прочь.

С этого дня муж начинает дзынькать своими фальшивыми монетами по всему дому, где бы ни находился — в туалете, в ванной и даже под одеялом в постели.

— Может, найдешь себе другую игру? — предлагаю я без особой надежды.

— Да мне и с этой хорошо, — только и отвечает он.

Я бы еще поняла, если бы эта игра предлагала ему какой-нибудь фантастический мир — прекраснее и соблазнительнее, чем реальность. Но что может настолько притягивать человека в мирке, похожем на грубую театральную декорацию, где есть только море с материками да нескончаемый звон монет?

«Может, игра начнет усложняться, если играть в нее долго?» — думала я поначалу. Но сколько ни заглядывала мужу через плечо, на экранчике ничего не менялось, а он все сидел в одной позе и механически тыкал пальцем в заветные кружочки на экране.

— Тебя и правда все это развлекает? — спрашиваю я.

— Развлекает, не развлекает — какая разница? Дело совсем не в этом… — безжизненно отвечает муж.

Однажды, в кои-то веки оторвавшись от айфона, он поднимает на меня взгляд, и я едва сдерживаюсь, чтобы с воплем не убежать из комнаты куда глаза глядят. Все его лицо: глаза, нос, губы и остальное — превратилось в полное месиво. И дело уже не в том, что оно больше ни на кого не похоже. А в том, что назвать это лицом уже невозможно.

Но муж, похоже, об этом даже не подозревает.

— А что… те груши, что нам подарили, мы все уже съели? — спрашивает он как ни в чем не бывало, глядя на меня страшными, разъехавшимися до самых висков глазами. — Ни одной не осталось?

— Что-то осталось… — стараюсь я ответить как обычно, но мой голос едва заметно срывается.

— Может, почистишь одну для меня?

— Хорошо.

Я возвращаюсь на кухню. Рука с ножом для фруктов немного дрожит. Существо, которому я позволяю быть похожим на моего мужа, начинает нарушать правила. И все больше забывает самого мужа.

Почищенную и нарезанную грушу я выкладываю на блюдечко и приношу ему.

— О! — восклицает супругоподобное существо и вооружается зубочисткой. — Похоже, из всех фруктов на свете я больше всего обожаю груши, — с блаженством признается оно.

Как ему вообще удается видеть двумя глазами сразу? С дрожью в груди я наблюдаю, как ловко оно впивается зубочисткой в кусочек груши и отправляет лакомство в рот, затерявшийся где-то у самого подбородка. Судя по жизнерадостному хрумканью, проблем с зубами у него, похоже, не возникает.

— А ты что, не хочешь? — спрашивает оно. Я уже не знаю, чего хочу. Но мой отказ, боюсь, прозвучит подозрительно.

Я сажусь рядом с ним. Существо, похожее на моего мужа, берет пульт и начинает перебирать каналы телевизора.

— Ох, какая ностальгия…

Эту рекламу крутили, когда мы только-только поженились. Теперь же ее вытащили из прошлого на викторине — с вопросом о песне, которая там звучала.

— Мы ведь тоже ее напевали, скажи? — говорит существо и тянется к бокалу с виски. Вместо ответа я опускаю голову и жую свой кусочек груши. — А помнишь, — продолжает оно, — как на медовый месяц я разжевывал фрукты, чтобы ты их съела?

— Правда, что ли? — отзываюсь я равнодушно.

— Ну а как же! Ты решила выправить зубы, нацепила брекеты. Все жаловалась, что из-за железяк тебе больно, что не можешь нормально есть. Ну, я и заказал тогда в номер целое блюдо фруктов. Разжевывал их, а потом выплевывал обратно на блюдо и давал тебе.

— Ты кормил меня тем, что уже съел сам??

— Ну конечно. Те фрукты я прожевал, а ты потом съела их все до единого! Улыбаясь и говоря мне спасибо…

Голос существа, похожего на моего мужа, звучит так глухо и отдаленно, словно нас разделяет стена воды.

— Может, поэтому мне так спокойно именно с тобой? — добавляет оно. — По крайней мере, тогда я подумал: а ведь такая, как ты, с милой улыбкой проглотит даже мое дерьмо…

Той ночью мой муж — впервые с тех пор, как начал свою игру, — пришел в постель без айфона. Впервые за долгие месяцы его рука скользнула под мое одеяло. Я притворилась спящей, но он захотел опять зажечь свет, и мои пальцы стиснули его запястье уже машинально.

В кромешной тьме руки мужа ловко стянули с меня пижаму. Лихорадочно пытаясь сообразить — является ли то, что седлает меня и совершает со мною эти движения, моим мужем или только притворяется им?! — я задрожала от ужаса и зажмурилась как можно крепче. Но чем мягче становилась моя кожа и чем жарче распалялось тело, тем назойливее зудел в голове вопрос: а кто же все это чувствует? Я сама или кто-то другой?

Так вот что такое змеиный мячик?! Мне почудилось, будто тело мое начинает свиваться в кольцо, и чтобы не думать об этом, я зажмурилась еще сильней. И от этого его кожа сливается с моей воедино. Мой Муж-Змея распахнул пасть и начал заглатывать меня с головы. Брыкаясь изо всех сил, я пыталась увернуться от склизких желез, но чем глубже меня затягивало в его омерзительное нутро, тем уютнее и приятнее мне в нем становилось. И неожиданно я поняла, что просто скармливаю ему себя. Наслаждение, с которым он пожирал мое тело, оказалось таким заразным, что уже очень скоро и я наслаждалась им так, словно лакомилась собой.

После свадьбы Хасэбо, когда к моим будням возвращается их обычная монотонность, я забегаю в аптеку и уже перед кассой натыкаюсь на Китаэ-сан.

— Никак ты, дорогая? — Ее голос звучит на удивление ровно и внятно. — Давненько не виделись! Надеюсь, у тебя все хорошо?

— Вашими молитвами… — неловко кланяюсь я. Что-то мешает мне встретиться с нею глазами, и я еложу взглядом по гладкому полу, отражающему бледные сполохи от флуоресцентных ламп с потолка.

Китаэ-сан заглядывает в мою корзину.

— О! У меня такой же кондиционер… Правда, хорош? — взмахивает она пальчиком и удаляется в секцию «Гигиена для кухни». Я немного теряюсь, но решаю-таки дождаться ее снаружи.

Цикады стрекочут как сумасшедшие. Как только я подсчитываю в уме, какая туалетная бумага дешевле, стеклянные двери разъезжаются и на крыльце появляется Китаэ-сан с пакетами в обеих руках.

— А ты загорела, Сан-тян! — замечает она, окинув меня внимательным взглядом.

— Разве?

— Ну конечно! Раньше-то была бледная, как бумага!

— Ну да… В последнее время много по улицам бегаю. Столько дел! — оправдываюсь я, невольно отступая назад, в тень аптечного козырька.

— Вот оно что… А я все гадаю, куда ты пропала!

Верит ли она моим словам? Или просто принимает их как извинение? Этого я понять не могу.

— А у вас как дела? — спрашиваю я. Может, лучше спросить, как дела у Сансё? Утопаю в сомнениях, и странная пауза между нами растет.

Китаэ-сан переводит взгляд на магазинчик татами через дорогу от нас. Похоже, она неплохо знает его хозяина.

— Жена у него совсем слегла… Крутится как может, бедолага! — бормочет она. И отправляется вверх по холму к ближайшей торговой улочке. Спохватившись, я семеню за ней.

— Уф-ф… — на ходу переводит дух Китаэ-сан. — А где ты обычно закупаешься?

— Закупаюсь? — Выдохнув вслед за ней, я поднимаю взгляд на новенький супермаркет, венчающий вершину холма. Туда я заглядываю чаще всего: богатый выбор, терпимые цены.

— А, этот? Я так и знала! — говорит Китаэ-сан разочарованно.

— Что, плохой?

— Да я не говорю, что плохой. Просто… — Она прерывается на полуслове. И продолжает, уже слегка напряженно: — Когда эту махину отгрохали, все стали затариваться только там. И о чем эти люди думают? Или никто не знает, что тут же рядом — торговая улочка, на которой тебе сразу же ясно, что ты в Японии?

Она машет рукой какой-то служащей в придорожной химчистке.

— Конечно, я понимаю, какой это соблазн — оплатить все сразу за одной кассой, — бормочет она под нос. — Но человек-то с человеком больше никак не соприкасается!

На середине склона она останавливается:

— Давай-ка передохнем…

Понаблюдав за очередью из покупателей в ожидании бэнто, Китаэ-сан достает свой неизменный белый платок, прижимает ко взмокшему лбу.

— Ну, ты как? Готова сегодня к шопингу?

— О да! — бодро киваю я. Еще выходя из дому, я задумывалась, что бы приготовить на ужин…

— Тогда прогуляйся немного со мной!

— Куда? — удивляюсь я. — По кварталу?

— Я познакомлю тебя со своим зеленщиком, мясником и хозяином рыбной лавки.

Сказав так, она аккуратно складывает платок и шагает вперед так стремительно, что даже обгоняет какого-то юношу на велосипеде.

— …И в конце концов они все-таки решили отвезти его в горы.

То ли слушая меня, то ли нет, Сэнта набивает рот ломтиками ветчины, постанывая от нетерпения. Я не раз уже повторяла ему, что время подхода к блюдам не ограничено, но он все равно торопится опустошить свою тарелку, чтобы сбегать набрать еще. Хаконэ-тян возвращается к нашему столику с тарелочкой, на которой разложено по кусочку от десятка разных блюд, садится рядом с Сэнтой и решительно заносит вилку над едой.

— А здесь совсем не так, как в обычном «ешь-сколько-влезет»! — говорит она и, подперев ладонью щеку, принимается за морских гадов в маринаде. — В той обжираловке, куда мы ходим с Сэнтой, выбор блюд куда больше, но… Я-то думала, главная фишка all-you-can-eat именно в разнообразии блюд! А выходит, все наоборот: вкуснее там, где и блюд-то немного, зато предлагают то, в чем они мастера…

Дежурный официант зависает у нашего столика, и я жестом прошу его подлить в мой стакан минералки.

— Ты нас так балуешь, прямо неловко! — говорит Хаконэ-тян. — Недавно меня бэнто угощала. Теперь привела нас в элитную обжираловку…

— Это называется «буфет», — вставляет сбоку Сэнта. — Бу-фет!

— Расслабьтесь! — усмехаюсь я. — Вы нам холодильник продали аж за семьдесят тысяч! Позвольте уж потратить тысячу на ваше бэнто… Да и Сэнте, я знала, понравится. Должна же я вас как-то отблагодарить!

Хаконэ-тян нырнула уточкой в очередном поклоне и придвинула к себе холодный овощной потаж в суповнице с филигранным орнаментом.

— Зацени, сестрица: чтобы сегодня ты откормила нас как следует, мы голодали со вчерашнего вечера!

— Да ладно вам! — отмахиваюсь я, отхлебывая свеженькой минералки. Пригласить эту сладкую парочку на ланч в ресторане большого отеля я решила, вспомнив, как Сэнта ворчал, что никогда не наедается досыта «во всех этих кабаках».

В отличие от меня, каждый месяц получающей на расходы круглую сумму от мужа, эти двое пока еще неженатики, но уже складывают свои доходы в один котел. Управляет всей бухгалтерией Хаконэ-тян. С экономикой у нее в голове порядок, и обычно перед каждым походом в ресторан она заставляет Сэнту съесть плошку риса. И пока ее доля в домашнем бюджете и больше, и стабильнее, Сэнте возражать не приходится.

— Ну так что? Где-нибудь есть приличные горы? Вы не в курсе?

Душистым карри из серебристой соусницы я поливаю белоснежный рис-шафран. Сначала думала, не взять ли бефстроганов, но перед темным и смачным карри все же не устояла.

— Горы — какие? — уточняет Хаконэ-тян. — Для вашего кемпинга?

— Хм-м… Нет уж, лучше другие.

— Ей нужно от кошки избавиться, — поясняет Сэнта.

— Что-о? — вскидывается Хаконэ-тян. — Ты решила выгнать Дзороми?!

— Да нет, конечно! — утешаю я. — Не Дзороми. Речь о коте моей… хорошей знакомой, скажем так.

— Ах вот оно что… Я уже испугалась!

— Дзороми никто не тронет, не дрейфь. Но у моей знакомой кот зассал уже всю квартиру. Лечила его, лечила — все без толку. И вот они с мужем промаялись так больше года и решили… отпустить его в горы, — объясняю я, подкладывая соусной ложкой еще карри себе на рис.

— То есть просто изгнать? — тихонько поправляет меня Сэнта. — А сказать им правду в лицо ты не хочешь?

— Зачем? Они и так ее знают.

Так вот почему Китаэ-сан все лето не отпускала от себя Сансё ни на шаг? — осеняет меня.

— Она пообещала мужу, что они сделают это, как только спадет жара…

Сказав это, я вспоминаю, как после нашего шопинга в частных японских лавочках, уже по дороге домой, Китаэ-сан вдруг согнулась в поклоне и попросила меня свозить их с мужем в какие-нибудь подходящие горы.

Я вздыхаю.

— Терпеть не могу вопросы без ответов!

Чтобы сбежать от таких вопросов, муж и залипает на игре, проносится в голове.

— Схожу-ка за жареной уткой! — говорит Сэнта, вставая. Тарелка в его руках разве что не вылизана языком. Хаконэ-тян, пытаясь намотать на одну вилку сразу и карбонаре, и пескаторе, даже не глядит на него.

— Ну и ну… Он что, и дома такой же? — спрашиваю я, пытаясь вспомнить, каким Сэнта был дома в наши с ним детские годы.

— Какой? Ах да… Наверно, такой же!

Будто не поняв моего вопроса, она склоняет голову вбок. Интересно, расползается ли ее лицо так же, как у моего мужа? — думаю я про себя. А вслух добавляю:

— Наверно, он просто не берет дурного в голову?

— Это да… — Хаконэ-тян задумчиво кивает. — Зато у него в сценариях сплошные страдальцы. Все время над ним смеюсь! Дома он вечно голоден, так что я набиваю ему брюхо капустой. В любые блюда, какие бы ни готовила, добавляю побольше капусты, чтобы у него живот не пустовал. И всегда думаю: вот бы взял и сочинил кино про капусту! Было бы куда интересней, скажи?

— Да уж, — отзываюсь я, наблюдая, как Сэнта мечется у раздачи между серебряными подносами с едой. — Может, так оно и правда было бы интересней…

После этого Сэнта убегает и возвращается еще дважды.

— Бефстроганов и карри в одной тарелке — это гораздо вкусней, чем вы думаете! — заявляет он, уплетая свое открытие за обе щеки.

Из кондитерской секции Хаконэ-тян приносит целую гору пирожных, но съедает меньше половины и с явным сожалением отодвигает тарелку в сторону. Я ухожу расплатиться, а затем встречаю обоих уже на выходе из отеля.

— Спасибо за угощение! — кричат они хором и, согнувшись в поклоне, замирают, точно пара местных швейцаров.

На прощание я машу им рукой, разворачиваюсь и шагаю своей дорогой, когда Сэнта вдруг догоняет меня.

— Сестрица! Ты спрашивала про горы… Может, Гу́мма подойдет?

— Префектура Гумма?

— Ну да. Я туда ездил недавно, помогал природу снимать. Там все такое дремучее и нетронутое! Наверняка и звери живут!

— Ого, не знала…

— Если хочешь, пришлю координаты.

— Давай, спасибо! — говорю я.

И Сэнта, опять развернувшись, убегает на станцию.

Когда, прогулявшись немного по улицам, я закупила продуктов и вернулась домой, в прихожей меня встретили туфли мужа.

Уже с работы? — изумилась я. В пятом часу дня?

— Я пришла! — закричала я на всю квартиру. Но никто не ответил.

Опустив покупки на пол в коридоре, я прошла в гостиную. На стеклянном столике маячили опустевший бокал и открытый пластиковый контейнер с остатками соте из сладких перчиков, что я приготовила впрок еще вчера и убрала в холодильник. Отправив все это в мойку вместе с сиротливо забытыми палочками, я вышла опять в коридор.

— Ты вернулся? — снова крикнула я. И еще через пару шагов наткнулась на брюки и мужскую сорочку, разметавшиеся по полу так, будто в них еще сохранялись очертания чьей-то фигуры.

Подобрав одежду с пола, я постучала в дверь его комнаты. А едва открыла ее, как тут же поймала на себе взгляд Дзороми, свернувшейся клубочком на мужнем столе. Насмотревшись на меня, она встала и потянулась всем телом. Так ты, подруга, сидела тут взаперти? Ласково мяукнув, Дзороми потерлась о мою голень. Наступив на брошенный тут же пиджак, я повесила его на плечики и прошла вслед за кошкой в спальню.

Мой муж — в майке и домашних штанах — сидел, откинувшись на спинку кровати, и как ни в чем не бывало резался дальше в свою игру. Невзирая на ясный день за окном, шторы задернуты наглухо.

— Что с работой?! — спросила я со сдавленной яростью. — Если ты здесь, почему не ответил?

— Странно я себя чувствую в последние дни… — забормотал он, не поднимая глаз от айфона. Истощенный голос почти не слышен за монотонным звяканьем монет.

— Может, сходишь к врачу? — предложила я, подбирая разбросанные у кровати носки. Но тут же подумала, что никакой доктор тут, скорее всего, не поможет.

— Сан-тян! А что ты почувствуешь, если я умру?

Потянувшись к окну, чтобы раздвинуть шторы, я на секунду застыла и повернулась к нему.

— Ты чего это вдруг?

— Да Увано тут рассказал… У его жены заболел любимый пес. Потребовалась операция. И жена сказала, что если тот умрет, то она, жена, будет убиваться сильнее, чем если бы умер Увано.

Я вспомнила красное, как у макаки, лицо Увано. Наверно, для него это очень болезненный удар.

— Признайся, Сан-тян. Тебя бы моя смерть тоже не особенно огорчила?

Ничего не ответив, я со всей силы раздвинула шторы. Солнце, прорвавшись через оконные стекла, затопило всю спальню. Мой муж обернулся ко мне лишь на миг, но за постельной пылью и столбами яркого света я так и не разглядела толком его лица.

— Это все от жары… — пробубнил он, опуская лицо к экрану.

— Это все от жары, — повторила я.

— Надо что-нибудь съесть, и все пройдет…

— Надо что-нибудь съесть, и все пройдет, — опять повторила я и ушла вон из спальни, пропахшей его потом насквозь.

Но лучше ему не стало. Наоборот, день ото дня он выглядел все ужаснее. На работу еще как-то ходил, но почти не спал по ночам, потерял свой некогда звериный аппетит и худел на глазах. Врач, к которому он все-таки обратился, долго бубнил что-то невнятное про тепловой удар, да на том его диагностика и завершилась.

Уговорить мужа бросить игру у меня не вышло. Всякий раз, когда я пыталась, он заявлял, что от этого ему станет только хуже, и продолжал коллекционировать свои дзынькающие монеты как одержимый.

