Сандра Ньюман

Джулия [1984]

Посвящается Джеффу

Часть первая

1

Начал все тот самый работник отдела документации, но держался он так, будто вообще ни при чем: весь такой мрачно-невзрачный, рассеянный старомысл. Сайм даже прозвал его Старым Занудой.

Джулия изредка с ним пересекалась. У таких подразделений, как отделы документации, литературы и научных исследований, перерыв на вторую кормежку начинался в тринадцать ноль-ноль, поэтому все лица уже примелькались. Но до недавних пор это был просто Старый Зануда: ходил с таким видом, будто муху проглотил, и кашлял больше, чем разговаривал. На самом деле звали его товарищ Смит, хотя слово «товарищ» ну никак не вязалось с этим человеком. Но если у вас язык не поворачивается обращаться к некоторым сотрудникам «товарищ», лучше с такими вовсе не заводить беседу.

Был он худощав и невероятно светловолос. Недурен собой; вернее сказать, не расхаживай он с кислой миной — был бы, вероятно, недурен. Никому не случалось видеть его улыбку — разве что натужно растянутые в знак партийного пиетета губы. Как-то раз Джулия совершила оплошность: сама улыбнулась ему — и в ответ получила взгляд, от которого, наверное, молоко киснет. По общему мнению, специалист он был классный, но на продвижение по службе рассчитывать не мог, потому как происходил из семьи нелиц. Вероятно, из-за этого и ожесточился.

И все же Сайм перегибал палку, когда над ним измывался. В министерстве правды Сайм разрабатывал термины новояза. Предназначались они для очистки умов, хотя зазубривать их было сущей пыткой. Граждане худо-бедно справлялись, но Зануда Смит, даже выговаривая «неположительный», кривился, будто язык ошпарил. А Сайм от этого только сильнее льнул к нему под видом лучшего друга, приправлял свою речь новоязовскими словечками и наблюдал, как передергивает собеседника. Смит ко всему прочему не выносил зрелища публичных казней, а потому Сайм не только заговаривал с ним о повешениях, которые сам старался не пропускать, но и подражал хрипам висельников, а также утверждал, что самое интересное — это наблюдать, как у повешенного вываливается язык. Смит на глазах зеленел лицом. Сайму полюбились такие забавы.

Как-то раз Джулия обратилась к этому человеку в столовой, когда они поневоле втиснулись за один стол. Тогда она еще имела на Смита кое-какие виды. В миниправе интересные мужчины были наперечет, и она подумала, что с таким неплохо будет сойтись поближе — хотя бы изредка скоротать утомительный день. Придав своему голосу больше теплоты, чем требовалось, она поболтала с ним о новом Трехлетнем Плане, о весьма своевременном — хвала Старшему Брату — расширении штатного расписания литературного отдела; а как, интересно, справляется отдел документации?

Вместо ответа он, избегая встречаться с ней глазами, уточнил:

— Вы, стало быть, работаете за литературным станком?

Она рассмеялась:

— Я устраняю технические неисправности, товарищ. Одним станком дело не ограничивается. Здорово было бы целый день обслуживать один-единственный станок!

— Постоянно вижу вас с гаечным ключом в руках.

Его взгляд опустился к повязанному вокруг ее талии алому кушаку Молодежного антиполового союза и тут же метнулся в сторону, как от удара током. Она поняла, что этот балбес ее опасается. Заподозрил, что она донесет на него за злосекс — будто бы разглядела зреющую в его мозгах грязишку!

В общем, дальнейшие усилия потеряли всякий смысл. Каждый доедал свою порцию молча.

Все переменилось ненастным апрельским утром: на улицах лютовали злые ветры, Лондон громыхал и стонал, едва не падая к собственным стопам, а в отдел литературы заявился О’Брайен. С его приходом лито превратился в сумасшедший дом: каждый работник стремился выказать служебное рвение, и только Джулия была лишена такой возможности: все утро она расхаживала по мостику над цехом, безуспешно высматривая желтые флажки, которые сигнализировали о какой-либо неисправности. Обычно они сорняками вырастали то тут, то там, и Джулия еле успевала метаться от одного рабочего места к другому, раз за разом повторяя: «Товарищ, у вас тут постукивает… Вот, теперь совсем другое дело. Ну-ка, проверим?» Зачастую сотрудники подзывали ее лишь для того, чтобы под благовидным предлогом выскользнуть в коридор, а там глотнуть джина и потрепаться с коллегами; Джулия всем подыгрывала — останавливала станок и делала вид, будто проводит диагностику для выявления мнимого сбоя.

Сегодня цех погрузился в тишину. Все боялись, как бы О’Брайен не заподозрил саботаж. Джулия мерила шагами мостик и умирала от желания хотя бы разок затянуться, но понимала, что сигарета станет доказательством ее преступного безделья.

Отдел литературы занимал необъятные, лишенные окон производственные площади на первых двух подземных этажах министерства правды. Все это пространство отводилось под сюжетное оборудование — восемь гигантских машин, с виду похожих на гладкие, сверкающие металлические контейнеры. При откинутой крышке нутро каждого такого ящика поражало скоплением датчиков и переключателей. Только Джулия да ее напарница Эсси знали, как забраться внутрь, не нарушив ни одного контакта. Централизованный пульт управления был устроен по типу калейдоскопа. В нем насчитывалось шестнадцать захватных устройств для отбора и перемещения сюжетных элементов: сотни металлических словолитных деталей извлекались из хранилищ и подвергались сортировке, покуда из них не складывалось плотно подогнанное целое. Эта успешная схема собиралась — опять же механическим способом — на магнитной плате. Плату погружали в поддон с типографской краской, вытаскивали с помощью специального подъемника и делали оттиск на бумажном рулоне. Готовую распечатку отрезали. Забирал ее главный технолог.

Разграфленный лист в шутку называли «картой бинго»: там были закодированы все признаки очередного произведения — жанр, главные герои, ключевые эпизоды. Когда-то один литобработчик пытался растолковать Джулии, как интерпретируются те или иные символы, но всё без толку. Даже после пяти лет работы на производстве она видела в них только остазийские пиктограммы.

Сейчас у нее на глазах технолог отчекрыжил от рулона новый сюжет и помахал им в воздухе, чтобы подсушить краску. Проверив готовность, он свернул лист в трубочку и поместил в тубус, а тубус отправил в аэрожелоб. Со своего наблюдательного пункта Джулия отследила, как тубус, пролетев через прозрачный лабиринт закрепленных на потолке гибких труб, шлепнулся в какой-то лоток в южном торце помещения. В той стороне располагался собственно отдел литературы, где длинными рядами сидел мужской и женский персонал, бормоча что-то в речеписы и тем самым преобразуя карты бинго в романы и повести. Но поскольку никакие механизмы здесь не использовались, данный этап Джулию не интересовал.

Зато ее бесконечно увлекало сюжетное оборудование: как оно работает, по какой причине может выйти из строя. Она знала состав типографских красок и сама охотно объясняла другим, почему синий цвет — проблемный. Знала, как фиксируется рулон и отчего бумага может сморщиться или замяться. С невероятной точностью определяла, когда потребуется замена тех или иных деталей, и знала, как оформить заявку, чтобы ее не отклонила комиссия по средствам производства. Но о самих книгах, которые представляли собой конечный результат, знала всего ничего — они ей вообще были побоку. Один из специалистов лито признался ей, что у него, прежде заядлого читателя, отношение схожее. «Не зря ведь говорится: любишь продукт мясной — цех обходи стороной. Иначе на колбасу потом смотреть будет тошно. Это я про себя и про книги». Сравнение с мясопродуктами Джулию не убедило. Сама она привычно готовила и ела мясные колбаски. А как-то раз, на спор, отведала сырого колбасного фарша. Однако та сентенция была справедлива по отношению к таким книгам, как «Победа революции: Во имя Старшего Брата» и «Фронтовая санитарка 7: Лариса».

Погрузившись в эти размышления, Джулия поймала себя на том, что бездумно глазеет на О’Брайена. Тот курсировал по цеху, экспромтом проводил беседы и задавал вопросы, приветливо улыбаясь всем и каждому. Работники, оказавшиеся на значительном расстоянии от него, с отсутствующим видом потупились. Они старательно уподоблялись производственным механизмам, и подчас весьма впечатляюще. Но чем ближе к О’Брайену, тем больше лиц с робкой надеждой поворачивалось в его сторону, как цветы поворачиваются вслед за солнцем. По знаку инспектора с десяток человек оставили свои рабочие места и стали в круг, ловя каждое слово. Понятно, что беседы члена внутренней партии всегда ставились выше производственных дел.

Со своей верхотуры Джулия больше всего поражалась зримому контрасту между О’Брайеном и его слушателями. Член внутренней партии, О’Брайен всегда носил плотный угольно-черный комбинезон из американской хлопковой ткани, причем явно индивидуального пошива, безупречно подогнанный по фигуре. На всех остальных — членах внешней партии — были комбинезоны из вискозы: либо в облипку, либо до смешного широченные. После одного рабочего дня вискоза вытягивалась на коленях, после двадцати дней мешки на коленях утолщались за счет постоянной штопки. Каждый комбинезон от частой стирки приобретал слегка отличный от прочих оттенок синего, а если ткань линяла неровно, то и пятнистую расцветку. Рослый, могучего телосложения, О’Брайен выделялся на фоне работников лито — или болезненно тщедушных, или, как нарочно, брюхастых. По неистребимой привычке робких все они сутулились, тогда как О’Брайен, этакий племенной бык, держался молодцевато. У стороннего наблюдателя возникало искушение приписать ему изрезанные шрамами костяшки пальцев и сломанный короткий нос, хотя в действительности у него не было ни одного изъяна. И потом, не стоило сбрасывать со счетов его обаяние: с мужчинами он общался как с закадычными друзьями, а каждой девушке внушал убежденность, будто она запала ему в душу. Вы, конечно, понимали, что это сплошная фальшь, а все-таки невольно проникались к нему симпатией.

Джулии он напоминал одного киногероя, высокопоставленного партийца, который застрял во Втором агрорегионе и в финале спас урожай. Никто, кроме него, не заметил нашествия мелких вредителей, пожиравших изнутри кукурузные початки. Партиец отличился благодаря своему непревзойденному интеллекту, на который указывали его аккуратные очки, сползающие на кончик носа. Когда же дело дошло до помощи в уборке урожая, партиец опустил сложенные очки в карман и поразил сельчан своей недюжинной силой. По нему вздыхали девушки, а земледельцы до упаду смеялись его незатейливым шуткам. Таков же был и О’Брайен, вплоть до очков в золотой оправе и успеха у девиц. Сейчас рядом с ним, возле станка номер четыре, материализовалась соседка Джулии по общежитию, Маргарет: разрумянившись, она ерошила копну рыжеватых волос и заливалась хохотом всякий раз, когда О’Брайен давал для этого хоть малейший повод. Маргарет даже не работала в лито и оказалась здесь без всякой видимой причины. А за спиной у нее маячили Сайм и Амплфорт, работавшие вместе с ней на десятом этаже. Видимо, все трое, заслышав о приезде О’Брайена, кубарем скатились вниз по лестнице.

Джулия с досадой отвела глаза: ей и самой не мешало бы сейчас пообщаться с О’Брайеном — не за его красивые глаза, а просто чтобы узнать, нет ли у него заказов на мелкий домашний ремонт. Такие заказы поступали от большинства проверяющих, поскольку мастера из службы жилупра приезжали по вызовам с большой задержкой и никогда не имели при себе нужных запчастей. Джулия выполняла ремонт на дому просто из интереса (так она говорила), но почти каждый заказчик по доброте душевной подкидывал ей долларов пятьдесят чаевых. А с членами внутренней партии вообще нелишне было водить знакомство. Если ей не совали деньги — еще и лучше. Это говорило о том, что заказчики держат ее за свою. По слухам, благодаря такому дружескому расположению можно было получить и должность, и квартиру.

Из О’Брайена вышел бы идеальный «друг». Но Джулия не спускалась в цех и прятала лицо под маской добросовестности. По спине у нее ползли мурашки от одной мысли о приближении к этому человеку. О’Брайен был направлен к ним из минилюба.

Тут вырубили электроснабжение всех производственных линий. Пожужжав и помедлив, станки издали рык, подобный стону матерого зверя, оседающего на землю всей своей нешуточной массой. В наступившей тишине (какой-то неестественной, как глухота после взрыва) прозвучал свисток — сигнал к началу двухминутки ненависти.

Служащие лито, равно как и дюжины других отделов, предавались ненависти в отделе документации. Там было просторно: штат доко урезали наполовину в ходе малой реорганизации 1979 года. Ко всему прочему такое перемещение приятно разнообразило рутину лито — отдела, куда не проникал дневной свет; доко, в свою очередь, полностью занимал десятый этаж с рядами окон. И все там было бы хорошо, если бы не запрет на пользование лифтами: укрепляем здоровье, товарищи! А ведь в здании министерства было три этажа-«призрака», где раньше активно работали многочисленные отделы; нынче эти площади пустовали, вот и выходило, что десятый этаж — по факту тринадцатый. А значит, вам приходилось не только преодолевать лишние марши, но еще и лицезреть эти вымершие этажи.

Над каждой лестничной площадкой властвовал телекран. Сайм и Амплфорт, которым восхождение давалось с трудом, то и дело останавливались, с видимым увлечением реагировали на любые телекранные слова и пыхтя утирали пот. У Джулии выработалась привычка улыбаться всем попадавшимся на пути телекранам: воображение рисовало ей утомленного наблюдателя, обрадованного ее приходом. Лестницы не стали для нее препятствием. В свои двадцать шесть лет она была в расцвете сил и полноценно, как никогда, питалась. Сегодня, после долгих, томительных часов бездействия, она необычайно бодро и легко взбегала по ступенькам, перекидываясь парой слов с каждым встречным, обмениваясь рукопожатиями и смеясь шуткам. Сайм прозвал ее Незабудкой — от этого она иногда поеживалась, но внушала себе, что бывает и хуже. В конце подъема она резко замедлила шаг, осознав, что вот-вот перегонит О’Брайена. В итоге ей удалось войти в доко буквально за ним по пятам, но в общей толпе.

Первым, кто попался ей на глаза, был Смит — Старый Зануда. Он расставлял стулья и, поглощенный этим занятием, выглядел на удивление симпатичным. Подтянутый мужчина лет сорока, невероятно светловолосый, сероглазый, он смахивал на героя плаката «Слава нашим работникам умственного труда», даром что без телескопа. Похоже, им владели какие-то холодные, но прекрасные грезы. Вероятно, о музыке. Невзирая на легкую хромоту, двигался он с явным удовольствием; сразу было ясно, что его увлекает конкретная цель.

Но при виде Джулии он брезгливо поджал губы. И разительно изменился внешне: от ястреба до ящера. У Джулии в голове мелькнуло: «Тебе бы хорошенько перепихнуться — и все как рукой снимет!» Она чуть не расхохоталась — настолько это попало в точку. Хотя родился он в семье нелиц, что не отвечало нормам партийной доктрины, главную его проблему составляло не происхождение и даже не это мерзкое покашливание. Старый Зануда являл собой печальный пример секс-неудачника. И виной тому была, естественно, женщина. Кто ж еще?

Отбросив эти мысли, Джулия дождалась, когда Смит устроится на стуле, и села непосредственно за ним. Выбор места она мотивировала для себя тем, что оказалась прямо у окна. Но когда Смит, обескураженный таким соседством, напрягся, Джулию охватило мстительное удовлетворение. Сбоку от нее висела низко закрепленная книжная полка с одной-единственной книгой: старым, 1981 года издания, словарем новояза, уже припорошенным пылью. Она воочию представила, как извозит сейчас палец в этой пыли и выведет что-нибудь у Смита на загривке (допустим, первую букву своего имени), хотя об этом, понятное дело, не могло быть и речи.

Досаждало одно: в ноздри лез его запах. По идее, от него должно было нести плесенью — но пахло здоровым мужским потом. Вслед за тем внимание Джулии переключилось на его волосы: густые, блестящие — не иначе как приятные на ощупь. Несправедливо все же, что партия портит красавчиков. Пусть бы руководство занялось Амплфортами и Саймами, а Смитов оставило ей.

И тут — ну надо же — явилась Маргарет и плюхнулась рядом со Смитом, а по другую руку от Маргарет уселся не кто иной, как державшийся за ней О’Брайен. Эти двое словно бы не замечали друг друга. В доко так вели себя все сотрудники. Работа у них была скользкая: с утра до вечера они вылавливали в текстах старомыслие, а потому соблюдали дистанцию — сидели на расстоянии вытянутой руки. Но Джулию сейчас занимало другое: с чего это О’Брайен приклеился к Маргарет? Не потому же, что купился на ее откровенные заискиванья и вздохи?

Джулия отвела взгляд (самая надежная тактика в нештатных ситуациях) и стала смотреть то в одно окно, то в другое. Мимо плыл обрывок газеты: он лихорадочно покружился в воздухе, потом неожиданно разгладился и спикировал вниз, туда, где виднелись крыши. С такой высоты кварталы, населенные пролами, и кварталы, населенные партийцами, были неразличимы; от этого постоянно возникали неувязки. Даже прогалины в тех местах, куда угодили ракеты, узнавались не сразу; но если вы шли по улицам, воронки зияли на каждом шагу, и Лондон местами выглядел не как столица, а как город-кратер. В дневное время действовал запрет на использование топлива в личных целях, и лишь редкие клочки дыма выдавали расположение центров питания категории А1. Случалось и отключение электроэнергии: тогда неприглядные, темные окна административных комплексов отсвечивали суровыми морскими бликами.

И без того ограниченный вид из небольшого окна загораживал массивный телекран, установленный на близлежащем министерстве транспорта: бегущие картинки создавали иллюзию мерцания и легких переливов дневного света. Изображения были закольцованы обычным способом. Вначале зритель видел невинную стайку румяных малышей, играющих на детской площадке. С горизонта на них надвигались извращенцы, евразийцы и капиталисты с загребущими руками. Затем всплывало изображение Старшего Брата, которое стирало всех злодеев с лица земли, освобождая место лозунгу «Спасибо Старшему Брату за наше безоблачное детство!». Далее возникало изображение той же ребятни, но уже в форме детской организации под названием «Разведчики»: серые шорты, синяя рубашка, алый шейный платок. Веселые разведчики маршировали перед ангсоцевским флагом, а лозунг в небе сменялся другим: «Вступай в ряды разведчиков!» Потом затемнение — и показ начинался сызнова.

За окнами деловито кружили геликоптеры. В первую очередь вы замечали вертолеты тяжелого класса: их стрекот проникал в здание даже сквозь толстые оконные стекла. Экипаж каждой машины состоял из летчика и двух стрелков; через открытую дверь коптера изредка можно было увидеть одного сидящего в непринужденной позе стрелка с черной винтовкой, поставленной на колено. При слове «коптер» вы невольно переводили взгляд на целые стаи микрокоптеров, и тогда тяжелые машины уподоблялись их родителям. Беспилотники-микро управлялись дистанционно. Использовались они только для наблюдения, причем в районах, занимаемых внешнепартийными учреждениями; порой, на миг оторвавшись от работы, вы замечали микрокоптер, зависший этакой любопытной птицей прямо за окном.

Но самое поразительное зрелище являло собой министерство любви. Оно взмывало из хаоса руин и приземистых домишек, словно белый плавник, что разрезает мутно-бурые воды. На его мягко поблескивающем фасаде ваш взгляд различал крошечные фигурки рабочих, сросшиеся с ажурными люльками из стальных тросов: глухие наружные стены министерства драились до белоснежного сияния. Если же пренебречь такими незначительными деталями, как рабочие в строительных люльках, то здание это своей белизной производило впечатление собственного отсутствия, некоего портала, что вспарывает этот запущенный город, эту облачность — и ведет в никуда. Минилюб вообще не имел оконных проемов, отчего строгая красота здания оказывала какое-то удушающее воздействие. Джулии кто-то рассказывал, что там расплодились безглазые мыши: в отсутствие света зрение им не требовалось. Это, конечно, полная чушь. Даже при отключении электроэнергии четверка важнейших министерств никогда не погружалась во мрак. И все же Джулии не давал покоя рассказ про слепых мышей. Они символизировали настоящие ужасы, что творились в тех стенах: ужасы незримые и лишь воображаемые — по неведению.

К юго-западу от минилюба стояла более скромная башня из стекла и металла — министерство изобилия, неизменно залитое светом. Южнее возвышалось министерство мира, которое издали выглядело как окутанное туманом сияние. А еще дальше Джулия различила тусклую зеленоватую дымку, — очевидно, это были поля в предместьях Лондона. Она привыкла считать, что этой дымкой отмечен Кент, а точнее, Полуавтономная зона номер пять (таково было официальное название), где прошло ее детство.

Работники миниправа, в большинстве своем уроженцы центральных районов города, равнодушно ходили мимо окон, а Джулия не могла наглядеться на Лондон. Город манил ее даже своей искореженностью и разрухой, даже разгулом хулиганства за пределами партийных кварталов. Это был величайший город Взлетной полосы I, занимающий первое место по численности населения во всей Океании, от Шетландской Полуавтономной зоны до Аргентинского экономического региона. Джулия всегда считала, что ей крупно повезло жить именно здесь, хотя родилась она в ПАЗ, среди рогатого скота и лагерей.

Пока она глазела в окно, помещение заполняли участники двухминутки ненависти, и мужской запах Смита растворился в общем смраде заношенного белья, кислого дыхания и дешевого мыла. На многих лицах уже появилась печать гнева — предвестника ненависти. Всегда странно было наблюдать, как собравшиеся рычат и щерятся перед пустым телекраном. Джулию захлестнула — и на сей раз почему-то не отпускала — привычная уже тревога: вдруг именно сейчас двухминутка сорвется, вдруг работники умолкнут от смущения или попросту взорвутся смехом? Всякий раз, когда на нее накатывало такое предчувствие, она воображала, как вскочит со своего места и сурово приструнит насмешников. Хотя, по всему, должна была бы рассмеяться первой.

И вот началось. Сперва по ощущениям, затем на слух: возникла некая вибрация, похожая на гром, сменившийся оглушительным, скрипучим голосом. Он, казалось, жужжал прямо в металлических стульях и даже лампочки доводил до жестокой мигрени. По залу прокатился общий гневный вопль, когда на телекране появилось ненавистное лицо Эммануэля Голдстейна.

Лицо было сухощавое, интеллигентское, отмеченное даже какой-то добротой, которая, правда, вскоре стала видеться фальшивой и вероломной. Скрывавшиеся за очками глаза были одновременно детскими и блудливыми. С пухлых губ, как обычно, капала слюна. При виде Голдстейна хотелось поплотнее сдвинуть ноги. Голову его охватывал венчик шерстистых, как овечье руно, волос, да и грушевидные черты лица усиливали сходство с овцой. Сварливый голос и тот блеял по-овечьи. В начале видеоклипа Голдстейн произносил какую-то речь — схожую, казалось, со всеми партийными речами. Но на поверку целые фрагменты оказывались цепочками новояза: больномысл перепустил плюсдобр настборцов. Если внимательно вслушаться, это была череда нападок на Океанию, на партийцев, на их образ жизни.

Эммануэль Голдстейн, некогда герой революции, в свое время воевал на стороне Старшего Брата. Но позднее взбунтовался против партии, а теперь и вовсе направил свою изощренность и недюжинную энергию на уничтожение как самой Океании, так и ее народа. Злоба его никого не щадила. Если он не мог стравить граждан и партию, то планировал отравить питьевую воду. Если не мог развратить детей, то взрывал школы. Он презирал чистоту и храбрость в любой форме, поскольку сам не обладал такими качествами, и по этой же причине возненавидел Старшего Брата всей своей уродливой, паразитической душонкой. Хотя его разглагольствования всегда изобиловали очевидной ложью и бессмысленными штампами типа «свобода слова» и «права человека», ему все же удалось кое-кого оболванить. На совести его приспешников были все беды Океании, от саботажа, приводившего к дефициту пищевых продуктов, до подрыва боевого духа солдат, и это отнюдь не приближало победу Океании в войне.

Нет, понятно, что не все сведения были ложны. Передаваемые из уст в уста злодеяния Голдстейна множились так стремительно, что на их осуществление не хватило бы и тысячи лет. Считалось, например, что Лондон буквально кишит его пособниками-террористами, но вживую их никто не видел. Особенно серьезные сомнения вызывали надуманные истории о том, как Голдстейн уходит от правосудия, несмотря на волнующие подвиги наших доблестных Парней в Черном и непременный унизительный эпизод, в котором Голдстейн падал на задницу или распускал сопли, умоляя сохранить ему жизнь, но в последнюю минуту исчезал при помощи какого-то негодяя: эта роль, как правило, отводилась высокопоставленному партийцу, накануне вышедшему из доверия.

Сегодня Голдстейн инфантильно и оскорбительно ратовал против войны — можно подумать, войну эту развязала Океания. Его не волновало, что нынче утром под бомбежками погибли люди. Дабы вы не попались на его удочку, за головой этого агитатора показывали марширующих евразийских солдат — нескончаемые шеренги громил с застывшими лицами. Двухминутка ненависти достигла своего апогея; люди вскакивали и вопили. Маргарет залилась очаровательным румянцем и растянула губы в приливе чувственной ярости, а О’Брайен решительно поднялся со стула, готовый сойтись в рукопашной с ненавистным врагом. Что удивительно, даже Смит взревел и, переполняемый ядом, судорожно бил каблуками по ножкам стула. На какой-то опасный момент Джулия отрешилась от происходящего и попыталась аналитическим путем установить, не блефует ли Смит. Но ее вовремя пронзил укол паники; Джулия совсем забыла, что здесь полагается непрерывно кричать. А теперь к горлу подступал зевок.