— Это мантра, — сказала Китаэ-сан, откупоривая кофейную банку.

— Что именно? Сама игра? — спросила я, пытаясь устроиться поудобнее, но лавочка подо мной была скользкой — видимо, со вчерашнего дождя.

— Да. Похоже, твой муж просто хочет выгнать из своей головы все, что связано с болью, страданием, все, что ему не по нраву. А чтобы это у него получилось, он должен сидеть как прикленный и постоянно тюкать в экранчик — тюк-тюк-тюк, тюк-тюк-тюк…

— Как безухий Хоити?[11] — вспомнила я.

Китаэ-сан на секунду задумалась, затем кивнула.

— Вообще-то я не о том, но, возможно, да. Так или иначе, похоже, твой муж убегает, себя не помня, от какого-то искушения.

— Искушения? — удивилась я.

— Искушения, соблазна… Ничего не напоминает?

Если что и напоминает мне об «искушении и соблазне», подумала я, так это странные письма от его бывшей. После того разговора муж больше не заговаривал о ней, и мне уже стало казаться, что нелепая ситуация рассосалась сама собой. Но так ли это на самом деле?

Собаки в вольере забегали наперегонки. Оглянувшись на них, Китаэ-сан глубоко вздохнула.

— Ох, хотела бы я помочь, не будь я в таком раздрае. Тебе и самой сейчас не позавидуешь, как я погляжу… Ты уж меня прости! — извинилась она уже в четвертый раз.

Пора было решить, в какой день лучше бросить Сансё.

Этот призрачный день воскресенье за воскресеньем Китаэ-сан все оттягивала — дескать, станет чуть прохладней, тогда и съездим. Но жизнь с Сансё завела их в такой тупик, что ждать было больше нельзя. В их доме стало уже совсем невозможно дышать, а ближайшие соседи подали на них жалобу.

— Так, значит… Гумма? — выдавила она устало, с явным усилием над собой.

— Да. Сама я в тех горах не была. Но, судя по интернету, там даже обитают всякие звери.

— Что… и медведи есть?!

— Ну, это же горы. Почему бы и нет?

— Да, конечно… — Она снова вздохнула. — Прости. Ты так здорово все проверила!

Оттого ли, что к вечеру стало прохладней, собак в вольере было больше обычного. Китаэ-сан замолчала, и я рассеянно изучала животных, допивая уже совсем потеплевший кофе.

Вдалеке засмеялись дети.

— Поразительно, как мало нужно, чтобы разрушить счастье… Просто с ума сойти, — призналась она, когда засмеялись дети. — Знала бы я, каким кошмаром это закончится, когда заводила его! Я же просто хотела жить с мужем и любимым котом. Больше ни о чем не мечтала. И что же? Как только я решила, что вроде бы счастлива, все это счастье — о, боги! — изъела кошачья моча? Так и свихнуться недолго…

Какая-то псина громко залаяла; ее хозяин, болтавший с кем-то неподалеку от нас, ткнул пальцем в объект ее возбуждения и закричал: «Стрекоза, стрекоза!»

Китаэ-сан подняла голову.

— Может, мне тоже спрятаться в какую-нибудь игру? — вроде бы пошутила она. Слова эти отдавались эхом в ушах, но улыбки не вызывали.

Попрощавшись с Китаэ-сан, я вышла из подъезда и отправилась за продуктами.

После ее чудесных рекомендаций я тоже начала запасаться продуктами от частных лавочек в старом торговом квартале. Да, цены у них повыше, чем в супермаркетах, да и платить в каждой лавке отдельно — та еще морока. Но эти люди тратили на меня свои личные время, внимание, силы, и уже это придавало моей опустевшей жизни какую-то новую глубину. Для меня — бездетной, нигде не работающей, в чем-то изнеженной домохозяйки — такое отношение и правда было в диковинку.

Моя нынешняя жизнь мало отличается от ссылки на затерянный остров. Когда ведешь настолько гладкую, бесшовную жизнь, свободного времени у тебя столько, что невольно улетаешь в какие-нибудь нелепые фантазии. Я гуляю среди фруктовых деревьев, играю с местными животными и развлекаюсь на острове, пока не надоест; и, в общем, все это похоже на рай, но сердце мое постоянно стремится туда, откуда меня изгнали. В первые месяцы после свадьбы я часто боялась, что остров уничтожит меня, и всерьез подумывала о побеге. Но едва вспоминала, что там мне придется снова драться за фрукты и сражаться за место под солнцем, как моя решимость ослабевала. Явных причин убегать оставалось все меньше, — и в итоге, даже ощущая свою отрезанность от мира, я превратилась в постоянного резидента этого райского островка.

У цветочного магазинчика я свернула за угол. В глаза бросились ярко-розовые лепестки портулака. Сентябрь начался, и от травоцветов в горшках и букетах у выхода так и веяло дыханием осени. Слово «соблазн», озвученное Китаэ-сан, странным образом возродилось уже во мне.

— Соблазн? — повторила я вслух. В последнее время у меня перед глазами только одно: лицо мужа, на котором ни черточки не разобрать. Так не оттого ли я не понимаю, что вообще происходит?

Выбирая в лавке помидоры, воскрешаю в памяти образ его бывшей, которую до сих пор видела только на фото, и зачем-то пытаюсь представить, как она его соблазняет. Но лицо моего мужа, соблазняемого ею, вдруг разъезжается в разные стороны — и ничего страшного не происходит…

Вопрос, вернется он к ней или нет, мне больше не интересен. Куда уютнее думать о том, что, возможно, когда-нибудь и меня смерть любимого питомца расстроит сильнее кончины собственного мужа.

В ящике с редькой я выбирала себе корнеплод поизящней, когда под моим локтем прошмыгнул мальчонка лет восьми. Подскочив к прилавку, он протянул хозяину какую-то записку и купюру в тысячу иен.

— Вот список, дяденька!

— Сделаем! — кивнул лавочник и вручил ему приготовленный заранее сверток. — А это им на сегодня… Каждый день по монетке откладываешь? Герой!

Пацан прижал сверток к груди, сгреб с прилавка звонкую сдачу и выскочил из лавочки с таинственным видом. Смотри-ка, подумала я, занятная форма шопинга… Хозяин перехватил мой заинтригованный взгляд, и я смутилась.

— Мне вон те соленья, пожалуйста… — попросила я тут же. — И баклажан!

А что, если мужа морочит вовсе не его бывшая? А какой-нибудь Голос, который всю жизнь твердит ему: «Зачем ты уподобляешь свою жизнь человеческой?.. Прекрати…»

Эта странная мысль поразила меня при взгляде на бейсбольную кепку старого лавочника, присевшего на корточки, чтобы набрать мне солений.

— Хвост от дайкона прилагаю бесплатно. Только для вас! — объявил старик, поднимаясь с пакетом в руках. И ноздри мои защекотало от пряной рисовой закваски.

Когда я возвращаюсь домой, муж стоит у плиты и обжаривает что-то в кипящем масле.

Ни до свадьбы, ни за все годы супружества он не приготовил еды ни разу.

— Что с тобой? — поражаюсь я.

— Увидел, как это делают в телевизоре… Подумал: может, и у меня получится? — отвечает муж, не оглядываясь. В последнее время он подолгу не вылезал из постели. Значит, ему уже лучше?

— Получается вроде неплохо! — говорю я, окинув взглядом кулинарный термометр и новехонькие поддоны для слива масла, расставленные у плиты.

— Я не знал, где что лежит… Пошел да купил весь набор в супермаркете! — отзывается он без тени смущения.

— А как же работа?

— Ушел пораньше.

— Хм-м…

С видом, что особо не слушаю, я бегаю по кухне, перекладывая все, что купила, в холодильник и на полки с продуктами. Что же случилось с его «мантрой от искушений»? Вопрос подкатывается к самому горлу, но шкворчание масла с гудением кухонной вытяжки окутывают мужа так плотно, что для моего голоса не остается ни щелочки, ни просвета.

— Присядь, дорогая! Сегодня у нас — фритюрная вечеринка… Да расслабься ты уже! — настаивает он, явно задетый моей рассеянной беготней.

И я устраиваюсь на диване — в той же позе, в какой вечно разваливается он. Поглаживаю Дзороми, тут же прижавшуюся ко мне, но все никак не успокоюсь:

— А где у нас полотенца, ты в курсе?.. Масло, кстати, можно сливать через сетку для гриля от микроволновки, але!

Наслушавшись моих добрых советов до упора, муж схватил стакан, налил в него виски, добавил льда и с отчетливым стуком поставил на столик передо мной.

— Давай-ка, выпей вот это. И посмотри телевизор.

Дотянувшись до пульта, он включил телешоу, которое записал накануне. Не произнося больше ни словечка, я послушно сижу и потягиваю свой хайбол, хотя виски и не люблю. И пытаюсь отслеживать шоу, которое меня никак не цепляет. А где-то через полчаса слышу его голос: «Ну, вот и готово!» — и оборачиваюсь к столу, на котором со всей торжественностью момента выстроены огромное блюдо с горой дымящегося фритюра, только что купленные мной соленья, нарезанные ломтиками впопыхах, и пара чистых бокалов. И это не считая блюдец для соусов и скляночек с солью, перцами и лимонным соком.

— Сан-тян! Иди скорей! — торопит меня муж. Поднявшись с дивана, я занимаю свое место за столом, беру в руки палочки.

Муж садится рядом, откупоривает бутылку с пивом, наливает мне.

— Что происходит? — повторяю я, поднимая бокал и чуя в воздухе что-то пугающее.

— Иногда неплохо сменить пластинку! Разве нет?

Он наливает пива себе. Мы чокаемся, и от долгожданного наслаждения его кадык, точно поршень, начинает ходить вверх-вниз перед моими глазами. Свой бокал он осушает стремительно — будто пиво, минуя горло, впитывается во все его тело сразу.

Вдогонку за ним глотаю и я. Мягкая хмельная горечь освежает и успокаивает.

— Ну? Кусай, пока горячо! — командует он, и я хищно впиваюсь палочками в кусочки потрескивающей плоти. Слегка расползшихся форм, но аппетитных рыжеватых оттенков. Запах лакомства пропитывает кухню, возбуждая просто звериный аппетит. Чуть подсолив нежную корочку, я впиваюсь в него зубами.

Божественно. Я боялась, что внутри него все останется непрожаренным, но ингредиенты, как и кухонные инструменты, не подвели, и упругие до самой сердцевины кусочки так и похрустывают на зубах. Глаза мои округляются.

— Где ты… этому… научился? — поражаюсь я, терпеливо катая жаркую плоть на языке.

— Говорю же, это первый раз! — отзывается он, сражаясь со своей добычей не менее упорно.

— Ну просто… невозможно остановиться!

И это правда: впервые за долгое время мы наслаждаемся тем, что едим.

— У-гум-м… — только и мычит он, подцепляя палочками следующий кусок. Я хочу спросить его много еще о чем, но он подгоняет меня: «Давай-давай, пока не остыло!» — и я исправно продолжаю пожирать одно за другим все нажаренное. Лук. Кальмар. Креветка. Батат. Цыпленок. Все буквально тает во рту. Добавляю соли, лимона и продолжаю с нарастающим аппетитом. И вот уже гора, которую вдвоем, казалось, не покорить, почти растаяла у нас на глазах. В затянувшейся паузе подливаю себе еще пива. Когда я в последний раз столько пила, припомнить уже не могу.

— Значит, тебе уже лучше? — уточняю я. Язык мой слегка заплетается, а глаза чуть припухли и наверняка покраснели.

Муж, позабыв о палочках, хватает кусок за куском уже голыми руками и, не отвечая ни слова, опять набивает рот.

— Но что, по-твоему, с тобою случилось? — продолжаю я. — Не тепловой же удар, в самом деле!

Он склоняет голову вбок, будто передразнивая меня — мол, и правда, что это было-то? Напряжение, копившееся во мне, наконец-то спадает, и я тихонько смеюсь.

— Кстати, сегодня я рассказала Китаэ-сан про твою игру. И она решила, что ты, возможно, убегаешь от какого-то искушения.

— Какого?

— Ну, она не сказала конкретно… Жуть какая впечатлительная!

Я снова смеюсь, уже чуть громче. Но не встречаю у него на лице ни тени улыбки и опять становлюсь серьезной.

— Так ты уже выздоровел? — повторяю я снова.

Он не отвечает. Рептильи глаза перескакивают на остатки фритюра. Хвать! — и его челюсти работают с новой силой.

Разглядывая профиль мужа, я думаю, что уже очень давно не видела это лицо анфас. И заливаю долгую паузу очередным глотком пива.

— Может, мне стоит открыть свою фритюрную? Как думаешь? — бормочет он, слизывая с пальцев остатки масла.

Я слушаю этот голос, принадлежащий то ли мужу, то ли кому-то еще, и рассеянно приканчиваю свое пиво, потерявшее всякий вкус.

Навестив Хасэбо с супругом в их новой квартире, я возвращаюсь домой уже к вечеру. Муж, и сегодня ушедший с работы пораньше, медитирует у плиты над кастрюлей с уже остывающим маслом, перебирая в воздухе огромными кулинарными палочками.

— Хоть бы окно открыл!

Фритюрный зной растекается по квартире — не продохнуть. Но муж все буравит взглядом масло в кастрюле — так пристально, будто надеется выудить оттуда еще и родную мать, с которой его разлучили в детстве. И лишь когда пульт кондиционера пищит, реагируя на перегрузку, он наконец-то вздрагивает и замечает меня.

— С возвращением, — бубнит он безжизненно и глухо, словно заблудился во сне и никак не выберется наружу.

Поддоны для масла полны почерневших ошметок фритюра… Как? И сегодня опять?? Я представила, что буду есть это снова, и все, что оставалось во мне со вчерашнего вечера, тут же запросилось наружу.

На самом деле мои желудок и пищевод уже давно посылали сигналы тревоги — хватит, мол, остановись. Но что вы будете делать, если человек, заболевший неведомо чем, уверяет, что поможет ему только нажаренный для вас же фритюр?

Вот как? Значит, фритюром он просто-напросто замещает любимую игру в монетки? И до выздоровления больному как до Луны?

— Итак…

Как и вчера, он усаживает меня на диван, угощает ледяным виски. Обезоруженная его галантностью, я, как и вчера, покорно потягиваю хайбол и рассеянно пялюсь в экран. Как и прежде, смотреть там не на что.

Но вскоре шкворчание за спиной перемешивается с бормотанием телевизора перед глазами, и словно бы легкий туман накрывает меня с головой. Моя усталая поясница, похоже, пустила корни в диван, и подняться с него будет уже не под силу.

— Ну что, дорогая? Расскажи, где сегодня была! — говорит он, помогая мне перебраться за стол, и тут же наливает пива.

Кудахчет, как примерная женушка, думаю я. А вслух отвечаю:

— В новой квартире у Хасэбо…

— А-а!

Он как будто кивает. Или мне кажется? Я беру в руки палочки, чувствуя, как правая сторона моего тела начинает легонько похрустывать. Передо мною звонко пенящееся пиво и, как обещано, нежно хрустящий фритюр. А к нему — ни риса, ни супа мисо, ничего. Глубокая прожарка в кипящем масле — единственное, что интересует моего мужа.

— А, это? Росток бамбука… А вон там — осенний лосось с черенками батата, — с гордостью объясняет мне муж. — Сегодня я приготовил слабенькое пондзу[12], попробуй макать сюда…

Словно бы вскользь он сетует на то, что в последние дни страдает от легкого несварения.

— Так что ем я теперь мало… Все это — тебе одной!

Пересиливая себя, я кладу на язык самый первый кусочек. Но как только надкусываю — аппетит вскипает во мне, да такой, что сама себе удивляюсь: я не успеваю проглотить и того куска, что во рту, как палочки уже сами вцепляются в следующий… Кажется, мое тело начинает требовать масла? Не в силах остановиться, я загружаю в рот кусок за куском. Потоки пива сметают их в мое чрево, и они согревают меня изнутри, и мне хочется еще и еще. Да, да, больше всего на свете я обожаю работать челюстями, не задумываясь вообще ни о чем…

— Рад, что ты стала походить на меня, — замечает муж, наливая пива уже себе.

«Что-о?!» — взрывается у меня в голове, но рот до отказа набит фритюром, так что ответить мне попросту нечем. Я спешу это проглотить, но…

— Но следующую попробуй вот с этим! — говорит он, протягивая мне соус чили с юдзу[13], и, вцепившись зубами в следующую, я уже напрочь не помню ни то, что сказал мне он, ни то, что я собиралась ему ответить.

Набив до предела живот, я опираюсь на руку мужа, позволяю отвести себя на диван и смотрю вместе с ним телешоу.

— Как же здорово с тобой расслабляться, дорогая… — произносит он, будто некое заклинание.

— И не говори! — отзываюсь я. Не раздумывая ни секунды. Само с губ слетает, и все.

Утром, проснувшись, я глянула в зеркало и увидела, что мое лицо понемногу забывает меня.

С этого дня черты моего лица и начали разбегаться. Стоило мне появиться в зеркале, как они сразу же — неохотно и как попало, будто стеная: «О, нет!» — подтягивались обратно друг к дружке. Вот только на свое место, увы, встать уже не могли, и то, что получалось в итоге, выглядело жутковато.

Я вновь, еще пристальней, вгляделась в свое отражение в зеркале. Глаза расползлись к вискам, и само лицо напоминало лепешку, растянутую в разные стороны.

Я действительно все сильнее походила на мужа.

Взяв себя в руки, я тщательно умылась. Еще пару раз сполоснула лицо холодной водой. Наложила тональный крем темнее обычного. «Какой смысл так возиться с лицом, которое все равно продолжает меняться по сто раз на дню?» — повторял голос в моей голове. Но я заглушила его как могла и, закончив что нужно, вышла из дому вовремя.

Сев в машину, я вырулила с подземной стоянки и подъехала к выходу, где Китаэ-сан с супругом уже дожидались меня, как условлено.

— Буду рада вам пригодиться! — прощебетала я с легким поклоном, выйдя к ним из машины. Слово «пригодиться» сейчас было явно не к месту, но других стандартных приветствий мне на ум не пришло.

Их старший, похоже, оказался в той же ловушке.

— Просим любить и жаловать! — отчеканил он, замирая в ответном поклоне явно вежливей моего.

Китаэ-сан с ним рядом не кланялась. А обнимала, точно родное дитя, кошачью переноску, закрепленную ремнями у нее на груди.

Вблизи ее муж оказался миниатюрней, чем я ожидала. Его волосы, как и локоны Китаэ-сан, давно и красиво растеряли последний цвет. А поскольку и одет он был во все белое, его крохотная фигурка напоминала каменного Дзидзо у обочины деревенской дороги.

— Сан-тян! Это мой муж Арáи, — сказала она почти небрежно и повернулась к нему: — Араи! Это моя подруга Сан-тян… Она занимается кошками с раннего детства. И понимает их куда лучше, чем мы. Доверимся ей, и все будет в порядке, поверь мне.

Сказав так, Китаэ-сан наклонила голову к своей ноше.

— Ты тоже не должен бояться, Сансё. Сан-тян найдет для тебя просто шикарную гору! — сообщила она в боковую сетку на переноске.

Слегка опешив от навалившейся ответственности, я усадила их в машину, села за руль, сказала: «Ну, поехали?» — и забила в навигатор адрес, что прислал мне Сэнта: Национальный экологический парк «Дикий дом», префектура Гумма. До цели — два с половиной часа.

— Смотри-ка! Ближе, чем я думала, — сказала Китаэ-сан и, наклонившись вперед, заглянула в экранчик. — А значит, мы всегда сможем его навестить, если что…

Смогут ли? — засомневалась я. Да одна лишь дорога туда-обратно — уже пять часов! Я ожидала, что муж как-нибудь возразит ей, но он молчал, и я тоже притворилась, что последней ее фразы не расслышала. Как, впрочем, и горестного мяуканья, донесшегося из переноски, когда машина тронулась с места.

Мы несемся по магистрали Дзёэ́цу, когда на горизонте прорезается цепочка далеких гор. Под свежим, безоблачно-бездонным осенним небом их зубчатые контуры растут на глазах, приближаясь с каждой минутой. Пейзаж такой фантастический, что в другой ситуации я бы точно захлопала в ладоши.

Спустившись с хайвэя на местную трассу, мы сверяемся с навигатором и мчимся к горам напрямую. Стайки домишек по обе стороны мелькают за окнами все реже и реже, а потом исчезают совсем.

Поднимаясь все выше по виражам серпантина, мы заезжаем в такую глушь, что я начинаю бояться, как бы на дорогу не выскочил какой-нибудь зверь. И хотя, согласно навигатору, до экопарка еще далеко, асфальт на дороге под нами кончается, а вот поймать на горной грунтовке провожатого — большая удача, и я пристраиваюсь в хвост к какому-то грузовику, перевозящему гравий.

Еще в самом начале пути я разрешила Китаэ-сан выпустить из переноски кота. И похоже, всю дорогу она так и прогладила его у себя на коленях.

— Ну как тебе? Вот они, твои горы… Видишь? — бормочет она у него над ухом.

Когда грунтовая трасса превращается в подобие звериной тропы, я останавливаю машину. Никакой дороги дальше навигатор не считывает, а красная стрелочка на экране показывает: поворачивайте назад.

Они долго молчат.

— Приехали, — несмело выдыхаю я.

И пока решаю, глушить ли мотор, Араи напоминает жене полушепотом:

— Слышь? Приехали…

— Угу, — отзывается она и продолжает обнимать Сансё, опустив голову, но не двигаясь с места.

— Может, вы ожидали чего-то другого? — поворачиваюсь я к Араи, извиваясь под ремнем безопасности.

Грустно улыбаясь, Араи качает головой.

— Смотри, Китаэ… Ты все решила, назад уже не повернуть.

— Да… Да, — повторяет Китаэ-сан, но так и не поднимает головы.

— Пойду проверю, что вокруг, — говорю тогда я и выхожу из машины. Но не успеваю захлопнуть за собой дверь, как все мое тело обволакивает холодный воздух, которым я еще и захлебываюсь, невольно вдохнув полной грудью. Влажный и липкий, этот холод целует кожу, чуть не впиваясь в нее. Затянув покрепче шнурки на кроссовках, я бормочу себе: «Вперед!» — и двигаю дальше по той же тропе.

Над головой не смолкают птицы. Видимо, щебечут, сидя на вершинах больших деревьев. Правда, где именно, я уже разобрать не могу. Конечно, я представляла себе холод в осенних горах. Но и подумать не могла, что, едва солнце скроется за верхушками деревьев, начнется такой колотун.

В высокой траве меж кустов и деревьев буйно цветут шалфей и горечавка. Видимо, на их листьях еще осталась влага, — я замечаю, что промочила ноги, и возвращаюсь к машине.

Араи, похоже, отчаянно пытается успокоить супругу. Издалека, хотя и с трудом, я различаю, как Китаэ-сан все прижимает к себе кота, не желая поднимать голову, а муж, тряся головой, все пытается в чем-то ее убедить.

Ну, а я в душе все надеюсь, что кто-нибудь из нас сейчас скажет: «Ладно, поехали домой!» Выжить в горах бедняга Сансё не сможет просто никак. Теперь, на каменных склонах, я убедилась в этом окончательно. Бросить его на ступеньках храма было бы гуманней — все какая-то надежда. Но Китаэ-сан сказала: «Если оставим на улице, его задавит машина». Что поделаешь, если в детстве ей пришлось наблюдать, как соседскую кошку размазало колесами автомобиля…

Слушая, как Китаэ-сан повторяет, как мантру: «Горы — наше спасение», я и сама понемногу уверилась в том, что Сансё отлично приспособится к дикой жизни. Но если подумать трезво — это же бесполезно. Ничего не выйдет вообще.

«Если уж кого и засылать в горы для выживания, так моего мужа!» — думаю я, вспоминая, как тот буквально переродился, оказавшись на склонах древнего Мачу-Пикчу.

Стараясь не поскользнуться меж деревьев, я возвращаюсь к автомобилю и вижу, что рядом на пеньке сидит Китаэ-сан с кошачьей переноской на коленях.

— Ну, как Сансё? — спрашиваю я. Неужто муж уговорил ее?!

— Сансё? Н-ну… Он на удивление спокойный.

Проговорив это, она расстегивает на крышке у переноски длинную молнию и через тонкую нейлоновую сеточку подглядывает внутрь.

— Сансё! — подзывает она. Кот шипит, задирая голову. — Ну, видишь? Это горы… Го-ры! Твой новый дом. Можешь пи́сать везде, где душа пожелает… All-You-Can-Pee, представляешь? Везет же тебе!

Уши Сансё нервно дергаются, а осторожный взгляд начинает перескакивать с места на место. Так он выжидает несколько секунд, а затем резко бросается вверх и вырывается из проема верхней половиной тела наружу.

Сейчас убежит! — пугаюсь я, но Китаэ-сан тут же хватает беглеца за голову и запихивает обратно в темницу.

— О нет, о нет, о нет… — причитает она, качая головой, того и гляди разрыдается.

Почему бы нам просто не поехать назад?! Слова эти подступают к самому горлу, но я все-таки умудряюсь сдержать их. Сказать — дело нехитрое. А дальше-то что?

Араи, вернувшись с обхода по окрестностям, обводит взглядом жену, скорчившуюся на пеньке, потом меня, столбом стоящую рядом, и, похоже, сразу все понимает.

— Дорогая, давай я все сделаю. Прогоню его сам, — предлагает он ей так спокойно, будто речь идет о мытье посуды.

— Ты сказал… прогоню?! — вскрикивает Китаэ-сан, но таким растерянным голосом, какого я у нее и представить себе не могла. В этот крик она вкладывает последние силы, а дальше уже просто открывает рот и тихонько воет: — А-а… А-а!.. А-а-а!!

Осторожным движением Араи снимает переноску с ее колен. И поворачивается ко мне.

— Я скоро вернусь, — говорит он.

— Д-да, хорошо… — отзываюсь я. И тут же поправляюсь: — Я с вами!

Озадаченно хмурясь, он переводит взгляд на затылок жены.

— Все в порядке. Идите… Для этого она и здесь, — говорит Китаэ-сан, не поднимая головы. Муж едва заметно кивает и, развернувшись, шагает прочь.

Уже удаляясь с ним в чащу, я вроде бы снова слышу, как она кричит. Странным криком: то ли воет от ярости, то ли облегченно хохочет.

Миниатюрный Араи поднимается по горной тропе впереди. Переноска оттягивает его плечо. Кот внутри ящика должен весить не меньше пяти кило, но Араи бредет так уверенно и спокойно, будто гуляет в городском парке.

За моими же плечами — рюкзак, который Китаэ-сан так старательно запихивала в багажник перед отъездом. От непривычной для бедного тела нагрузки я ловлю воздух губами, как рыба, вынутая из воды.

Шаг за шагом подошвы моих кроссовок утопают в мягкой земле. И чем выше мы поднимаемся, тем острее ощущается кислород. Я наконец-то осознаю, что вдыхаю не просто воздух, а сами эти деревья, эту землю и все, чему стать снова землею еще предстоит.

Не сбавляя шага, я отвлекаюсь на зуд мошкары, когда Араи впереди меня вдруг резко, по-звериному дергает головою вбок. Словно что-то учуяв, он сворачивает с тропинки и начинает карабкаться вверх по склону, лавируя меж деревьев. Я кое-как взбираюсь за ним, и вскоре подъем обрывается. Мы стоим у подножия скальной расщелины, из которой вытекает вода.

— Родник? — соображаю я, переводя дух. — Но как вы узнали?

— Вырос в горной деревеньке… — отвечает он, и в его приглушенном голосе будто звякает колокольчик. Оглядевшись по сторонам, он бережно опускает переноску с плеча на землю. — Ну, что скажешь? Может, здесь?

Ну и вопрос. Спохватившись, я обвожу взглядом окрестности. За скалами хорошо прятаться и наблюдать, и потому здесь вроде бы безопаснее. Но нельзя забывать, что такое укромное местечко может привлечь и других зверей.

— Ну… можно и здесь, — с опаской говорю я. Как ни крути, а безопасности в таких местах не бывает нигде.

Араи легонько кивает.

— Ну, тогда решено! — объявляет он и, заметив, как я взмокла, предлагает привал. — Давай-ка присядем. Здесь так красиво!

Тяжеленный рюкзак Китаэ-сан оказывается набит какими-то совершенно безумными аксессуарами. Чего тут только нет! Сухой корм. Кошачьи консервы. Блюдца. Любимое шерстяное одеяло Сансё. Его игрушки. Пластиковые бутылки с водой. Складной кошачий домик из пластмассы.

— Разложи это на полянке — все звери тут же и сбегутся! — мрачно усмехается Араи, словно прочитав мои мысли, и присаживается на ближайший кусок скалы. — О чем же она думала? О пикнике, не иначе…

— И сколько уже лет вы женаты? — интересуюсь я. Вопрос, конечно, бесцеремонный, но лучше уж думать о чем-то подобном, чем о Сансё в переноске на голой скале.

— Сколько? Ну, когда это было-то! В этом году вроде стукнет лет сорок пять…

— То есть вы женились еще совсем молодыми?

— Точно! Мне двадцать пять, ей — двадцать два, где-то так. Сам я считал, что можно повременить, но Китаэ… Уж если что задумала, горы свернуть готова!

— Вы с нею так непохожи! — удивляюсь я, и Араи смеется. Без голоса, одними глазами. Да от такого никаких секретов не спрячешь! — проносится вдруг в голове.

— А вас с мужем я когда-то уже встречал, — вспоминает он.

— Что, серьезно?

— Ну да… Правда, вы тогда выглядели чуть по-другому.

— Я растолстела на семь кило! — смущенно признаюсь я. Но Араи глядит на меня очень пристально, а затем произносит:

— Да, но дело не в этом. Может, просто в тебе было чуть больше… человекоподобия?

— Человеко… подобия?! — Чтобы скрыть замешательство, я нервно хихикаю над этим небывалым словцом. — А сейчас, стало быть, во мне его нет?

— Ох! Прости, что болтаю такое при первой встрече… Пожалуйста, не бери в голову! Просто я вспомнил кое-что личное, вот и все.

— Нет-нет! На самом деле… я сама частенько об этом думаю.

— Ах вот как?

Он снова пристально глядит на меня. Я же изо всех сил стараюсь не заглядывать зверю в глаза и таращусь на воду, мирно бьющую из скалы.

— Значит, Китаэ уже рассказала тебе про жену и мужа, которые стали на одно лицо? Та жена приходила за советом ко мне. Я-то и посоветовал ей положить первый камень… Так, может, и тебе с твоим мужем лучше заполнять зазоры между вами какими-нибудь камешками? Кто знает…

Закончив на этом, Араи поднялся на ноги. Взглянув на его белую сорочку — без единого пятнышка даже после такой прогулки, — я тут же вскочила за ним.

Увидев, что мы вернулись, Китаэ-сан пулей вылетела из машины.

— Араи? Ну что, далеко забрели? Хорошее место нашли? Медведей там точно нет?

Глаза ее припухли и покраснели.

— Не волнуйся. Выпустили там, где лучше всего, — медленно произнес Араи, похлопав жену по плечу — так легонько, словно смахивал пылинку с ее пальто.

— Это правда? Сан-тян, скажи, это так??

— О да! — ответила я, стягивая с плеч рюкзак. — Там можно отлично прятаться. И вообще все очень уютно.

Я сказала так, хотя самой сцены, в которой Араи выпускает на волю ее кота, не увидела. Все отведенные для этого минуты я прождала в сторонке от родника, блуждая меж корневищ огромных деревьев и прикидывая, как выйти сухой из воды.

Даже после того, как мы сели в машину, Китаэ-сан молчала как убитая и всю обратную дорогу не отнимала головы от мужнего плеча. Сжимая баранку, я только и слышала что ее судорожные всхлипы да редкое бормотание Араи, хотя что именно он бормотал, было не разобрать.

Не представляя, чем ее утешить, я выруливала вниз по серпантину, то и дело сверяясь с навигатором, пока впереди не замаячил деревенский мини-маркет. Доехав до первого перекрестка, я встала на светофоре, когда Араи вдруг поднял взгляд в небеса и шумно вздохнул.

— Ох! Что-то живот опустел… — пробубнил он. — Китаэ? Ты еще не голодна?

— Го-лод-на… — просипела в знак согласия Китаэ-сан, не отнимая головы от его плеча.

А вскоре мы нашли ресторанчик, все стены внутри которого почему-то были украшены куколками кокэси[14]. Из тамошнего меню мы дружно, не сговариваясь, выбрали тушеные потрошки. За столом Китаэ-сан не упомянула о Сансё ни разу. С мученическим выражением, словно ей очень хочется в туалет, она сидела за столом и уплетала куриную требуху.

— Сегодня я не хочу фритюра, — объявляю я, вернувшись домой. Еще поднимаясь в лифте, я размышляла: чем же можно заполнить пустоту между мужем и мной? Но так ничего и не придумала.

— Да ну? И почему же? — меланхолично уточняет муж, который уже поставил кастрюлю с маслом на газ и приготовился к жарке.

— От него у меня кружится голова.

— Точней, закружилась разок?

— Когда у меня кружится голова, я не могу говорить с тобой ни о чем важном.

Он обмакивает кончики палочек в болтанку из яиц и муки, потом заносит их над кипящим маслом.

— А зачем говорить дома о чем-либо важном? — повторяет он свою любимую присказку.

— А где еще, по-твоему, об этом следует говорить? — тут же переспрашиваю я. Я должна успеть — и расспросить его обо всем, пока не утратила свое «человекоподобие».

Но чем больше я распаляюсь, тем небрежней становится он.

— В том-то и беда, Сан-тян, — продолжает он, регулируя силу пламени у конфорки. — Ты все время повторяешь: нам нужно поговорить о чем-то важном. Но действительно ли это так важно и настолько ли нужно? Может, тебе просто хочется поговорить, но ты не знаешь о чем?

Я уже не так уверена в себе. Слушая его болтовню, я начинаю чувствовать себя беспомощной. Уже почти загипнотизированная им, я взываю откуда-то из своего нутра:

— А как насчет детей? О том, что надо подождать, ты говорил уже давно — и больше не заикался. Так чего ты хочешь, дорогой?

— А чего хочешь ты, дорогая? — передразнивает он, и я опять не нахожу что ответить.

— Видишь, Сан-тян? Тебе просто не о чем со мной говорить!

— Даже насчет твоей бывшей? — швыряю я уже в отчаянии. Да тут же и осекаюсь, ведь как раз на эту тему рассуждать с ним не больно-то и хотелось…

— Ты — моя копия, Сан-тян! — говорит он невозмутимо, сметая с доски в кастрюлю ломтики имбиря. — На самом деле ты ведь тоже не хочешь ни о чем рассуждать. Так зачем притворяться? Что ты, что я — мы оба всю жизнь стараемся не встречаться со зверем глаза в глаза. Вот почему с тобой я всегда расслабляюсь…

Ошибаешься! — хочу крикнуть я, но голос вдруг пропадает.

— Иначе как бы ты протянула в этих стенах аж четыре года? — будто вдогонку добавляет он.

Дикая стужа пробегает по моим позвонкам. В этих стенах? Что он хочет сказать?

— Разве за все эти четыре года ты хоть раз сказала, что хотела бы поработать? — вопрошает он вкрадчиво, не сводя глаз с кипящего в кастрюле масла.

Пых!! — ныряет в масло разбитое перепелиное яйцо.

— О чем ты подумала, когда узнала, что эта квартира — моя?

Жах-х!! — шипит следом еще одно.

— Я-то с самого начала знал: ты, Сан-тян, уже не уйдешь отсюда, что бы с тобой ни случилось…

Этот голос — больше не голос моего мужа. Но и как звучал голос мужа, я толком не помню.

— На самом-то деле ты все понимаешь, правда? И зачем за меня выходила. И зачем нужна была мне…

О ч-черт! — хочу крикнуть я, и волоски на коже встают дыбом по всему телу. Я распахиваю рот, чтобы закричать, но он тут же забивается чем-то горячим.

— С пылу с жару — как раз самый смак…

Горячо. Обжечься вполне реально. Но чем больше я мечусь на месте, пытаясь все это выплюнуть, тем аппетитнее кажется то, чем забит мой рот. Пряный дух имбиря освежает.

— Вот так, вот так… Сейчас все будет вкуснее! — приговаривает мой муж. И поворачивается ко мне лицом.

Его лицо, которого я не видела уже давненько, теперь совмещает в себе два — его и мое. Вперемежку, пятьдесят на пятьдесят. Да так удачно, что при взгляде на него я не знаю, смеяться мне или плакать.

А муж все подкидывает мне в рот то имбиря, то перепелиные яйца. Это очень страшно. Но прекрасно на вкус. Если катать на языке, быстро дыша через рот, вкус понемногу меняется и становится чем-то знакомым и близким.

— Думала, ты одна готова скормить мне себя?! — шипит он с тонкой усмешкой, обвивая меня кольцом.

— О-ох!..

Я пытаюсь отцепить его от себя, но поздно.

Я не могу дышать. Но отвращение быстро проходит, и вот я уже сама, заливаясь слезами, жадно заглатываю то, что знаю и чего уже не боюсь.

— Объедение… Сейчас язык проглочу… — шиплю я, свиваясь ответным кольцом в покорном обожании и готовая на все, лишь бы вкусить хотя бы еще немного того, что мне так хорошо знакомо.

С Араи после этого я свиделась лишь однажды — мы с мужем наткнулись на него в вестибюле нашей многоэтажки.

Кажется, он спустился за почтой, и уже возвращался, когда вдруг заметил на нас.

— О!