Она импульсивно схватила с полки старый словарь новояза. Набрав полную грудь воздуха, она выпалила: «Подлец! Подлец! Подлец!» — и запустила поверх голов увесистый том. Он пролетел далеко вперед и с вибрирующим грохотом ударился об экран. Все содрогнулись, и в этот миг Джулию посетила здравая мысль. Ее выпад могли расценить как атаку на экран. Телекраны необычайно прочны, вряд ли их можно вывести из строя при помощи книги… но знает ли об этом О’Брайен? Не расценит ли он ее порыв как саботаж?

Но О’Брайен продолжал горланить, ничего не замечая, а другие участники начали забрасывать экран всем, что попадалось под руку. Один швырнул пачку сигарет, другой не пожалел собственного ботинка. Джулия вспотела от страха, но ненадолго. Удалось подавить и предательский зевок.

Теперь изображение стало быстро видоизменяться. Физиономия Голдстейна и в самом деле превратилась в натуральную овечью, а речь слилась в долгое, пронзительное «бе-е-е». Как только зрители расхохотались и заулюлюкали, овца преобразилась в крепкого солдата Евразии, который шел прямо на зрителей, паля из автомата. В передних рядах некоторые отшатнулись.

Но и этот образ тут же трансформировался в успокаивающее лицо Старшего Брата, вождя партии, мужчины лет сорока пяти с густой черной шевелюрой и черными усами. Этот Старший Брат был и схож, и несхож как с молодым, закатавшим рукава Старшим Братом, изображенным на агитационных армейских плакатах, так и со Старшим Братом в детстве, который смотрел с нагрудного знака разведчиков. Зрелый вождь отличался красотой и невероятной, чистой мужественностью, которая внушала спокойствие. Человек этот десятилетиями сражался за свой народ и дожил до той поры, когда его предвидения стали явью. Его не раз предавали бесчисленные соратники, которых он держал за верных товарищей, на его жизнь неоднократно покушались капиталисты, но он выстоял среди всемирного потопа. Он вникал во все чаяния и трудности простого человека. Он был велик, но при этом добр. Только умалишенный не полюбил бы Старшего Брата; что-что, а эта убежденность пребывала вечно.

Когда Старший Брат заговорил, все подались к экрану, словно греясь в этом свечении. Он сказал: «Мы едины. Правда на нашей стороне…» Далее последовали другие слова, возвышенные и вместе с тем понятные, но они, отзвучав, не задержались в памяти Джулии. Маргарет, навалившись грудью на спинку стоявшего впереди пустого стула, шептала: «Спаситель мой!» — и прятала лицо в ладони. Смит тоже напряженно подался вперед и вскинул белокурую голову.

На последних секундах лицо Старшего Брата плавно сменилось тремя базовыми партийными лозунгами, начертанными жирным черным шрифтом на красном фоне: «Война есть мир», «Свобода есть рабство», «Незнание — сила». После этого телекран погас и предоставил зрителям любоваться собственными мутными отражениями. Зал начал скандировать: «Эс-Бэ!.. Эс-Бэ!.. Эс-Бэ!» Поначалу выходило нестройно и сбивчиво, но вскоре многоголосый хор обрел размеренный, четкий ритм. Все без исключения встали; некоторые притопывали в такт или барабанили по спинкам стульев. Эта стадия ритуала всегда приносила облегчение. У всех наступала разрядка, глаза сияли. Еще одна мысль верно усвоена сознанием, еще одно чувство глубоко прочувствовано. Ведь сколь немногого, в сущности, требует от человека партия. Не обязательно зазубривать все свежие неологизмы новояза и учить назубок противоречивые суждения. Если есть в тебе ненависть к врагу, значит ты достоин любви. Участники двухминутки расцветали глуповатыми улыбками и переглядывались; у многих наворачивались слезы. Люди получили отменный заряд ненависти.

Теперь дело было за небольшим: определить тот момент, когда следует умолкнуть. Мыслимо ли первым прикусить язык? Но и последним оставаться негоже. Джулия решила следовать примеру О’Брайена, и как только у нее мелькнула эта мысль, О’Брайен обернулся, и оказалось, как ни странно, что он уже молчит. На его лице застыло непонятное выражение: не то чтобы радость, а какой-то насмешливый интерес. В первый момент Джулия узрела в этом определенную чувственность и задалась вопросом: чем же могла простушка Маргарет привлечь этого мужчину?

Но тот даже не смотрел в сторону Маргарет. Просто невероятно: он переглянулся со Смитом. И при этом лицо Смита, открытое и безмятежное, осветилось какой-то загадочной мягкостью. Ни дать ни взять — залитая солнцем лужайка.

Джулия инстинктивно отвернулась — и тут хор умолк. Закрыв рот на последнем, уже лишнем «Бэ!», она оглянулась: О’Брайен и Смит, как прежде, сосредоточенно глядели перед собой. Никому и в голову бы не пришло, что этих двоих связывает нечто общее.

Впрочем, она тут же усомнилась в своих наблюдениях. Да, люди, бывает, переглядываются. Какое это имеет значение? Лицо Смита, озаренное любовью, не слишком отличалось от других лиц, прославлявших Старшего Брата. И стоит ли удивляться, если О’Брайен бросил отстраненно-смешливый взгляд на Старого Зануду? Да и Сайм изо дня в день так на него смотрел.

Присутствующие поднимались со своих мест. Амплфорт подошел к О’Брайену и раболепно заговорил о новых квотах на поэзию. Изображая заинтересованность и согласно кивая, О’Брайен вновь лучился искренностью. А Смит убирал стулья: кислый и обиженный, он теперь выглядел как всегда.

Нет, ничего сверхъестественного не произошло. Джулия вычеркнула из памяти этот случай и начала долгий спуск в отдел литературы.

2

После двухминутки ненависти Джулия отметилась в журнале учета рабочего времени на два часа раньше положенного и в качестве причины указала: «Менструальные боли». Если честно, она собиралась вернуться в служебное общежитие, чтобы ликвидировать засор унитаза — вечная история. Этот мелкий ремонт можно было бы и отложить, поскольку в отделе шнырял О’Брайен и всюду совал свой нос, но в общежитии было всего два унитаза: к вечеру грозил засориться и второй. Как бы то ни было, предлогом «менструальные боли» злоупотребляли почем зря все девушки. Никто давным-давно не пытался и вида делать, будто речь о реальном недомогании, или следить за календарем. Охранники и бровью не повели, даже когда Джулия оформила вынос сантехнического троса. В охране, ясное дело, работали сплошь мужики: не иначе как они считали, что при месячных без такого инструмента не обойтись.

В этот час на велопарковке было безлюдно. Сторожиха дремала в кресле, зажав ступнями бутылку джина «Победа». Под вереницей плакатов «Старший Брат смотрит на тебя» и транспарантом, призывающим «На двух колесах — к здоровью!», сотнями томились помидорно-красные велосипеды. С проржавевшими цепями и гнутыми спицами, они в основном были непригодны для езды. В то утро Джулия припрятала между двумя развалюхами надежный «атлантик», но, очевидно, кто-то его все же вычислил и увел. Она окинула взглядом стояночные опоры в поисках ленточек или тесемок, которыми служащие помечали велосипеды в рабочем состоянии. Не увидела ни одной. Впрочем, за десять минут ей посчастливилось найти старенький, но с виду прочный «интернационал», на котором, если повезет, можно будет добраться до общежития.

После ее ухода на внешних телекранах министерства появилась заставка с видом бурного прилива, приуроченная ко второй кормежке и сопровождаемая мелодией «Океанской девы». Стены всех соседних зданий были оклеены рядами плакатов образца «Старший Брат»: СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ, СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ, СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ. На перекрестке Джулия отметила, что и по правую руку, и по левую плакаты занимают все свободное место. Однажды у нее на глазах какой-то парень развлекал толпу карточным фокусом, в котором любая вытащенная из колоды карта оказывалась королем пик. А после взялся тасовать колоду, и Джулия увидела жутковатое мельтешение одинаковых картинок. Точно так же завораживали и эти плакаты. Всю дорогу они солдатскими колоннами на марше проплывали мимо нее, а из открытых окон, из телекранов на автобусных остановках, из рупоров на деревьях в парке имени Жертв Декабря звучал душещипательный припев «Океанской девы». Это растрогало даже Джулию, которая привыкла считать себя неисправимо циничной. Налегая на педали, она чувствовала, как ветер треплет ей волосы, встречала — куда ни кинь — взгляд СБ и ощущала себя прелестной фабричной работницей из фильма «Взлетная полоса номер один свободна»: та оставила своего любимого, чтобы целиком и полностью отдаться борьбе с врагами ангсоца. И песня, и фантазия развеялись только за углом, в бывшем адвокатском районе, где начиналась лондонская территория пролов.

Это был мирок облезлых, раскуроченных лачуг, залатанных чем попало. Подпорками стен местами служили древесные стволы, обтесанные топором до нужного размера. В пределах видимости не было ни одного целого стекла: оконные проемы здесь либо заколачивали досками, либо затягивали казенной светомаскировочной тканью, собиравшей уличную грязь. Электроснабжение отсутствовало. В дневное время жители с собственной мебелью высыпали на улицу. Сидя за столами, они пили чай, играли в карты, штопали одежду под временными тентами, сработанными из той же светомаскировочной ткани, картона и обломков разбомбленных домов. Джулия смотрела в оба, чтобы не наехать на пьянчуг и безнадзорных детишек, на мокрые кресла и пустые бутылки. Ей действовало на нервы и то, что с приближением ее велосипеда пролы умолкали и ни один не поднимал головы, чтобы поглазеть. Партийный комбинезон действовал не хуже шапки-невидимки.

Эту густонаселенную территорию пересекали две пыльные ложбины: все, что прежде находилось на этих местах, сровняли с землей управляемые ракеты. Не осталось даже дороги. Джулии приходилось два раза слезать с велосипеда и перетаскивать его на себе через руины. Первая воронка появилась сравнительно недавно. В воздухе до сих пор вилась алебастровая пыль, а среди обломков копошилась семья мусорщиков. Самая миловидная дочь — кареглазая худышка лет девяти-десяти — сидела на одеяле у перехода и предлагала прохожим убогие родительские находки: стоптанную обувь, старые шурупы и гвозди, пару исцарапанных очков.

Вторая выбоина существовала куда дольше: там буйствовал кипрей и успели вырасти хижины самовольных поселенцев. Некоторые из этих сквоттеров когда-то населяли разрушенные ныне дома, но попадались здесь и скитальцы — главным образом демобилизованные военнослужащие, не сумевшие получить лондонскую прописку. Такие места считались опасными, и девушки мрачно советовали друг дружке обходить их стороной. Но даже здесь тощий парень лишь на миг оторвался от своего костерка с решеткой и, заметив синий комбинезон Джулии, посмотрел сквозь нее, будто в пустоту.

Только в Хайбери, где вдоль населенных партийцами улиц возобновились ряды плакатов «СБ», Джулия в конце концов стряхнула напряжение и поняла, как сильно перенервничала. На въезде она отсалютовала патрульному, и тот слегка оживился — ровно настолько, чтобы дать ей интуитивно почувствовать улыбку под его неподвижной маской. Дальше все шло своим чередом, пока она не поравнялась с высокой стеной футбольного стадиона, где недавно появились граффити, изображающие знаменитый гол Батлера в матче со сборной Остазии. Теперь форму команды противников закрасили белилами — это косвенно указывало, что союз с Остазией уже на последнем издыхании. На той улице, где проживала Джулия, расцвела шеренга каштанов; это живописное зрелище подчеркивали обвязанные вокруг стволов широкие красные ленты — так маркировали деревья, намеченные к вырубке. На проезжей части играла детская компания; когда Джулия спрыгнула с велосипеда и покатила его к стене общежития, ребятишки окружили одну из девочек, которая прыгала по разлинованным «классикам», и, посылая ей под ноги мяч, стали нараспев скандировать речевку. Джулия узнала эту игру: называлась она «виселица». Меловые квадратики повторяли силуэт эшафота; по ним надо было прыгать в такт речевке. Если при этом нога водящего или отбитый мяч касались меловой линии, «вóда» становился «врагом» и приговаривался к «повешению».

«Виселицу» придумала легендарная Мейми Фэй из детского отдела миниправды — та самая, автор песен «Клятва юного разведчика» и «Не скроется свинёнок». В них увековечивалась казнь через повешение самых известных врагов народа: оборотней Резерфорда, Аронсона и Джонса. Стараниями Мейми Фэй к списку врагов добавился воображаемый дядюшка — в детских книжках всегда рассказывалось, как дядюшку-шпиона разоблачили бдительные племянницы и племянники. Прибаутка была такая:

Резерфорд и Аронсон:

Каждый — подлый враг-шпион.

С ними Джонс и дядя твой,

Все ответят головой.

На столбе на большом

Их повесят нагишом.

Мы увидим, ты и я,

Как жрет их стая воронья,

А шпионы сами

Дрыгают ногами

И болтаются в петле.

Нет им места на земле!

С последними словами водящий, подбрасывая мяч высоко вверх, выкликал имя какого-нибудь игрока, и тот должен был поймать мяч в воздухе, до удара о землю, а иначе становился врагом и приговаривался к «повешению». Иными словами, ему определяли какое-нибудь наказание: к примеру, по-собачьи вылакать воду из лужицы или протянуть руку, чтобы каждый игрок по очереди щипнул его выше локтя.

Джулия обычно считала, что клеймить такую игру как мерзопакостную — это курам на смех. Дети еще и не такие страшилки любят! Но почему-то сегодня она не раз обращалась мыслями к О’Брайену и к тому благоговейному взгляду, которым вперился в него Смит. Из глубин памяти само собой выплыло имя Смита: Уинстон. Такое имя носили многие его ровесники, названные, без сомнения, в честь некоего героя революции, который впоследствии оказался предателем и куда-то испарился. Тот Уинстон определенно прошел через министерство любви — или как там оно называлось в ту пору. Джулия не раз слышала от матери такую фразу: «Прошел через Любовь, когда та еще была лишь Сердечной Привязанностью».

Теперь дети тоже заметили Джулию, и мальчик в форме разведчика, похожий на хорька, уставился на нее с бдительным прищуром. Ответив ему приветливой улыбкой, Джулия с подчеркнутой непринужденностью повернулась ко входу в женское общежитие номер 21 и приняла решение на этой неделе сберечь свою норму шоколада для этих ребятишек. Если они поймут, что время от времени им от тебя перепадает вкусняшка, то не будут слишком рьяно сочинять о тебе всякие небылицы. Да и вообще на партийные шоколадки мог польститься только ребенок.

В вестибюле, на вахте, девушки-соседки оставили ей толстый ломоть хлеба с сыром. Такой сыр выдавали в пайках: все называли его «подошва», но за время своей велопоездки Джулия сильно проголодалась и всяко не успевала ко второму приему пищи. Бутерброд она умяла прямо у конторки, под трескотню комендантши по фамилии Аткинс.

Аткинс принадлежала к этническому меньшинству; лицо у нее было густо-коричневое и поначалу зачаровывало Джулию. Она даже задавалась вопросом, не обусловлен ли такой цвет кожи рецептами африканской кухни; потом, конечно, до нее дошло, что это бред. Во всех других отношениях Аткинс была образцовой представительницей несгибаемых лондонских партийцев среднего возраста. При каждой фразе она улыбалась, обнажая все пять оставшихся зубов, и могла выразить едва ли не любую мысль средствами партийного энтузиазма, подобно тому как собаки выражают все, что угодно, с помощью лая и виляния хвостом. Комбинезон у этой женщины, по моде ее юности, убедительно пестрел заплатами, а на вороте поблескивал бронзовый значок матери-героини, присуждаемый за воспитание десятерых отпрысков до призывного возраста.

Со стены над конторкой глядели фотографии семерых. Из них шестеро позировали у Стены жертв перед отправкой на фронт; их портреты были распечатаны в формате проездных удостоверений и помечены штампом «Красный лев»: этой чести удостаивались изображения павших в бою. Единственная дочь, ныне здравствующая, была сфотографирована в разные годы жизни, от младенчества до сорокалетия. Копия Аткинс, она служила разнорабочей в Транспортном управлении. Троих детей, не представленных в этой подборке, Аткинс никогда не упоминала, из чего следовало, что они попали в число нелиц. Подумать только: эта троица не оставила по себе ничего, кроме трех десятых бронзового значка.

Многие этноменьши устраивались на работу комендантами. Это был верный путь к членству в партии, а также способ уберечься от лагерей, потому они, по всей вероятности, охотно платили такую щадящую цену, как длинный рабдень. Злые языки поговаривали, что этноменьши более склонны доносить на своих белых подопечных и бессовестно вымогают у них взятки. Но Джулия в этом сильно сомневалась, поскольку то же самое болтали про жителей Полуавтономных зон. К тому же Аткинс не производила такого впечатления. Она благоcклонно принимала небольшие пакетики, но никогда не третировала девушек скромного достатка. Партию она боготворила, наивно и восторженно превозносила каждую новую догму, но не бежала строчить доносы на тех, кто пренебрегал этими догмами. Своих подопечных она обожала почти так же, как партию, и, насколько было известно, ни разу не зафиксировала «Деяние: уровень желтый» или «Деяние: уровень красный», а уж тем более — «Деяние: уровень черный». За все время проживания Джулии в женском общежитии номер 21 у них исчезли всего три девушки. При более суровом коменданте число потерь с легкостью подскочило бы до тринадцати.

Если в чем и можно было Аткинс упрекнуть, то лишь в неуемной разговорчивости. Сейчас, удерживая Джулию у конторки слухами о новейших достижениях ангсоца, она удовлетворенно кивала сама себе. Вначале Джулия сосредоточилась на своем бутерброде с «подошвой» и пропускала мимо ушей бóльшую часть сообщений Аткинс о резолюциях в поддержку войск, принятых на вчерашнем собрании комендантов Северного Лондона. У нее за спиной телекран уютно жужжал об урожаях риса в сельскохозяйственных регионах Америки; такая общность содержания и формы новостей оказывала легкое снотворное воздействие. Даже когда Аткинс переключилась на сегодняшние мелкие раздоры в общежитии, Джулия только строила сочувственные гримасы, смахивая в ладонь хлебные крошки. Но она вмиг насторожилась, заслышав имя Вики.

— …жутко вымоталась, — продолжала Аткинс. — Иду я утром койки застилать — и вижу: малышка Вики лежит, свернувшись калачиком, на кровати, да еще одеялом с головой накрылась. Если б не я, до каких пор она бы еще дрыхла? Подумать только: опоздать на работу в центральный комитет!

— Вики на работе горит, — поспешно заверила Джулия. — Переутомление, вот и все.

— Уж мне ли не знать! — покивала Аткинс. — Центком! Такая нагрузка простому смертному не по плечу, а девчушке — тем более. Но я сейчас о другом: обидно будет, если она из-за опоздания пострадает — после плюсусердного труда в аппарате зампреда Уайтхеда.

При упоминании Уайтхеда они замолчали, старательно отводя глаза от телекрана. Обе кожей чувствовали, как при звуке этого имени соглядатаи подались вперед.

С отточенным энтузиазмом Джулия воскликнула:

— Ну, товарищ Уайтхед плюсплюс умен! Мы все так им гордимся!

— Да-да, — подхватила Аткинс. — Необыкновенный человек. Между прочим, девушкам он спуску не дает. Они у него загружены по полной программе, хотя приходят к нему совсем молоденькими. Взять ту же Вики: сколько ей — восемнадцать?

— Семнадцать. Только что исполнилось.

— Работа, ясное дело, в центральном комитете плюсплюсответственная, но на девчушку смотреть жалко, квелая совсем, — не унималась Аткинс. — У ней ведь никакая еда внутри не задерживается. Перенервничала, не иначе.

Хмурясь, Аткинс опустила взгляд на свои руки. Джулия выжидала, чувствуя, как сыр-подошва свинцовой тяжестью давит на желудок. С телекрана дикторша ликующе зачитывала список сельскохозяйственной продукции, выращенной со значительным превышением трехлетнего плана. «Авокадо: план перевыполнен на пятьдесят тонн! Бананы: план перевыполнен на семьдесят тонн!» Впечатление было такое, что в этих триумфальных сельскохозяйственных отчетах упоминаются только те продукты, которые вообще не поступают в продажу. О существовании некоторых Джулия и вовсе узнавала только из восторженных сводок в исполнении дикторов. Упади ей на голову аллигаторова груша — она и не распознает, что это было.

Аткинс перешла на доверительный шепот:

— По моему разумению, знаешь, что ей бы стоило сделать, этой Вики?

Джулия уже поняла, к чему клонит Аткинс, и едва сдержала стон. Ей кое-как удалось взять себя в руки, чтобы оживленно спросить:

— Что же?

— Ископл! — выпалила Аткинс. — Лучше не придумаешь. Пусть бы записалась на процедуру.

Термином «ископл» обозначалось искусственное оплодотворение. На данном этапе партия считала такой способ зачатия предпочтительным для своих активисток. Внебрачные половые связи всегда преследовались по закону, однако теперь даже брак вызывал определенные подозрения как чреватый конфликтом лояльностей. Единственным надежным товарищем считался тот, кто без остатка отдает свою энергию партии. Но такие товарищи из воздуха появиться не могут. А потому их предписывалось создавать путем искусственного оплодотворения, затем изымать у производителей и отдавать на попечение беспристрастного персонала — в центры развития детей младшего возраста. Ископл сделался приоритетным направлением «новой партийной программы поддержки семьи»; молодым женщинам, записавшимся на эту процедуру, предоставлялись всевозможные льготы.

Эта же программа позволяла незамужним девушкам замести следы злосекса при наступлении беременности.

Аткинс гнула свое:

— Уайтхед, конечно, возражать не станет, если Вики возьмет отпуск по ископлу. Вам всем, девчонки, не мешало бы рассмотреть такой вариант, но в ее случае поневоле задумаешься: почему ж она раньше не записалась? Когда у тебя переутомление, что может быть лучше? Получала бы сейчас усиленный паек и ожидала своей очереди в медстац, где можно задрать ноги на скамеечку да попивать чай, который персонал подаст. Ой, да это одно удовольствие — младенца произвести на свет. Ископл — процедура чистая, все по науке. Я бы и сама записалась, кабы своих не наплодила старомысленным способом. А она-то, поди, еще девственница!

Джулия с трудом сохраняла непроницаемую мину. Аткинс, безусловно, знала, что из Вики такая же девственница, как аллигаторова груша. Не знала она другого: соседки по общежитию не одну неделю агитировали Вики за ископл, убеждая, что это просто именины сердца да к тому же наилучшее средство от «маточной дисфункции». Разумеется, они не могли оставаться равнодушными. Вики была их деточкой, всеобщей любимицей; подумать только — она до сих пор плакала, когда одному из котов случалось придушить мышку. Джулия старалась больше остальных: без утайки рассказывала, как сама пережила две неудачные процедуры ископла, как после этого ей стали выдавать сласти, как наградили значком — будто это были самые светлые воспоминания. Она даже намекнула — правда, с большой осторожностью, — что отважилась на те процедуры не только из патриотических соображений. Эта малышка смотрела на Джулию с обожанием. Ходила за ней по пятам, как гусенок за матушкой-гусыней; на этом можно было сыграть.

Но в то же время Вики оставалась строптивой девочкой-подростком, не желала размышлять над своими проблемами, дулась и тупила, когда с ней заводили разговор. В ПАЗ старшие взяли бы такую упрямицу за шкирку и вправили ей мозги. Сказали бы открытым текстом: «Не будь дурой. Ты беременна и, если не обставишься, рожать будешь в лагерях». Но в Лондоне приходилось изъясняться загадками, хотя половину их Вики не понимала — все равно что со стенкой беседовать.

— Мне, ясное дело, заговаривать об этом без толку, — посетовала Аткинс. — Кто я такая — полоумная старуха? Но к тебе она прислушивается. Уж поверь.

Джулия ответила с напускным безразличием:

— Возможно, товарищ Уайтхед скажет свое веское слово.

Комендантшу передернуло.

— Ой, что ты, у него минуты свободной нет. Он же выдающийся деятель! Беззаветно трудится на благо партии!

— Выдающийся деятель. Всего себя отдает.

— Ей бы хоть на минуту задуматься. — Аткинс покачала головой. — А она все хандрит. Этим делу не поможешь.

Ее глаза умоляюще вперились в лицо Джулии; та содрогнулась от бессильной ярости. Самые добрые из людей подчас только мешали делу. Кому, как не Аткинс, следовало бы знать: каждому все равно не поможешь, в особенности тем, которые сами себе помогать отказываются.

Однако помимо воли у нее вырвалось:

— Я с ней поговорю. Не гарантирую, что она меня выслушает, но хотя бы узнаю, как обстоят дела.

Аткинс просияла, как будто решение уже было найдено:

— Я же знаю: на тебя всегда можно положиться, товарищ! Больше не задерживаю. Время не ждет — и санузел тоже.