— Сколько лет… — сказала я с легким поклоном.

Вместо ответа Араи окинул нас с мужем долгим пристальным взглядом.

— Во-от оно как? — протянул он без тени удивления в голосе. — Значит, решили зазоров не заполнять?

— Ну да… Подумали, вроде и так неплохо.

— То есть вас они особо не раздражали?

— Думаю, нет.

— Вот как… Вот как… — Еще раз кивнув, Араи перевел взгляд на мужа, который слушал наш диалог с явным подозрением на лице. — Ну что ж! На свете полно супругов, похожих друг на друга, не так ли? И правда… Наверно, можно и так.

Пробормотав все это, он развернулся и быстро зашагал по коридору в восточное крыло.

Я хотела было спросить его, как мы выглядим с его точки зрения, но не успела и лишь молча проводила его фигурку глазами.

Позже я узнала, что Китаэ-сан с супругом опять перебрались в Сан-Франциско.

Наступает октябрь, и на нас обрушиваются один за другим сразу несколько тайфунов. Все, что скопилось в небесах за сентябрь, теперь выливается на нашу голову, только и говорят все вокруг.

Мой муж начинает все больше походить на меня. Он сходил к врачу, взял больничный и, радостно взвалив на себя ярмо домашних забот, начал ублажать меня хайболами, уложив на диване перед экраном.

С утра объявили, что на нас несется самый огромный в этом году тайфун. Давление резко падает, голова раскалывается с утра, и настроение на редкость паршивое. Пытаясь убежать от себя, я уже начала выпивать раньше обычного, за что теперь на себя же и злюсь.

— Сегодня пробежался по старым лавочкам… — сообщает мне муж после ужина.

— А-а… — отзываюсь я с дивана, не поворачиваясь.

То ли от фритюра, которым я снова набила себе желудок, то ли из-за таблеток от мигрени — сегодня моя прострация куда сильнее обычного. Ну вот! Теперь и на старые лавочки перешел… — думаю я, глядя на спину мужа, усердно складывающего белье на полу.

— Мясная лавка закрыта. Хозяина удар хватил. Так мне сказал зеленщик.

— Да что ты! — удивляюсь я чисто из вежливости: мне эту новость сообщили еще до обеда позавчера.

— А еще говорят, наша химчистка скоро поменяет владельца.

Это мне тоже известно.

Заметив, что мой бокал опустел, он тут же встает и приносит еще.

Какая чуткая женушка.

Он терпеливо дожидается, когда мои губы коснутся нового бокала впервые.

— И кстати… Корм для твоей Дзороми в следующем месяце подорожает. На шестьдесят иен! — объявляет он тоном завоевателя.

Но как раз это я же сама рассказала ему вчера. Попался? — думаю я, глядя на мужа, меняющего позу перед бельем на полу.

— Только не на шестьдесят, а на восемьдесят, — поправляю я. И он как ни в чем не бывало повторяет уже исправленное:

— Корм для твоей Дзороми в следующем месяце подорожает на восемьдесят иен!

Ну и наглец! — вскидываюсь я.

— Страданий домохозяйки не понять тому, кто не бывал в ее шкуре! — заявляю я во весь голос, глотнув хайбола для храбрости.

Но муж делает вид, что не слышит. Только расправляет банные полотенца на деревянном полу и складывает уголок к уголку. Просто отпетый наглец! — снова думаю я.

— Вот и тебе никогда ее не понять! — кричу я все громче. А он, не прерываясь ни на секунду, все складывает и складывает белье.

— Цепляться ко мне бессмысленно! — бросаю я мужу в спину. — Тебя это все равно не спасет! Просто ослабит немного твои страдания, а твой соблазн, твое искушение просто так не исчезнут! Так предайся обоим сразу, какие проблемы? Зачем так мучиться, лишь бы остаться подобием человека?

Алкоголь вперемежку с таблетками развязывает мне язык, и я вываливаю на мужа все, что думаю на самом деле. Слова вылетают из моего рта ровно в тех же пропорциях, что и набивавшие его прежде кусочки фритюра.

— Так вот как ты хочешь обмануть своего мужа?! — раздается вдруг резкий, визгливый голос, какого я в жизни не слышала, откуда-то из-под его загривка.

Оцепеневшая от ужаса, я не способна ответить ни слова.

— Уж я-то знаю, чего ты добиваешься! — заливается странный голос. — Просто я тебе уже до смерти надоел, и ты решила бросить меня, признайся!

Его спина продолжает кричать на меня — моими словами, с моими же интонациями, все сильнее дрожа и расплываясь передо мною. Будто в режиме ускоренного просмотра, я наблюдаю, как короткие волосы на его затылке принимаются буйно расти. Точно масса извивающихся гусениц-землемерок, они складываются в подобие моей прически и тянутся к его плечам.

Доказательство его грязных намерений копошится прямо передо мной. Я приношу с кухни ножницы, раскрываю их и заношу над собственными волосами.

— Почему ты так хочешь стать женушкой вместо меня?! — кричу я его шевелящемуся затылку. — Не смей становиться мной! Стань чем-нибудь получше!

Услышав это, мой муж замирает и больше не складывает белье. Я смотрю, как его уши по-звериному дергаются, и командую прямо в них:

— Ступай в горы и стань там чудовищем, муж!!

Тело мужа трясется и расплывается все сильнее, теряя уже всякое подобие человека. Его контуры тают, а спина передо мной начинает пульсировать, то сжимаясь, то раздуваясь, точно огромный шар, снова и снова. Но при этом он по-прежнему не желает повернуться ко мне. Охваченная ужасом, я решаю, что терять уже нечего, и, заходясь от крика, дочитываю свой приказ до конца:

— Тебе больше не нужно быть похожим на моего мужа! Прими ту форму, которую сам захочешь!!

Тело мужа раздувается еще сильней. А затем взрывается. Бабах!! — и мелкие бесчисленные ошметки заляпывают пол и стены.

Выключив бубнивший до сих пор телевизор, я поднялась с дивана и оглядела пространство, заляпанное останками кого-то похожего на моего мужа.

Как вдруг…

— Ва-ау! — вскрикнула я.

На полу, у самого подножия горы из аккуратно сложенных полотенец, расцвел одинокий пион. С тонкими, почти прозрачными лепестками. Совсем никак не похожий на моего мужа.

Неужели такой человек, как он, и правда мечтал превратиться в столь хрупкое, деликатное создание? Чем больше я любовалась им, тем шире распахивала глаза.

Будто в доказательство того, что когда-то он действительно был моим мужем, этот горный цветок пустил корни в его свежевыстиранных трусах.

Все-таки странная штука — супружество. Все эти годы мы с мужем прожили бок о бок, каждую ночь делили постель, но мне даже в голову не могло прийти, что на самом деле он хотел стать белоснежным горным пионом.

Дождавшись рассвета, я отвезла цветок в горы.

Я высадила его на тихой, залитой солнцем полянке неподалеку от родника, где мы отпускали Сансё. Рядом с сиреневыми бутонами горечавки, чтобы ему было не так одиноко.

Вернувшись домой, я приготовила себе ужин, съела его, помыла единственную тарелку, постирала свою одежду, приняла в одиночестве ванну и залезла в постель.

Я закрыла глаза, и мое тело начало возвращаться в себя. С ума сойти, подумала я. У меня было тело, которое не было больше ничьим? — ощутила вдруг я, с блаженством расслабляясь под собственными касаниями.

Год спустя, поздней осенью, я отправилась в горы — навестить своего мужа, который превратился в горный пион.

Он встретил меня в самом цвету, распустив свой героический белый бутон, который сиял, как бумажный фонарик на сельском празднике. И буквально до слез очаровал меня своей изящной осанкой. Горечавка рядом с ним тоже держалась молодцом и цвела ничуть не слабее.

Я посидела с ними, пока сердце не наполнилось до краев, а когда встала, оба цветка стали так похожи, что я уже не понимала, который из них мой муж.

Я стояла и смотрела на них, пока неукротимый озноб не заставил меня развернуться, отойти от расщелины и, ни разу не обернувшись, спуститься с гор.

Собаки

В той горной хижине было много собак.

Я любила собак, а собаки любили меня. Их было несколько десятков. И все — белые, как только что выпавший снег.

Я жила тепло и уютно, ни с кем не встречаясь, в комнате с камином. Но на кровати спать не любила. Обычно засыпала, пристроившись где-нибудь на полу, и собаки обкладывали меня своими телами, как большим шерстяным одеялом. Я любила зарываться в эту кучу собак и засыпать, разглядывая небеса за окном.

Той зимой я получила работу, ради которой поселилась в горной хижине. Оказалось, что она находится довольно далеко от указанного адреса, и мне пришлось сильно поплутать среди снегов, чтобы отыскать ее.

Внутри хижины было всего три помещения: гостиная с высоким потолком, крохотная спальня и каморка на чердаке, где я и устроила себе мастерскую.

С утра до вечера я просиживала за столом, глядя в лупу и выкладывая на холсте пинцетом аппликации — вырезанные ножницами кусочки бумаги разных цветов и оттенков. Такую работу мне поручили в эпоху, когда популярные художники уже научились копировать и размножать свои произведения, предлагая их миру. Люди часто не выдерживают монотонности. Но я и обычно-то не напрягаюсь, если за целый день не перекинусь ни с кем словечком, так что эта работа оказалась как раз по мне. Хозяин хижины думал так же, да мне же ее и поручил.

— Как тебе погреб? Всё удобно? — расспрашивал он меня по телефону уже вечером, как только я туда прибыла.

Он был одним из немногих, с кем я вообще до сих пор контачила, — моим закадычным другом тех далеких студенческих дней, когда еще можно было долго и с удовольствием трепаться о чем угодно. Услышав его голос в трубке, я расслабляла плечи — так, будто распускала узел шарфа. И, настраиваясь на его манеру речи, воображала, как изо рта его вдруг с силой выталкивается вареное яйцо в подсолнечном масле. Говорил он с напором, быстро и всегда по делу, не любил людей примерно за то же, за что и я, — но, в отличие от меня, считал, что таких мизантропов, как мы, лучше изолировать от общества. Семья при этом у него была.

— Не всё, но в целом стоит неудобств! — ответила я.

— Что понадобится, можно найти в городке у подножия, — наставлял он. — Не хочешь мотаться туда-сюда — закупай больше впрок.

В этом-то городке, который зимой заметает снегом по самые крыши, он и родился. Но был еще совсем маленьким, когда его семья переехала, и больше никогда туда не возвращался. А несколько лет назад там скончался его родной дед, с которым он не виделся уже целую вечность. Жил тот дед нелюдимо, других родственников у него не нашлось, и его горная хижина досталась в наследство моему другу. Узнав об этом, я тут же попросила его позволить мне там пожить.

«Твой дедушка держал в доме собак?» — хотела я уточнить у него, но раздумала. С чего бы он это знал?

* * *

На следующее утро я выстроила собак перед очагом. Пора было дать им всем имена. Я велела им гавкать, если кому-либо что-то понравится, и стала зачитывать им кличку за кличкой, тут же показывая, как это пишется, на изготовленных мною табличках.

— Итак, кличка первая: Спозаранок!

Пых, пых, пых… — тяжело задышали они.

— Деньдоставкипылесоса!

Пых, пых, пых…

— Пастрами!

Пых, пых… Гав!!

Одна из собак подала голос. Я повесила табличку «Пастрами» ей на шею. Она радостно взвизгнула и в знак благодарности высунула язык.

— Мирвокруг!

Пых, пых, пых…

— Мнессобой!

Гав!.. Гав-гав!

Игре той не было конца, и вскоре я ее бросила. Меня-то собаки уж точно не называли никаким именем. И мне вполне хватало того, что своими глазурно-блестящими взглядами они заглядывали в мою душу. Зачем мне вообще отличать их одну от другой? Никакой необходимости я в том не испытывала.

Постепенно мы с собаками начали выходить на прогулки. Но я никогда не видела, чтобы они справляли какую-нибудь нужду. Равно как и охотились за едой. Из хижины и обратно они шастали, когда им вздумается, и, возможно, устраивали себе запасы еды где-нибудь вдали от моего взгляда. Например, всей стаей охотились на птиц или каких-нибудь мелких животных. Однажды, бродя меж деревьев, я подобрала что-то вроде птичьего черепа. Спрятав трофей в карман пальто, я вернулась в хижину и швырнула его разлегшимся на полу собакам. Бу-у!! — закричала я. Собаки на это и ухом не повели, но я спинным мозгом чуяла: им просто стыдно признать, что они эту птицу съели.

Воду, однако же, они пили у меня на глазах спокойно и вдосталь. Но только холодную и только из нашего колодца. Когда я пробовала напоить их теплым молоком, его они даже не понюхали. Напившись своей ледяной воды, они становились еще призрачней и белоснежней.

* * *

На четвертый день я решила спуститься в городок за покупками.

Я уже выводила из гаража машину, собираясь забить ее под завязку, когда на переднее сиденье вдруг запрыгнул Пастрами, и мы отправились вместе.

О городишке я слышала только то, что это обычная деревенская глушь, в которой ничего нет и ни черта не происходит; но, проезжая по его улочкам, я так и чуяла в воздухе странное напряжение. Казалось, все его жители чего-то боятся и от этого держатся слегка напряженно. На крыльце супермаркета пять или шесть человек в униформе раздавали прохожим листовки. На поясе у них болтались какие-то штуковины, похожие на дубинки. Наверно, Соседский дозор.

Пытаясь проскользнуть между ними, я поймала на себе взгляд толстяка. Думаю, он сразу распознал во мне чужую. Поглядев на меня, как на марсианина, он протянул мне листовку.

— Остерегайтесь собак! — гаркнул он.

Собак? По напряжению в воздухе я догадалась: видимо, он имеет в виду бродячих собак.

— А что не так с собаками? — пискнула я, невольно остановившись. Вот уж не думала, что заговорю здесь с кем-то на улице… От моего голосочка толстяк на секунду опешил.

— Если увидите собак, сразу же сообщайте нам! Вот по этому номеру! — сказал он и ткнул пальцем в листовку. Я хотела уточнить, а что будет после того, как я сообщу, но вдруг сообразила, что на поясе у этих ребят не дубинки, а пистолеты, и прикусила язык.

Толстяк перехватил мой взгляд.

— Ах, это! — Он погладил оружие. — Никто не знает, чего ожидать. Вы тоже будьте готовы защитить себя, если что…

Похоже, у него еще оставались ко мне вопросы, но я сунула листовку в карман и, увернувшись от него, скрылась в дверях супермаркета. Беспокоясь за оставшуюся в машине Пастрами, я то и дело поглядывала на стоянку через магазинное стекло. А когда, нагруженная покупками, вышла на улицу, все тот же толстяк смерил меня долгим подозрительным взглядом. Заметив, как он перешептывается с рядом стоящим дылдой, я поспешила к машине. Сердце мое колотилось. Пастрами, дремавшая на месте пассажира, радостно вскочила при моем появлении. Торопливо закинув покупки в багажник, я утопила ее сиденье до упора вниз и назад.

Вернувшись в хижину, я достала из кармана листовку. В ней сообщалось, что в городке пропало без вести сразу три человека. Молодой парень, старик и женщина. Каждый из них исчез по отдельности, никому ничего не сказав. Какая тут связь, я не поняла, но листовка большими буквами призывала немедленно сообщать о любых замеченных в округе собаках.

Я невольно окинула взглядом белоснежных собак, разлегшихся вокруг меня на полу. Принять их за бродячих мог бы только слепой.

* * *

На следующий день я решила украдкой проследить за собаками, ушедшими в горы. Вопрос, куда они исчезают, пока я прячусь на чердаке в мастерской, занимал меня с первого же дня работы. Так что после обеда, нацепив горнолыжную маску от солнца и теплое пончо, я отправилась на прогулку по собачьему следу.

Пробираясь меж голых деревьев, я набредала на подходящую ветку и тащила ее за собой, оставляя в снегу волнистые борозды, пока не находила ветку получше.

Отпечатков собачьих лап было столько, словно по лесу прошла целая армия. Ее воины двигались упорядоченно, несколькими группами, точно волки, преследующие стадо овец. Шагая за ними по снегу, я с гордостью представляла, как благородно они должны выглядеть, когда охотятся.

Обернувшись, я вдруг заметила, что из-за сугроба за мной наблюдает Пастрами. Над самой кромкой снега видны лишь его округлившиеся глаза да кончик носа. Неужели он следил за мной всю дорогу?

Я помахала ему уже совсем измочаленной, пятой по счету веткой и сдвинула маску на лоб.

— Так вот вы где! — закричала я. — Остальные там? Можно и мне с вами?..

Пастрами вскочил, отрывисто гавкнул и со всех лап побежал вниз по склону.

— Или нельзя?! — крикнула я вдогонку, но он исчез.

Мне почудилось, будто я нарушаю некую клятву. «Может, лучше вернуться?» — заколебалась я. Но в итоге все же полезла за ним — сквозь гущу сплетенных веток, проваливаясь в снег по колено.

Собаки расположились на льду замерзшего озера.

«Озеро? В таком месте?!» — не верила я своим глазам, подглядывая за ними из-за толстого дерева. Привычной трусцой они бегали по ледовому полю, такому просторному, что хоть проводи здесь несколько хоккейных матчей одновременно. Огромный ледовый вольер для собак — вот что это напоминало больше всего.

Собаки рассредоточились по льду небольшими группами, сложив из своих тел на белоснежном поле правильное кольцо. Мне хотелось узнать, что же они задумали, но по такому тонкому льду к ним было не подойти. И пока я щурилась на них с берега, собаки начали подпрыгивать на месте. Сначала не очень высоко, но потом уже и выше своего роста. Как я поняла, каждая из них пыталась выкопать себе прорубь. Попрыгав немного, они кидались грудью на лед и разрывали его когтями, затем опять прыгали, и это повторялось снова и снова.

Наконец какая-то из них процарапала ледовую корку насквозь и тут же, не оглядываясь, кинулась в прорубь с головой. Прямо у меня на глазах все собаки одна за другой пробивали лед, ныряли в воду и скрывались из виду. Вот исчезла последняя, и над озером воцарился такой покой, будто здесь никогда ничего не происходило.

Сердце оборвалось. Неужели собаки уже не вернутся?

Но тут из воды показалась ушастая голова. Резкий визг — высокий, как птичья трель, — разорвал тишину, и голова вновь исчезла. А через миг из другой проруби вынырнула еще одна, визгнула точно так же и тоже пропала. Все больше белых голов снова и снова выскакивало там и сям из отверстий во льду, повторяло этот странный звук, точно некий сигнал, и ныряло обратно под лед… С минуту я наблюдала за ними, пока не сообразила, что происходит.