Спальня, пост коменданта и гостиная в общежитии номер 21 располагались на первом этаже, а все сантехническое оборудование — этажом выше. Джулию бесила эта планировка, из-за которой в здании всегда был слабый напор воды; засоры, естественно, возникали один за другим, а любая протечка находила дырку в полу, и капли падали прямо на койки. По слухам, такой второй этаж предполагалcя как некий защитный слой — на тот случай, если ночью, когда проживающие спят, в здание угодит ракета. Неплохая теория, но Джулия придерживалась своей собственной. По ее мнению, партия выбрала такой проект лишь для того, чтобы трепать ей нервы.

Кухня уже не работала, в ней только сушилось белье, так что проживающие поднимались на второй этаж исключительно в целях саможита. На новоязе саможитом именовалось уединение с сугубо личными целями, такими как длительные прогулки, ночное чтение, созерцание закатов. Этот термин всегда звучал уничижительно: он служил для напоминания товарищам, что время, проведенное без пользы для коллектива, выброшено на ветер. Правда, в общежитии дверная табличка с надписью «Саможит» обозначала всего-навсего уборную. Когда в 21-м общежитии впервые появилась девушка по имени Эди, приезжая из какой-то глухомани, она хмуро изучила табличку и процедила: «Кто-то хочет сказать, что наше житье — фекалии?», Маргарет занервничала и покосилась на телекран; Эди намек поняла и громогласно добавила: «Я лично так не считаю! Думаю, наше житье — сплошная радость!» Джулия когда-то слышала, что табличка эта — пережиток тех времен, когда в общежитиях еще стояли ванны; понятно, что работницам не рекомендовалось в них задерживаться. Нынче девушки ходили на помывку в партийную баню, где ополаскивались под орлиным взглядом сотрудницы полиции, которая дула в свисток, если кто-нибудь возился дольше положенного.

В конце второго этажа находилась раздевалка. Туда и шла теперь Джулия, причем в некотором напряжении: так бывало каждый раз, когда ей требовалась смена одежды. В раздевалке на всех четырех стенах висели нацеленные на шкафчики телекраны: переодеться без надзора не было никакой возможности. А кроме того, правилами внутреннего распорядка воспрещалось использование каких бы то ни было средств, закрывающих обзор. Подразумевалось, что такие меры способствуют обнаружению товаров, купленных на черном рынке. Впрочем, по общему мнению, причиной было только любопытство соглядатаев, охочих до зрелища голых девчонок. По официальной версии, кадровый состав инфобеза, надзиравший за женскими раздевалками, составляли исключительно женщины, но молва гласила другое. Так или иначе, за годы членства в Молодежном антиполовом союзе Джулия усвоила в первую голову то, что среди женского персонала тоже полно охотниц до девичьих форм.

Именно этим были заняты ее мысли, когда она отпирала шкафчик, и от нее лишь чудом не ускользнул засунутый в вентиляционное отверстие клочок бумаги. Все же она его заметила и нехотя извлекла в полной уверенности, что это извещение о засоре унитаза. Но по прочтении рукописной фразы Джулия окаменела и стиснула бумажку в кулаке. У нее зашлось сердце. Усилием воли она восстановила дыхание и продолжила как ни в чем не бывало рыться в шкафчике. Ее обдавало жаром, готовым превратиться в пот.

До нее слишком поздно дошло, что образцовой партийке следовало бы возмущенно заметаться перед телекранами, а потом сбежать вниз по лестнице и зафиксировать в журнале у Аткинс: «Деяние — уровень красный». Сделай она это сейчас, каждый дурак раскусил бы ее притворное возмущение. Мысленным взором она уже видела, как в минилюбе становится добычей безглазых мышей. Теперь пот лил с нее ручьями; в помещении гулял сквозняк, и ее знобило.

В записке говорилось: «Я вас люблю».

Сперва, поддавшись панике, она сгоряча решила, что записку оставил ей Уинстон Смит. Но это, конечно, исключалось. Даже если возникла у него такая идея, пробраться в женское общежитие номер 21 ему не светило. Более вероятными кандидатами были жилищный инспектор, который частенько задерживался у них в общей спальне и лыбился, изучая развешанное после стирки нижнее белье, да еще рассыльный, доставлявший бандероли, — тот вечно млел от какой-нибудь из девушек. Казалось бы, главным подозреваемым должен стать парень, с которым тайком крутила шашни Джулия, но нет. Он работал учетчиком в министерстве изобилия, был достаточно привлекателен, но к финишу приходил буквально за одну минуту и, пока Джулия искала свои туфли, уже возобновлял разговоры о партийном долге.

Записка сама по себе не давала никаких намеков. Судя по корявому почерку, нацарапал ее тот, кто не привык писать от руки. Но это относилось к любому человеку моложе тридцати. С внедрением речеписов люди в большинстве своем отказались от ручек и карандашей. Паста была жидкая, голубоватого цвета, а кружок буквы «Ю» и вовсе обозначался бесцветной царапиной; но опять же такой след могла оставить едва ли не любая шариковая ручка в Лондоне. Качественная черная паста сообщила бы Джулии куда больше.

Она была почти уверена, что соглядатаи не узрели ничего странного: ну записка и записка, девушки обменивались такими постоянно — договаривались насчет уборки и дележа пайков. Возможно, бумажка даже осталась незамеченной. Джулия вытаскивала ее, стоя спиной к экрану и загораживая собой дверцу шкафчика. В крайнем случае наблюдатели зафиксировали ее беглый взгляд на какую-то фитюльку и возвращение к своим делам. И теперь, поразмыслив с полминуты, она покрылась гусиной кожей оттого, что чуть было не подняла бучу. Подумать только, кого-нибудь непременно забрали бы в минилюб: или юнца-рассыльного, или того скорострела из минизо. Как ни крути, донос, особенно на предмет злосекса, был сопряжен с риском. Если за какие-либо деяния такого рода привлекали к ответственности мужчину, тот нередко тянул за собой девушку — как «соблазнительницу». Да, ей еще повезло. Выкарабкалась благодаря инстинктам, приобретенным в ПАЗ.

Сжимая записку в кулаке, Джулия вытащила из шкафчика «рванье» для грязных работ. Это был комбинезон, до того изношенный, что колени, штопаные-перештопаные, уже смахивали на коросту. Зад протерся чуть не до прозрачности. Спереди зияли дырочки, за долгие годы прожженные табачными искрами. С милой улыбкой она вернулась к телекрану и сообщила:

— Вот, должна сменить рабочий костюм, чтобы не запачкать. Если сегодня на дежурстве товарищ из мужского персонала, прошу отвести глаза.

Джулия частенько позволяла себе такие выпады, чтобы повеселить соседок. Предполагалось, что, заслышав эту просьбу, весь мужской персонал, оказавшийся в пределах слышимости, ринется к мониторам. Джулии было по барабану, кто увидит ее голую задницу — задницу, кстати, шикарную: краснеть не приходилось. Иногда она даже ловила кайф, воображая, как распаляются соглядатаи.

Сейчас Джулия, конечно, рассчитывала переключить их внимание со своих рук на задницу. Эффектным жестом расстегнула молнию рабочего комбинезона. Сбросила его, высвободив сначала одну ногу, потом другую и, чтобы не упасть, естественным образом ухватилась за верхнюю полку, где у нее хранилась пара выходной обуви. Там, между правым и левым ботинком, она и оставила записку.

Повесив на плечики новый комбинезон и торопливо натянув рванье, Джулия прокрутила в памяти этот эпизод. Все прошло гладко — она была почти уверена. Полностью одетая и почти спокойная, она заперла шкафчик.

К этому времени у нее за спиной материализовались два общественных кота, Тигр и Комиссар, которые сцепились из-за cброшенного носка. По извечной кошачьей привычке путаться под ногами они катались по полу точнехонько под дверью саможита. Джулия со смехом цыкнула:

— Ступайте крыс ловить, капиталисты, бездельники!

Когда она с шагом вперед замахнулась сантехническим тросом, коты на миг застыли в пылу схватки, но Тигр тут же вскочил на четыре лапы. Комиссар залег на полу: вокруг его рыжей ляжки обмотался носок, а передняя лапа угрожающе изогнулась в воздухе. Котяра запрокинул голову и зевнул. Джулия подвела ступню ему под брюхо, и он в конце концов с досадой отпрянул. Но как только Джулия отворила дверь, коты нагло проскочили вперед и ворвались в саможит. Еще раз хохотнув, она пригрозила:

— Я вас, плохомыслов, запомню. Еще попляшете у меня, как французишки, вот так-то.

Телекран смотрел прямо в кабинку без двери, где стоял унитаз номер один, и самые застенчивые из проживающих обходили ее стороной, а потому на унитаз номер два вечно ложилась повышенная нагрузка. Даже когда унитаз был полностью забит, кто-нибудь исхитрялся им воспользоваться, и с каждым следующим посещением уровень неумолимо рос. Впрочем, когда Джулия в тот день уходила на работу, из унитаза еще ничего не выплескивалось. Она даже спустила воду (без особого успеха), не залив пол.

Теперь лужа растеклась от кабинки почти до противоположной стены. В этих нечистотах было достаточно воды, чтобы там отражался, хотя и нечетко, телекранный образ, но там же виднелись и какие-то бурые кляксы, и немалое количество примет диагноза «менструальные боли». В этих нечистотах валялась насквозь промокшая сложенная вдвое бумажка. «Я вас люблю» — мелькнуло в голове у Джулии, но она быстро сообразила, что это за листок. В то утро Эди написала объявление с призывом к проживающим не пользоваться этим унитазом: «Не усугубляйте данную неположительную ситуацию, товарищи!» Все посмеялись, и Джулия, сложив листок, повесила его на верхнюю кромку двери.

Распахнув эту дверь, некая девушка, очевидно, так торопилась усугубить неположительную ситуацию, что не заметила листок и смахнула его в самую гущу. Как могла она проглядеть неположительную ситуацию и почему не только воспользовалась унитазом, но и спустила воду — причем, судя по всему, не один раз, — было бы просто необъяснимо, не будь оно столь предсказуемо.

Джулия чуть не расплакалась. Сегодня нагрянул О’Брайен, Вики проспала, откуда-то взялась любовная записка, а теперь эта грязища. Половых тряпок, очевидно, больше не осталось. До вечера еще далеко, так что на горячую воду можно не рассчитывать. Пробить засор и не перепачкаться нет никакой возможности, а значит, придется идти в баню. Расходовать лишний банный талон, терять целый час времени, но если О’Брайен до сих пор снует в лито, значит тянуть с возвращением на работу просто опасно. И все из-за того, что какая-то девчонка считает ниже своего достоинства испражняться в поле зрения наблюдателей. А то, что убирать за ней дерьмо приходится другим, — это нормально?!

Тем временем коты учуяли кровь, и Комиссар, принюхиваясь к ближайшему сгустку, осторожно топтался возле лужи, а Тигр, более брезгливый, поглядывал из-за плеча братца. Опустив трос на пол, Джулия резко нагнулась и подхватила каждого за шкирку. Коты все еще выгибали шеи в направлении заманчивой лужи. Извиваясь в воздухе, Комиссар даже вонзил когти Джулии в рукав, но, когда она отворила дверь, оба безропотно перекочевали в раздевалку. Джулия захлопнула перед ними дверь и пробормотала себе под нос:

— Партия сильна, трудности наши несильны.

Она тут же шагнула в сторону кабинки, подавив в себе всякие ощущения, и распахнула дверцу, чтобы оценить масштабы бедствия.

Первой ее реакцией было облегчение. Вблизи лужа выглядела меньше, чем при взгляде снаружи: кто-то явно попытался протереть пол. Эта совестливая душа извела все клочки газетной бумаги, предназначенные для гигиенических целей, но по неведомой причине решила не выбрасывать их в ведро, а оставила всю размокшую кипу в углу кабинки. Ну, спасибо, что не затолкала в унитаз, иначе Джулии пришлось бы их выгребать. Тут-то она и заметила нечто в унитазе. Сперва решила, что померещилось, но потом прищурилась, наклонилась — видение не исчезало.

Размерами оно было не крупнее мыши, и бóльшую его часть занимала шишковатая, бесформенная голова. На месте глазниц — пустые места. Прозрачная лиловатая кожа испещрена красными точками и яркими потеками крови. Морщинистые конечности были облеплены сгустками какой-то студенистой массы, но одна ручонка с удивительно аккуратным, вполне сформировавшимся локтем, осталась чистой. Стопа с пятью отчетливо различимыми крошечными пальчиками была подтянута к животу, будто в спокойном сне. Самой человеческой приметой была его нагота. У Джулии возникло инстинктивное желание завернуть это существо в одеяло. Тельце лежало в мутно-бурой жиже, смешанной с кровью. Ко лбу жался комок нечистот.

Младенец Вики.

3

На сообщение Джулии полицейский патруль отреагировал до ужаса оперативно. Впрочем, в тот момент чуть ли не все происходящее приводило в ужас. Двое патрульных поволокли Аткинс в спальное помещение; та не устояла на ногах, да еще получила выволочку за свою неуклюжесть. Джулия осталась у конторки, а трое других обрушили на нее поток обвинений. Подоспело еще несколько нарядов полиции: блюстителей порядка отличал здоровый румянец, решительный настрой и приятный тремор — ни дать ни взять зеваки, собравшиеся поглазеть на казнь. Когда новоприбывшие устремились наверх, Джулию пронзила мысль о том, что записка все еще лежит на верхней полке ее шкафчика.

Страх Джулии немного приглушало успокоительное осознание того, что роль свою в этом процессе она знает назубок и вполне сносно исполняет. С раннего детства, проведенного в ПАЗ, ей было известно, как вести себя на полицейском допросе. Имен по мере возможности не называть. В целях самосохранения не пытаться выводить на чистую воду тех, у кого есть покровители, и не выгораживать тех, у кого покровителей нет. Не попадаться на удочку полицейских, если они будут переводить разговор на посторонние темы. О чем бы тебя ни спрашивали — говорить только о происшествии. А будут спрашивать о происшествии — прикидываться дурочкой, которая вообще плохо соображает. Но главное — изъясняться без затей и повторять свою версию без запинки, чтобы никто не поймал тебя на расхождениях. И ничего страшного, если такие показания будут звучать тупо — да и пусть. Это даже хорошо. Пока тупой расскажет, умный в землю ляжет.

Звучало это так:

— От кого ты получила яд, который спровоцировал выкидыш?

— Говорю же, товарищ, это не мой нерожд. Я всего лишь обнаружила его в унитазе, о чем тут же сообщила. Служу я в министерстве правды и свой партийный долг знаю.

— Ложь только усугубляет твою вину. Признавайся: когда имел место злосекс? Кто был твоим сообщником?

— Но это не мой нерожд, товарищ. Я всего лишь обнаружила его в унитазе, о чем тут же сообщила.

— Значит, ты признаешь, что вступила в сговор с посторонней гражданкой в целях совершения аборта? Ее имя?

— Я бы нипочем на такое не пошла, товарищ. Служу я в министерстве правды и свой партийный долг знаю. Я всего лишь обнаружила нерожда в унитазе, о чем тут же сообщила.

Потом дверь распахнулась в очередной — и последний — раз, впуская сияющего улыбкой и одетого в черный комбинезон мужчину, от которого веяло душком полиции мыслей. Было что-то такое в его изменчивом выражении лица и в пронизанной полунамеками речи. Ему ничего не стоило прикончить вас когда заблагорассудится, прикончить, кстати, с наслаждением — но сейчас он видит в вас друга, и это ли не повод для радости?

Первым делом он обвел рукой сообщение на телекране и объявил, что преступник установлен… точнее, установлена преступница — и отнюдь не Джулия. Патрульные — смех, да и только — изменились в лице. И будто на целый фут укоротились, когда мыслепол отчитал их за «издевательства над патриотически настроенной женщиной, которая всего лишь выполняла свой долг». Привели Аткинс; из рук того хама, который с минуту назад волочил ее по полу, комендантша благосклонно приняла чашку чая. Патрульные вскоре ушли, а мыслепол присел рядом с Аткинс и завел с ней приятельскую беседу, исподволь подходя к главному вопросу, о взятке, ради которого так заискивал.

Джулия отправилась наверх переодеваться; в раздевалке не было ни души. Все без исключения шкафчики обнаруживали следы взлома: покореженные дверцы болтались на петлях и прилегали кое-как. На полу валялись всякие разрозненные предметы: ночные сорочки, шахматные фигуры, осколки зеркала. Приблизившись к своему шкафчику, Джулия увидела, что ее выходные ботинки не сдвинуты с места. Натягивая рабочие перчатки, она между делом скользнула ладонью по полке — и почувствовала до мурашек знакомое облегчение, когда пальцы наткнулись на клочок бумаги: любовное послание лежало на том же месте. Она прикинула: не избавиться ли от него прямо сейчас, но все же решила день-другой повременить. Общежитие, вне всякого сомнения, сейчас находилось под особым наблюдением, поэтому совать что-либо в карман было небезопасно: подобный жест мог привлечь внимание соглядатаев. При этом помещение только что обыскали со всей тщательностью. А значит, лучшего места для хранения записки было не придумать.

Отыскав сантехнический трос, она завершила работы, ради которых сюда пришла. Источник засора — плод — патрульные изъяли. Без него трубы прочистились в мгновение ока. Гораздо больше времени Джулия, стараясь не перепачкаться, потратила на мытье полов; трос отдраила в раковине тем едким универсальным мылом, после которого кожа багровела и весь день чесалась. Впрочем, сегодня жгучее средство приносило лишь облегчение. Джулия вымыла им руки дважды.

Остаток дня прошел в атмосфере необъяснимого покоя. Джулия вернулась на велосипеде в миниправ, чтобы отработать сверхурочные, и сдала на вахте сантехнический трос, за чистоту которого охранники выразили ей благодарность и всучили плитку шоколада. О’Брайен больше не мелькал в лито. Можно было с головой погрузиться в устранение технических неполадок, возникших в ее отсутствие. Какое счастье, что в миниправе никто не знал о случившемся. На удивление, здесь все оставалось таким же, как и в любой другой день. Но время от времени к Джулии возвращался голос мыслепола, и в такие моменты ей стоило большого труда не пуститься в размышления о Вики — о той Вики, что еще недавно была славной надоедой, девчонкой, которая до колик смеялась шуткам Джулии, копировала ее прическу и весьма удачно, не ударив палец о палец, устроилась на должность в центральный комитет. А Джулия взяла над Вики шефство. Едва покинув ПАЗ, Джулия, еще не оперившаяся, сама оказалась под опекой других женщин. В детстве она… нет, Джулия сейчас выбросила это из головы. Ее ждала неисправная техника. Все остальное — потом.

Наверстывая упущенное, она задержалась допоздна и на выходе отметилась в журнале учета с чувством приятного голода. Столовая давно закрылась, и Джулия решила побаловать себя ужином в центрпите категории А1. И заодно оттянуть возвращение домой. К тому же до первого мая, то есть до начала нового года по революционному календарю, следовало использовать два оставшихся талона на питание за 1983 год.

В центрпите Джулии вновь повезло. Подавали пастушью запеканку, и пусть морковь в начинке напоминала резину, а фарш был сплошные потроха, зато картофельная шапка подрумянилась на славу. Джулия расслабилась: здесь ее окружали завсегдатаи подобных заведений — мелкие конторские служащие, которые не сумели устроиться ни в одно из четырех ведущих министерств, но всеми правдами и неправдами раздобыли для себя лондонский вид на жительство и обосновались на нижних ступенях иерархии. Была все-таки своеобразная прелесть в их приглушенных голосах и обходительных манерах. Сидя за длинными столами, они всегда могли потесниться, чтобы дать место другим, а при виде знакомых лиц светились радостью. Одна старушенция, улыбнувшись, сказала Джулии:

— Потрошки-то попадаются плюсплюсовые.

— Согласна, — ответила Джулия. — Вкусная здесь кормежка.

— Здравсыт питание, — дружески подмигнув, поправил ее сосед по столу, мужчина с серым лицом. — Помните о новоязе.

— Боюсь, мне не светит научиться правильно говорить на новоязе, — вздохнула Джулия. — Не по уму задача.

— На самом-то деле правгодно на нем говорят только молодые ребята, — сказал мужчина, а затем галантно добавил: — По возрасту вы недалеко от них ушли.

— А теперь кормитесь, — вклинилась старушка. — Можно так сказать на новоязе? Или «кормитесь» уже вышло из употребления?

Все посетители оживленно подключились к дискуссии о том, считать ли слово «кормиться» староязом. Посмеиваясь над безобидными шутками и деловито кивая в ответ на высказанные мнения, Джулия отдыхала. В столовой, где витали унылые запахи вареной капусты и хлорки, было прохладно, но Джулия чувствовала, как в груди у нее дает ростки любовь. Окна центрпита запотели; сквозь них моросивший на улице дождик смотрелся как неясная переменчивость, а это помещение, с его атмосферой вечернего покоя, служило укрытием в преддверии комендантского часа, безопасным прибежищем перед лицом внешнего мрака. Через некоторое время обслуживающая столы девушка предупредила, что до отключения электричества осталось десять минут, и Джулия искренне взгрустнула, прощаясь с новыми знакомцами.

В такую темень о возвращении домой на велосипеде не могло быть и речи — пришлось добираться автобусом. По дороге, надолго осевшей в памяти, Джулия наслаждалась послевкусием безмятежности. Остановка за остановкой автобус пустел. Тут и там моргали кончики сигарет. Салонного освещения в транспорте не предполагалось (габаритные огни вообще затемнялись в целях светомаскировки), так что на самых темных участках исходивший от фар свет словно дрейфовал в допотопном хаосе. Над разбомбленным пустырем выглянула луна, подсветив жуткие очертания руин, от вида которых недолго и умом тронуться — земля вырывалась там, где ее быть не должно. Автобус останавливали последние за вечер пассажиры, сигналя белыми тряпицами. Уткнувшись лбом в холодное окно, Джулия задремывала с ощущением собственного бессмертия. День остался позади, а вместе с ним и очередное испытание. И больше от нее ничего не потребуется. Она выиграла еще один день.

На остановке у футбольного стадиона вышла она одна. Дверь общежития специально для нее оставили незапертой. На комендантском посту — никого. Аткинс наверняка сидела, потягивая джин, в своей подвальной каморке за просмотром вечерней программы. Телекран на входе издавал минимальное количество звука — бесполезно было убеждать Аткинс, что электричества так не сэкономишь, — а излучаемый им свет прыгал по конторке, тускло отражаясь в застекленных рамках с фотопортретами детей комендантши. Сегодня в очередной раз крутили повтор телепередачи «Картофель — наш товарищ». Металлический мужской голос за кадром сообщал Джулии, что впервые картофель был обнаружен жителем Взлетной полосы I, мальчишкой по имени Уолт Рейли, который впоследствии за свои старания лишился головы по приказу капиталистов[1]. Огрызком карандаша Джулия поставила крестик напротив своего имени в журнале учета, затем поднесла страницу к телекрану и досчитала до десяти. Ненадолго бубнеж телепрограммы прервался потрескивающим женским голосом: «Уортинг Джулия, зарегистрирована в женском общежитии номер двадцать один» — миг волшебства, всегда поражавший Джулию, как в первый раз. А затем вернулось закадровое бормотание о выращивании картофеля на плантациях; даже не верилось, что здесь только-только звучал голос женщины.

Хорошо бы, подумалось Джулии, подняться наверх и переодеться, но лишний раз заглядывать в раздевалку — а тем более в саможит — не было никакого желания. Поэтому спать она решила в комбинезоне, как уже не раз поступала после сверхурочной работы, и пошла по коридору прямо в спальное помещение. Но нехарактерное для общежития затишье не на шутку ее встревожило.

Дверь в спальню была приоткрыта. От сочившейся из проема тишины и густой серости Джулию передернуло. Не горело ни одной свечки. Вокруг коек популярных девушек не кучковались сплетницы. В двадцать два ноль-ноль все лежали в постелях. Обычная болтовня перед сном сменилась вкрадчивым шепотом, едва различимым из-за работающих телекранов. Собравшись с духом, Джулия шагнула через порог.

Двухъярусные кровати стояли рядами вдоль восточной и западной стен спальни. Проживающим здесь девушкам, как сотрудницам министерств, были предоставлены все современные бытовые удобства. А именно — индивидуальный, направленный прямо на изголовье телекран, с которого доносился вездесущий лепет о товарище нашем Картофеле. Рядом с каждым телекраном, в соответствии с инструкцией, висел противогаз, вид которого нередко доводил новеньких до ночных кошмаров. Между рядами коек на растяжке болтались пропагандистские плакаты: «Сон — это бдение», «Шесть часов сна — польза для здоровья», «Старший Брат охраняет наш мирный отдых».

Джулия занимала нижнюю койку у входа, второе по привлекательности место. Угловое расположение обеспечивало мало-мальское личное пространство, а близость к двери позволяла в утренние часы первой выскакивать из спальни и не томиться в очереди к умывальникам. Над Джулией спала Эди, а их соседками были девушки-ископл: Бэсс и Океания. Бэсс (ископл-1) получала дополнительные талоны на сласти, помогавшие справиться с токсикозом. В свою очередь, Океания (ископлобязанная) могла беспрепятственно проводить время в кафе «Под каштаном», щеголяя кушаком ископла и распивая чаи, которыми угощали ее патриотически настроенные мужчины.

На ночь громкость телекранов почти не убавляли. Кое-кому из девушек досаждал этот шум, но большинство проживающих не могли заснуть без этого фона. И Джулия тоже. Случись ей вскочить среди ночи от страшного сна, убаюкать ее вновь могли только проверенные временем речи Старшего Брата, которые транслировались после полуночи. Его глубокий, спокойный голос и был звуком сна, а въевшийся табачный дым, нараставшая с течением ночи вонь от ночных горшков и грубая мускусная нотка немытого женского тела — его запахом. Об одном мечтала Джулия — спать в таких условиях до конца жизни.

В дальнем конце спальни мостиком между рядами коек и вплотную к единственному на все помещение радиатору стояла одноярусная кровать. В те редкие зимние ночи, когда подавалось отопление, спать в ней было настоящим блаженством. Расположение у окна лишало это койко-место индивидуального телекрана — а значит, никаких лающих упреков за то, что во сне хозяйка кровати запустила руку себе между ног. Задергивать шторы было совсем не обязательно, ведь включенные телекраны не считались нарушением правил светомаскировки. Лежи себе с сигареткой да созерцай луну — любой романтик оценит. Кровать эта всегда отдавалась девушке, занимавшей наиболее высокое положение в партийной иерархии. Последние полгода это была Вики.

Спиной к окну, по пояс укутавшись в одеяло, она сидела там и теперь. Рядом с ней, свернувшись калачиком, пристроились общественные коты: Комиссар вылизывался, а Тигр не сводил с него глаз, словно ожидая, когда тот в чем-нибудь даст маху. Светлые волосы Вики обладали таким оттенком, что при определенном освещении казались абсолютно белыми. «Дитя морской пены», как однажды окрестила ее Аткинс. Пухленькая, как ни одна из ее соседок по общежитию, — спасибо обедам в столовой центкома, — причем обычно такие формы наводили на мысль о чрезмерной прожорливости или роскошной жизни, но в случае Вики еще больше подчеркивали невинный девичий образ. При беглом знакомстве ей, семнадцатилетней, больше двенадцати не давали, но только до тех пор, пока взгляд не падал на ее пышную грудь. И все равно она была по-детски красива: чистотелая, хрупкая, свеженькая. Сидя на кровати, она подалась вперед и кивком подозвала к себе Джулию.

Шепотки тут же стихли. Без них телекраны зазвучали громче, с болезненной отчетливостью: По своей природе картофель является богатым источником витамина С. Помимо этого, благодаря достижениям научного социализма картофель теперь обеспечивает организм белком, витамином В, железом… Затаившаяся под аппаратами с картофельной сводкой тишина полыхала злобой. И Джулия все поняла: Вики находилась в условиях многочасового бойкота. Собственно, ради того, чтобы отдохнуть от непреложного остракизма, все общежитие и ушло на боковую раньше обычного. Джулии было не в новинку это видеть. Обреченная девица возвращалась домой хмурая, дерганая, в любой момент ожидая нокаутирующего удара. Но вечно не была готова — так и не привыкла — к тому, что в общежитии ее станут чураться и всеми способами избегать, жалить злобными шепотками, испепелять враждебными взглядами. Некоторые из этих страдалиц, мигом уяснив ситуацию, пересматривали свои житейские ожидания и сжимались до разрешенного пространства. Другие же — и Вики, бесспорно, принадлежала к их числу — растерянно слонялись из угла в угол, по очереди подходя к старым подругам, каждая из которых либо притворялась глухой, либо огрызалась: «Чего надо? Не до тебя сейчас, понятно?» От подобной грубости Вики бы определенно разревелась. А это хуже всего, поскольку в таких случаях из каждой прет ненависть к этой размазне и одновременно горькое презрение к самой себе. Всем были по сердцу те немногие, которые держались стойко и не распускали нюни! Таких и утешить было бы не грех, но, естественно, об этом не могло быть и речи. Терзания вины — болезнь заразная.

Джулия всю жизнь придерживалась тех неписаных правил, которые ограждали ее от чувства вины. Она понимала, с кем безопасно водить знакомство, а к опасным лицам испытывала неподдельное отвращение. Инстинктивно она тяготела к удачливым и одаренным. И если ей приходилось идти на риск, то уж всяко не ради глупцов. И уж точно не ради покойников или полупокойников. Давать им надежду — жестокая забава.

С этой мыслью Джулия все же подошла к Вики — не просто подошла, а словно пересекла лунную дорожку на черной глади воды. Невозобновлявшийся шепот чернотой стлался под ногами Джулии. Вики остановила на ней свой лучистый, предельно доверчивый взгляд. Телекраны бубнили: В эпоху капитализма картофель был редким деликатесом, доступным только имущим классам. Поверить в это сейчас, когда картофель занимает почетное место на каждом столе, практически невозможно! Благодаря картофельному рациону наши дети вырастают на два дюйма выше…

Когда Джулия присела в изножье кровати, оба кота от нее шарахнулись, а Комиссар вдобавок недовольно дернул хвостом. Вики прошептала:

— Знала, что ты подойдешь!

Джулия поддалась мимолетной злости. Но затем произнесла нарочито бодрым голосом:

— Спать-то еще рановато. Я в такое время никогда не сплю.

— И я. Это не связано с… ну, в общем, не спится, и все.

— Покурим? Только сегодня получила свой паек.

— Спасибо тебе огромное, но я же не курю.

— Совсем?

— Раньше покуривала, но товарищу Уайтхеду это не нравится.

— Серьезно? Ну ладно тогда.

— Он говорит, что у него желудок выворачивает, когда от женщины несет табаком.

Джулию вновь захлестнула ярость.

— Даже не верится, — хрипло произнесла она.

— Сейчас я чувствую себя хорошо. И тошнота прошла.

— Да, тебе же нездоровилось. Аткинс рассказывала.

— Ой, еще как нездоровилось. До жути.

Джулия пришла в замешательство. Может, девочка и впрямь не понимает, что произошло? Объяснение виделось такое: в уборной Вики извергла из себя нечто, но сама не поняла, что именно, а возможно, и вовсе не заглядывала в унитаз. Терзаемая непонятной болью, вернулась к себе в койку, где ее разбудила Аткинс. В том же состоянии добралась и до башни центкома, так и не осознав, что совсем недавно была беременна.

Но Вики, запинаясь, еле слышно прошептала:

— Как думаешь… как по-твоему… смогут ли простить человеку преступление, если наверху поймут, что вины за ним нет? Если увидят, что один человек должен был подчиняться другому, очень влиятельному? Неужели там не поймут? Я хочу сказать, если человек сам во всем сознается?

Коты как по команде посмотрели на Вики. В спальне снова поднимались ядовитые шепотки. Телекраны ярко вспыхнули, показывая картофельное поле под голубым небом. Подсвеченное лицо Вики казалось белым и лучезарным, а на щеках блестели капельки пота. Затем картинка на экранах потемнела, и Джулия услышала всхлипы Вики. Капли, что поблескивали у нее на щеках, — это был не пот; ну конечно нет. Вики плакала.

Джулия брякнула первое, что пришло в голову:

— Зачем ты на это пошла?

Покачав головой, Вики прошептала:

— Да это не я! То есть я совсем не хотела. И даже подумать не могла о беременности. Потому что он принимал меры, чтобы этого не случилось, но, как видишь, вышло все наоборот. А когда я поняла, что вляпалась, он дал мне средство, чтобы от этого избавиться. Я решила, что там внутри это само собой переварится, или рассосется, или… и вот чем в итоге все обернулось. Аткинс сказала, это ты нашла?

— Да.

— Но разве я могла ему не верить? Разве могла ослушаться? Я даже не догадывалась, что там уже настоящий ребенок. А когда увидела… ну… твою находку… решила, что у меня шарики за ролики зашли. Неужели все кончено? Его там больше нет? И все? Его там больше нет?

— Больше нет.

— Ну да, конечно, — кивнула Вики, с опаской глядя на дверь. — Как ты думаешь, можно было его спасти? Был у него шанс выжить?

— Конечно нет, — сквозь зубы прошипела Джулия. — Вспомни, где ты его бросила. Ты о чем вообще?

Вики закивала часто-часто, прижимая к щеке простыню:

— Да знаю я, что без шансов. Все я знаю.

— Это самое настоящее убийство. Неужели до тебя не доходит?

Вики испуганно уставилась на нее, беззвучно обливаясь слезами; рот превратился в перекошенную щель. Хотя и с запозданием, Джулия осознала собственную жестокость. Но мыслимо ли было поступить иначе, если тебя окружают и телекраны, и соседки по комнате, навострившие уши в темноте? Вики сама должна это понимать. Все, что девочка сейчас услышала, ничего не значило. Это просто слова, которые предписано произносить.

— Все, я — спать, — сухо сказала Джулия. — В голове не укладывается. Сочувствую.

— Ступай, конечно. Я понимаю.

— Может, еще так или иначе все образуется. Ну, я пошла; может, все еще образуется.

— Как же я тебя люблю, — прошептала Вики. — Нет, правда. Ты, конечно, подумаешь, что всего-то перекинулась со мной парой фраз, но для меня это вообще… Я этого никогда не забуду.

Джулия поднялась с кровати — и шепотки тут же перешли в другую тональность. Когда она двигалась между коек, голоса затихали при ее приближении и вновь оживали у нее за спиной, точно порывы ветра, что колышут пшеницу. Дойдя до своего места в углу спальни, Джулия огляделась: лицо Океании, лежавшей с закрытыми глазами, застыло в напряжении, а намертво сцепленные ладони упирались в подбородок. Эди, невидимая и безмолвная, затаилась наверху. Джулия старалась вести себя как обычно, но, укладываясь, все равно невольно втягивала голову в плечи. Сегодня Эди не свесится с верхней койки, чтобы посплетничать и выкурить по последней сигаретке. А ископл-соседки не станут жаловаться на свои хвори или фантазировать о будущем своих детей. С ближних коек не доносилось ни звука. А дальше нарастало шипенье. Больше всего на свете Джулии хотелось нырнуть с головой под одеяло и свернуться калачиком, как в детстве. Но она лежала в своей обычной позе — на спине, сцепив руки под головой. Этой ночью ей ни в коем случае нельзя было обозначать какие-либо перемены. Нельзя выказывать ни вину, ни тревогу.

Заснуть ей даже не мечталось, и все же под гнетом изматывающего страха она мгновенно погрузилась в сны из прерывистых картинок. В этих снах звучавший фоном мягкий голос Старшего Брата уверял Джулию, что ее любят, а на промахи закроют глаза, только сначала ей надо спасти ребенка Вики. И вот она, выбиваясь из сил, ищет это тельце, ворошит сантехтросом размокшие, окровавленные клочки бумаги. Слышно, как где-то сзади в шкафчиках роются патрульные, и проклятья их все ближе и ближе. Если до нее доберутся, ей не жить. Затем сцена меняется, и теперь они со Старшим Братом бегут по узкой, охваченной пожаром улице. Из окон за ними наблюдают пролы, не замечая бушующего вокруг их голов пламени… а потом, так же внезапно, Джулия снова оказывается в своей койке: сон как рукой сняло, а тело сводит холодом.

Приближались тяжелые шаги. После какой-то неуловимой перемены в спальне повисла непроницаемая свинцовая тишина. Открыв глаза, Джулия заметила выключенные телекраны. Это было сродни жестокому удару. Единственным источником света был фонарик — луч его беспокойно метался по комнате. Снова раздались шаги, и Джулия обо всем догадалась… но как же… зачем они отключили экраны? Что такого они могут сделать, чего не должны видеть даже соглядатаи? Джулия вздрогнула, когда луч фонарика скользнул по ее койке. Сзади густым распирающим потоком надвигался мрак: человек десять, не меньше. В гуще тяжелых шагов слышался знакомый скрип башмаков Аткинс. Они прошли мимо, но Джулия не переставала сжиматься от страха. У нее свело плечи. Если та свора вернется, она этого не вынесет. Что угодно, только не это. Только не это. Ее ждет смерть, смерть.

В сумбуре ее мыслей шаги остановились, где-то совсем близко. Из темноты донесся тихий писк: одна из девушек вскрикнула от неожиданности. Тогда Джулия и поняла: здесь какая-то ошибка. И койка не та. И вообще все не то. А потом и девичий возглас: «Ай, в чем дело?» — подтвердил, что это не Вики.

Заговорил мужской голос; речь звучала неразборчиво.

Вскоре подключилась Аткинс:

— Не надо так, милочка. Не противься этим товарищам. Иди с ними. Они о тебе позаботятся.

— Но это какая-то ошибка! — возмущалась та девушка. — Я ничего…

Вся на нервах, Аткинс ее перебила:

— Не тебе об этом говорить, по крайней мере здесь, где тебя могут услышать образцовые девушки-партийки.

— Но что я такого сделала?! Дайте мне объяснить…

Ее прервал холодный мужской голос:

— Хватит. Вставай, или мы тебе поможем, но приятного будет мало.

Джулия повернула голову и посмотрела на Океанию: в темноте ее силуэт со сложенными на выпирающем животе руками изгибался странными линиями.

— Поговорите хотя бы с моим начальством? — Девушка смягчила напор. — Прошу вас, я служу в миниправе. В отделе документации.

Другой мужчина хохотнул:

— Ясное дело, в документации! Где ж еще?

— В смысле, за меня могут поручиться, вот я о чем, — не унималась девушка. — Я же…

Послышалась возня, затем глухой удар. Полувздох-полувопль. Джулия почувствовала, как ногтями впивается себе в ладони, и машинально их разжала. Океания придавливала свой рот кулаками, когда шаги возвращались к их койкам. Отряд мужчин пронесся мимо них бесформенной тенью. Джулия инстинктивно съежилась. Невидимая в окружении неизвестных, девушка тяжело дышала. Слышалось, как за броском последовала короткая потасовка, перешедшая в неистовый стук подошв по половицам и отборную ругань. Вздымалась темная масса. Ее венчала хрупкая, брыкающаяся фигурка, которую волной уносило вперед; по потолку суетливо елозил луч фонарика. На долю секунды этот рой задержался у двери, затем сузился и, кряхтя, протиснулся в коридор. Оттуда долетел пронзительный, неистовый вой:

— Да я бы никогда в жизни… пожалуйста, выслушайте! Это у Вики Фицхью был ребенок! Я-то при чем? Я даже секса никогда не хотела! Пожалуйста, товарищи, выслушайте! Это какая-то ошибка! Я — Маргарет! Маргарет Феллоуз!

4

У родителей Джулии, старых революционеров, партийный стаж был дольше, чем у Старшего Брата. Ее мать, Клара, вела свой род от бывшей аристократии. Росла она в уилтширском поместье, с малых лет читала Теннисона и каталась верхом на пони; в свой срок была представлена королю на балу королевы Шарлотты[2]. Впервые в жизни Клара проявила характер, заявив, что будет поступать в Оксфорд, на факультет классической филологии. Там она познакомилась с будущим отцом Джулии. Они вместе стали молодыми партийными кадрами; разрешение на брак получили у секретаря своего отделения. Потом грянула революция, которая отобрала у нее и земли, и древнегреческий язык, но Клара ее не разлюбила и поначалу продолжала ходить на все демонстрации с охапками красных гвоздик. Она защищала совершенные на ранних этапах преступления партии: поджог парламента, резню в Сандхерсте, убийства обеих принцесс. Даже когда партия вынесла приговор ее мужу, Клара винила его самого.

Этот эпизод она описывала весьма неохотно и пренебрежительно. По причине слабого здоровья Майкл сделался брюзглив, отчего конфликтовал со всеми, везде и всюду.

— Мнил себя поборником принципов, последним честным человеком. Ну и кому это понравится?

За его непреклонность их сослали в Кент, но он и там продолжал рассылать в газеты язвительные письма о неправильном уклоне партии; за такую блажь его в конце концов повесили на улице перед полицейским участком в Мейдстоне[3], обязав присутствовать при казни его жену с ребенком. Крошка Джулия кричала и рвалась к отцу, а тот давно уж был мертв.

— Ну что ж… — говаривала Клара. — Видимо, ему стало легче, когда он снял с души такой камень.

Самые ранние воспоминания Джулии были связаны с Мейдстоном, который в то время служил местом политической ссылки. В круг друзей Клары входили те, кого сослали по самым разным причинам: один держал дома словарь немецкого языка, другой не надел красное на первомайскую демонстрацию, третий на соревнованиях по бегу обогнал сына партийного босса, кто-то написал пейзаж, в котором некий критик признал Евразию, кто-то проглядел опечатку, вследствие которой «Старший Брат» превратился в «Старший Брак». Всем ссыльным предписывалось носить на рукаве белую повязку, которая посредством определенного символа должна была указывать на совершенное преступление. В наличии, однако, имелись повязки только одного образца — для саботажников, с изображением деревянного башмака-сабо; такие повязки все и носили. За это горожане звали ссыльных «сабо» или «башмаками». Большинство составляли социалисты всех мастей, которые в глубине души рассматривали преступления своих ближних как провинности, несовместимые со званием истинного партийца, а свои собственные беды объясняли досадным недоразумением.

«Башмаки» постоянно собирались для обсуждений, которые заменили им деятельность как таковую. Обсуждали военные действия и партийный курс. Обсуждали декадентский материализм, ложную диалектику и мелкобуржуазный инфантилизм. Обсуждали навязанный им неквалифицированный труд и соглашались, что здесь они впустую растрачивают свои способности, хотя и получают исчерпывающее представление о нуждах рабочих, а значит, накапливают немалый познавательный опыт. Обсуждали свои прошения о восстановлении в правах, обсуждали еженедельные очереди в полицейском участке, где приходилось отмечаться, обсуждали поездку со своим незадачливым приятелем на вокзал и проводы того «на поселение». Обсуждали с таким пылом, словно обсуждения стали главным делом их жизни, которое при добросовестном исполнении позволит решить все проблемы мирового уровня.

По выходным они устраивали вечеринки, на которых не только беседовали, но и танцевали под граммофон или пели под гитару. Эти вечеринки отличались роскошным угощением, которое позже вспоминалось Джулии как нечто невероятное. Не странно ли, что Клара когда-то вымачивала три куриные тушки в сливках с пряными травами, а потом жарила их с инжиром? Что соседка считала хорошим тоном подавать к столу фрукты пяти видов, в том числе — непременно — африканский ананас? Что жена-итальянка одного анархиста готовила пасту со свежими помидорами и настоящими креветками, которые — такое яство! — выплевывала маленькая Джулия. Не менее же странным был фоновый шум: голоса полусотни людей, спорящих, смеющихся, танцующих под аккомпанемент джазовых мелодий и детских воплей. Это был первобытный веселый гомон, какого Джулия больше никогда не слышала, ни в общецентрах, ни даже на проводах отбывающих на фронт солдат.

Затем наступили дни, когда все разговоры ссыльных сосредоточились на ухищрениях, необходимых для сокрытия книг. Книги у них, как помнилось Джулии, разительно отличались от тех, которые она впоследствии видела в лито. Это были чудесные, тяжелые, одетые в ткань или кожу томики, из которых взрослые зачитывали пленительные рассказы о королевах, и чудовищах, и хрустальных башмачках, — книги, от которых исходил дружелюбный запах, какого уже более не существовало нигде на земле. Затем наступил тот вечер, когда ссыльные безропотно принесли эти книги на сожжение. Джулия помнила громоздкие тележки, подползающие к огневому холму, и отражение пламени в речных водах, и одобрительные выкрики, подхватываемые всеми ссыльными. И все равно в толпе их награждали тычками и пинками при виде белых нарукавных повязок с башмаком. Но еще хуже были воспоминания о «дяде» из партии, который приходил к матери Джулии по ночам и решал для них какие-то вопросы. Тогда Джулии приходилось вылезать из постели, чтобы, съежившись на холодных уличных ступенях, дожидаться ухода дяди. Однажды ночью пришел не один дядя, а трое, после чего Клара прижимала к себе Джулию, всхлипывала и разговаривала незнакомым хриплым голосом.

Но в конце-то концов, какое детство проходит без страхов? Когда такое бывало, чтобы ребенку не доводилось испытать ужас среди гигантов-взрослых, которых настигали внезапные удары судьбы и неизмеримая боль?

А вопросы, которые решал тот партиец, касались выбора для матери с дочкой сносного места поселения. Таковым оказалось провинциальное молочное хозяйство, где с одного боку раскинулись лагеря для политических заключенных, а с другого — военно-воздушная база. Подобная глушь пользовалась большим спросом, поскольку на Лондон уже упали атомные бомбы, а Второй Этап Безопасности сменился Первой Патриотической Чисткой. Каждый день показательно расстреливали сотни людей и еще тысячи забивали до смерти в полицейских застенках. В Мейдстоне стало небезопасно выходить на улицу с белой нарукавной повязкой.

Именно в поселке Хешем к Джулии пришло осознание, что жизнь ее несчастна. Она не выносила директоршу фермы, миссис Марси, которая урезала выдачу продуктов для Джулии с Кларой да еще грозилась донести на них за тунеядство. Она так и не смогла преодолеть страх перед коровами, даже после того, как сама, поработав дояркой, научилась их любить. Она страшилась школы, где тряслась от холода в неотапливаемой классной комнате, декламируя наизусть двадцать семь принципов ангсоца и Сто Заветов Старшего Брата и регулярно получая розги за неточности. А еще эта вонь из лагерей, которая то усиливалась, то ослабевала при перемене ветра, делая ненастоящим все, что в жизни было хорошего. На первых порах Джулия думала, что так пахнут немытые преступники, считая само собой разумеющимся, что те пахнут хуже всех прочих. Но однажды миссис Марси наморщила нос и сказала:

— Могли бы и поглубже их закапывать, — и с глаз Джулии спала пелена.

В этой новой жизни было два утешения. Одним служили социалистические молодежные союзы, в чьих клубах всегда было тепло от горячих угольев, лежали толстые ковры, звучала музыка и пахло свежей выпечкой. Самое первое объединение, рассчитанное на детей до десяти лет, называлось «Разведчики»; затем девочки переходили в «Мейфлауэр», а мальчики — в Соцмол. С возрастом их занятия почти не менялись. В ясную погоду они маршировали с игрушечными винтовками и играли в войну. Когда лил дождь, рисовали учебные плакаты и, сгрудившись вокруг пианино, распевали патриотические песни. В «Мейфлауэре» учили готовить: с этой целью поставлялись настоящие продукты, хотя некоторые ингредиенты каждый раз приходилось заменять картинками.

Главный вынесенный из союзов урок состоял в том, чтобы подозревать всех, кто старше тебя. Взрослые воспитывались еще при капитализме и тяготели к плохомыслию. Донести о таком пороке было священным долгом, и на этом поприще некоторые дети обрели устрашающий ореол из своих подвигов. Их удостаивали знаков «Орлиный глаз» и «Блюститель», за которые полагался дополнительный паек. Высшая награда, медаль «Герой социалистической семьи», гарантировала по достижении восемнадцати лет членство в партии, а также поступление в Лондонский политех. Однако для ее получения требовалось сдать хотя бы одного из родителей, а дети в поселке Хешем были в основном эвакуированными и сиротами: доносить им было не на кого. У Джулии, одной из немногих, родная мать была под боком. Другие дети завидовали — еще бы, это ведь золотая жила, тогда как взрослые втихомолку ею восхищались за то, что она так и не позарилась на это темное золото.

Другим лучом света в жизни Джулии были летчики. Рядовые размещались в казармах, а офицеры Народных военно-воздушных сил квартировали в домах местных жителей; двое-трое всегда проживали на молочной ферме. Даже прижимистая миссис Марси воспринимала эту обременительную нагрузку благодушно. Все знали, что молодые пилоты скоро погибнут, а потому досадовать на них нехорошо. Ко всему прочему, это были рослые, лихие парни со столичным выговором, которых занесло в глухомань, откуда все здоровое мужское население отправили на передовую. Одной из первых обязанностей, возложенных на Джулию, было подходить к двери, чтобы отвечать изнывающим от любовной тоски соседкам, что офицеров дома нет, хотя зачастую те резались в карты тут же, за стенкой, и громогласно переругивались.

Харизма летчиков зачастую объяснялась их рискованным пренебрежением к правительству. В то время до них еще не добрался страх доносов. Как они говорили, их так или иначе скоро собьют над каким-нибудь евразийским городом. Так что они буднично посылали к черту всех янки вместе с лондонцами и насмехались над извергаемой радиоприемниками чушью. Они наотрез отказывались всерьез воспринимать новояз и похабно переиначивали его лексикон: «мудояз», «жопомыслие», «плюсплюсманда». К Орлиным Глазам и Блюстителям они относились с презрением, обзывали их «свинскими выродками» и предлагали каждого зажарить с яблоком в пасти. Однажды двое летчиков стащили у Джулии «Наставление по шпионам» и ржали как оглашенные над списком безошибочных признаков плохомыслия, таких как «необычная борода» и «порча воздуха во время речей нашего Вождя». Когда на ферму в качестве рабочей силы брали лагерных заключенных, с ними разговаривали только летчики. Один офицер завязал дружбу с военнопленным из немцев и подолгу беседовал с ним на его родном языке; на летчика донесли, но время шло, инцидент замяли, а летчик погиб на боевом вылете, когда у него в грозу отказал двигатель.