Собаки переплывали — от проруби к проруби — в воде подо льдом. Вся их стая, сигналя друг другу таким манером, стягивала кольцо и подбиралась к какому-то центру. Не сводя глаз с этого странного действа, я приблизилась к ним насколько могла — с той стороны, где лед показался мне толще. И лыжной перчаткой, точно дворником лобовое стекло, расчистила лед под ногами. Может, смогу разглядеть, что творится в воде? Увы, под коркой льда в глубине виднелся лишь пепельно-серый ил…

Всю дорогу обратно к хижине я только и представляла, как, наверно, грациозно эти белые псины ловят рыбу в прозрачной воде.

* * *

— Ну, как ты там? — интересуется он. — Не устала от изоляции?

— Пока нет, — отвечаю я. И спрашиваю, не устал ли он от социализации. Хотя и знаю его ответ заранее. Еще как устал, говорит он.

Так мы болтаем с ним по телефону чуть ли не каждый день.

Он спрашивает, сколько еще я собираюсь торчать в горах. Я же прошу его больше об этом не спрашивать, потому что не хочу об этом думать. И просто отчитываюсь, как продвигается работа, сколько осталось до завершения. А заодно рассказываю о своей вчерашней вылазке в городок у подножия.

— Ты что-нибудь знаешь? С чего это тут все помешались на отлове собак?

— Хм-м… — говорит он и замолкает.

«Откуда ему это знать, если он с детства не возвращался сюда ни разу?» — думаю я. И уже собираюсь сменить тему, но он продолжает.

— По-моему, я что-то слышал… — бормочет он. — Мол, когда-то давно там пропало много людей.

— Что, реально?

— Ну, я почти не помню. Маленький был, да и сама история больше походила детскую страшилку.

— А про собак там не говорилось?

— Может, и говорилось. Но вообще-то в городе никто не держал собак. Помню, как-то я сказал матери, что хочу собаку, а она сразу раскричалась — нельзя, мол, даже думать не смей…

— А что, собаки могут похитить человека?

Будто отзываясь на эти слова, Пастрами, прикорнувший у моих ног, приподнимает правое ухо.

— Да ну, не смеши меня! — фыркает он. Я успокаиваюсь, и Пастрами, опустив ухо, опять засыпает.

Потом мы болтаем о всякой всячине — так долго, что меня хватает и на вторую чашку какао. Он говорит, что собирается навестить городок перед Рождеством вместе с женой и сыном — погостить у родни, а заодно и утрясти вопросы о передаче наследства. Мы договариваемся о встрече. Под конец он спрашивает, слышала ли я прогноз погоды, я отвечаю, что слишком оторвана от цивилизации, и он говорит, что к концу недели обещали сильное похолодание. Еще раз хохотнув, он желает мне постараться не околеть и вешает трубку.

* * *

Прогноз не ошибся — в конце недели и правда грянул жуткий мороз. Открыв глаза поутру, я будто снова оказалась во сне, который часто видела в детстве, — о том, как весь мир превратился в ледышку. Овсяные хлопья, что я достала из шкафа, хрустели на зубах, как огромные градины, а сосульки свисали с крыши такие, будто за эту ночь пронеслось сразу несколько тысяч лет.

Нацепив на себя всю теплую одежду, какая была, я вооружилась ведром, лопатой и отправилась с собаками в гараж. Белые псины суетились вокруг меня и тыкались в ноги, словно подгоняя вперед. Добираться до гаража по снегу пришлось в разы дольше, чем обычно, и когда я наконец ввалилась туда, пот катился с меня ручьями, как в сауне.

Первым делом я убедилась, что лампочка генератора по-прежнему горит зеленым. Проверила, сколько осталось бензина. Подобрала себе еще кое-что для уборки снега — красные санки, еще одну лопату, побольше. Плитку шоколада на всякий случай. Веревку. Со всем этим в руках и ворохом пыльных одеял под мышкой засобиралась обратно и напоследок решила заглянуть в колодец за гаражом. Из недр колодца дохнуло такой священной стужей, словно чья-то детская ладошка вдруг отшлепала меня по щекам.

— Что будем делать? — спросила я собак, суетившихся у меня за спиной. — Как теперь доставать вашу любимую воду?

Пастрами вскочил на задние лапы и заскреб когтями по камню, явно собираясь запрыгнуть на край колодца.

— Фу! — отогнала я его. И, прикинув, как оживить колодезный ворот, вернулась в гараж за молотком и зубилом.

Изо всех сил, точно заправский кузнец, я стучала по вороту молотком, пока задубевшая веревка не подалась. Ухватившись за нее обеими руками, я потянула вниз. Ледяная короста затрещала, и ворот медленно провернулся вокруг оси.

— Ну вот! — объявила я гордо, поворачиваясь к собакам. И тут краем глаза заметила, как что-то пронеслось мимо меня.

Резко обернувшись, я еще успела увидеть, как Пастрами с довольной мордой сигает в колодезное ведро.

— Пастрами!! — крикнула я, кидаясь к нему. Но поздно: ведро с Пастрами уже уносилось ко дну. Не соображая, что делаю, я перегнулась через край колодца и вытянула руки в бездну — лишь затем, чтобы в итоге обнять пустоту. Я почуяла ужас, с которым он носится там, скуля, кругами по толстому льду. И, спохватившись, потащила ведро наверх, но оно, конечно, уже оказалось пустым. А из глубины колодца все доносилось, не затихая, яростное царапанье собачьих когтей.

— Бегите за помощью!! — завопила я в панике собакам позади меня. Судя по звукам, несколько псин тут же послушно унеслись куда-то по снегу. А я все тянула руки в застывшем рывке и все кричала: «Пастрами!» — но ничем не могла помочь…

И вот я сижу уже прямо там. На дне колодца, в гробовой тишине. И ни жалобного повизгивания, ни царапанья когтей по льду — ничего этого больше не слышу.

— Что делать, если в колодец запрыгнул какой-нибудь зверь? — спрашиваю я.

Видимо, из-за метели связь восстановилась только к полуночи.

— Зверь в колодец? — переспрашивает он сонным голосом.

— Ну да.

Я кутаюсь в одеяла, что нашла у него в гараже. Мохнатые белые стражники разлеглись вокруг меня кольцом на полу.

— Ну, когда я был маленький, у нас там утонула какая-то ласка… — говорит он, покопавшись у себя в памяти.

— Зимой?

— Летом.

— И что вы сделали?

— Вызвали полицию из городка. Те приехали да вытащили трупик… А у тебя кто провалился? Тануки[15]?

— Сама не пойму. В колодце темно, не разобрать.

— В тех горах и волки шастают[16], — продолжает он. — Так что пока держись от колодца подальше. А я к Рождеству появлюсь в городке — разберусь…

Отключившись, я вспоминаю, что сегодня еще ничего не ела. Заставляю себя что-то сготовить, но к еде почти не притрагиваюсь и даже не нахожу сил, чтобы это запить.

Перед тем как заснуть, решаю проверить, плотно ли закрыто окно в гостиной. И вдруг — непонятно откуда — слышу тоскливый собачий вой. Вздрогнув, поднимаю голову. Протираю слипающиеся глаза. Может, я уже сплю? Или то был просто ветер? Взяв лопату и лампу, окликаю собак и бреду по сугробам к колодцу.

Сильный ветер колотит ведро о деревянный ворот. Подойдя к колодцу с лампой в руке, я перевешиваюсь через край.

— Пастрами! — шепчу я неслышно, словно самой себе. — Пастрами?

Прислушиваюсь. И мне снова чудится, будто кто-то скулит в ответ.

— Пастрами, ты жив?! — кричу я уже во весь голос. И на этот раз отчетливо слышу собачий вой. В отчаянном рывке я опускаю руку с лампой ниже, как можно ниже в черную бездну… Как вдруг — о чудо! — наконец-то различаю Пастрами, подпрыгивающего на льду.

Оставив собак у колодца, я бегу обратно в хижину, завожу мотор у бензопилы. Утопая под градом опилок, спиливаю деревянную лесенку, ведущую на чердак. Выношу ее наружу, загружаю на красные санки для дров. Пара-тройка собак помогает мне дотащить лесенку до колодца и осторожно спустить ее в темное жерло до самого дна.

— Пастрами, сюда! — кричу я.

Но глупый пес таращится на меня, высунув язык, и даже не думает двинуться с места.

Лед внизу, похоже, достаточно крепкий — под тяжестью лесенки не трещит. Проверив лесенку ногой на устойчивость, я обвязываюсь веревкой, закрепив один конец у ворота на оси. Превозмогая панику перед бездной, переношу вес тела на первую ступеньку, потом на вторую и медленно спускаюсь все ниже.

В тот самый миг, когда мои ноги встают на лед и Пастрами кидается ко мне в объятия, я слышу какой-то треск, совсем призрачный, едва различимый, но от которого будто вся кровь уходит из тела. Ни жива ни мертва, я расстегиваю лыжную крутку и быстро, себя не помня, заталкиваю за пазуху окоченевший клубок белой шерсти. Лед в колодце остается таким же холодным и беспросветным, как и мои мысли о том, что же я, черт возьми, вытворяю.

Возвратившись из бездны на землю, я встречаюсь взглядом с собаками, неотрывно глядящими на меня. Не успеваю я перевести дух, как они подбегают ко мне, и одна из них раскрывает пасть.

— Ну как? Годится? — будто бы доносится до меня.

И тут Пастрами, совсем притихший у меня за пазухой, вдруг дергается в ответ.

— Еще как годится, — произносит он совершенно отчетливо. — На все сто.

Работы оставалось еще выше крыши. Чтобы сдать ее в срок, мне пришлось выворачиваться наизнанку. Я отменила прогулки с собаками и все время, когда не спала, просиживала с пинцетом и лупой за столом. Следуя предварительным чертежам, я собирала в сложнейший узор несколько сот разноцветных бумажек, одну за другой, постепенно, но верно приближаясь к тому, чтобы все это буйство цветов наконец ожило и, подобно весеннему паводку, хлынуло с холста наружу. Как потом ни размножай это в копиях по белу свету, создание оригинала требует столько ручной работы, что без заказов я в ближайшее время, надо полагать, не останусь. Хотя мне самой на самом-то деле если что и нравится разглядывать бесконечно, так это девственную белизну холста.

От такой ежедневной нагрузки мое бедное тело совсем скукожилось, и я решила в кои-то веки отмокнуть в ванне. Расслабляя затекшие мышцы в горячей воде, я вдруг с удивлением сообразила, что телефон не звонил уже несколько дней. А сверившись с календарем на кухне, впала в реальный шок: декабрь почти закончился, и с Рождества, когда мы с ним должны были встретиться, прошло уже несколько суток…

Значит, он давно уже внизу, в городке? Гостит у родни??

Стянув с вешалки лыжную куртку, я напялила ее уже на полпути к гаражу. Собакам, попытавшимся запрыгнуть со мной в машину, объявила:

— Загляну в городок и сразу вернусь!

Но собаки на это не согласились.

— Что? Хотите со мной?

Гав-гав-гав!!

— Но вы все сюда просто не влезете!

Гав-гав-гав!!

Они лаяли как заведенные, сверкая своими желтыми глазищами и скаля клыки.

В итоге Пастрами поехал со мной на пассажирском сиденье, а все остальные собаки так и бежали за нами до городка у подножия.

Вот только в самом городке больше не было ни души.

Ни на площади, ни в супермаркете, ни на заправке — где бы я ни искала, не обнаружилось ни единого человека. Ни в одном из десятка автомобилей, замерших на дороге, не оказалось ни водителей, ни пассажиров. На жилых домах красовались рождественские гирлянды, но из-за распахнутых дверей не доносилось ни звука.

Отчаявшись, я вылезла из машины и побрела по заснеженной улочке с целой армией собак за спиной. Листовки Соседского дозора, размокшие и грязные, валялись там и сям на снегу. Поковырявшись в памяти, я вспомнила номер дома его родни, который он сообщал мне по телефону. И отыскала тот дом — с рождественской елкой у входа. Дверь оказалась не заперта, я осторожно пробралась внутрь и попала в гостиную с накрытым столом. Все было готово к подаче еды, но каждый прибор уже подернулся тоненьким слоем пыли.

На всякий случай я обошла весь дом, но так никого и не встретила. В гостевой комнате на втором этаже я увидела вешалку, с которой свисало очень знакомое мне пальто. Там же, прямо на постели, валялось заряженное охотничье ружье.

Подобрав пакет с подарками, явно предназначенными для его сына, я повернулась к Пастрами, который не отставал от меня ни на шаг.

— Когда-то очень давно я попросила Санта-Клауса, — сказала я. — «Сделай так, чтобы, когда я проснусь, на свете не осталось ни одного человека, кроме меня!»

Перейдя через дорогу с красным иероглифом «собака», намалеванным из баллончика прямо на асфальте, мы с Пастрами и подарками загрузились в машину.

Я завела мотор, и всю дорогу назад стая белых собак не отставала от меня ни на шаг.

* * *

Тридцать первого декабря, как и в любой другой день, я до обеда гляжу в свою лупу на чердаке, а затем ухожу гулять с собаками в горы.

В конечном итоге он так и не появился в этой хижине. И больше никогда не звонил.

Я же провожу этот день как всегда. За тем, как изящно белые собаки плавают подо льдом, я могу наблюдать часами. Если кончаются запасы еды, я спускаюсь в городок без людей и набираю там все, что захочется. И все мои псы по-прежнему белые, как только что выпавший снег.

В какой-то из дней, насмотревшись с чердака на собак, что резвятся в снегу, я откладываю пинцет и берусь за ружье, которое когда-то нашла в его доме. Высунувшись в окно по пояс, я прижимаю ружье к плечу и прицеливаюсь. Завидев это, собаки на пару секунд застывают как каменные, почти сливаясь со сверкающим снегом, а затем бросаются врассыпную и исчезают в горах.

— Простите! — кричу я им из окна, откладывая ружье. — Мне просто хотелось взглянуть на другие цвета!

Ночью, когда наметает еще больше снега, я сплю, зарывшись в своих собак.

А на всем моем теле появляются и отрастают тонкие белые волоски.

Баумкухен

Настроив конфорку на слабый огонь, Томоко вдруг поняла: весь мир вокруг — викторина, которую выключили на середине.

Почему она осознала это именно теперь? Кто знает. Возможно, она давно уже подозревала о чем-то подобном. О том, что все мы просто сидим посреди какого-то огромного пустыря и продолжаем отвечать на вопросы викторины, начавшейся задолго до нашего рождения. Покачиваем головами в клоунских шляпах и тыкаем снова и снова в огромную красную кнопку у себя перед носом. Ведущие передачи давно уже на том свете, режиссеры сгинули, публика разбежалась, а мы всё сидим перед бездонной расщелиной в центре пустой долины, и лишь генератор случайностей, оставаясь включенным, задает нам вопрос за вопросом. Сегодня, впрочем, зима в кои-то веки передумала опустошать долину — утро выдалось ласковым, а после обеда на лицах участников даже появились улыбки.

И хотя обычно Томоко не давала детям много сладкого, теперь она все-таки собралась подрумянить как следует, слой за слоем, баумкухен[17], который все домочадцы называли просто «Небесный заяц».

Чтобы приготовить такого «зайца», нужно скатать из фольги длинный валик, зажать его в правой руке, а затем аккуратно слой за слоем поливать жидким тестом, проворачивая над огнем.

Не особо надеясь на помощь, Томоко обернулась к сыновьям за кухонным столом. Нэ́он и Ри́о. Два ее ненаглядных сокровища. На какой-то миг ей почудилось, будто дети сидят не здесь, а где-то совсем в другом месте. Но старшенький, Нэон, разложив на столе бумагу, как всегда, рисовал свои любимые каштаны, а маленький Рио в детском кресле все терзал пальчиками планшет с Агентом Пи — так упорно, что даже моргать забывал. И от дразнящего запаха «Небесного зайца» их крохотные ноздри уже раздувались, как крылышки.

Ветер, гуляющий по бескрайней пустоши, вдруг показался Томоко таким пронзительным, что ей захотелось немедленно обнять обоих детишек сразу. Еще бы! Хотя она никогда не говорила об этом мужу, по-настоящему успокоиться ей удается только в двух случаях: когда она зарывается носом в темечко старшего сына и когда пожимает пальчики младшего. Всю жизнь она смутно догадывалась, что состоит из многих слоев и что под слоем воздушным и светлым, который виден ее семье каждый день, скрывается темный, запекшийся, которого она не показывает никому. Днем она, как правило, ни о чем подобном не думала, но всякую ночь, когда почему-либо вспоминала об этом, ей нестерпимо хотелось выскользнуть из супружеской спальни, прокрасться к детям и пожать пальчики спящего Рио. Оба сына всегда спали крепко, так что с этой необъяснимой тревогой она справлялась, лишь когда втайне от мужа запирала детскую на ключ до утра.

И вот теперь Томоко стояла посреди кухни, но само ощущение кухни вокруг нее стремительно размывалось. Она бросила взгляд на афишку Родительского фестиваля, приколотую к пробковой доске на стене. Но дыхание Пустоши уже выстужало из нее всякие мысли о семье, и она, спохватившись, стала отчаянно цепляться взглядом за все, что подворачивалось на глаза. Талончик на визит к детскому лору, забытый на барной стойке. Машинка для чистки очков ультразвуком, все-таки купленная для мужа, несмотря на его протесты. Деревянный ослик — подставка для ложек-вилок, подаренная свекровью. Все атрибуты семейной жизни, постепенно заполнившие это жилище, как и все ее персональные мелочи, собранные еще в девичестве, теперь казались совсем незнакомыми, словно кто-то чужой специально развесил, расставил и разбросал их повсюду, покуда она спала. А все связанные с ними воспоминания — о семье, о доме — превратил в унылое фото на плакате социальной рекламы.

Из ванной послышался писк: докрутилась сушилка. Вздрогнув, Томоко пришла в себя и выключила конфорку.

— Пойду разложу белье, — сказала она детям и вымыла руки. О проклятой пустоши лучше забудь, говорит она себе, снимая заляпанный мукой фартук. Чем скорее забьешь себе голову домашними хлопотами, тем будет легче превратить эти странные фобии в милую шутку…

Но тут она замечает, что лучи зимнего солнца, согревавшие ткань дивана, вдруг становятся ярче и шире. Словно кто-то настраивает оптимальный фокус для освещения, поразилась она. Может, чтобы подчеркнуть никогда не меняющуюся обыденность этого дома, для нее любезно готовят очередную порцию солнца?

— Ну вот еще! — буркает она себе под нос и хихикает.

Но и перебираться в гостиную ей уже неохота. Размышляя, чем бы еще заняться, она окидывает взглядом кухню — и обмирает. К своему ужасу, она видит то, чего раньше не замечала. Створки окна, что были заперты до сих пор, теперь раздвинуты. Будто осторожный грабитель прокрался в дом через кухонное окно, но, стараясь не шуметь, оставил за собою щель шириной в несколько сантиметров. Старенький, давно не стиранный тюль раздувается парусом от сквозняка и ласкает угол дивана. Нервы Томоко напрягаются. Вся гостиная со стороны теперь выглядит слишком уютной — и мертвой, как на обложке каталога недвижимости. Определенно, эта странная гостиная готовит ей какую-то западню…

Перед застывшим взглядом Томоко вдруг появляется любимый кот Улай, который сейчас, по идее, должен дремать в другой комнате, и усаживается прямо в центре дивана.