К летчикам Джулия была неравнодушна с детства. Она дарила им на удачу букетики полевых цветов и заваривала целебный чай из ягод боярышника, которые сама собирала в лесу. Некоторые объявляли ее своим талисманом и звали покататься, когда отправлялись на джипах по каким-то делам; Джулия в полном восторге высовывалась из окна и строила рожи всем подряд встречным детям. После гибели кого-нибудь из летчиков она пряталась на сеновале и часами лила горькие слезы. Но на его место приходил другой, которому она с той же радостью латала рубашки и, сдерживая дыхание, задавала вопросы. Юность ее прошла в состоянии влюбленности. Пилоты либо населяли небо, либо уходили в незамутненное черное царство за пределами жизни. Когда она впервые представила себе секс, он слился у нее в голове с военной авиацией и смертью храбрых, с ночными полетами среди звезд и с вечной утратой. Потом, уже позже, ее подчас захлестывала горечь оттого, что самолеты производятся в неимоверных количествах, тогда как сельскохозяйственная техника ржавеет и выходит из строя, лошадей в голодные годы забивают на прокорм, а в плуги впрягаются изможденные люди. Но в том возрасте она бы весь мир уморила голодом, лишь бы в небо взмыл еще один самолет с доблестным экипажем. А иначе зачем вообще нужен такой мир?

Ей самой только раз довелось подняться в небо на самолете. За штурвалом был Хьюберт, энергичный двадцатилетний здоровяк; она так и не узнала, для чего ему понадобилось брать ее с собой. Никаких амурных целей он определенно не преследовал, поскольку Джулия тогда была тщедушной двенадцатилеткой, а его отличала скучная порядочность. Единственной его страстью было слушать радиотрансляции крикетных матчей. Разумеется, в том возрасте она его отчаянно любила. Разумеется, ему суждено было вскоре погибнуть.

Их полет она запомнила до мельчайших подробностей, словно в нем заключалась вся ее жизнь. Сперва был оглушительный рев двигателя, который доходил до ее ушей через все тело; потом тот миг, когда самолет оторвался от земли и превратился из машины в животное. Он мотался и дергался, будто пытаясь вырваться из узды, а потом устремился вниз и развернулся с устрашающим перепадом, от которого у нее подвело живот, как от голода. Затем вверх, все выше и выше, и Джулия невольно представляла, каково будет скользнуть вниз и разбиться. Ее хватил ужас, но ослепительно-прекрасный. Она даже рассмеялась и выпрямила ноги. У нее было такое чувство, будто летать им предстоит вечно.

В том полете Джулия смотрела сверху на искристую водную гладь с извилистой береговой линией. Она впервые увидела океан — причем совсем не такой, как на картинах. Поверхность воды была совершенно ровной, черно-серой; по ней струился металлический свет. Куда ни глянь, вид был один и тот же, и Джулия не понимала, высоко или низко они летят, пока Хьюберт не указал ей на маленький парусник. Сначала она подумала, что это шпионское судно, и должным образом взволновалась, но Хьюберт, обдав ее своим горячим дыханием, от которого у нее почему-то похолодели ноги, прокричал ей в ухо:

— Контрабандисты! Из Франции! Везут нам шоколад!

Но самое незабываемое впечатление произвел на Джулию вид Хрустального дворца. В этом необъятном стеклянном замке жил Старший Брат, когда находился в пределах Взлетной полосы I. Возвели это сооружение на развалинах какого-то дворца капиталистической эпохи, сгоревшего во время одной из войн, которые стали обыденным явлением; социалистический вариант, конечно же, был куда величественнее, поскольку строился более научными методами. Изображение Хрустального дворца украшало фронтиспис учебника по научному атеизму, а гравюра с таким же изображением висела на стене у них в классе. Прозрачный со всех сторон, дворец утверждал тот факт, что Старшему Брату скрывать нечего. На уроках им говорили, что с построением коммунизма все люди будут жить в таких сказочных зданиях. А после уроков школьники гадали, каково живется в доме, если у туалетов стены тоже прозрачные, и что станется с обитателями, если во дворец попадет бомба. Джулия всю жизнь воспринимала Хрустальный дворец как должное, но даже помыслить не могла, что это реальное строение, которое можно увидеть воочию.

Хьюберт ее не предупредил, что они, вероятно, будут пролетать над этим районом, и не указал пальцем в нужную сторону. Джулия сама узнала Хрустальный дворец, как только он возник на вершине какого-то холма. Крошечный на таком расстоянии, пугающе безупречный, он оказался еще прекраснее, чем рисовали ее мечты. В стеклах отражались розовые закатные облака. Дворец будто бы целиком состоял из драгоценных серебряных украшений и света. Его окружали ровные ряды деревьев; их кроны едва заметно шевелились на ветру, и это легкое движение, похожее на водную рябь, поразительным образом оживляло всю панораму. У Джулии по телу побежали мурашки. Наверно, внизу сейчас находился Старший Брат. А значит, она могла его увидеть.

Но тут самолет качнул крылом, и они плавно развернулись. Неземное видение исчезло.

5

В следующий раз Джулия увидела Уинстона Смита только через неделю. Тогда-то, по сути, все и началось.

Минувшие дни выдались пугающе спокойными. Арестов больше не было, патрули в общежитие не заходили. Каждый вечер Джулия проверяла, не исчезла ли Вики, но та постоянно была на месте. Соседки с ней примирились и сидели на краешке ее кровати, штопая одежду и приторговывая сигаретами. Джулия тоже делала вид, будто все забыла. Она даже изобразила радость, когда Вики вступила в Молодежный антиполовой союз и стала посещать все собрания, с жадностью впитывала ханжеские беседы на темы чистомыслия и повторяла их с видимой убежденностью. Судя по всему, Уайтхед за нее вступился: то ли из нежных чувств, то ли из опасения, что топор вот-вот упадет слишком близко к его собственной голове. Тревогу, впрочем, внушало другое: как быстро Вики стряхнула изможденный, несчастный вид. Само собой возникало чувство, что ей стоило бы проявить такт и сказаться больной, если не в связи с Маргарет, то хотя бы в связи с ребенком. Но семнадцать лет — это семнадцать лет. Джулия прекрасно помнила, как всякий раз отшатывалась от зеркала при виде своей цветущей физиономии, когда считала, что стоит в одном шаге от смерти после любовного потрясения.

В тот день, когда это произошло, Джулия решилась вновь наведаться к знакомой перекупщице. Свой обменный пакет она собирала на общей кухне, которая благодаря множеству загораживающих телекран шкафчиков и буфетов, а также натянутых веревок с женским бельем служила местом хранения всех тайных запасов. Основная часть обменного набора оставалась неизменной: несколько бутылок третьесортного джина, пара почти новых мужских тапок да изрядно поломанный зонтик из ткани, которую пролы использовали для пошива плащей. Но истинным сокровищем стал десяток кусачек для ногтей — такая редкость, какую днем с огнем не сыщешь. Джулии повезло: она успела занять очередь в магазине «Товары для дома 16». В одни руки отпускали строго по одной паре, но Джулия сказала, что делает закупку для общежития, сунула продавщице пять долларов и с легкостью добилась исключения из общего правила.

Все приготовленное Джулия загрузила в свою сумку для инструментов, спрятала под кипой буклетов Молодежного антиполового союза и в верхний буклет вложила десять долларов на тот случай, если ее остановит патруль для проверки содержимого сумки. Затем доехала до северной оконечности проловского района и оставила свой велосипед у самой черты. Условную границу она пересекла на своих двоих, миновала один квартал и попала в полуразрушенную трущобу, черную от копоти, убогую, загаженную. Там стояла неописуемая вонь, поскольку содержимое переполненных помоек и выгребных ям регулярно вздымалось до небес взрывами ракет, а под обломками валялись трупы людей и животных, раздробленные в прах или гниющие среди завалов. Над всем этим висела пелена зловонного дыма: для согрева здесь сжигалось все, что может гореть. Сверху было только жуткое голое небо: полное отсутствие заградительных аэростатов и маскировочных сеток влекло сюда все новые реактивные снаряды. Было просто уму непостижимо, для чего евразийцы утруждаются бомбардировкой таких скверных мест, но зачем-то ведь утруждались. Между тем в партийных районах небо было испещрено проводами, крыши домов щетинились зенитными орудиями, а потому районы эти оставались в целости и сохранности, о чем стоило вспоминать в те дни, когда столь привлекательной мнилась проловская жизнь, свободная от камер слежения, постоянных собраний и «добровольной» партийной работы.

Дом Мелтонов был с обеих сторон стиснут приземистыми двухэтажными постройками, какие тянулись вдоль всей улицы; потертая входная дверь открывалась прямо на тротуар. Чтобы попасть внутрь, требовалось обойти валявшуюся на бордюре дохлую крысу с разинутой пастью и перепрыгнуть через грязную лужу. Зато во всех окнах были стекла, аккуратно проклеенные полосками бумаги на случай очередных бомбежек.

Над трубой развевался флаг из дыма; здесь определенно не жалели угля. В доме имелись и водопровод, и электроснабжение, которое обеспечивала «воздушка», позволявшая воровать электричество в близлежащих домах партийцев. Однажды для Джулии устроили экскурсию по всем работающим на электричестве достопримечательностям этого дома: она увидела среди прочего красивый, кремового цвета холодильник, а также водонагреватель фирмы «Феникс», способный выдать достаточно горячей воды для наполнения неглубокой ванны. Миссис Мелтон была явно польщена, когда Джулия сказала, что у них в общежитии таких штук нет и в помине. После этого хозяйка всегда предлагала Джулии умыться теплой водой и приговаривала с довольной улыбкой:

— Значит, у вас такого нет, верно?

Миссис Мелтон откликнулась на первый же стук в дверь. Это была грузная женщина с пухлым, одутловатым лицом, которое, несмотря на огрубевшую кожу и бордовые нити кровеносных сосудов на носу, сохраняло некоторую миловидность. Она всегда носила брюки (опознавательный знак пролы, которая считает себя уважаемой социалисткой), а голову повязывала платком, чтобы скрыть редеющие волосы. Сегодняшний платок был сувениром с выставки «Взлетная полоса I сможет это построить!». На лозунг пришелся узел, зато веселое изображение улыбающегося гаечного ключа красовалось аккурат поперек темени.

Увидев за порогом Джулию, хозяйка нахмурилась и отпрянула; Джулия расстроилась, что пришла, скорее всего, впустую. Дельцы подпольной торговли использовали самые разные схемы. Не все предназначались для посторонних глаз, так что ее могли развернуть. Но миссис Мелтон после мгновенно произведенных расчетов откинула дверную цепочку и пробурчала:

— Входи, раз пришла. Хотя и некстати. Миссис Бейл нам рассказывала… ну ладно, сама поймешь.

Джулия последовала за ней в гостиную — захламленную берлогу, где всю обстановку составляли три потертых кресла. Сейчас там, среди гор картона, армейских одеял, кирпичей, непочатых и пустых бутылок находились обе квартирантки Мелтонов. Джулия узнала одну из них, никогда не подававшую голоса, — морщинистое, беспомощного вида создание в дешевом желтоватом парике неподходящего размера. Сегодня у нее вспухли от слез веки, а рука сжимала замурзанный носовой платок.

Другая женщина оказалась мрачной особой истинно пролетарского типа. На ней было три слоя одежды, поношенной и, как видно, с остервенением застиранной. Меж угольно-черных бровей лежала печать хмурого недовольства. При появлении Джулии она ощетинилась и прошипела:

— Куда это годится? Чтобы сегодня заявилась к нам одна из этих… Позорище!

— Вы же знаете источник моего заработка, — резко возразила миссис Мелтон. — И надо думать, знаете, что этих я не виню. Все мы англичане.

— Англичане! — фыркнула хмурая тетка. — Англичан-то нынче нету. Одна сплошная Взлетная полоса, мать ее, номер один, заботами ваших драгоценных товарищей.

— Вы, кажется, что-то рассказывали, миссис Бейл, — процедила миссис Мелтон. — Если вам больше нечего добавить, я бы предпочла заняться делами этой девушки.

Неприветливая миссис Бейл гневно вытаращилась на Джулию, но тут же демонстративно отвернулась:

— Почему же нечего, я доскажу, коли начала. Может, станет для некоторых уроком.

Миссис Мелтон подмигнула Джулии, но вмиг лишила ее новообретенной уверенности, когда нацелилась на единственное свободное кресло. Джулия, конечно, никогда в него не садилась. Жилища пролов кишели клопами. Положение усугублялось еще и тем, что создание в парике злобно сверлило Джулию своими покрасневшими глазками. Та уже сожалела, что миссис Мелтон не развернула ее с порога. Сколько можно терпеть эту вечную неприязнь.

Миссис Бейл продолжала:

— Так вот, на чем я остановилась до того, как нас беспардонно… да. Вот только час назад иду я, значит, по улице мимо дома, где ирландцы поселились, — там раньше пивная была, «Пес и труба»[4], да хозяин под чистку попал. На улице ни души, только мы с миссис Брэттл и с нами ее младшенькая, Рози. А ракета оказалась из тех, что не слыхать, пока не шарахнет. Но я-то — кокни, я их нутром чую. Весь воздух аж густеет. Это знак. Я как почую, так валюсь ничком, не успев даже сообразить что да как. Так вот: ракета угодила в многоэтажку, где поселили тех, кто из-за бомбежек лишился крова в Килберне. Меня тоже малость зацепило: кругом кирпичи посыпались, обломки каменной кладки. Ну, мне грех жаловаться. Протерла я, значит, глаза от пыли — и вижу: лежит передо мной Рози, дочурка Брэттлов. Я эту кроху не раз на коленях качала. Три годика всего лишь, а болтушка такая! Кто поблизости живет, наверняка ее голосок слыхали. — Она мрачно кивнула в сторону Джулии. — Эта, как пить дать, не слыхала или мимо ушей пропустила. Я о наших говорю, о здешних.

— Может, хватит? — сказала миссис Мелтон.

— Ясно дело, это твой дом, кого хочешь, того и впускаешь. Я понимаю. Но пойми и ты, Нэн: это же был ребенок! Трехлетняя кроха!

При этих словах особа в парике начала всхлипывать, прижимая к носу неопрятный платок и по-прежнему сверля Джулию взглядом. Глаза у нее были поразительного бледно-зеленого цвета.

Миссис Бейл продолжила:

— Ну, малышка Рози в тот миг была еще жива, но в кошмарном состоянии. Головка странно так дергалась, как у жука, когда того придавили, а он покуда не сдох. И вот еще что — поначалу-то я не заметила: у ней ручонки не было. Валялась на тротуаре метрах в пяти от малютки нашей. Бомбой оторвало вчистую. Кругом все от детской крови красно, и пыль туда оседает. Мать, бедняжка, истошно кричит. Век этого не забуду. И когда я пыталась сообразить, нельзя ли помощь какую оказать, появляется из-за угла прохожий, весь в пыльном облаке, и шагает себе гуляючи мимо, веселый такой. А сам замахивается вот этак ногой в ботинке и отшвыривает детскую ручонку в водосток. Отбрасывает с дороги, как мусор! — Развернувшись к Джулии, она желчно добавила: — Из ваших был. Товарищ.

Теперь на Джулию воззрилась вся троица. Женщина в парике все еще рыдала, из пустых бледно-зеленых глаз текли слезы. Лицо миссис Мелтон ничего не выражало.

— Ох… чудовищно! — вырвалось у Джулии.

— Чудовищно! — с издевкой передразнила миссис Бейл. — Так ведь он и есть чудовище, как ни крути. А тебя я признала. Ты в лито подвизаешься. Почему б тебе об этом не написать в какой-нибудь книжице? Так ведь нет, не бывать такому, верно я говорю? Это всем известно: ни черта вы не напишете!

У Джулии вертелось на языке, что она не пишет книг и уж тем более не указывает, о чем писать: все решения принимают машины… но здесь ей бы так или иначе не поверили.

Она было подумала узнать о состоянии матери и, если объявлен сбор средств в ее пользу, внести деньги. Но это было рискованно: они бы подумали, что она хочет откупиться. Все приходившие ей на ум слова казались гнусностью, произнести их вслух было бы все равно что отшвырнуть ногой детскую руку.

В этот момент их милосердно прервал топот на лестнице, за которым последовало шумное появление Гарриет, дочери миссис Мелтон. Во всей округе эта гибкая рыжеволосая девушка семнадцати лет слыла красавицей. Делом всей жизни ее матери стало выдать дочку за члена партии, а для надежности дать ей «рафинированное» образование. Всем без исключения, кто приходил к Мелтонам, гордо предлагали оценить почерк Гарриет и послушать ее пение. Сейчас во главу угла было поставлено исправление дочкиной речи. Не один год у них в доме проедался битый жизнью старикан, который подворовывал у хозяев и хлестал их джин, но зато артикулировал безупречно, как истинный внутрипартиец. К занятиям техникой речи привлекали всех партийных покупателей миссис Мелтон, и Джулию частенько втягивали в борьбу с какими-нибудь упрямыми гласными.

Сегодня Гарриет, одетая в темно-зеленое атласное платье, которое доходило ей до стройных лодыжек, весело пропела с порога:

— Всем здрасьте! Я слышу, здесь товарищ Уортинг — хочу спросить ее мнения об этом наряде. Джулия, из меня не прет отъявленная пролка?

— Тебе не совестно? — резко одернула ее мать. — Только что погиб маленький ребенок. Миссис Бейл видела, как это случилось.

Гарриет вмиг изобразила сострадание:

— О, как печально, миссис Бейл. Как ужасно. Но вы не против, если я все же задам свой вопрос? Тут такое дело: к семи часам сюда заглянет мой приятель.

— Какой еще приятель? — насторожилась миссис Бейл.

— Ну, ты же в курсе, — сказала Гарриет. — Фреди, тот самый, из минимира, так что не волнуйся. Сама знаешь: все они у меня под каблуком. — Гарриет вновь обернулась к Джулии. — Ну что, Джулия, можно в таком виде идти на партийную лекцию? У него, кажется, серьезные намерения, хочу выглядеть на все сто.

Джулия покосилась на миссис Мелтон, но та вроде бы успокоилась. Вообще говоря, все присутствующие, каждая в свете своего женского понимания, теперь оценивали платье Гарриет, ожидая вердикта Джулии.

— Как тебе сказать, — с осторожностью начала Джулия, — платье дивное, но… быть может, слегка броское.

— Так я и знала! — обреченно выдохнула Гарриет. — А в чем тогда идти? Не могу же я напялить комбез. Это беспонтово, так только пролки одеваются. Плебейство-плебейство, я так считаю.

— Просто ноги лучше не показывать вовсе. Чтобы его не смущать. Если у тебя сохранились те серые брючки…

— Да ну, отстойные штаны мышиного цвета! Черт, черт! А тема лекции на что-нибудь влияет?

— Если честно — нет.

— Ну что ж, куда деваться… но, если я за него выйду, можно мне будет это носить… хотя бы как домашнее?

Джулия скорчила рожицу и чуть заметно покачала головой:

— Телекраны.

— Тьфу ты! Везде свои прибабахи, да? Ладно, проехали. Если б это помогло всех нас из клятых траншей вытащить, я бы согласилась в дерюге ходить до конца своих дней. Да, к слову, Джулия: платье не хочешь позаимствовать? Нет, не это — с ним я ни за что не расстанусь. Но могу предложить лиловое, шерстяное.

Иногда Джулия на время брала у Гарриет одежду, собираясь на ближайший рынок: если она появлялась там в обличье пролы, ей всегда делали скидку. Но сейчас она сказала:

— Спасибо, в другой раз. Мне ведь нужно до комендантского часа обернуться.

Миссис Мелтон поняла намек и встала со словами:

— И то правда, времени в обрез. Ну, давай поглядим, что ты принесла.

Они занялись делом на кухне, где царило любопытное сочетание идеальной чистоты и запущенности. На виду не было ни соринки, но при этом растрескавшиеся стены и застарелые пятна оставляли гнетущее впечатление неопрятности. А кроме всего прочего, в этом районе были представлены различные виды паразитов: при входе миссис Мелтон топнула ногой, чтобы вспугнуть мышей и тараканов, но на мародерок-мух управы не нашлось.

Пока Джулия распаковывала свои товары, миссис Мелтон, как повелось, изображала разочарование: она досадливо цокала языком и ворчала, что нынче всем непросто и богатеи давно перевелись.

— Достаточно посмотреть, что мне приносят. Жалко людей, но и себе в убыток работать не могу. Я должна о своей девочке думать.

Пропустив это мимо ушей, Джулия сказала:

— Вот эти кусачки для педикюра, я считаю, тянут на три сотни.

От такого потрясения миссис Мелтон чуть не поперхнулась:

— Триста долларов?! Шутишь? Сорок — еще куда ни шло.

— Что вы, что вы, теперь такие щипчики днем с огнем не сыщешь. Даже во внутренней партии о таких только мечтают.

— И когда я кого встречу из внутренней партии? Нет, моя клиентура — середнячки, но они те еще выжиги. Я не могу платить больше, чем получаю.

— У вас всегда есть возможность расплатиться товарами…

Теперь торг начался всерьез. Гарриет была отослана наверх и вернулась с блоком французских сигарет, которые миссис Мелтон стала расхваливать на все лады, а Джулии пришлось брезгливо нюхать. Одну пачку распечатали. Все прикурили по сигарете, и началась старая песня про тяжелые времена. Гарриет сняла туфлю, чтобы опробовать кусачки, а ее мать смотрела во все глаза и сетовала, что щипчики-то, похоже, затупились. Потом она измерила зонтик, а после сделала круг по кухне в мужских тапках и объявила, что они «хлипкие». Тем не менее Гарриет была вновь откомандирована наверх, чтобы принести Джулии пакет кофе и второй блок сигарет; эти товары заняли место на столе рядом с первым блоком.

Теперь наступил черед Джулии высказывать претензии:

— Я и так слишком рискую… Жутко не хочется идти в другое место… но что ж поделаешь, если здесь не знают цену моим товарам…

Миссис Мелтон сказала:

— Всегда очень грустно терять клиента, но я не позволю, чтобы меня грабили в собственном доме.

Наконец Джулия подала сигнал к прекращению боевых действий: она предложила урегулировать спор переводом двадцати долларов, чтобы другая сторона не осталась внакладе. Миссис Мелтон улыбнулась той редкой, глубоко личной улыбкой, которая означала, что Джулия принадлежит к «своим» — и согласилась на десять. Был отперт сейф, и Гарриет выудила конторскую книгу с надписью «Друзья вдов Хэррингей». Ее торжественно открыли, а квартирантки топтались рядом, чтобы понаблюдать, как Гарриет разыгрывает свой спектакль. Она широким жестом занесла ручку, нашла страницу Джулии, а потом, с очаровательной сосредоточенностью нахмурив бровки, вписала своим беглым и элегантным наклонным почерком, не доступным никакому члену партии: «10 океанских долларов получены с благодарностью сегодня, во вторник, 10 апреля 1984 года, от анонимного спонсора 129». Миссис Мелтон смотрела из-за дочкиного плеча, не разбирая букв, но улыбаясь и украдкой поглядывая на Джулию, чтобы понять, оценила ли она по достоинству эту каллиграфию. Остальные женщины восхищенно ахали, а Джулия, ко всеобщему восторгу, сказала, что никогда не видела более изящного почерка.

Не прошло и пяти минут, как она уже стояла на тротуаре со своими сигаретами, кофе и тюбиком губной помады, который Гарриет сунула ей на прощанье. Джулия остановилась, чтобы понюхать кофе и убедиться в надежности упаковки, а потом вдоль рыночной улицы направилась к дому.

Когда ее впервые сюда занесло, рынок был необычайно богатым: в переносных жаровнях вертелись куриные окорочка и тушки цыплят; на прилавках растекались моря грецких орехов, лесных и садовых ягод; сверкали чешуей ряды свежевыловленной рыбы. Нынче к утру не оставалось даже яиц, а на месте прилавков с грецкими орехами стояли изможденные женщины, торговки «протеиновым» печеньем, которое — ни для кого не секрет — готовилось с добавлением молотых жуков. Некоторые прилавки государственной торговли вообще пустовали, а приставленные к ним раненые ветераны дремали на стульях. Половину рыночных площадей оккупировали закройщицы, швеи, а также мастерицы по ремонту одежды: перед ними на столах пестрели катушки цветных ниток. Был там и безногий в тележке: тот за гроши играл на валторне, а скучающая жена покуривала у него за спиной; был жизнерадостный, хотя и в обносках, мужичок с сиамской кошкой на плече и нагрудной табличкой: «Котята в стили внутренней партии по приемлимой цене: крысаловы, хорошая кампания».

Сегодня обнищание здешних мест соперничало с их враждебностью, и Джулия до боли переживала, что появилась тут в своем синем комбинезоне. Торговцы словно бы ее не замечали, но стоило ей обернуться, как она ловила на себе колючие взгляды. С ее приближением даже кошатник стер с лица улыбку. Джулия с горечью вспоминала гнев миссис Бейл. Неужели тот прохожий и вправду отшвырнул с дороги детскую руку? Зачем, если можно было просто через нее перешагнуть? Если вдуматься, даже простая забота о своих туфлях могла предотвратить такое безобразие. Конечно, люди с легкостью верят самым нелепым россказням о представителях других классов общества. Джулии даже захотелось посмотреть, как перекосило бы эту миссис Бейл от партийных разговоров о пролах!

В этот миг, будто вызванное к жизни ее мыслями, в переулке мелькнуло нечто синее: мужчина в партийной одежде. Остановившись на тротуаре, он уставился в стекло, которое могло быть как окном паба, так и витриной магазина. Пролы, снующие в обоих направлениях, обходили его стороной и если разглядывали, то лишь исподволь. Джулии пришло в голову, что это и есть тот самый дикарь, который отшвырнул детскую ручонку. Но нет, исключено. Даже если такое чудовище существовало, его бы давно уже и след простыл.