— Улай? — подзывает его Томоко, но кот, едва покосившись на нее, отворачивается и сладко зевает. Этот протяжный зевок, который обычно так нравится детям, сейчас не вызывает ничего, кроме раздражения. Или это совсем не Улай, а неведомое существо, притворившееся Улаем? Под лучами зимнего солнца его зрачки превращаются в узкие щелочки, похожие на порезы от ножа.

Она снова зовет его, как можно ласковее: «Ула-ай!» — и, повалившись на диван, растягивается с ним рядом. С напряженной улыбкой она гладит его по нагретой солнцем шерсти, опасаясь, как бы коту не передалось ее волнение. Улай же по-прежнему всматривается куда-то в пространство — с таким подозрением, словно хочет заглянуть хозяйке не в глаза, а в ее сокровенные мысли.

Наконец кот расправляет усы и резко спрыгивает с дивана.

— Куда же ты, котик? — окликает его Томоко, но он, не оборачиваясь, выскальзывает через приоткрытую дверь в коридор. Может, его привлек мотоцикл почтальона, зарокотавший снаружи? Точно всеми забытый труп, Томоко лежит и ждет, упершись взглядом в потолок: десять секунд. Двадцать. Она вспоминает игривый нрав своего кота и озадаченно выдыхает. Что это с ним? Улая они взяли в дом от старых знакомых, несмотря на протесты мужа. Этот котик давно уже член семьи. Никогда еще никому и в голову не приходило его бояться…

Но тут она замечает, как таинственно и бесшумно Улай прокрадывается обратно в дверную щель и начинает мелко дрожать от ужаса.

— Чего ты хочешь? — громко спрашивает она, не поднимая головы с дивана. — Эй, ты, вселившийся в моего кота! Что тебе нужно?

Какое-то время она ждет, словно в комнате и правда находится кто-то еще. Но никакого ответа, конечно, не дожидается. Только призрачный тюль, раздуваясь от сквозняка, все ласкает угол дивана.

— Зря стараешься! — говорит она еще громче, понимая, как это глупо, но закипая от чего-то похожего на злость. — Не знаю, кто ты такой, но не притворяйся, будто ты мне только мерещишься. Бесполезно!

Гул ветра в окне затихает, но тут же начинает капать вода на кухне. Татан-н… Татан-н… Татан-н… Так монотонно, что хочется выть. Или так кажется только теперь? Какая же ты смешная, повторяет она еще одной себе — и ее сердце разрывается на кусочки.

Весь дом погружается в тишину. Даже вода из крана почему-то уже не капает. Хотя солнце еще не зашло, ни снаружи, ни из недр этого жилища больше не слышно ни звука. Вскипевшая злость остывает, и Томоко вновь утопает в зыбких, дрожащих сомнениях. Она обводит взглядом гостиную. Теплоты, что раньше будто бы пропитывала все вокруг, не ощущается больше ни в чем. Воздух выстужен так, что ее начинает трясти. Диван, прежде такой уютный, кажется ей ловушкой, заглатывающей в преисподнюю, — и она осторожно, стараясь не издать ни звука, отрывает тело от тканевой обивки. Выглядывает за дверь, надеясь найти кота, но видит только холодный и длинный, как ледовый каток, коридор. Сомнений не остается: весь ее дом просто убит неведомо кем в одночасье.

Она вспоминает о детях, которые вроде бы сидели здесь, за обеденным столом, и сердце ее подпрыгивает. Так почему же теперь вокруг настолько мертвецкая тишина? Эти шалопаи не умеют вести себя тихо! — не успевает подумать она, как тут же видит, что Нэон все так же рисует свои каштаны, а Рио в детском кресле напротив дергает головой над планшетом…

— Рио? Нэон?! — выдыхает Томоко с облегчением, подглядывая из-за спины старшенького в нарисованную картинку. Да тут же застывает на месте. А может, ее детей уже превратили в нечто иное, просто очень похожее? — почему-то взрывается у нее в голове. Но как еще объяснить, почему этот Нэон нарисовал кабана, которого жарят на вертеле, и самого себя, пожирающего свиную ногу? И почему этот Рио, похоже, без ума от кинохроники, в которой белые люди забивают черных дубинками до смерти и которую сама же Томоко столько раз тайком пересматривала до замужества?

И тут наконец она соображает, что нужно делать.

На дрожащих ногах она идет от детей к разделочному столу. Берет в руку валик из фольги и начинает поливать его хорошо взбитым тестом для баумкухена. Как ни в чем не бывало мурлычет себе под нос какую-то песенку, и постепенно эти вроде бы незнакомые дети превращаются обратно в ее сокровища. Только раз она сбивается с ритма — когда лезет за тарелками на самую верхнюю полку, и с ее губ чуть не срывается грубое, бессмысленное ругательство. Но Томоко тут же идет в туалет, пожимает самой себе пальцы, притворившись, будто это пальчики Рио. А затем возвращается на кухню и допекает баумкухен до конца.

Из супружеской спальни Томоко больше не ускользала.

По ночам, когда желание запереть детскую становилось невыносимым, кулачок Рио будто сам прорастал у нее в ладони, и круглые детские пальчики бесценным воспоминанием шевелились в ее руке.

Она больше не зарывалась носом Нэону в темечко. С того дня, когда она уткнулась в его волосы, глубоко вдохнула и вдруг поняла, что этот запах земли, высушенной солнцем, куда-то пропал. Хотя к самой потере запаха Томоко почему-то отнеслась без испуга.

В остальном ее жизнь потекла дальше на удивление обыденно. Ну, разве что ей стало труднее читать большие книги. Теперь, когда героям читаемых ею романов что-либо казалось, мерещилось, слышалось или чудилось, а также если в тексте попадались все эти дурацкие как бы, как будто, что-то вроде или типа, лоб ее покрывался чем-то вроде испарины и она никак не могла сосредоточиться на сюжете. Ни с того ни с сего ей начинало казаться, будто она что-то знает, хотя и непонятно откуда. Все тело точно выстуживалось с головы до ног, а потом начинало как бы слоиться, и нечто вроде скрытого, темного слоя будто проступало наружу…

Сегодня Томоко почему-то не нашла по телевизору любимую викторину, и как только поняла это, просто выключила его, не задумываясь. Но стоило ей обернуться, как Улай, дремавший на кухонном столе, поднял голову и уставился на нее. Оба сына также вытаращились на мать как на совершенно незнакомого человека…

Тут-то она и вспомнила — мельком, почти неосознанно — о той, другой викторине, которую выключили на середине. И события того странного дня, что когда-то клонился к закату, промелькнули заново перед ее глазами.

Томоко и остальные участники рассажены в ряд перед глубокой расщелиной посреди огромной долины. Покачивая головами в клоунских шляпах, они тыкают снова и снова в свои красные кнопки и ждут, когда им объявят правильный ответ. Ведущие давно уже на том свете, режиссеры сгинули, одна лишь машина продолжает задавать участникам вопрос за вопросом, но никто из них даже не собирается встать и сообщить об этом. И только шляпа Томоко поблескивает в лучах зимнего солнца ярко и прерывисто, будто бы посылая нечто вроде сигнала SOS непонятно кому.

Соломенный муж

Ее муж бежит чуть впереди нее — легко и небрежно, будто случайный прохожий, зачем-то припустивший трусцой. Он облачен в униформу любимой футбольной команды — майку и трусы до колен. А эластичные легинсы, которые они вдвоем подбирали ему в «Спорттоварах», обтягивают его ноги по самую щиколотку, хотя из зазоров между ними и кроссовками все-таки выбиваются сухие травинки. По асфальтовой дорожке просторного парка от мужа тянутся чуть заметные следы, словно с его пяток осыпаются какие-то опилки, но Томоко, лавируя между ними, прислушивается к его голосу.

— Спину держим! Колени не задираем! Пятки проносим ближе к земле — меньше устаем… Вот, хорошо… Локти — к бокам! Живот втянули!

— Хай… — отзывается Томоко, гадая, что же из этого выполнить первым.

Она рада энтузиазму, с которым он учит ее беговым премудростям, но вываливать на нее столько инструкций сразу — верный путь к тому, чтобы она тут же все перепутала. Чтобы не рассмеяться, она делает серьезное лицо и переключается на осенние листья, что тянутся по обе руки, будто нескончаемый гобелен в парадной роскошного особняка. Зеленый, желтый, красный… Каждое дерево меняет окраску в свои день и час, но именно теперь перед глазами буйствуют все три цвета сразу.

— Как же красиво, а?.. Ты только глянь… — выдыхает Томоко, и он поднимает голову.

— И правда… Славно мы выбрались!

— О, да… Спасибо, что вытащил и меня!

— Так ведь и ученые доказали… если между выступлениями не делать пауз… качество исполнения падает.

Копируя мужа, она машет локтями в строго заданном ритме и невольно разглядывает свои бледные худые руки, торчащие из рукавов! Определенно он прав: ей нужно больше двигаться. Закопавшись в работу, она так долго не выбиралась из дома, что весит уже как перышко. Особенно усохли мышцы бедер и ног. Разумеется, она и раньше догадывалась, как сильно истощена, но, лишь пустившись в этот забег, осознала на практике, что все ее высохшие суставы уже скрипят, точно ржавые шарниры.

Она говорит об этом мужу.

— Мышцы ног дряхлеют быстрее всех остальных… — наставляет он ее, как преподаватель студентку в колледже. — Ходи куда хочешь — в магазин или на прогулку… но каждый день напрягай свои ноги хотя бы немного!

Да, конечно, кивает про себя Томоко. Муж абсолютно прав. Но откуда ему это знать? Рассекая холодный ветер лицом, она вспоминает, как, готовясь к экзаменам, прикладывала снег к лицу, чтобы не заснуть. Щурясь от почти уже зимнего солнца, она разглядывает фигуру бегущего перед нею мужа и утопает в сомнениях. Как может все это понимать существо, у которого в принципе нет ни единой мышцы?

На обочине впереди пожилая пара в одинаковых полупальтишках выгуливает собаку. Провожая их глазами, Томоко не выдерживает:

— Смотри-ка… Совсем уже старенькие, а всё под ручку ходят… Так мило, да? — замечает она чуть тише, с легким намеком.

Проследив за ее взглядом, муж едва заметно сбавляет скорость.

— Просто чудесно! — тут же соглашается он.

«Вот и мы будем такими же, правда?» — добавляет Томоко про себя. Повторять это вслух смысла нет. Ее муж думает то же самое, это уж как пить дать.

Полгода жизни после свадьбы лишь укрепили ее уверенность в том, что их парочке просто-таки уготована дорога к счастью. Ведь в отличие от многих бедолаг, в выборе друг друга они не ошиблись. Да, когда-то не все близкие радовались их браку. Но теперь даже дикие птицы поют их союзу гимны и звонкими трелями желают им счастья…

Поравнявшись с пожилой парой, Томоко отпечатывает их образ в памяти как можно отчетливей. В будний день буквально все в этом парке сияет радостью и покоем. Лучи солнца сквозь кроны деревьев. Фонтан. Трава. И — ее соломенный муж… Удовлетворенная своей жизнью, она счастливо вздыхает.

За следующие пятнадцать минут неспешной трусцой, чтобы не перегружать сердце, они обегают весь парк по периметру. На огромной парковой территории каждый находит себе развлечение по душе. Сладкая парочка любуется клумбами на свидании. Семейство с детьми устроило пикничок на траве. Студент на скамейке репетирует вслух какую-то роль, мужчина снимает девушку на видеокамеру, разбрасывая вокруг нее разноцветные палые листья…

Они добегают до вольера для собак.

— Добежим дотуда — передохнём! — предлагает муж.

— Хай… — из последних сил выдыхает Томоко, и так уже перешедшая с бега трусцой на быструю ходьбу.

— Схожу куплю воды. А ты пока разомнись вон там, на лужайке, — говорит муж и убредает в поисках автоматов с напитками. Она провожает его взглядом и шагает к лужайке по останкам палой листвы. Сама же лужайка оказывается почти голой, с залысинами черной земли. Вот здесь и растянемся, решает Томоко. Сев на землю, она выгибает спину до упора, откидывает голову назад, и ее взгляд устремляется в глубокое, без единого облачка небо. Зажмуривается от яркого солнца и чувствует, как по всем уголкам ее тела, пульсируя, разбегается кровь. Благодаря этой пробежке все напряжение от работы сутками напролет наконец-то уходит, и ей удается отлично расслабиться.

Только восстановив дыхание, в просветах между деревьями она заметила, что муж возвращается к ней. Автоматы с напитками, похоже, оказались неблизко. Не зная, что за ним наблюдают, он медленно брел по листьям к траве на лужайке, сжимая в пальцах большую пластиковую бутылку.

Со стороны его дерганые движения казались странными, но Томоко это не раздражало. Ее муж сотворен из соломы. Да, под его одеждой самая обычная солома — стебли риса или пшеницы, которые высушивают для скармливания скоту и набивания матрасов. Только собранная в пучки и скрученная в жгуты, из которых и состоит его тело.

Вот за какого мужа Томоко вышла по собственной воле. Несколько друзей пытались отговорить ее, но подавляющее большинство остальных, похоже, даже не замечало, что он соломенный. Самой же Томоко сразу приглянулись его мягкость и его светлость, каких она не встречала больше ни у кого.

Поначалу, бывало, они отличались друг от друга настолько, что у нее даже голова кружилась. Но теперь Томоко абсолютно убеждена: интуиция не подвела ее.

Во всем этом парковом пейзаже мужнина униформа кажется ей самой живописной деталью. Благородный желтый в солнечных тонах. Сам же он в таком облачении смотрится сухой веточкой дерева — легким росчерком туши на шелке, невольно улыбается она.

Поставив бутылку на землю, он подпрыгивает, цепляется за сосновую ветку и начинает подтягиваться. Наскоро, без малейших усилий он поднимает свое тело несколько раз, спрыгивает обратно на землю и шагает себе дальше как ни в чем не бывало. Но вдруг замечает что-то в траве, подбирает и быстро, одним движением заталкивает в карман. Желудь, думает Томоко. Или какой-то жук.

Поймав на себе ее взгляд, он взмахивает рукой, и Томоко тут же машет в ответ: я здесь! Можно даже не сомневаться, сейчас он улыбается до ушей.

Да, у него нет ни глаз, ни носа, ни рта, но под разными углами солнечных лучей на лицо его наплывают мягкие, размытые тени, из которых и складываются самые разные выражения. Похлопав мальчишкам, что жонглировали кеглями в трех шагах от него, он срывается с места и бежит, только что не порхая по воздуху, к лужайке, где его ждет Томоко.

В машине на полпути домой муж говорит, что хочет кофе латте.

— Выпьешь горячего? Прямо сейчас?

И хотя ей страшно хочется поскорее приехать домой и залезть под душ, она тут же берет себя в руки и щебечет в ответ:

— Ну, давай купим…

Пальцы мужа, изящные, как произведения искусства, касаются переключателя поворота. На перекрестке, где они всегда поворачивали налево, он сворачивает направо, и Томоко обреченно откидывается взмокшей спиной на кожаное сиденье.

— Ты не голодна? — спрашивает муж своим странным голосом.

— Пока нет, — отвечает она.

Его голос так необычен, что можно и не расслышать, если не вслушиваться специально. Поначалу это приводило Томоко в ступор, но сейчас она понимает его без особых усилий.

Радуясь свободной парковке, муж останавливает машину и глушит мотор. В этот момент Томоко соображает, что проблема, терзавшая ее по работе, может быть решена совсем другим способом, и выхватывает из кармана телефон, чтобы записать эту мысль, пока не забыла. А услышав, что дверь со стороны водителя открылась, расстегивает ремень безопасности, чтобы вылезти, как и он, из машины.

И тут в салоне раздается оглушительный лязг, словно чем-то твердым изо всех сил шарахнули по металлу. Все еще ковыряясь в телефоне, Томоко не обращает на это внимания и, только услыхав голос мужа: Что это было? — приходит в себя.

— Н-не знаю, — отвечает она. — В нас что-то врезалось?

— Да нет же! Это загремел твой ремень, — говорит муж, застывая перед открытой дверью с занесенной ногой. И, глядя на телефон в пальцах Томоко, добавляет: — Почему ты швыряешь его с такой яростью?

— Извини! — спохватывается Томоко. Она вовсе не хотела сдергивать ремень так резко. Но она понимает мужа. Буквально на прошлой неделе она выбралась из машины так неуклюже, что помяла дверь о перила парковки. Притом что его новенькому БМВ не исполнилось еще и месяца…

— Что загремело? — уточняет она, открывая дверь. — Ремень?

— Ну конечно. Когда ты им шваркнула… — Заглянув за ее сиденье, он исследует среднюю стойку. — Глянь-ка сюда! Видишь царапину?

— Прости, — говорит она, не замечая там никакой царапины. И прекрасно понимая, что уж дотуда ремень не достанет, как ни швыряй. Он тычет пальцем в панель под стеклом, вроде бы заметив какую-то выбоину, но и та выглядит как элемент дизайна. И Томоко решает больше не извиняться, а подождать, когда он все поймет сам. А уже потом предложить ему: милый, а теперь посмотри на водительскую сторону и сравни.

Открыв дверь, она продирается через кусты на обочине и выбирается на тротуар. Но муж продолжает исследовать проклятую панель.

— Ну вот! — торжествует он наконец. — Загляни сюда, полюбуйся!

Томоко лезет через кусты назад, открывает дверь, заглядывает в машину и смотрит, куда он показывает.

— Видишь? Это же вмятина!

Да, видит Томоко. Это вмятина. Длиной сантиметров в пять.

— Да уж… — признает она, проведя по вмятине пальцем. — И правда, помялось немного.

Она убирает телефон в карман куртки, плюхается обратно на сиденье. И, захлопнув за собой дверь, низко склоняет голову.

— Прости меня, — говорит она снова. — Я совсем не смотрела по сторонам.

Муж за рулем застывает. Его руки стискивают руль незаведенного автомобиля. А все лицо испещрено морщинками меж тонких соломинок. На этом лице из прессованной соломы не считывается ни единой эмоции, но Томоко понимает, что муж просто кипит от еле сдерживаемой ярости.

— Так ты еще хочешь кофе латте? — осторожно спрашивает она. Но он будто не слышит.

— Ты меня подвела, — вздыхает он и роняет голову на грудь. Что на это ответить, Томоко не представляет. Муж поднимает голову, еще немного молчит, а затем добавляет: — Очень сильно подвела.

И вновь опускает голову, теперь уже — на баранку.

— Очень…

— Прости! Мне так жаль! — повторяет Томоко, начиная опасаться, что эти поклоны не кончатся уже никогда. — Даже не думала, что эти ремни могут так разлетаться!