Это был парень примерно среднего роста, тощий, с удивительно бледными волосами, как у ребенка. Он слегка потупился, одна рука прикрывала щеку, будто он осознавал, что совершает преступление. В такой осанке было нечто притягательное — вероятно, сочетание беззащитности и мужественного разворота плеч. Джулия, которая гордилась своей способностью видеть людей насквозь, с первого взгляда решила, что у этого человека есть тайна, которая его облагораживает, но и обрекает на одиночество.

Тут незнакомец поднял голову — и оказалось, что это Старый Зануда Смит.

6

Прежде чем Джулия смогла отреагировать, Смит открыл дверь и исчез внутри. Она уже собралась продолжить путь, но в этот момент ее подхватил бурный и шумливый поток молодежи — пробиться сквозь него нечего было и думать. Парни шли с голыми торсами, сплошь покрытыми пурпурной сыпью; из их болтовни Джулия поняла, что они искупались в канале, где угодили в выбросы красильной фабрики. Самый рослый юноша жаловался на зуд во всем теле, а другие, хохоча, обзывали его старухой. Какая-то девушка поддразнивала:

— Сейчас еще ничего. Но краска разъедает тело, и к вечеру ты превратишься в скелет. Прощай, друг!

— Ну превращусь в скелет, и что? — отвечал юноша. — Если кости будут стучать — не проблема. Зато чесаться не буду.

Когда они прошли мимо, Джулия все-таки приняла решение. Она свернула туда, где исчез Смит.

Заговаривать с ним она не собиралась, но было бы неплохо мимоходом выведать, куда он пропал. Разумеется, она никогда бы на него не донесла. Но поневоле хотелось узнать, не встречается ли он здесь с проституткой или, может, садится играть в карты с пролами по мелкой ставке. И вообще: никогда не вредно — просто на всякий случай — накопать какой-нибудь грязишки на тех, кто тебя окружает. Это гарантировало, что ее саму не сдадут полиции.

По мере приближения к двери она замедлила шаг, будто бы из праздного любопытства. Дверь, в которую вошел Смит, вела в какую-то лавку: на витрине были выставлены всякие безделицы — погнутые рамы от картин, тусклые часы, показывающие разное время, чучело барсука с огромной головой. За ними громоздился еще какой-то сомнительный «антиквариат» подобного рода, а на стенах висели расплывчатые картины. В глубине помещения Джулия увидела Смита, а точнее, его стройную спину, обтянутую синим комбинезоном. Он беседовал с немолодым пролом. От вида этого прола на Джулию нахлынул поток воспоминаний. Он был одет в бесформенный бархатный пиджак неопределенного фиолетово-коричневого цвета и не удосужился расчесать слишком длинные серебристые волосы. Его приветливое и простое лицо внушало доверие — Джулии показалось, что она видела это лицо когда-то раньше. Он повернулся к ней спиной. Смит последовал за ним в дальний отсек магазина, где они оба поднялись по узкой лестнице и скрылись из виду. И тут Джулия впервые заметила на витринном стекле нанесенное по трафарету «Уикс». Ее зазнобило.

Тем же прогулочным шагом, но взмокшая от пота, она двинулась дальше. Ей казалось, она ступает по зыбкому воздуху. Следующая дверь вела в паб, который выглядел весьма опасно, так что здесь было бы вполне естественно прибавить ходу. Она повернула за угол, устремилась по улице и остановилась перед щитом, достала сигарету и закурила, безучастно глядя на спешащих пролов.

Джулия впервые услышала о заведении «Уикс» от Гарриет Мелтон. Это было давно, когда Гарриет встречалась с одним пролом, с которым они постоянно тискались, шутили и хохотали на свернутом в рулон ковре в гостиной у Мелтонов. В тот день Гарриет упомянула об их друге, который «зависает в том самом „Уиксе“». Ткнув Гарриет в бок, прол спросил:

— Ты чего это? Хочешь, чтоб нас всех тут распылили?

Оба засмеялись, но миссис Мелтон было не до смеха. Она выпалила:

— Еще раз начнешь болтать, детка, я тебя выдеру!

Когда Джулия в другой раз спросила про «Уикс», миссис Мелтон, помрачнев, ответила:

— Про то место никому ничего не известно, — может, оно и к лучшему. Я тебе вот что скажу: мистер Фланаган как-то раз туда направился… всего один разок!.. И вот уже не одна неделя прошла, как о нем ни слуху ни духу, а старьевщик его одежу распродает.

В другой раз Гарриет, провожая Джулию, в дверях неожиданно схватила ее за руку и жестом приказала не двигаться. Мимо проходил некий джентльмен в потрепанной одежде. При этом он вежливо улыбнулся Гарриет и коснулся рукой шляпы, которая, к изумлению Джулии, была не тряпичной, словно у какого-нибудь прола, а фетровой, прямо как в кино: с полями и клетчатой лентой. Когда он благополучно скрылся из виду, Гарриет прошептала:

— Этот парень — из «Уикса». Меня трясет от одного его вида. Бррр!.. Неприятное лицо!

— Но что такое этот «Уикс»? — поинтересовалась Джулия.

— Вот вопрос! Говорят, это самый худший бордель. Или — веришь, нет? — притон, где курят опиум. Другие считают, что это логово Братства Голдстейна, только моей маме не говори. По-моему, все это, в общем-то, чепуха. Думаю, никакого Братства на самом деле не существует. А ты как считаешь? Ну, если оно где-то и есть, ты сейчас как раз созерцала одного из Братьев во плоти!

Именно этого человека Джулия и увидела в магазине: он оживленно говорил со Смитом — тем самым Смитом, который воплощал для нее саму скуку, нытика-старикана, мишень для разного рода шуток. И в каком качестве он предстал сейчас? Курильщика опиума? Террориста из шайки Голдстейна?

Нервы Джулии постепенно успокоились. Она сделала последнюю затяжку и, все еще находясь в некотором замешательстве, посмотрела на щит позади себя. Там висел огромный плакат с изображением Старшего Брата, который вел вперед шеренгу марширующих светловолосых солдат под лозунгом: «Победа — это свобода!» Джулия посмеялась про себя, толком не понимая над чем, и направилась обратно в сторону «Уикса».

По пути она размышляла. Ей ведь слабó туда зайти? А даже если и зайдет, о чем будет спрашивать? Нельзя же просто так сказать: «Вот вы где, Братья Голдстейна?!» А вдруг это и впрямь какой-то паршивый бордель? Повернув за угол, она решила идти дальше, не заходя в «Уикс». Джулия смотрела на дома напротив и была уже посередине улицы, когда поняла, что Смит стоит в дверях того самого «Уикса» — практически у нее на пути.

Он тихонько насвистывал, но, когда увидел Джулию, перестал. Как обычно, у Смита был изможденный и напряженный вид; его светлые волосы и лоб покрывала пыль, густая, как после бомбардировки. Джулии пришлось пройти рядом с ним по узкому тротуару, и все это время Смит следил за ней неотрывным тяжелым взглядом серых глаз. Лицо Джулии оставалось холодным. Она шла размеренным шагом, хотя сердце билось учащенно. Смит едва ли был выше ее ростом — всего лишь скромный блондин в обычном бесформенном комбинезоне, на которого и заглядываться не стоило.

Глаза Смита обшарили ее тело, и весь его вид изменился. Теперь он взирал на Джулию с похотливой яростью.

Она шла мимо и спиной чувствовала на себе его взгляд, но продолжала идти с той же скоростью, пытаясь сохранять естественность движений. Потом ей захотелось оглянуться, но в тот момент она как раз повернула за угол. Вот и все. Но как этот мужчина всколыхнулся! Было яснее ясного, что она застукала его на месте какого-то очень скверного злосекса. Но все же Смит не дрогнул — он пялился на нее в упор. И более того: дал ей понять, что хочет ее. Вот она, мужская порода! И ни единая душа в министерстве правды не подозревала, что он собой представляет! Конечно, в повседневной жизни Смит выглядел как серая мышь и внушал другим, что он такой и есть, а на самом деле таким лишь казался, в чем теперь не было никакого сомнения. Член Братства Голдстейна! Или развратник? Джулия не в силах была решить, что ей больше по нраву. Она вспомнила, как Смит переглядывался с О’Брайеном. Не мог ли О’Брайен тоже быть из этих Братьев? А может, и весь мир не таков, как кажется?

Она глуповато улыбалась, краснела и потела, несмотря на вечернюю прохладу, и не сразу сообразила, что свернула не туда. Джулия осталась одна среди растянувшихся выгоревших зданий и заколоченных домов. Стемнело: закатное солнце укрыл смог. Заморосил дождик, и несколько неповрежденных участков дорожного покрытия таинственно сверкали под дробью мелких капель. Джулии пришла в голову запоздалая мысль: а вдруг Смит и вправду член Братства Голдстейна и ему не понравилось, что его видели в «Уиксе»? Не надумал ли он заставить ее молчать, не крался ли за ней до этого пустынного места, чтобы придушить ее и бросить тело посреди руин? Так и поступали члены Братства Голдстейна. Скорее всего, он даже не позволит ей объясниться, а если и позволит, что она ему скажет?

Джулию выручила показавшаяся впереди парочка, хотя женщина и выглядела как проститутка: броский макияж, грязное желтое платье, приспущенное на одном плече. Лицо мужчины было все в шрамах, он зевал, а женщина за что-то ему выговаривала. Без сомнения, мужчина был ее сутенером. Заметив Джулию, оба замолчали. В некоторой растерянности Джулия замедлила шаг и посмотрела назад, в темноту. А из темноты на нее кинулся какой-то тип.

Джулия чуть не лишилась чувств. Они сцепились, нападавший грубо скрутил ее, и теперь она заорала во все горло, понимая, что он сейчас заткнет ей рот. В первый момент она заподозрила, что это Смит, но вскоре почувствовала: злодей гораздо крупнее Смита и от него исходит совсем другой запах. Он вообще ничем не напоминал Смита: это был крепкий прол, от которого разило пивом и нестираным бельем. В следующий миг он начал яростно вырывать у нее рабочую сумку. Джулия инстинктивно прижала ее к себе. Затем произошло что-то еще… глухой удар по голени — и провал в пустоту.

Она приземлилась на одну руку и со стуком упала на колени, лицом вниз, сильно ударившись плечом. Запястье пронзила резкая боль. Откуда-то сверху сыпалась яростная брань. Джулия изо всех сил прижимала к себе сумку.

Тут послышались приближающиеся шаги, и где-то рядом замаячила проститутка, крича:

— Ты что, рехнулся? Не видишь — на ней синий комбез! Идиот конченый!

— Отвали! — рявкнул грабитель. — Отвали, сука!

— Только этого не хватало! Гляди: она — партийка! Совсем мозгами трахнулся?!

Теперь подоспел и мужчина со шрамами, недоумевая:

— Что происходит? Что он сделал?

— Да вот хотел пошалить с синим комбезом! Только что отвязался, — объяснила проститутка.

— Что? — Человек со шрамами поглядел на Джулию, а затем, отступив, ударил грабителя. — Ты, придурок! Придурок тупой! Хочешь, чтоб сюда сбежались все копы Лондона?!

— А я что? Я ничего! — залепетал грабитель, пряча руки за спину. — Если б она не дергалась…

— То есть она сама виновата? — хохотнула проститутка. — Прекрасно!

Пока они переругивались, Джулия пришла в себя — как видно, от жуткой боли, накатившей непонятно откуда. Но нет, ей стало ясно: болело запястье — она вывернула его при падении. Кожа на руке была содрана до крови. Но стоило Джулии осторожно дотронуться до раны, как все тело пронзила мука такой силы, что у нее потемнело в глазах. Зрение вернулось, однако ее душили слезы беспомощности, которые текли сами собой, будто капли пота.

Над ней склонился человек со шрамами:

— Жива, дорогуша? Ну, все в порядке. Нигде не болит?

— Нет, — выдавила она. — Не болит.

— Вот и славно. Поднимайся. — Он протянул Джулии руку.

Она отпрянула, и все трое пролов рассмеялись.

— Тихо вы! — зашикала проститутка. — Совсем напугали девчонку!

— Все нормально, — сказала Джулия. — Я… я просто не то подумала.

— В другой раз головой думай. — Человек со шрамами подмигнул проститутке и спрятал руки за спину.

Джулия поднялась с земли и пошатнулась, вскидывая на плечо сумку с инструментами. Она заставила себя улыбнуться, чувствуя некоторую вину за происшедшее, но теперь никто из пролов не улыбнулся ей в ответ. Грабитель смотрел на нее исподлобья, как несправедливо наказанный ребенок.

Исполосованный шрамами человек кивнул по направлению к улице, простиравшейся позади:

— Ну топай давай. Он тебя больше не тронет. Мы уж за ним приглядим.

Джулия кивнула и отвернулась, а слабая улыбка все еще играла у нее на губах. Она хотела… сама не знала чего. Чтобы о ней позаботились, чтобы похвалили за храбрость. Те двое могли бы по крайней мере пообещать, что накажут негодяя… но стоит ли ожидать слишком многого от сомнительных личностей? По мере удаления от этого места она мучилась от боли, которая при каждом шаге пульсировала у нее в запястье, и никто из них не оказал ей помощи. А вдруг это перелом? Пойти в больницу она не осмелится. Большинство врачей там работали на мыслепол и рассматривали каждую травму молодой женщины как возможный злосекс. Любой перелом грозил длительным лечением в радлаге. Уж лучше обратиться в отделение антиполового союза и найти доктора Луиса, но там она рисковала наткнуться на Аньес, Томаса и десяток других зорких осведомителей. Джулию захлестнули волны разочарования и беспомощности. Ну что за людоеды! Сбить девушку с ног на улице да еще и посмеяться над ее страхами! Вся жуть, которую говорили о пролах, оказалась правдой.

Только через двадцать минут Джулия отыскала свой велосипед, еще через двадцать — добралась до здания антиполового союза; ехала она медленно, чтобы не притормаживать, напрягая руку. Дождь усилился. К тому времени, когда она повернула на площадь Чистонрава и поставила свой велосипед в стойку рядом с другими, Джулия вымокла до нитки.

7

Огромное, в стиле эпохи колониализма, здание Молодежного антиполового союза занимало ровно половину площади Чистонрава. Фасад этого причудливого, внушительного строения украшали вычурные часы и узкие арочные окна. Его крыша ощетинилась бесчисленными шпилями и фронтонами: казалось, что после каждого дождя вырастают новые. Верхние этажи вмещали сотню с лишним спален для делегаций юных антисексеров. В столичном городе этим провинциалам предстояла насыщенная программа: они посещали митинги чистомыслия, ходили на экскурсии в сифилисные отделения и в Музей венерических заболеваний. Им отвели отдельный вход в здание и запретили доступ в клубный лаунж на первом этаже, зарезервированный для лондонского отделения; если помещения верхних этажей были аскетичными и сугубо функциональными, то клубные гостиные демонстрировали разгул досоциалистической фривольности: ковры c цветочным орнаментом, расписные потолки, бархатные кресла, обои с позолотой, лампы с витражными абажурами. Такое убранство, даром что изношенное и обшарпанное, чудесным образом успокаивало. Казалось, интерьеры просто обласкивают гостей из последних угасающих сил.

Джулия обнаружила, что в нижнем холле идет лекция для антисексеров, которые, сидя на складных стульях, внимают с раскрытым ртом. Из докладчика, обычного внутрипартийного бонзы невысокого уровня, лился поток новояза, определенно не вполне понятный даже ему самому. Джулия исподволь обшарила глазами аудиторию в поисках приметного, породистого лица доктора Луиса, но безуспешно. Вместо этого ее взгляд выхватил миловидную, любознательную мордашку Вики, повернувшуюся в ее сторону. Джулия поспешила дальше и через торцевую дверь вышла в коридор. Здесь с обеих сторон на нее взирали, чередуясь с телекранами, портреты знаменитых девственников Взлетной полосы I: Исаака Ньютона, Елизаветы Тюдор, Алана Тьюринга. Сейчас на телекранах была заставка каждого из 2200 выпусков новостей — развевающийся над башней министерства правды звездно-полосатый флаг Океании.

Дверь чайной комнаты в конце коридора была открыта. Джулия издали поняла, что там никого нет. И вправду это помещение пустовало: его покинули и охочие до сплетен члены лондонского отделения, и девушки в фартучках, обычно снующие с заварочными чайниками среди столов, и толпы больных и немощных, пришедших к доктору Луису. С четырех сторон нависали большие телекраны в золоченых рамах: они показывали африканский фронт, бесконечные взрывы и оседающую пыль. Начались новости. Все это лишь напомнило Джулии, что она опоздала: те, кто под благовидным предлогом не пошел на лекцию (в том числе, очевидно, и доктор Луис), уже, скорее всего, выпили чаю и разошлись. Значит, Джулии предстояло скрывать свою травму до завтрашнего утра, а там явиться в лазарет министерства правды.

Тем не менее, движимая потребностью в уединении, свойственной разочарованным душам, Джулия вошла в чайную комнату, села за стол и уныло вперилась в телекран. Звук убрали до минимума — выключить совсем было невозможно, — и до нее долетали только обрывки фраз: «страхминус», «двадцать третий батальон», «нетоварищи». Расслабившись, она наблюдала за тихими взрывами и темными фигурками, убегающими сквозь облака пыли: вероятно, это и были нетоварищи, которые в страхплюсе отступали. На ее глазах их скашивало огнем одного за другим. Из-за их беспомощности, усугубленной собственной болью в руке, у нее наворачивались слезы. Но конечно, она приклеила к лицу наиболее подходящую для победных реляций маску — взволнованную полуулыбку.

Вскоре она услышала, как распахнулась торцевая дверь холла, оттуда полился приглушенный поток новояза, который так же внезапно умолк, когда дверь захлопнулась. На мгновение у Джулии мелькнула лихорадочная мысль, что доктор Луис все-таки может быть здесь. Однако стук шагов по коридору выдавал женскую походку. Не успела Джулия сообразить, кто это, как в чайную комнату уже вошла Вики.

— Ой, это ты! — воскликнула Джулия. — Привет!

— Привет! Я видела, что… Слушай, с тобой все в порядке?

— Я под дождь попала. Хотела перед лекцией выпить чая.

Девушки внимательно рассмотрели друг друга; Вики решила не акцентировать ни словом, ни взглядом, что на столе перед Джулией чая нет.

— Как лекция, неплюсовая? — с натянутой улыбкой спросила Джулия.

— Ты что?! Плюсплюсовая! — возмутилась Вики.

— А тема какая? «Целомудрие как орудие войны»?

— «Социалистическое целомудрие и капиталистическое целомудрие». Есть пять отличий, пять базовых отличий. Их можно разбить на тридцать второстепенных. Легко запомнить по принципу… Но я лично еще не запомнила. Хотя есть специальная таблица.

— Плюсинтересно. Хочешь вернуться и дослушать?

— Да, непременно. Но я вижу, что… — Вики перевела взгляд на руку Джулии.

— Ах это? Неудачно упала с велосипеда, вот и все. Выглядит страшнее, чем есть на самом деле. Но я хотела на всякий случай показать доктору Луису. Он уже ушел?

— Нет, по-моему, еще здесь. — Вики как будто немного смутилась. — Доктор Луис уже слушал эту лекцию раньше, а теперь отправился проводить инвентаризацию вместе с Джорджем. Ушли совсем недавно, так что, скорее всего, они еще на складе. То есть, если бы они совсем ушли, я б заметила. Они на складе. — К концу этой, казалось бы, безобидной речи Вики густо покраснела.

Склад был одним из немногих мест вообще без телекранов. Их все равно загородили бы стеллажи. Поэтому доступ туда был ограничен, а на двери висели правила внутреннего распорядка. Строжайше запрещалось входить на склад вместе с представителем противоположного пола. Однако представители одного пола регулярно ходили туда парами, запирали дверь и спустя некоторое время выходили, взъерошенные и в гармонии с миром.

Луис был там завсегдатаем, а юный Джордж — его последним на сегодняшний день сообщником. Обоих называли популярным среди членов антиполового союза прозвищем реджи. Оно восходило к имени Реджи Перкинс, старой революционерки, которую арестовали во время Первой Патриотической Чистки за непристойную связь с девушкой. В конечном итоге ее оправдали, так как суд постановил, что секс между женщинами невозможен, хотя мужская гомосексуальность — явление распространенное. «Извращенный разум мечтает об аномалиях, противных человеческой анатомии». Однако снятие обвинений ничем не помогло бедной Реджи: после ареста никому еще не удавалось выжить, и она умерла в течение недели после задержания при «невыясненных обстоятельствах». При этом имя ее осталось в порочных умах жителей Взлетной полосы I и всплывало каждый раз, когда речь заходила о возможных и невозможных извращениях.

— Давай я сбегаю и постучусь, — предложила Вики. — Не хотелось бы их тревожить — инвентаризация как-никак. Они всегда погружаются в нее с головой. Но вдруг уже закончили?

— Да, было бы хорошо. Я могу и сама сходить, если тебе неудобно.

— Ничего страшного. Но… — Вики смущенно взглянула на Джулию. — Если доктор Луис занят, давай я посмотрю вместо него? Может, ты не знаешь, но я изучала сестринское дело. Я как раз была медсестрой, когда заместитель председателя Уайтхед попросил меня стать его секретарем. Я его выхаживала.

— Правда?

— Обучение я не закончила. Но с царапинами и растяжениями справляюсь. Часто помогаю девочкам в центкоме. Скучаю по той профессии, понимаешь…

Немного поколебавшись, Джулия все же не смогла найти предлога для отказа. Из-за своей неосмотрительности просто сказать «нет» она не имела права. Вики уже заметила рану, телекран все слышал — пути назад не было. К тому же Вики вроде бы искренне хотела помочь. Легко представить, как она, пятнадцатилетняя медсестра, хлопотала вокруг пациентов, пока в ее жизни не появился развратник Уайтхед.

— Если доктор Луис занят, то давай, спасибо… — ответила Джулия.

Вики радостно вскинула руки и, не сказав ни слова, выбежала из чайной. Джулия от души рассмеялась, а затем виновато взглянула на телекран. Она с опозданием задумалась, что сказали бы соглядатаи, откажись она от помощи. Хорошо, что согласилась. Как бы то ни было, скрывать ей нечего. Она упала с велосипеда, а товарищ предложила помощь. И дело с концом.

Повторяя про себя эту мысль, как мантру, Джулия встала и подошла к раковинам, прикрепленным к стене. В них громоздились немытые чайные чашки, но места как раз хватало, чтобы ополоснуть запястья. Мыло было лучшего внутрипартийного качества: твердое, с густой белой пеной. К счастью, сегодня дали горячую воду. И хотя из-за контакта с жидкостью боль вспыхнула снова, приятно было смыть кровь и грязь. Ссадины оказались не слишком глубокими. Запястье распухло, но бывали у нее раны и посерьезней. Она просто упала с велосипеда. Ничего особенного. Все забудется через неделю.

Дверь снова отворилась, Джулия вздрогнула: это вернулась Вики, порозовевшая от радости.

— Я позвала доктора Луиса, он обязательно придет, но позже. Плюсплюсовая новость: я раздобыла бинты! Боялась, что не найду, вечно у нас нехватка. Но помог старый добрый антиполовой союз. — Вики подняла перед собой аптечку первой помощи — помятый ящик с небрежно намалеванным красным крестом. В другой руке она держала пару списанных комбинезонов: их пускали на заплатки.

— Надеюсь, бинты будут не из этого. — Джулия посмотрела на комбинезоны.

— Глупышка! — от души засмеялась Вики. — Конечно нет: это для поддерживающей повязки. У тебя ведь растяжение.

— Не уверена.

— Сейчас посмотрим. Или доктор Луис посмотрит. О, ты руки вымыла! Молодец. Обычное мыло творит чудеса. Жаль, что у нас льда нет!

— Не забывай, ты не в центкоме.

— Ты права, — засмущалась Вики. — Знаешь, доктор Луис разрешил наложить тебе повязку. Если только это не перелом. Не сложный перелом. — Вики с воодушевлением посмотрела Джулии в глаза.

— Хорошо, — с сомнением протянула Джулия. — Доктор, надеюсь, переделает, если мы напортачим.

— Я тоже так думаю! — улыбнулась Вики. — Плюсплюсово, что ты согласилась. Знаю, это смешно, но я скучаю по сестринской работе. Даже попросила бы о переводе, но, если уйти из центрального комитета, меня не поймут. Разве это нормально?

— Нет, это ненормально. Куда мне сесть?

— Да все равно! Садись куда хочешь. Спасибо. Я сейчас… ага.

Вики работала деловито и оживленно: тщательно, по-медицински вымыла руки, вернулась к Джулии и бережно уложила ее предплечье на белую скатерть. Затем взяла пинцет, с осторожностью поднесла его к ссадинам и поводила им по коже, будто бы предоставив ему самому решать, что делать дальше. Аккуратно извлекла из раны песчинку и отложила инструмент в сторону. Пришло время продезинфицировать раны йодом: бывшая медсестра сделала все так ловко, что жжения почти не было, ну, может, чуть-чуть, не больше, чем от ободранных коленок в детстве. Джулии даже стало неловко: раздула из мухи слона. Но когда Вики прощупала запястье, Джулия от боли прикусила язык.

— Кажется, кость не сломана. Даже если перелом есть, волноваться не стоит, — задумчиво проговорила Вики. — Но для верности нужно поехать в больницу и сделать рентген.

— Надеюсь, все обойдется, — поспешно ответила Джулия. — Что ж теперь, всякий раз по больницам таскаться, когда падаешь с велосипеда?

Казалось, Вики собирается поспорить, но она лишь сказала:

— Послушаем еще, что скажет доктор Луис.

Затем она достала бинты и принялась за работу. И опять, несмотря на сноровку и профессионализм Вики, Джулию ждала невыносимая боль. Ее вновь пробрал жуткий холод: одежда намокла от пота. Она попыталась дышать по методике Старшего Брата — вдох на счет семь, выдох на счет двенадцать, — но стоило Вики затянуть повязку туже, как дыхание перехватывало и Джулия сбивалась со счета.

Наложив повязку, бывшая медсестра задержала руки над запястьем Джулии. Казалось, сейчас опять будет мука, опять боль.

— Хотела спросить… — приглушенно начала Вики.

— Да?

— Несколько дней назад я оставила тебе записку. Хотела спросить: ты ее прочла?

Джулия сразу все поняла и тут же подумала, что Вики вынашивала свой вопрос уже давно. В ту же секунду ее охватил гнев. Она чуть не потребовала, чтобы Вики занималась своими делами и не отвлекалась на ерунду. Но чрезмерные эмоции сейчас могли только навредить.

Конечно, Джулия давно знала, что Вики относится к ней с обожанием. В общежитиях однополая любовь — отнюдь не редкость. На самом деле было бы даже удивительно, если бы девушки периодически не влюблялись в симпатичных соседок. Джулия вспомнила о Реджи, но такие влюбленности не в счет. Даже когда между двумя девушками в общежитии происходил злосекс, это еще нельзя было назвать тем самым. В воспитательном доме для девочек, куда Джулию отправили из ПАЗ, она сама недолго встречалась с красивой девушкой постарше, ее звали Эдна. Но какими бы незабываемыми, пьянящими, горячими ни были те встречи, к этому самому они точно не относились. Такова женская природа — охотно влюбляться и влюблять, носить согретые чужим теплом тапочки и создавать из этого романтику. И ничего удивительного, если романтика приведет к объятьям вдали от посторонних глаз, где-нибудь в чулане. Все равно подобные отношения — не то самое.

Но вместе с тем Джулия прекрасно понимала, что Вики оставила записку, фактически прощаясь с жизнью, зная, что ее грехи выплыли наружу и жить ей, возможно, всего пару часов. «Я вас люблю» — последние слова перед тюрьмой. Как и в ту ночь, Джулию охватило предательское волнение. Она с гневом думала о том, что Вики вела себя неразумно и ставила под удар всех, но в то же время ей хотелось взять девчонку за руку и признаться, что их чувства взаимны.

— Записку? — наконец ответила Джулия с подобающим случаю равнодушием. — Не уверена. А когда это было?

— Когда… вспомни, той ночью, когда показывали программу о товарище Картофеле. Ты пришла и села ко мне на кровать. А записку я оставила днем.

— Ах да, — ответила Джулия, — вот ты о чем. Я вспомнила.

Не в силах совладать с собой, она посмотрела на Вики и увидела в ее глазах лихорадочный блеск. У Джулии упало сердце. Она поняла, что еще чуть-чуть — и Вики примется шептать ей на ухо. Многие аресты так и происходили: кому-то отчаянно хотелось высказаться в надежде, что соглядатаи не заметят.

И, не дожидаясь, чтобы подобная участь постигла Вики, Джулия спокойно и уверенно перехватила инициативу:

— Могла бы и не волноваться. Я видела, что туалет забит. Можно было не предупреждать.

Вики кивнула, и глаза ее наполнились предательской влагой.

— Да, можно было.

— Записками делу не поможешь, правда? Что теперь о них говорить? Давай забудем.

Вики стиснула зубы и вернулась к запястью Джулии.

— Конечно, это бессмысленно. Все так.

Повязку она накладывала в мучительной тишине. Когда-то Джулия хотела придумать специальный язык прикосновений, незаметный для телекранов. Можно было подумать, именно на нем они и начали говорить, когда Джулия застыла, а Вики наматывала комбинезон ей на руку, чтобы затем отрезать нужную длину; то же повторилось и когда бывшая медсестра накладывала жесткую повязку. Они не разговаривали, но двигались согласованно. Во всем теле Джулия чувствовала непривычный дискомфорт. От Вики пахло настоящим чаем — марки «Центральный комитет», — а также потом юной девушки. В какой-то миг она задела грудью плечо Джулии; этот аромат захлестнул и ту.

Затем дверь холла вновь отворилась, и вновь полился монотонный новояз. Послышались приближающиеся шаги; распахнулась дверь. Вики и Джулия резко отпрянули друг от друга.

— Всем здравствуйте. — Из дверного проема показалась голова доктора Луиса. — Все живы?

— Здравствуйте! — откликнулась Джулия. — Более или менее.

— Можно войти?

— Конечно, конечно, — ответила Вики и поспешно встала, уступая ему место.

Доктор Луис принадлежал к особому роду людей, которые, можно было подумать, неуязвимы для доносов. Хотя многие знали о его похождениях и участии в дюжине сомнительных предприятий, он каждый раз выходил сухим из воды. Конечно, отчасти это можно было понять. Как медика, его ценили в Молодежном антиполовом союзе за умение авторитетно писать об опасностях для здоровья, связанных с половым актом, а также, менее официально, за готовность без лишнего шума устранять последствия этих опасностей. Кроме того, он выписывал и отпускал «антиполовые» препараты. Доступные в разных формах, они всегда обеспечивали человеку исключительно приятное самочувствие. За подобные услуги с высокопоставленных чиновников доктор денег не брал. Простые же смертные были вынуждены как бы случайно встречаться с его сестрой на улице и жертвовать деньги во «Внутрипартийный медфонд Северного Лондона».

Его также выделяло трудноописуемое качество — «благовид». Войдя в чайную комнату, он излучал профессиональную ухоженность и спокойствие. Волосы влажные, чувствуется приятный запах мыла «Социалистическая чистота» — он явно успел принять ванну в одной из комнат наверху. Как всегда, обвешан тремя своими медицинскими сумками со всем необходимым. Его появление произвело знакомый эффект: Вики и Джулия заметно расслабились и расплылись в улыбках.

— Я упала с велосипеда, — начала объяснять Джулия, пока доктор Луис снимал с себя сумки, — ударилась о тротуар и, наверно, вывернула запястье. Думаю, ничего страшного.

— Повреждение запястья, — доктор Луис покачал головой с притворной серьезностью, — унесло немало жизней. Боюсь, шансы ваши невелики.

— Ох, не шутите так, — ответила Джулия. — Мне снять повязку?

— Пока не нужно. Ваша медсестра потрудилась на славу. Может, и не придется портить ее работу.

Во время осмотра Вики стояла рядом. Доктор Луис прощупывал руку Джулии и спрашивал, не болит ли тут или там, на что она в основном отвечала отрицательно. Сама его манера общения странным образом успокаивала. Даже когда у Джулии текли слезы, боль все-таки не была невыносимо жуткой.

— Уверен, это всего лишь растяжение, — наконец сказал доктор Луис. — Повезло.

— Значит, ничего страшного? — уточнила Джулия.

— Ну, какое-то время еще поболит. Руке нужен покой. Никакой нагрузки. О переломе пришлось бы сообщать на две инстанции выше. Сплошная волокита. А растяжение — это пустяк.

— Ох… спасибо.

— Не грустите. Ну-ка, посмотрим. — Доктор подтянул ногой одну из ближайших сумок. Оттуда он достал крошечный пакетик из вощеной бумаги, набитый таблетками. — Эти кругляшки облегчат боль. Только не больше двух за один прием. И джином не запивать. При вашем весе хватит и двадцати штук, чтобы навсегда распрощаться с жизнью.

— Может, не давать их Джулии, — предложила Вики, — если они так опасны?

— Ерунда, — возразила Джулия. — Мне больше двух не понадобится.

— Что верно, то верно, — согласился доктор Луис. — Та девушка сделала это специально. Из-за парня. Надеюсь, что мы, члены антиполового союза, избавлены от таких глупостей.

— Да-да, — поспешно подтвердила Вики. — Я так рада, что состою в союзе. Секс толкает людей на ужасные поступки.

— Плюсточно, — ответил доктор Луис.

— Вот именно, — сказала Джулия. — Обещаю, я с собой ничего не сделаю.

— Конечно, — улыбнулся доктор Луис, — ведь я дам вам всего десять таблеток.

Они посмеялись. Доктор Луис по очереди обвесился всеми своими сумками.

— Привет от меня товарищу Уайтхеду, — на ходу бросил он Вики. — И передайте, что я получил его знак признательности.

— Обязательно передам, — сказала Вики и внезапно побелела. — Спасибо. Он вам плюсплюс благодарен.

Уходя, доктор Луис оставил дверь открытой. Лекция тянулась и тянулась. Вики поджала губы, явно желая поскорее захлопнуть дверь. Внезапно Джулию осенило: не кто иной, как доктор Луис, и дал председателю Уайтхеду тот препарат, что убил ребенка Вики. Сейчас Джулия с готовностью отправила бы на тот свет и доктора Луиса, и Уайтхеда, и, да, кое-кого еще.

Вики подняла глаза и с вымученной радостью в голосе спросила:

— Ну что, можем закругляться?

Когда руку Джулии окончательно зафиксировали, девушки вернулись в холл и досидели до конца лекции. Во время дискуссии Джулия похвалила плюсплюсовое выступление и попросила лектора порекомендовать дополнительную литературу по теме. Слушателям раздали пропуска для перемещения по городу после комендантского часа. Все заняли очередь в автобус Антиполового союза, кто-то погрузил велосипед Джулии в багажное отделение. Все это время с ней была Вики. В автобусе она тоже села рядом, но ни одна из них не проронила ни слова; невозможность их отношений становилась все отчетливей. В пути Джулия вдыхала мягкий аромат Вики.

8

Как ни странно, за этим ничего не последовало. Утром Джулия встала, и день пошел как всегда — заведенным порядком. Вики не искала ее взгляда, но и сама отводила глаза не более обычного. Утреннюю зарядку (или, как теперь говорилось, физупр) пришлось немного сократить из-за травмы руки, но соседки по общежитию и бровью не повели. На велосипеде Джулия кое-как доехала до миниправа; там никто не полюбопытствовал насчет ее примитивной перевязи. Литмашины-калейдоскопы отличались хищными повадками, и персонал решил, что у нее производственная травма. Эсси, ее напарница, взяла на себя трудоемкие операции (прежде Джулия и сама так поступала по отношению к ней) и даже выдала ей из своих запасов две траченных молью таблетки аспирина.

Но что самое удивительное — во время второй кормежки Джулия увидела в столовой Старого Зануду. Тот ничем не выдал, что помнит их компрометирующую встречу. Более того, сделал вид, будто не замечает ее вовсе. Его окружало унылое постоянство: те же металлические столы и стулья, будто покореженные кем-то в драке; те же люди, сидящие в тесноте, соприкасаясь локтями; то же затхлое дыхание. Не менялась и малосъедобная жижа с ошметками специфического белесого мяса, под цвет неизменно мрачных физиономий работников, с осторожностью отправляющих его в рот.

Расправляясь со своей порцией этого варева, налитого в алюминиевую миску, Джулия исподволь наблюдала за Смитом. При таком освещении он выглядел фигурой потрепанной и блеклой, пока на лице его не отразилась внезапная мысль. Во взгляде скользнула и тут же исчезла серьезность, как большая рыбина в мутных водах. Если он и впрямь голдстейнист, не служит ли его неприметность умелой маскировкой? Когда он встал из-за стола, чтобы отнести свой поднос на стойку, Джулия украдкой пригляделась к нему повнимательней и с удовольствием отметила его стройное телосложение, его крупные лопатки, которые обозначились под тонкой вискозой. Он уже вышел, а перед ее мысленным взором все повторялся его подъем из-за этого осклизлого стола.

А вечером, словно бы на тот случай, если еще не поняла, что к чему, Джулия, лежа в койке на животе, вдруг осознала, что запустила руку под комбинезон и просунула палец сквозь ветхую ластовицу трусов. Она легко провела по ложбинке коротким, скрытным движением — с мыслью об Уинстоне Смите. Вот он поднялся со своего места, достал из пачки сигарету и, чтобы плотнее утрамбовать табак, постукал ею по засаленному столу, но при этом перехватил взгляд Джулии. Он хотел ее и намеревался добиться своего. Это читалось у него в глазах. Помешать этому она не могла. Он не собирался отступать.

В ее фантазиях ничего больше не случилось, но они сделали свое дело. Джулия прокрутила это в голове несколько раз и достигла желаемого.

На другой день она задержалась после двухминутки ненависти, побродила по десятому этажу, будто в поисках санузла, предложила укрепить оконную раму, из которой вечно дуло, и потрепалась с Томом Парсонсом, некогда ее любовником. А сама краем глаза следила за перемещениями Смита. Тот один раз бросил на нее неприязненный взгляд, резкий и пристальный, который погас у нее на виду. От этого ее кинуло в жар. Вновь опустившись на стул, Джулия остро, с наслаждением ощутила свое мягкое, сочащееся влагой сокровенное лоно. Она закинула ногу на ногу и плотно стиснула бедра, как будто боялась его упустить.

Во всех связях, которые случались у Джулии, мужчина всегда делал первый шаг или, по крайней мере, шел ей навстречу. Взять хотя бы недавний случай: парень подсел к ней в кино. Намерения его были неочевидны, поэтому она как бы невзначай задела его коленкой и долю секунды помедлила. Затем, отстранившись, покосилась в его сторону. Сосед, разумеется, смотрел на нее. Прошла минута — и он тоже как бы невзначай задел ее коленом и тоже не стал отдергивать ногу. Так повторялось до тех пор, пока прикосновение не стало решительным; в благодатной темноте на обоих нахлынуло вожделение. После сеанса, в общей толчее, Джулия шепотом назвала ему время и место. А дальше — по накатанной колее. Каждый шаг был предопределен, тем более что интрижки такого рода обычно следовали установленному шаблону, прямо как сюжеты, штамповавшиеся машинами лито. Даже когда тот парень бормотал нежности, в них, бывало, повторялись излияния предыдущих ее любовников. Ничего удивительного: некоторые слова и выражения использовались как показатели принадлежности к сексактивному классу. Обращения «дорогой» и «милая» были обязательны. Зашкаливали и всякие выверты, воспринимавшиеся как неотъемлемая часть сексуальной игры. А вскользь брошенное непотребное словцо было почти в порядке вещей. Многим нравилось ругать внутреннюю партию, обзывать ее членов скотами и ублюдками. У Джулии когда-то был один парень, который возбуждался, произнося: «Эммануэль Голдстейн не так уж не прав» — и ничего больше, только эти семь слов, — а потом набрасывался на нее с неудержимой страстью. Другой после секса громко и протяжно, с удовлетворенной, дерзкой ухмылкой пускал газы да еще приговаривал: «А это — в честь внутренней партии».

Что же до самой Джулии, она больше всего любила наготу, особенно на природе. Любила перепихнуться в траве, на глазах у бескрайнего неба, а потом отдыхать, раскинув ноги, ощущать, как легкий ветер обдувает вульву, и, подобно сонной обезьянке, чесать у себя под мышкой. Когда на нее давило мужское туловище, ей хотелось, чтобы ягодицы саднило от шершавой земли. Пальцами ног она зарывалась в грунт, навалившийся сверху парень сыпал отборной бранью и только потом переключался на «солнышко» или «мамочку» — кто как. А после они угощались тем, что раздобыли на черном рынке, осыпали друг друга самыми пакостными словами, какие только могли припомнить, хохотали до слез и не спешили одеваться. В такие минуты Джулия сознавала свою исключительность и отвагу, как летчик, ринувшийся в пасть жестокого шторма. Она целиком отдавалась близости, которая ее убивала, и со стоном привычно нашептывала: «Люблю тебя» — на ухо тому, кого ей не суждено было увидеть вновь. Да, она его любила — по той причине, что это запрещалось. Любила, чтобы перебороть страх.

Само собой разумеется, Уинстон Смит не принадлежал к такому же бесстыдному, безалаберному типу, никоим образом туда не вписывался.

Да и сама Джулия, вероятно, на пушечный выстрел не подошла бы к Смиту, не будь у нее таблеток доктора Луиса. Никогда прежде ей не доводилось глотать антиполовые пилюли, и она не была готова к тому, как они окрашивают романтикой самые обыденные вещи. Все окружающие становились дорогими ее сердцу и незаурядными; все былые опасности вспоминались как озорное приключение. Производственный этаж с его грохотом и суетой превращался в праздник. Не загруженная работой, она могла стоять на мостике и предаваться мечтам, курить и с острой ностальгией провожать эти часы, пока они еще длились. Мысли ее блуждали разными диковинными путями, вожделели, расцвечивали, припоминали. Раскопали даже записку от Вики — «Я вас люблю» — и совместили с воспоминанием об Уинстоне Смите, стоявшем в дверях таинственной лавки Уикса и глазевшем на Джулию с неразделенным гневом. В следующий миг у нее уже выстроился план, и она, скрывая ухмылку, прикрыла рот ладонью. Раньше ей мнилось, что она лишь по беспечности не выбросила сразу ту записку в сточную канаву. Теперь же в этом обнаружилось решение головоломки. Что могло быть разумнее такого шага? Наутро, переодеваясь у своего шкафчика, Джулия обнаружила записку в целости и сохранности — на верхней полке, между выходными ботинками. Под болтовню с Эсси насчет нового киномюзикла она незаметно сунула бумажный квадратик в карман комбинезона.

Перейдя эту грань, она совсем заплутала. Ей грезились лавки Уикса, и бордели, и опиумные притоны, где собиралось Братство, и от этого ее тело взмывало до небес от удовольствия. Братья Бруталы! Чего же они добивались? Свободы — так говорил Эммануэль Голдстейн. Свобода представлялась ей излишеством, неуклюжей возней: перед мысленным взором возникали две собачонки, наскакивающие друг на дружку при встрече. Для нее такие проделки жили только в детских воспоминаниях и ограничивались теми часами, когда ссыльные сетовали, спорили, пели за кухонными столами, а Джулия у их ног играла в солдатики шпильками для волос. В понятие свободы входила и сытная пища ссыльных, и музыка под названием «джаз», в которой хрипели и стонали трубы, точно от сладостного недуга. Мать рассказывала ей, что эти песни созданы в другой вселенной. Значит, та, другая вселенная и звалась свободой. Там люди курили опиум и каждый дом служил обителью гнуснейшего порока — блаженства. В одной песне пелось, как маршируют святые, а солнце не хочет светить и… что же еще? Джулия подзабыла. Ей помнилось, как она, кроха, выглядывает из-под кипы пальто, и как дребезжит граммофон от топота танцующих, и как дядька-анархист медленно ведет в танце свою жену-итальянку: они закрывали глаза и соприкасались щеками. В этих прикосновениях тоже была свобода, чья голая чувственность витала над разгоряченной толпой. Свобода мелькала и позже, когда они с Хьюбертом летели над сверкающим темным океаном и все тело распевало от рокота и страха. Мелькала она и в увиденной ими сверху лодке контрабандистов, что оставляла за кормой длинный пенистый след: в лодке везли шоколад из другой вселенной, где росли другие деревья, под которыми люди курили французские сигареты, пили вино и были «свободными». Они говорили друг другу: «Я вас люблю».

Такого рода мысли обитали в голове у Джулии до тех пор, пока она своим поступком не обрекла их обоих на смерть.

На десятый этаж она пришла под благовидным предлогом: занести в исследовательский отдел список уточнений к новоязу для команды литобработчиков. На обратном пути она замедлила шаг при входе в длинный, ярко освещенный коридор, ведущий к лестнице. Конечно, у нее из головы не шел Смит, и когда он собственной персоной возник прямо перед ней, в этом чувствовалось что-то нереальное и вместе с тем неизбежное. От удивления она чуть не упустила свой шанс. Уж слишком скоро все произошло, слишком внезапно. Под воздействием пилюль она ходила сама не своя — недолго было наделать ошибок.

Резкие, слепящие лампы наводили на мысли об операционной, а его хрупкое телосложение вкупе с сутулостью придавало ему болезненный вид. Хромота обозначилась сильнее, чем прежде, и со стороны казалось, что преодоление коридора едва ли не выше его сил. На лице пролегли глубокие морщины. Волосы, необычайно светлые, сейчас выглядели почти белыми. С усилием передвигающаяся фигура соединяла в себе старость и детство.

Но эта видимость сохранялась лишь до тех пор, пока он не заприметил Джулию. Взгляд его похолодел от похоти и презрения. Плечи распрямились, лицо изменилось до неузнаваемости. Он будто вытянулся дюймов на пять. Теперь, с его приближением, хромота уже выглядела как отголосок неведомой военной кампании, которая не оставляла места — никакого! — для милости к вражеским женщинам. От этого всю плоть Джулии пронзило восхитительное злорадство. Приблизившись еще на несколько шагов, он стал смотреть сквозь нее, старательно изображая слепоту, но его тело по-прежнему выражало потаенную ярость. Вот-вот, именно этого она и добивалась! Но вдруг он и в самом деле голдстейнист?

За какую-то долю секунды она приняла решение. Скользнула одной ногой вперед и упала ничком.

Чтобы такое падение выглядело правдоподобно, ей пришлось и впрямь потерять равновесие, взмахнуть руками и — жуткое зрелище — всей тяжестью рухнуть на пол. Приземлиться удалось на здоровый бок. Тем не менее у нее вырвался неподдельно страдальческий вопль: вся масса тела пришлась на поврежденное запястье одной руки и локоть другой. В следующий миг она уже сидела на полу, содрогаясь от нестерпимого холода. Руки сводило болью. Хмуро опустив взгляд, она быстрым движением поправила перевязь. Записка была у нее в руке.

Смит устремился вперед, но совсем по-другому. Теперь он был до неузнаваемости мужествен, сухощавое лицо посерьезнело. Хриплым голосом он только и спросил:

— Вы ушиблись?

И вновь ее кольнуло знакомое удовлетворение.

— Ничего страшного, — небрежно бросила она. — Рука. Сейчас пройдет.

— Вы ничего не сломали?

— Нет, все цело. Было больно и прошло.

На удивление естественным жестом Джулия протянула ему руку. Он столь же естественно шагнул вперед и помог ей встать. Принимая его помощь, она отвернулась и нахмурилась, как бы готовясь вытерпеть боль.

Ей не раз доводилось вручать записки, и техника этого дела была хорошо отработана: большим пальцем заранее прижать бумажку к ладони, а потом быстро и решительно вложить в руку адресата. Как она и опасалась, Смит застыл от удивления. Для маскировки она с силой надавила на его ладонь. Он слегка покачнулся, но тут же восстановил равновесие. А она, твердо держась на ногах, скривилась и повторила:

— Ничего страшного. Немного ушибла запястье, и все. Спасибо, товарищ!

Джулия отпустила его руку и развернулась, успев бегло скользнуть взглядом по его лицу. Она была готова ко всему: он мог и торжествующе поднять записку к телекрану, и с дурацким видом уронить на пол. Но нет: он как ни в чем не бывало улыбнулся, держа записку именно так, как требовалось: вне поля зрения наблюдателя, под защитой непринужденно согнутых пальцев.

С безразличным видом Джулия продолжила путь. У нее за спиной удалялись его шаги; ничто не выдавало случившегося. Собственно, ничего и не случилась. Ну упала; коллега помог ей подняться. С этой мыслью она дошла до двери на лестничную площадку: ничего не случилось, просто неловкое падение. Оказавшись спиной в телекранам, она судорожно перевела дух и возликовала. Он взял записку! Теперь никуда не денется! Она с запозданием ощутила тепло и мужскую силу его ладони. А эти холодные, беспощадные глаза! Он от нее не отступится! Спускаясь по лестнице, Джулия мурлыкала патриотическую песню, которая только для нее одной знаменовала любовь. А вообще эту песню часто заводили летчики — про безмятежные дни, которые настанут после победы. В ней пелось:

Мне вовек не забыть

Каково это — быть

Под сводами ночи злой.

Когда надежды уж нет,

В глазах друзей моих — свет.

А бездна затянута мглой.

Я нынче от них вдали,

Но бури мне принесли

Привет.

Уж близок рассвет.

Флаги зардеются алым

По белым Дуврским скалам.

Завтра —

Чуть-чуть погоди —

Будет любовь и веселье,

Будет от счастья похмелье.

Завтра

Мир свободы узришь впереди!

Спустившись до четвертого этажа, она уже распевала с таким азартом, что парень из учеблито комично съежился и зажал уши. Она рассмеялась, но после этого спускалась к себе в лито уже молча. Мысленно она в какой-то степени восхищалась собственным безрассудством. Передать записку не где-нибудь, а в миниправе… не на загородной прогулке, не на многолюдном марше, а прямо в министерском коридоре! И кому: Старому Зануде, который никогда не улыбается, кроме как на двухминутках ненависти, а главное — прослыл заядлым женоненавистником!

При этом записку написала не она, а Вики — вот в чем гениальность всей затеи. Ведь отреагируй он сразу, в момент получения, ему бы ничего не стоило заложить Джулию. А теперь? Почерк ее примелькался. В силу служебной необходимости она, как механик, вечно подавала заявки на оборудование и оставляла записки прямо на капризных станках. Десятка два сотрудников с первого взгляда поняли бы, что это не ее рука. А в случае разбирательства кто поверит Смиту, если там будет только его слово против слова Джулии? Она всеми любима, привлекательна — на допросе легко скомпрометирует десятка два мужчин. А Смит — педант-одиночка, работник одиозного доко; в крайнем случае можно будет даже припомнить, как она застукала его в «Уиксе».