Но он даже не удостаивает ее ответом. В неловкой паузе, затянувшейся на несколько минут, слышно лишь, как его соломенные пальцы, чуть шелестя — чух-х, чух-х! — постукивают по баранке автомобиля.

— Ладно! — объявляет он наконец и открывает дверь. — Схожу за латте.

Томоко тоже собирается выйти, но понимает: если пойдет сейчас с ним, он решит, что она ни капельки не раскаивается. И решает остаться в машине. Муж, впрочем, даже не думает ее дожидаться и, не обернувшись, перебегает на ту сторону дороги.

Оставшись одна, Томоко глубоко вздыхает. Поелозив рассеянным взглядом по номерам машин за окном, она достает телефон и быстро дописывает начатую мысль. Потом замечает на сиденье водителя одинокий сухой стебелек и подбирает его. Муж возвращается с бумажным стаканчиком латте в руке, садится и без единого слова трогает машину с места. Они разворачиваются на сто восемьдесят и едут обратно туда, откуда приехали.

— Прости меня, пожалуйста, — вновь повторяет Томоко, глядя в зеркало заднего вида. — Я обещаю быть осторожнее впредь…

Возможно, ей стоило покаяться и посильнее. Но признаваться в том, чего на самом деле не чувствуешь, было бы еще непочтительней. Все, что сейчас действительно вертится в ее голове, — это «я обещаю» и «я не нарочно». И то, и другое — правда…

Впрочем, поглядев за окно, она передумывает и мягко накрывает своей ладонью руку мужа, которую тот держит на колене. С самой свадьбы ей пришлось привыкать к тому, что молчание между ними лучше не затягивать, иначе все пойдет только хуже. И хотя сейчас муж на ее касание не реагирует, какое-то время она все-таки не отнимает ладонь.

Но внезапно в руке мужа — где-то совсем внутри — ее пальцы ощущают какое-то слабое копошение.

Это еще что?!

Рука ее невольно отдергивается. Чтобы скрыть испуг, Томоко указывает на латте в подстаканнике между сиденьями.

— Можно глотнуть?

— Сделай милость, — отзывается муж неприветливо, точно клерк на ресепшене в третьесортном отеле. Отхлебывая горячую жидкость, Томоко лихорадочно пытается понять, что же с нею только что произошло. Несомненно, внутри этой соломы что-то шевелится. А любые мысли о соломенных пальцах мужа вызывают назойливый зуд в голове… Или это просто вибрация автомобиля?

Как бы то ни было, этот автомобиль наконец привозит их обоих домой.

В гостиной муж тут же опускается на диван и медленно произносит:

— Как же ты меня… подставила.

Озадаченная, Томоко усаживается прямо на расстеленный перед диваном ковер. Что заставило его сменить «подвела» на «подставила» и есть ли между этими действиями какая-то разница?

Он все так же дико расстроен. Его тело выгибается вперед, а руки закрывают лицо, словно он борется с невыносимым отчаянием.

— Почему ты обращаешься с ним так грубо? — говорит он так, будто выпускает из себя сжатый воздух. — Не понимаю… Ему же еще и месяца нет!

— Это вышло случайно! — с мольбой в голосе повторяет Томоко. — Как и в прошлый раз, я же не понимала! И когда расстегивала ремень — откуда мне было знать, чего бояться?!

Он честно старается понять ее. По-прежнему закрывая лицо руками, повторяет «да-да-да», несколько раз кивает. Но в итоге выдавливает, словно умоляя о помощи небеса: Не по-ни-ма-ю… — и начинает раскачиваться всем телом взад-вперед, будто и правда верит, что это облегчит его страдания. Сначала легонько, а затем сильней и сильней. Наконец он медленно проводит пальцами по лицу, словно хочет разорвать его в клочья. И, поднявшись с дивана, исчезает в прихожей.

Входная дверь, однако, не хлопает. Выйдя за ним в прихожую, Томоко видит, что он подметает соломенным веником пол у входа — там же, где она подметала буквально позавчера.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

— Не знаю, — отвечает он.

— Пожалуйста, прекрати.

Она отбирает у него веник, усаживает обратно на диван.

— Я обязательно, обязательно буду осторожнее! Обещаю тебе, слышишь?

— Д-да, — говорит он пустым, безжизненным голосом. И снова начинает раскачиваться.

Терпеливо наблюдая за ним, Томоко чувствует себя на дне хлипкой лодочки, которую уносит волнами все дальше и дальше от берега без малейших шансов на возвращение.

— Я же не нарочно… — объясняет она в который раз так отчетливо, что у самой сводит зубы. — Пожалуйста, пойми, это важно!

— Да неужели? — только и бросает он.

И тут в самых недрах его соломы снова что-то закопошилось. На сей раз — уже несомненно. Все его тело начинает мелко-мелко трястись. Томоко с трудом сдерживается, чтобы не закричать от ужаса, но сам он, похоже, даже не замечает, что с ним происходит.

— Или, по-твоему, я порчу все специально? — продолжает Томоко через силу, делая вид, будто ей не заметно, что с ним происходит.

— Этого я не говорил…

Вот оно! Томоко в ужасе таращится на лицо мужа. Там, где должен быть его рот, солома начинает пузыриться — так, словно кто-то с силой выталкивает ее изнутри наружу.

— Этого я не говорил, но… Тебе ведь и правда плевать, если наша машина повреждена!

У Томоко перехватывает дыхание. Теперь каждый раз, когда муж говорит, между соломинками вокруг его рта — и чем дальше, тем отчетливей — проглядывает что-то еще. И оно — то, что внутри него, — уже переполняет его, соломенного, через край. Так что же это такое??

— Но ты ведь уже обещала быть осторожней, всего неделю назад.

— Тогда я обещала, что буду осторожней с дверьми! — уже выталкивает из себя Томоко слова в пустоту, отчаянно пытаясь найти между ними хоть какое-то соответствие. — Разве с тех пор я не стала суперосторожно открывать любые двери? А вот о том, что ремнями безопасности можно разбить окно, я еще ни разу в жизни не задумывалась!

— Тебе всё на свете разжевывать до последнего словечка?

Не успевает он произнести «всё до последнего словечка», как изо рта его что-то выпадает. Но чем бы это ни было, оно тут же затерялось то ли в длинном ворсе ковра, то ли бог знает где еще.

— Я стану осторожнее, правда… Я постараюсь! Изо всех сил!

Видимо, он слышит в ее голосе не самые искренние нотки, поскольку с недоверием уточняет:

— А у тебя есть для этого план?

— План? Как быть осторожней? — удивляется Томоко, не сводя с мужа глаз. Из бессчетных морщинок его соломенного лица начинают проступать, точно капли пота, крохотные музыкальные инструменты. Такие, что ухватишь только самыми кончиками пальцев. Трубы. Тромбоны. Барабаны. Кларнеты. Клавесины…

— Или «План, как нежнее расстегивать ремни безопасности»? — добавляет она почти машинально, разглядывая его инструменты во все глаза.

— Но ты ведь и правда не считаешь себя виноватой! А дверь если и открываешь нежнее, так лишь затем, чтобы я на тебя не орал!!

Чем безумней в голосе мужа свирепствует ярость, тем чаще из него выпадают музыкальные инструменты. Значит, одно с другим как-то связано?

— Вообще-то я правда думаю, что машину надо беречь, и теперь так и буду с нею обращаться, — говорит она. — Или ты во мне этого не чувствуешь?

— Да ничего ты такого не думаешь, тоже мне! Никогда не поверю! — продолжает бушевать он, и музыкальные инструменты скатываются с его лица уже просто градом. Их россыпь на ковре превращается в гору, которая поднимается все выше и выше…

Зато муж Томоко начинает уменьшаться в размерах.

— Как ты можешь решать, о чем мне думать?! — кричит она и, стараясь хоть как-то сдержать нескончаемый поток инструментов, подставляет ладони под место, где должно быть его лицо. — В конечном счете ты просто хочешь считать меня гадкой, верно? Ну так бы с самого начала и говорил! Зачем ходить вокруг да около, изо дня в день перечисляя мне все мои гадости? — Обе ладони ее уже переполнены, и с кончиков пальцев ссыпается сразу семь-восемь сотен стучалок и свиристелок. — Повезло же тебе — подцепить в жены такую стерву, как я!!

В ответ он выдыхает ей чуть ли не тысячу медных тарелок сразу:

— На самом деле… Дыщ! …чувствовала бы вину… Дыщ, дыщ!..не стала бы… Дыщ-щ-щ! …так оправдываться… Дыщ, ды-дыщ!!

Как? Как ему удается совсем не замечать, что из него вываливаются инструменты??

Внезапно поток инструментов слабеет. Встрепенувшись, Томоко видит, что очертания ее мужа, сидящего на диване, вдруг поразительно изменились. Растратив все свое наполнение, он ужался до размеров жалкого соломенного снопа. Бечевки, что стягивали его, местами ослабли, и, даже не вставая с дивана, он начинает разваливаться на пучки. «Ну, и где же теперь мой муж? — озадачивается Томоко. — Во всех этих выпавших из него инструментах или в бесформенной кучке соломы?!»

— Умоляю, давай перестанем ссориться! — кричит Томоко.

На этот крик ее муж, собравшийся было вывалить очередную порцию гнева, наконец затыкает свой несуществующий рот. И, выдержав паузу, произносит уже спокойно:

— Ты права… Кто ссорится, теряет время зря.

Через щели в его соломе она разглядывает черную пещеру внутри него. Больше там не осталось ни инструмента. Зато на ковре их громоздится целая гора — размером как раз с него. Альты, баритоны, маримбы… Осторожно, с опаской она пытается взять его за руку. Но за секунду до их соприкосновения муж, не выдержав веса даже собственной одежды, валится на диван. Пожимая его безвольно откатившуюся в сторону руку, Томоко говорит:

— Не волнуйся. Все хорошо. Это же я во всем виновата. Я больше никогда не сяду в твою машину.

— Хорошо бы… — чуть слышно отзывается он.

И тут она замечает, что его неповторимый аромат, который всегда напоминал ей высушенные на солнце полотенца, превратился в запах корма для скота. Томоко встает с дивана и долго разглядывает сверху вниз останки своего мужа, свалившегося на диван, как сноп.

«Зачем же ты выходила за такое убожество? — спрашивает у Томоко ее внутренний голос. — С чего так радовалась свадьбе с этой пересохшей соломой?»

Рассыпавший все свои инструменты, ее муж лежит неподвижно. Возможно, он уже мертв. А может, если она огреет его как следует, она узнает, не осталось ли внутри него еще что-нибудь?

Она смотрит на мужа сверху, и в голове у нее вспыхивает видение — ярко-красные языки пламени, рвущиеся к небесам. В лучах утреннего солнца в этой гостиной, на этом белоснежном диване хищные огненные языки пожирают то, чего никому уже не различить… Что будет, если поджечь солому, Томоко еще не знала. Как вообще горит сухая трава? От одной лишь этой картинки сердце ее задрожало от предвкушения. Наверняка чиркни спичкой — и полыхнет до небес…

Придя в себя, Томоко больше не может смотреть на опустевшего мужа и решает вернуть все инструменты обратно в его нутро. Не различая, какие сломаны, какие целы, она легонько зачерпывает их обеими руками и запихивает внутрь его же соломенной оболочки. И тут его тело принимается разбухать на глазах, точно губка, смоченная водой. Раз за разом она повторяет одни и те же движения. С ковра — в солому, с ковра — в солому.

Только однажды, прервавшись, она подбирает с пола сухой стебелек. Зажав его в пальцах, подносит к язычку пламени от зажигалки для благовоний. В тот же миг это пламя вспыхивает ярче и начинает плясать, как живое. Очарованная его красотой, она мечтательно вздыхает. Размышляя о том, что когда-нибудь было бы здорово запалить точно так же и целую соломенную вязанку, она возвращает последние инструменты обратно в своего мужа.

И вот наконец ее муж сползает с дивана и поднимается на ноги. Напитавшийся своими же инструментами, здоровый и веселый, он поднимает взгляд на Томоко и, поигрывая тенями на бугристом лице, говорит ей мягко и приветливо:

— Прости меня! Это я должен был извиняться. Ну подумаешь, машина. Попользовался да и выкинул… Я не должен был так злиться. Прости, дорогая… Как думаешь — может, осилим еще пробежку?

На запястье Томоко ложится его ладонь, и она, позабыв о пылающей вязанке соломы, о которой грезила только что, немедленно соглашается.

— Отличная мысль… Давай! — радостно восклицает она и садится с мужем в его машину.

Они бегут по уже чуть более людному парку, чем прежде. И хотя музыкальные инструменты по-прежнему осыпаются с его кроссовок на землю, Томоко поднимает взгляд на огненно-красные листья и выдыхает: «Как же красиво!» Лучи солнца сквозь кроны деревьев. Фонтан. Лужайка. Цветочная клумба. Она слышит, как под ее ногами хрустят и ломаются высыпающиеся из него инструменты — валторны, литавры… Набираясь от мужа навыков совместного бега, она вдыхает студеный воздух. Жизнерадостный полдень. Огненно-красные листья над головой прекрасны как никогда.

Отчужденные призраками[18]

Мужья-оборотни, соседки-ведьмы и ушельцы-хикикомори:

реализация демонов и демонизация реальности

в магическом гротессизме Юкико Мотои

Странный синкретический жанр, в котором пишет свою прозу Юкико Мотоя, так и тянет определить как «магический гротеск». Этакий японский черный юмор, где червоточинка любой ситуации доводится до мистического, потустороннего абсурда. Изысканная издевка над «устоями приличного общества» от молодой образованной японки, которой традиционно даже сегодня вроде бы не пристало громко высказывать свое мнение вслух.

О нет, эта мадам с хитрым прищуром не станет забивать вам голову ни высоковольтными проклятиями, ни язвительными эпитетами. Ее гротеск гораздо изобретательней и эффективней. Вместо этого она предложит вам… поиграть в «змеиный мячик». Когда две змеи начинают пожирать друг друга одновременно, начиная с хвоста. Обе жрут с одинаковой скоростью, и когда наконец добираются друг дружке до головы…

Итак, дорогие сограждане, в который уж раз заявляет миру Юкико Мотоя. Современный институт брака сдох. В нашем сверхпотребительском гиперсоциуме, где человек человеку — просто набор услуг, такой законодательный акт, как «брачное обязательство», уже напоминает легализацию каннибализма.

Примеры, спросим мы? Сколько угодно, отвечает нам с лисьей улыбочкой Юкико-сан. Оглянитесь вокруг, вы видите этих женатиков каждый день. Только вчитайтесь во все их казалось бы малозначащие детали — и опознать этих героев вам будет совсем не сложно!

Встаньте на выходе из вашей столичной многоэтажки, присмотритесь к толпе. Вон идет благополучная домохозяйка Сан-тян — красотка из провинции, что пару лет назад успешно выскочила замуж. Скорее всего, не без помощи брачного агентства, ведь уже первую встречу с ним вспоминает как покоренную ступень на пути к достижению цели. Целью же было захомутать владельца роскошной квартиры в Токио — и перестать задыхаться в ненавистной фирме. И она таки нашла себе идеального Чужака. Который уже разок развелся, потому что устал скрывать от прежней жены, что он — Чужак. Но от такой, как Сан-тян, ему уже и скрываться нет нужды. Да, он Чужак, но она станет одной из его кошечек, и он обязуется ее кормить, если она будет выполнять его прихоти. И все у нее вроде тип-топ. Жизнь беззаботна, легка и пуста, вот только детей зачать все никак не выходит, и постепенно от их брачных уз начинает потягивать неприятным душком… Странные звонки от бывшей. Да и сам он все больше напоминает ей монстра. Который, похоже, решил совсем ее закормить? А потом и сожрать? Ну что ж, тогда еще посмотрим, кто кого заглотит быстрее…

«Стой, автор, стой! — крутим мы головой. — Так кто же из них первый начал?» Оба сразу, улыбается нам лисичка-кицунэ. Одновременно, с хвоста. С первой же ночи их чужеблизости. И поначалу даже с одинаковой скоростью. Так что кого тут больше винить — непонятно.

Знакомые лица? Вполне. Как и ощущение, что тем же странным душком начинает попахивать и трагикомедия с ее старшей подругой, Китаэ-сан, еще большей бездельницей, чем сама Сан-тян. Случайно ли, что у такой вальяжной аристократки сакральнейший символ ее семейного счастья — любимый кот Сансё — начинает вонять на всю округу так, что жалуются соседи? И случайно ли именно ее безропотный супруг Араи, который вырос в горах и всю жизнь боготворил свою венценосную жену, задумывается, не убить ли ее священного котика прямо на горном склоне — хотя бы из сострадания, ведь бедолаге ни за что не выжить в дикой природе?

Но считать ли простым совпадением, что сразу после возможной «ликвидации» кота (что вовсе не исключено, ведь свидетелей не было!) сгинувший муж Сан-тян расцветает горным пионом на все той же горе? И что, вообще, там на склоне за водопад, и что за расщелина? Не обитель ли бога самой горы, к которому и улизнула в итоге кошачья душа Сансё?

Для японского глаза таких загадок в повести хоть отбавляй. Несмотря на, казалось бы, предельно реалистичный антураж, хорошо узнаваемые мистические намеки из полузабытого фольклора пульсируют в ткани повествования, складываясь для внимательного читателя в некий зудящий фон, похожий на тревожную музыку в фильме о привидениях. Ибо в хороших японских текстах любые контакты героев с природой неизменно сакральны, канонизированы и имеют свои толкования.

Но так или иначе на протяжении всей повести, а затем и в каждом из трех рассказов происходит, по сути, одно и то же: главные герои теряют себя, и их пожирает лесная нечисть. Самая разная. Призраки, демоны, оборотни — несть числа существам, кого японцы издревле называют словом «ёкáй».

Иногда, впрочем, они возвращаются. Но…

«— Тебе больше не нужно быть похожим на моего мужа! Прими ту форму, которую сам захочешь!!» — кричит Сан-тян подобию своего супруга. И тем самым снимает заклятие ёкаев: монстр на глазах исчезает, а сам муж превращается в то, чем хотел стать всю жизнь (пусть даже о том и не подозревал), — в прекрасный горный цветок.

* * *

И хотя все главное повествование ведется от лица самих героинь, особого сочувствия к ним не испытываешь. Что делать, дорогая? В мире договорных отношений всегда туговато с состраданием. Максимум, на что ты можешь рассчитывать, — это на эмпатию. На вежливое, приличное и даже модное осознание глубины твоей трагедии. Которое никак тебя не изменит и не спасет. Ну, разве что поможет «желторотой молодежи» выдать твой старенький холодильник за новый, чтобы продать подороже на сетевом аукционе. Спасибо, ребятки, здорово мы всех обдурили, можете «есть-сколько-влезет», я угощаю. Ну а сама возьму-ка вон то бэнто. С угрями сразу из четырех разных рек. Такого деликатеса я еще точно в жизни не пробовала. Просто счастье какое-то…

Но вот какой авторский штрих не выходит из головы до самого конца повести: более-менее счастливой из всех пяти пар героев повести выглядит только самая юная и еще не женатая парочка — Сэнта и Хаконэ-тян. Которые, как явно подчеркивает автор, даже и не думают торопиться со свадьбой. «Может, это потому, что нам хочется еще немного поотличаться друг от друга?» — говорит малышка Хаконэ.

«Ну, что ж, — соглашается с ней Сан-тян. — Весьма проницательный взгляд на семейную жизнь!»

Как уже заметил дотошный японский читатель, герои в историях Юкико-сан стараются не смотреть в зеркала. Но когда наконец заглядывают, в тех зеркалах вдруг начинают отражаться те, кем они являются на самом деле. Существа, утратившие всякий человеческий вид. Которым, как правило, требуется несколько секунд, чтобы стянуть свои разбегающиеся черты в подобие хоть какого-нибудь лица. И — продолжить свою «иновидную» жизнь рядом с вами.

Все социальные роли в вашей Муре-Деревне давным-давно разыграны, повторяют они. Правила там просты, и выполнять их для нашего брата совсем несложно. Уже очень скоро «новая нечисть» окончательно завладеет миром людей. Так что будь такой же, как я — твой верный Соломенный Муж. Со мной не пропадешь! Беги за мной, на полшага сзади, дыши ровнее, не заноси ногу слишком высоко. И все у нас с тобой будет тип-топ… Как и с остальными инструментами моей жизни.

Согласна ли ты, дорогая?

* * *

О раннем детстве Юкико-сан официально известно не много: родилась и выросла в городке Хакусан, затерянном меж гор префектуры Исикава. Зачитывалась детективами Агаты Кристи, Конан Дойла, Эдогавы Рампо, обожала комиксы в жанре хоррор.

Так обычно вкратце пишут о ней на английском. Но вот тут давайте уточним. То были не просто комиксы и не просто хоррор. А ни много ни мало миры демиурга Мидзу́ки Сигэ́ру (1922–2015) — создателя «галереи образов новой японской нечисти». Гениальный художник и дотошный фольклорист, он еще с 60-х годов не просто собирал и фиксировал образы всех чудищ, демонов и оборотней с окрестных лесов-полей-и-рек, но еще и скрещивал их с современными людьми (для улучшения обоих видов, не иначе). Да при этом сочинял о них все новые и новые оригинальные истории. Его «Щелкунчик Китаро» — потустороняя сага о мальчике, рожденном на кладбище и возглавившем банду самых отмороженных призраков из ближайшего леса, — пережил уже около двух сотен серий аж в четырех мультсериалах, первый из которых вышел на экраны еще в 60-х, а последний был выпущен совсем недавно, в 2018 году. Без преувеличения можно сказать, что на приключениях одноглазого мальчика с кладбища так или иначе выросли все ныне живущие японцы.

Но Юкико, выросшая на монстрах Мидзуки-сэнсэя в 80-е годы, с детства испытала на своей шкуре одну простую вещь: когда окружающие тебя люди врут, они превращаются в призраков. И порой нужно очень сильно постараться, а то и пожертвовать чем-нибудь, чтобы вернуть их обратно в люди. Чему, похоже, и решила в итоге посвятить себя Юкико-сан.

В средних классах откровенно скучала и «от нечего делать» руководила школьной секцией любительниц мягкого тенниса. Писать начала опять же «от скуки». И хотя ее рассказы стали награждать призами и выдвигать на городские литконкурсы, досадное чувство, что время жизни в глухой провинции уходит впустую, не покидало ее все юные годы. Ей казалось, что в жизни она получается совсем не такой, как на самом деле.

И вот тут семья Юкико — о, боги из машины! — наконец-то переехала в Токио. Где она тут же, еще не окончив школы, поступила на театральные курсы своего кумира — известного актера и режиссера Мацуо Судзуки. С которым, как выяснилось, давно уже переписывалась в соцсетях. И рассказывала ему о том, что ее детство прожито зря. Что с людьми в японской патриархальной «муре» вообще ничего не происходит. Что эти люди ни о чем не мечтают и ничего не хотят. Они зомби. Что они могут жить друг с другом под одной крышей, изображая семью, хотя их вообще ничего не связывает. Ни один из них — не тот, кем пытается выглядеть. Но как бы кто ни притворялся, их естество обязательно проступает наружу…

«Так, может, тебе лучше стремиться не в актрисы, а в сценаристы? — посоветовал ей тогда Судзуки-сэнсэй. — Вот и попробуй написать пьесу. О людях, с которыми ты жила в той „муре“. И о том, какой нечистью бывают забиты их чердаки. Так, чтобы я действительно понял, о чем ты…»

И вот уже в 2000 году, закончив театральные курсы, Юкико учреждает так называемую «Труппу Мотои Юкико» — коллектив из нескольких режиссеров и сценаристов, ставящих спектакли для актеров профессиональных театров. И самолично поставила на одной из токийских сцен свою первую в жизни пьесу. Называлась эта повесть «Покажите мне муки вашей любви, слизняки!»[19] — и своеобразным моторчиком для ее сюжета выступала… та самая частная переписка звездного режиссера с юной фанаткой из провинции. В которой героиня и рассказывала своему далекому герою все мрачные тайны чертей своего болота. А он отвечал ей и сам задавал вопросы. В бегущем пунктире их переписки строк от обоих — примерно поровну. Так неужели же весь лихой «бестиарий уездного города N» эта нахальная особа в ее 19 лет сочинила сама?

Возможно, интрига сэнсэя с ученицей и состояла в том, чтобы после выхода книги никто не мог усомниться в полном авторстве Юкико, даже если сюжет словно бы и намекал на обратное? А возможно, гордость лисицы-кицунэ не позволила ей нежиться в лучах чужой славы? В любом случае, даже в титрах одноименного фильма по «Слизнякам» (призера Иокогамского фестиваля и участника спецпоказа в Каннах 2007-го) никакого упоминания о Судзуки-сэнсэе так и не всплыло.

Но портретная галерея бесов ее городка получилась внятной и убедительной, точно оттиски гравюр укие-э с реальными историями жизней и портретами конкретных людей. Об этом-то и задумываешься невольно, когда видишь, с какой виноватой, хотя и по-прежнему хитрой улыбкой Юкико-сан снова благодарит жителей префектуры Исикава «за поддержку и понимание» на пресс-конференции в 2016-м — сразу после того, как ее наградили премией Акутагавы уже за повесть «Брак с другими видами»…

Кстати, именно на эту церемонию награждения она прибежала в разных носках, поскольку собиралась наспех, оставляя на мужа двухмесячную дочь, и вообще не рассчитывала ни на какую победу. И уже на пресс-конференции мило краснела и хитро оправдывалась — мол, я вообще обожаю ходить в разных носках по жизни. Хотя, судя по ее текстам, скорей всего, так и есть…

«Я согласна с теми, кому эта повесть показалась не такой бурной и жесткой, как мои предыдущие истории, — заявила она журналистам. — Полагаю, так вышло потому, что я писала ее всю беременность, в безопасном, отстраненно-созерцательном состоянии… Но я уверена: мои буря и натиск еще вернутся ко мне!»

Рукой же она писала, поскольку опасалась, что излучение от экрана компьютера отразится на ребеночке. И уже это позволяло ей создавать для текста рисунки на полях — эдакие «маргинальные манги», которые она затем описывала-истолковывала в тексте. Самый же частый символ, являвшийся ей на протяжении всей беременности, — две змеи, медленно и синхронно пожирающие друг друга, начиная с хвоста. И так — до полной аннигиляции. Год за годом. Все больше походя друг на друга…

По признанию самой Юкико-сан, первой, если не самой главной жертвой ее очередного гротеска оказался ее собственный муж — известный поэт-песенник, интеллигент с мягким характером. Дочитав только что написанную повесть, он пришел в полный шок. Ибо все эти девять месяцев полагал, что жена пишет нечто об их отношениях и так или иначе описывает его самого. Как бы не так! Однако супруг героини в «Браке…» оказался его диаметральной, не сказать — зеркальной противоположностью, да еще и доведенной буйными фантазиями жены до полного абсурда.

Разумеется, как мы боремся с нашими страхами — дело сугубо индивидуальное. Тем более у беременных женщин. Но поскольку Юкико-сан — воин светлой стороны, этот сборник заканчивается рассказом, в котором аннигилировавшийся было муж возвращается к героине и продолжает свой бег. Видимо, чтобы поэты-песенники и отцы счастливых семейств могли спать спокойно.

«Когда она сочиняет новый персонаж, она проникается им до полного перевоплощения», — говорят о Юкико Мотое коллеги-сценаристы.

Что ж! Похоже, нам здорово повезло, что одной юной девушке вовремя попался сэнсэй, который отговорил ее стать актрисой.

* * *

И все же главный ключ для настройки на общую магию столь необычной прозы, пожалуй, таится даже не в главной повести, а в следующем за нею рассказе — «Собаки», который смело можно назвать визитной карточкой Юкико Мотои. Хотя бы уже за то, что она переделывала его бессчетное количество раз в течение нескольких лет, и на сегодня в только печатном виде насчитывается как минимум три разных варианта — два японских (журнальный и книжный) и один английский, причем последний[20] отличается от японского оригинала как развязкой, так и финалом, а пресловутое чеховское ружье выстреливает в совсем другую сюжетную сторону.

Да, похоже, любовный треугольник, в который вляпалась героиня «Собак», годами не отпускал рассказчицу. Внешне эта история напоминает классический японский кайдан — средневековую городскую страшилку, в которой ёкаи заморачивают людей, а в данном случае — бродячие собаки-оборотни заставляют исчезнуть жителей целого городка. Однако чуткий японский глаз, скользя по первым же строкам, довольно быстро заметит детали и вопросы, которые только маскируются под незначительные, но на самом деле рассказывают нам еще одну, подводную историю — о несчастной любви, а возможно, и о любовном самоубийстве.

Да, эта юная художница, явно отшельница-хикикомори по стилю жизни, в большом городе влюбилась в женатого мужчину. И дело дошло до того, что ему пришлось избавляться от нее, чтобы только не развалилась семья. И он дал своей пассии эту чертову работу — поселив ее в старой горной хижине, что досталась ему по наследству. Все эти долгие недели она жила его обещанием приехать к ней, но под конец оказалось, что встречаться с нею он не собирается, а в городок под горой приезжает с женой и ребенком. Узнав об этом, она бросается в колодец, и ее верные белые собаки как будто спасают ее, но уже в своем мире, где существуют только они, но нет ни единой живой души.

Подобное «двойное дно» прочитывается практически в каждом из рассказов сборника. Вот и «Баумкухен» — история очередной классической домохозяйки, которая «однажды утром осознала, что весь мир вокруг словно отделен от нее тонкой прозрачной пленкой». Что этот мир придуман как телевикторина, смысла которой уже никто не понимает — все его режиссеры померли, вопросы генерирует придуманный невесть когда механизм, а никаких призов уже давно никем из участников не ожидается. Он, этот придуманный мир, вертится по привычке, по придуманному рецепту. На первый взгляд он кажется сложным, многослойным — на срезе видны то темные, то светлые полоски, как вроде бы и ожидается от нашей глубокой и сложной внутренней жизни. Но если разобраться, весь этот чертов баумкухен состоит из одного-единственно слоя, завернутого в рулет! И главным вопросом остается один: а что же у него в середине? Самодельный валик из фольги?

Да, на смену укладу Муры-Деревни пришла «Империя Черных Гостей»[21] в каждом экране, новенькие БМВ, чьи двери ни в коем случае нельзя помять на парковке, и эксклюзивные бэнто с четырьмя угрями из разных рек. На смену одной стандартизации явилась вроде бы совсем другая. Но в итоге это все то же тотальное отчуждение. Потеря связи с живыми людьми. Замещение окружающих призраками своих страхов. От которых, впрочем, все равно никуда не деться…

По крайней мере, в это верит жена Соломенного Мужа, когда решает собрать своего развалившегося супруга заново. Хотя странно — вроде только что колебалась: а не спалить ли это «чучело жизни» ко всем чертям? Но нет — воссозданный из ее же страхов, ее горе-муж возвращается к ней. И даже предлагает продолжать их бег вместе. Ведь он еще столькому мог бы ее научить!

И она соглашается…

А куда деваться? Ведь на этой Земле мы давно уже не одни.

Примечания

1

Дзидзó (яп. 地蔵, санскр. Кшитигáрбха, букв. Чрево Земли) — буддийский святой, особенно популярный в Японии. Покровитель детей и путешественников, избавитель от болезней, гарант долголетия, спаситель и т. д. Иногда его статуи опутывают соломенными веревками и называют Сибарарэ′ Дзидзó — «связанный Дзидзо»: если у человека похищают какие-то ценности, он связывает святого и обещает освободить его, как только пропажа найдется.

2

На период написания повести — около 50 тысяч долларов США.

3

Бонсэ′ки (яп. 盆石) — миниатюрный ландшафт (горы, моря, озера, водопады), изготовленный на плоском поддоне с водой, песком и камнями. Уменьшенная копия традиционного сада камней — искусства, сформировавшегося в период Нара (VI–VIII вв.). Используется японцами для оформления домашнего интерьера.

4

Кóри-адзýки (яп. 氷小豆) — красная фасоль в сиропе со льдом. Традиционный японский десерт, особенно популярный в летнюю жару.

5

Наполитáн (тж напоритáн, яп. ナポリタン) — японское блюдо, спагетти с сосисками или беконом в томатном соусе. Придумано в Иокогаме в период американской оккупации Японии сразу после Второй мировой войны. Не путать с вегетарианским (изначально итальянским) блюдом Spaghetti alla napolitana.

6

В любом заведении японского общепита клиенту сразу приносят о-хúя — стакан с водой (а в жару еще и со льдом) — и тогда же предлагают меню. Эту воду он пьет все время, пока ждет выполнения заказа, и когда вода в стакане кончается, ее подливают. Если же клиент сел за столик, но не получил стакана воды в первую же минуту — это молчаливый, но явный сигнал того, что ему здесь не рады.

7

70 тысяч иен = около 700 долларов США.

8

Хúна-мáцури (яп. 雛祭り) — Праздник девочек, один из популярнейших праздников Японии. Отмечается 3 марта, когда семьи, в которых есть девочки, украшают свои дома традиционными куклами — хина-нингё.

9

Бэнтó (яп. 弁当) — японский вид походной еды в специальной коробке, которую берут с собой в дорогу или покупают в пути. Ингредиенты, рецепты и сервировка этого быстрого и нехитрого мультиблюда настолько традиционны, что с конца ХХ в. оно считается отдельным деликатесом японской кухни, и уже в наши дни бэнто стали готовить даже элитные рестораны — как навынос, так и для дегустации за столиками у прилавка.

10

Явная игра слов: необычное на слух сочетание «змеиный мячик» Хаконэ-тян произносит как «дзябору» (яп. 蛇ボール), что фонетически напоминает как давно известное японцам испанское diablo (дьявол, Сатана), так и общемировое diabolo (т. н. демон на двух палках, или китайский йо-йо) — динамическую игрушку из двух полусфер, скрепленных веревкой, привязанной к двум палкам, которые играющий держит в руках.

11

Безухий Хоúти (яп. 耳なし芳一, Миминáси Хо:úти) — популярный герой средневекового городского фольклора, слепой менестрель (бúва-хóси), развлекавший публику игрой на лютне (биве) и сказаниями о падении самурайского дома Тайра (события гражданских войн 1180–1185 гг.). Лишился ушей после того, как духи заманили его выступать на кладбище, где он проиграл им всю ночь до рассвета, неспособный ни убежать, ни остановиться. Чтобы отогнать от него духов в следующую ночь, монах местного храма расписал все тело артиста иероглифами сутр, отчего Хоити стал невидим для привидений — весь, кроме ушей, которые эти духи все-таки увидели и мстительно отрезали.

12

Пондзý (тж понзý, яп. ポン酢) — жидкий соус из рисового уксуса на рыбном бульоне с добавлением водорослей, сладкого вина и цитрусовых соков. Подается в глубокой тарелке для макания в него мяса, рыбы, лапши и т. п.

13

Ю′дзу (яп. 柚子) — японский гибрид лимона с мандарином, внешне напоминает маленький грейпфрут.

14

Кокэ′си (яп. 小芥子) — расписная деревянная кукла-девочка без рук и ног, разработанная в начале периода Э′до (XVII–XIX вв); по некоторым версиям, прототип русской матрешки. В данной сцене с Китаэ-сан появление кукол кокэси весьма символично. Исторически, когда крестьянские семьи избавлялись от новорожденных, которых не могли прокормить, они выставляли в своих домах фигурки этих детей в качестве поминальных кукол (отсюда одно из написаний слова «кокэси» в значении «забытое дитя»). Мальчики в таких семьях ценились выше, поэтому девочек гибло больше. Возможно, этим и объясняется традиция кокэси изображать только девочек. Однако широко известна и другая история (XVII в.) — о жене сегуна, приехавшей на горячие источники в районе Тохóку. Она мечтала о ребенке, но никак не могла его зачать. Лишь после посещения лечебных вод забеременела и родила прекрасную девочку. А уже это событие якобы увековечили местные мастера, создав кокэси как традиционный девичий оберег.

15

Танýки (яп. 狸 или タヌキ) — лесные звери-оборотни, персонажи японских сказок. Обычно описываются в виде енотовидных собак. В иерархии японских призраков подчиняются главному оборотню — лисице-кицунэ′.

16

Последние волки в Японии были истреблены к концу XIX в. особым государственным указом, поскольку мешали людям заселять новые земли в ходе осуществления реформ правительства Мэйдзи. Любые упоминания о волках в современной Японии воспринимаются либо как пугалка для детей, либо как напоминание о призраках вымерших видов животных, когда-то населявших японскую землю. Согласно японской мифологии, хотя волки и не обладали способностями вервульфов, лисы-оборотни и их подчиненные-тануки старались с волками не пересекаться.

17

Баумкýхен (нем. Baumkuchen — древесный пирог) — особый вид выпечки, изобретенный в Германии в конце XVII в. В классическом рецепте деревянный валик окунают в жидкое тесто и проворачивают над огнем, затем снова окунают в тесто, и так много раз. Получившийся рулет снимают с валика и нарезают круглыми дольками, срез которых напоминает спил дерева с годовыми кольцами.

18

От переводчика Дмитрия Коваленина.

19

Переписана автором в формате повести и выпущена издательством «Коданся» в 2005 г.

20

Перевод для американского сборника «The Lonesome Bodybuilder», 2018.

21

Империя Черных Гостей (кит. 黒客帝国) — иероглифическое написание китайского термина «Матрица». «Черными гостями» в Китае называют хакеров. В Японии, впрочем, для этого термина чаще употребляют английскую фонетическую кальку — «маториккусу».

Content

ЮКИКО МОТОЯ
БРАК С ДРУГИМИ ВИДАМИ

Брак с другими видами

Собаки

Баумкухен

Соломенный муж

Отчужденные призраками

Примечания