Но хвала Эс-Бэ, опасаться этого не стоило. Смит принял записку безропотно, как агнец. Если повезет, за месяц у них все сложится. Ему определенно опыта не занимать. Кстати, не исключено, что он истинный голдстейнист. Так что летом ей скучать не придется.

К себе в лито Джулия вернулась в приятном возбуждении, проверила, не появились ли на производственном этаже флажки — нет, все чисто, — и хотела подняться на мостик. Однако на лестнице путь ей преградила Эсси.

К своим сорока годам бочкообразная толстуха Эсси превратилась в исполосованную шрамами жертву литмашин и джина. Одна щека была перекошена от наложенных швов, на левой руке осталось только три пальца, рубцами покрылись и ноги, и бока, которые она не стеснялась обнажать во время ежегодных коллективных поездок на море. Выражалась она, воспитанная в семье пролов, донельзя прямолинейно, однако другой столь преданной партийки было днем с огнем не сыскать. Ее жирные отпечатки пальцев вечно красовались на белой трубке телефона бдительности, подключенного к линии минилюба. К счастью, Джулия никогда не конфликтовала с напарницей. С первой недели совместной работы у них само собой повелось, что Эсси, как старший механик, будет снимать сливки с ответственных заказов, а всякая мелочевка достанется Джулии. Не вбило между ними клин даже то, что Эсси гордо несла свой статус замужней женщины и считала алый кушак Молодежного антиполового союза, который носила Джулия, негласным признаком неспособности захомутать мужчину.

Сейчас Эсси воскликнула:

— Ну наконец-то! Мы тут с ног сбились. Товарищ О’Брайен тебя ищет.

Джулия остановилась как вкопанная; радостное волнение комом застряло в горле.

— Товарищ О’Брайен?

— Да-да, вот только что здесь был.

— Который? О’Брайен-внутрипартиец?

— Ого! Мне, знаешь ли, не по чину так его называть! — Эсси хохотнула. — «О’Брайен-внутрипартиец»! Ну да, в принципе, он самый. Хочет тебе поручить какой-то мелкий ремонт у себя в квартире.

— У себя в квартире?

— Ну! Я, честно сказать, сама обалдела. Пробовала свои услуги ему предложить, но его как ветром сдуло. Даже слушать не стал!

Заметив у нее во взгляде искры зависти, Джулия поспешно выговорила:

— Он, наверно, не знал, что ты ремонтом занимаешься.

— Допустим. Но почему он именно тебя спрашивал — вот загадка.

— Ой, да я уверена — он обо мне ни сном ни духом. Наверняка ткнул пальцем в первую попавшуюся фамилию из какого-нибудь списка, вот и все.

Как только у Джулии слетели с языка эти слова, ей сразу захотелось их повторить вместо заклинания.

— А с какой стати именно к нашенским обращаться? У него в квартире, поди, станков нету. Вот, глянь. Адресок тебе оставил.

Джулия машинально взяла у нее из рук бумажный квадратик. Такие использовались различными учреждениями для служебной переписки: один из этих до боли знакомых квадратиков она сама только что всучила Смиту. Джулию слегка передернуло: она подумала, что сейчас прочтет «Я вас люблю». Разумеется, ничего такого в этой записке не было. Там значился адрес в районе проживания членов внутренней партии, что между Вестминстерским комплексом и парком имени Жертв Декабря.

— Жаль, конечно, что он не вызвал меня, — посетовала Эсси. — Мне в данный момент пригодились бы друзья из числа внутрипартийцев. Сами-то они сюда редко заглядывают.

От одного вида этой бумажки у Джулии подгибались ноги, но слова Эсси зафиксировались у нее в уме. Она заговорила с притворной беспечностью:

— Слушай, а что тебе самой мешает отправиться по этому адресу? Товарищу О’Брайену-то какая разница?

— Не положено. Не звали.

— Да там всего лишь какая-то неисправность, а ты в технике лучше меня разбираешься. Непременно езжай. Он ведь не в курсе, а то бы, конечно, тебя вызвал.

С этими словами Джулия спокойно протянула ей листок. Эсси его не взяла, но пальцы у нее дрогнули.

— Вообще-то, он так и сказал: «неисправность», — выдавила Эсси. — К тому же «мелкая» — он дважды повторил.

— Если устранить ее нужно сегодня, я в любом случае не смогу. Все непросто. У меня волонтерское дежурство, а отпрашиваться в последний момент не положено.

Джулия вновь протянула ей записку. Напарницы с облегчением заулыбались: на сей раз Эсси ее взяла. Но при этом сказала:

— Хотелось бы, конечно, знать наперед, что он не рассердится.

— Да с какой стати? Ну механик и механик.

У Эсси во взгляде появилось некоторое сомнение, но, повторно изучив адрес — престижный внутрипартийный адрес, — она позволила себя уговорить.

— Ладно уж, съезжу. Хотя, сдается мне, на этой неделе я и так частенько за тебя работаю.

Этот гамбит прозвучал настолько беспардонно, что Джулия едва удержалась от смеха. Сохраняя серьезный вид, она заверила:

— Да-да, очень признательна. Вот заживет у меня рука — и я по гроб жизни буду выполнять все тяжелые работы, чтобы тебя отблагодарить.

Ночью Джулия видела сон про минилюб… точнее, про то, что творится под вывеской любви.

Кого забирали в минилюб, тот рисковал сгинуть с концами. Бывали, правда, случаи, когда возвращался его двойник: еле волочивший ноги, сломленный, худой как скелет, способный только бормотать что-то нечленораздельное да стонать от боли. Кожный покров у этих несчастных был сплошь покрыт синяками и незаживающими язвами. В самых неожиданных частях тела образовались вздутия; у многих был вмят череп, да так, что тошно смотреть. У одних отсутствовали пальцы, у других сохранились, но с вырванными ногтями. Такие люди нередко захаживали в кафе «Под каштаном», единственное заведение, близкое к шикарному, — в те, естественно, моменты, когда в зале не было этих подопечных минилюба. Если же там появлялся хоть один, за едой он неизбежно приковывал к себе все взгляды. Некоторые из этих особых посетителей не имели возможности пользоваться ножом и вилкой. Чтобы пообедать, им приходилось опускать лицо в тарелку, а джин лакать из миски. В присутствии Джулии один, с трясущейся головой, продвигался к выходу на четвереньках и, роняя слюни, униженно кивал каждому, кто провожал его глазами. Посетители смотрели сквозь него, натужно беседуя о своем: выказывать интерес к увечным было небезопасно, а обращаться к ним с разговорами — и того хуже. Когда эти люди бродили по городу, не скрывая своей тошнотворной ущербности, вокруг них возникала зона отчуждения; так продолжалось неделями, а то и месяцами, после чего они вдруг исчезали.

Джулии снилось, что ее попросили провести телепрограмму о таких созданиях. Задача оказалась неимоверно трудной, поскольку для убедительного описания каждого из персонажей приходилось нелестно высказываться о партии. Джулия несла какой-то обрывочный бред — вроде безобидный. Но и это, как выяснилось, было неприемлемо, и ее засняли для той же телепрограммы, причем теперь — в обличье калеки. Она влачилась по людным улицам, и прохожие сжимались от ужаса. Ее телесные повреждения беспрестанно менялись. Обе руки заканчивались неуклюжими культями, из которых торчали голые кости. Потом она решила, что одна рука необходима ей для работы, — и правая кисть вернулась на место. Зато нижняя челюсть и гортань искорежились до такой степени, что изъясняться словами уже не получалось. В голове мелькнуло: «Нет, я ведь даже поесть не смогу». С этого места ужасы продолжились: она ощупала свой распиленный череп, из которого вываливались надрезанные мозги, пожираемые тучами мух. С этим она тоже не могла примириться и попыталась найти зеркало — удостовериться, что такого не может быть никогда. Но поднесенная к голове рука всякий раз нащупывала жуткую мокрую брешь, куда безостановочно слетались мухи.

Тут она проснулась в полутьме общей спальни. Приподнялась в постели, едва сдержав крик, и машинально изобразила некое подобие сонной улыбки, считавшейся уместной в такое время суток. Над ней с телекрана вещал Старший Брат, который темным силуэтом вырисовывался на фоне звездно-полосатого флага Океании, произнося какую-то утешительную бессмыслицу про цветы труда. В единственное незатемненное окно струилась дорожка лунного света. Там, у стены, была койка Вики. Под боком у нее свернулись два кота: одного она поглаживала, другой лизал ей руку. Лежала она с широко раскрытыми глазами. Устремленными на Джулию.

На этом все закончилось; Джулия опять погрузилась в сон. А может, и вовсе не просыпалась. Так или иначе, наутро она встала, отдохнувшая и безмятежная, а ночной кошмар виделся ей не более чем давней неприятностью. И в очереди к раковине, и выполняя физупр, она старалась не смотреть в сторону Вики, но все же отметила, что Вики-утренняя не имеет ничего общего со зловещей Вики-ночной. По дороге в министерство Джулия сумела немного подремать. Только оказавшись в миниправе и спускаясь по лестнице в лито, она внезапно вспомнила про О’Брайена. Накануне он вызывал ее к себе, и это определенно было не во сне. На нее нахлынул весь ужас ночных видений. В них она была изувечена! Настолько изувечена, что уже не надеялась исцелиться!

В этот миг у нее за спиной раздался восторженный клич, а потом стук ботинок по лестничным ступеням. На работу спешила Эсси: ее перекошенная шрамом щека скукожилась более обычного, полузакрыв левый глаз.

— Товарищ! — окликнула она Джулию. — Какой замечательный человек О’Брайен! А спроси: чья была правда? Отвечаю: твоя. Он даже не стал уточнять, которая к нему пришла, а которая не пришла. А как ты думаешь, что требовало ремонта? Машинка, которая одежду стирает! Мы все понаслышке эту штуковину знаем, но увидеть ее в деле — это нечто! Я с ней управилась в два счета, даром что никогда в жизни к такой близко не подходила. Ну, машина — она и есть машина. Сдается мне, даже ты там не оплошала бы. — Эсси одарила Джулию снисходительной улыбкой, в которой угадывался прямо противоположный смысл. — Он высоко оценил мою работу, по справедливости, а еще сказал, что будет и впредь мне доверять небольшие поручения. Вот что значит друг! О да! Надо признать, тут ты мне оказала добрую услугу.

Последний лестничный марш в лито они прошли бок о бок и до начала работы еще успели выкурить сигарету, одну на двоих. Эсси без умолку восхваляла О’Брайена и его волшебную домашнюю технику; Джулия ловила каждое слово. Когда они расстались и каждая приступила к выполнению своих обязанностей, Джулия с досадой отметила, что у нее вспотели ладони и колотится сердце. Но это, разумеется, прошло без следа. У Эсси был нюх на неприятности, а иначе она бы попросту не выжила. Осведомителям приходилось несладко: чуть зазеваешься — и сам станешь жертвой, потому как ненависть обращена на тебя со всех сторон. Нет, сейчас все обошлось. Джулия приказала себе заняться делом и выбросить из головы Уинстона Смита. Когда рядом вьется О’Брайен и что-то вынюхивает, любая оплошность может оказаться фатальной. Вообще говоря, пора бы уже заканчивать со злосексом. Лучше уж вести уединенную, непорочную жизнь, скрашивать ее флагами и шоколадом да тихонько удовлетворять себя под покровом темноты, чем завязывать одну интрижку за другой и найти мучительную смерть во чреве минилюба.

Джулия придерживалась этого разумного решения ровно сутки, потом продлила его еще на пару дней. Изменила свой график работы, чтобы не ходить в столовую одновременно с персоналом доко. В ходе очередного митинга к ней подкатил старинный знакомец, но она, сложив руки на груди, отвернулась. Распевала патриотические песни громче обычного и первой вызывалась сесть за фортепиано. На собрании местной организации профсоюза механиков c жаром присоединилась к общей критике 21-го общежития, допускавшего признаки голдстейнизма в объявлениях на своем информационном стенде. Вместе с участницами движения «Девушки за патриотическую любовь» ходила на демонстрацию в поддержку резолюции 42-го партсъезда. Рука понемногу заживала: Джулия уже смогла нести плакат с изображением младенца, изувеченного евразийскими бомбами; при этом она так истово скандировала «Любовь есть ненависть!», что на два дня осталась без голоса.

Такое безупречное поведение длилось до тех пор, пока Джулия однажды не пришла на вторую кормежку по своему прежнему графику. Избегать Смита оказалось чересчур обременительно; меняя свой распорядок дня, она неизбежно нарушала и распорядок Эсси; та начала брюзжать, а это уже предвещало опасность. В общем, все предосторожности теперь виделись глупостью, тем более что Смит ни намеком не упоминал о записке.

Первая попытка прошла без эксцессов. Джулия сидела вместе с другими девушками; Смит, хотя и поглядывал на нее со значением, даже не пытался подойти. Пришла она и на следующий день, и вновь он ее не потревожил. На третий день она решила, что теперь уже не страшно оказаться за столиком в одиночестве. Когда ни придешь на вторую кормежку — разницы никакой. Но забывать об осторожности не стоило — так подумала Джулия, когда Смит поставил свой поднос напротив нее, сел за тот же стол и без обиняков спросил:

— Когда вы кончаете работу?

Первой ее мыслью было не выдать своего потрясения. Чтобы выиграть время, она проглотила ложку супа — фасолевой похлебки с отчетливым запахом псины. После этого она с облегчением сообразила, что Смит разговаривает тихо и невнятно, глядя в свою миску, как будто ему и дела нет до соседки по столу. А вдобавок поблизости не отсвечивали телекраны и никого не было в пределах слышимости.

Тем не менее она уже приготовилась дать Смиту отпор, но, подняв глаза, увидела его лицо. Хотя он лениво помешивал суп, во взгляде у него читалась звериное нетерпение, как тогда, на пороге «Уикса». Джулия поспешила отвернуться, однако перед ее мысленным взором маячили эти белокурые волосы и худощавое, изможденное лицо. Он своего добьется. Помешать ему она не сможет.

Склонившись над своей миской, Джулия ответила:

— В восемнадцать тридцать.

9

Наутро после их первого свидания Джулия отработала два часа на уборке улиц. Это была ее любимая волонтерская обязанность. Бродишь себе по тротуарам еще до рассвета, во время комендантского часа, когда компанию тебе составляют только совы, крысы, лисицы да еще ночные патрули — эти уже лезли на стенку от безлюдья и были только рады угостить сигареткой розовощекую девушку. Изредка мимо проносился длинный лимузин, отвозивший домой какого-нибудь внутрипартийца после торжественного приема или военного совета. В такие моменты Джулия вытягивалась по стойке смирно, для приличия загораживая собой метлу и совок. Патрульные тоже приосанивались, как, наверное, и совы и перепуганные крысы, но только не лисицы — этим все было нипочем.

За уборку улиц Джулии полагался дополнительный талон в теплую баню на площади Доброяза. Если правильно рассчитать время (а Джулия в этом преуспела), то водные процедуры удавалось растянуть до пятнадцати минут. Отмокая в ванне, она терзалась сомнениями. С одной стороны, поначалу Смит и впрямь показал себя в наилучшем свете. Встретил ее, как ему было сказано, на площади Победы и понял без слов, что первое свидание предназначено только для договоренностей. Он дождался, чтобы их окружила толпа, и только тогда, приблизившись, заговорил, да и то почти неслышно, в сторону. Когда их прижало друг к другу, он позволил ей взять его за руку и поглаживал пальцами ее ладонь, что выдавало правильный настрой.

С другой стороны, все планы были разработаны исключительно ею самой. Да, он подсел к ней в столовой, но затем просто ожидал ее указаний. Ничем не выдавал своего предшествующего опыта. Ни разу не шепнул «дорогая», не погладил ее по заднице — не прибегал ни к каким уловкам и сигналам, которыми мог бы выдать свой опыт лукавого заговорщика. Ко всему прочему, в нем сквозила и какая-то робость, совсем несвойственная террористам. Можно было подумать, он впервые отважился преступить установленную партией границу дозволенного и задыхался от такой дерзости. У Джулии крепло убеждение, а точнее, гнусное подозрение, что он наведывался в «Уикс» с единственной целью — поглазеть на товары. Но она уже зашла достаточно далеко и не могла полагаться на то, что прямо сегодня вечером перед ней нарисуется другой мужчина, готовый ее ублажить. Приходилось довольствоваться тем, что подвернулось.

Из бани она пошла к Мелтонам и потратила два доллара из своих денег, внесенных в конторскую книгу «вдов Хэррингей», на плитку контрабандного шоколада. Такие привозили в фольге и яркой обертке с евразийской надписью и условным горным пейзажем, но миссис Мелтон аккуратно снимала обертку и заворачивала плитку в проловскую газету. Яркие обертки грозили навлечь на Джулию неприятности, а пролы скупали их отдельно для украшения комнат. На загородные свидания Джулия брала с собой шоколад отчасти как подарок по случаю знакомства, но в основном чтобы обеспечить себе алиби. При обыске она всегда могла сказать патрульным, что отправляется на ферму, где обменяет его на масло или мясо. Шоколад они в таких случаях, естественно, забирали себе, но ее ущерб этим ограничивался.

Все нужные автобусы, о чудо, ходили бесперебойно, и она успела на тринадцатичасовой поезд, идущий до места встречи. Дорога заняла чуть менее часа; за окном проносилась загородная местность, внушавшая ей тревогу своим сходством с ПАЗ. Чтобы скоротать время в пути, Джулия складывала из бумаги лошадок для малыша-прола, который смотрел на них как завороженный, повторяя за ней: «Лофатка». Его мать глядела на это волчицей, нехотя приняла в подарок аккуратные поделки и кое-как запихнула в сумку, где они, конечно же, были обречены. Этот эпизод несколько подпортил Джулии настроение. Ну почему пролы вечно держатся не по-товарищески? Впрочем, ступив на платформу, она приободрилась: кроме нее, здесь больше никто не выходил. Было бы нежелательно прямо тут столкнуться со Смитом, а еще хуже — попасть в кольцо туристов, которые начнут втягивать ее в разговоры, а то и зазывать с собой на пикник. В погожие дни эти прилипалы кишели повсюду, не давая прохода одиноким девушкам и якобы спасая их от перспективы саможита. Для Джулии не одно свидание пошло насмарку из-за толпы развеселых чужаков, нагруженных пакетами сэндвичей с протеиновой пастой.

Спустившись с узкой платформы, она свернула на неухоженную дорожку, идущую мимо каких-то ветхих фермерских строений к неровному лесу. Там она залюбовалась распустившимися дикими гиацинтами. Эти прелестные, дивно пахнущие цветы, похожие на колокольчики, устилали ковром выбранную ею тропу. В зарослях ворковали горлицы. Когда порывы ветра крепчали, с ними прилетал едва уловимый запах навоза, но его почти полностью перебивало благоухание цветов. Тенистая тропа жила собственной жизнью.

За всем этим бурлило пьянящее чувство удаленности от телекранов. Здесь, рядом с железнодорожной станцией, в деревьях могли прятаться микрофоны, но в чем не приходилось сомневаться, так это в том, что тут никто тебя не увидит. Если не будешь издавать подозрительных звуков, можешь хоть оголяться, хоть совокупляться — наблюдатели не узнают. Джулия сняла ботинки и носки, чтобы дальше пойти босиком, но долго не вытерпела: в подошвы больно впивался валежник. Зашнуровывая ботинки, она строила жуткие гримасы и беззвучно приговаривала: «А это — в честь внутренней партии!»

Уинстона она увидела на тропе: присев на корточки, он срывал «колокольчики» и неумело составлял из них подобие букета. Джулию как ударило. Значит, в самом деле приехал. Что ж, так тому и быть.

Хотя под ногами у нее шумно трещали сухие ветки, Смит даже не повернул головы. Наверное, боялся увидеть незнакомое лицо, но тем не менее по обязанности готовился изобразить товарищескую улыбку туриста, который рад любой компании. Он не содрогнулся, когда она положила руку ему на плечо, ощутив под ладонью твердые мышцы. Мужское тело! В нем всегда таились неожиданности. Только теперь он оглянулся и при виде ее стал другим. В лучах солнца он выглядел старше, но и намного эффектнее. Лицо его было строгим и чутким. Если у нее и оставались какие-то сомнения, сейчас они развеялись.

Она помотала головой, призывая Смита не начинать разговор, а сама прошла мимо, чтобы увести его дальше. Его взгляд буравил ей спину; от этого Джулия старалась изображать застенчиво-женственную походку, что в партийных ботинках вечно давалось с трудом. У нее вновь мелькнула мысль о том, что она его совсем не знает. А вдруг он явился сюда, чтобы ее прикончить, заставить молчать? Даже вездесущих телекранов здесь нет. Тело ее найдут хорошо если через пару недель. Конечно, она понимала, это всего лишь фантазии, а иначе пустилась бы от него наутек. И все же такие мысли придавали необыкновенную остроту происходящему. Островки гиацинтов были упоительно зловещи, а неистовое солнце палило, как перед концом света. Ради романтической истории, ради чувственного наслаждения она играла со смертью.

В конце концов Джулия легко перемахнула через поваленный древесный ствол и остановилась у лиственной чащи — приметы их пункта назначения. Рука еще плохо слушалась, и от этого прокладывать дорогу сквозь ветви было труднее обычного. Но в конце концов Джулия пробилась на поляну, окруженную высоким кустарником и молодыми деревцами. Там она замерла в напряженном ожидании, но вскоре уловила приближение Смита. Выбежав на середину прогалины, Джулия круто развернулась как раз в тот миг, когда он появился из густых зарослей.

— Пришли! — сообщила она.

Он остановился в нескольких шагах от нее, прижимая к груди букет лесных гиацинтов. Свежесть цветов контрастировала и с его потертым комбинезоном, и с изможденным, мужественным лицом.

— Я не хотела разговаривать по дороге, — продолжала Джулия, — вдруг там микрофон. Вряд ли, конечно, но может быть. Чего доброго, узнают голос, сволочи. Здесь не опасно.

На какой-то жуткий миг ей показалось, что сейчас он развернется и сбежит. Но он лишь переспросил слабым эхом:

— Здесь не опасно?

Джулия улыбнулась:

— Да. Смотрите, какие деревья. Все тоненькие, микрофон спрятать негде. Кроме того, я уже здесь была.

Тогда он шагнул вперед и выронил букет. Джулия была разочарована: он всего лишь взял ее за руку. Но его напряженное лицо было точь-в-точь таким, как рисовалось ей в мечтах.

— Верите ли, — заговорил он, — до этой минуты я не знал, какого цвета у вас глаза. — И, не дав ей времени ответить, продолжал: — Теперь, когда вы разглядели, на что я похож, вам не противно на меня смотреть?

Она порадовалась, услышав такой незамысловатый вопрос.

— Нисколько.

— Мне тридцать девять лет. Женат и не могу от нее избавиться. У меня расширение вен. Пять вставных зубов.

— Какое это имеет значение?

Это сработало. Он прижал ее к себе; как она и надеялась, объятия были неистовыми. Он хотел ее заполучить! И не оставил ей возможности пойти на попятную! Он слишком долго ждал и теперь не потерпит сопротивления.

Но на следующем выдохе что-то пошло не так. Его губы неловко накрыли ее рот, и поцелуй получился чисто машинальным. Он боролся с ее телом, вместо того чтобы прочувствовать его целиком. Повалил ее на землю, как будто хотел решить все проблемы силой, но и в этом не преуспел. Он толкался, как будто состоял из одних локтей. Сперва причинил ей боль, всем весом придавив ее тазобедренную кость, потом заерзал и оказался наполовину сверху, наполовину где-то сбоку, в самой причудливой позе. Будто не знал, что его место — у нее между ног, а когда она попыталась направить его туда, он воспротивился. Только теперь она прочувствовала, в чем загвоздка. Его пенис оставался настолько вялым, будто и вовсе отсутствовал. Поцелуи ее сделались более страстными, она выгибалась, чтобы его расшевелить, — все напраcно. Он сдавался; он уплывал.

В конце концов она его отпустила, и он мигом замкнулся в себе, будто от обиды. Старательно изображая беспечность, она сказала:

— Ничего, милый. Некуда спешить. У нас еще полдня.

Напустив на себя равнодушный вид, он сел. Это был хороший знак: намного лучше, чем глухая защита. Надежда еще оставалась — надо было только с умом подобрать к нему ключ. И она продолжила все тем же беспечным тоном:

— Правда, замечательное укрытие? Я разведала его во время одной туристской вылазки — когда отстала от своих. Если кто-то будет подходить, услышим за сто метров.

— Как тебя зовут?

— Джулия. А как тебя зовут, я знаю. Уинстон. Уинстон Смит.

— Откуда ты знаешь?

— Наверное, как разведчица я тебя способней, милый.

Джулия говорила с подначкой, но он сохранял безучастность. Это никуда не годилось. Заряд влечения угасал, а она изображала из себя мамочку. Пришлось сделать новый заход.

— Скажи, что ты обо мне думал до того, как я дала тебе записку?

Успех превзошел ее ожидания.

— Видеть тебя не мог, — ответил Смит. — Хотел тебя изнасиловать, а потом убить. Две недели назад я серьезно размышлял о том, чтобы проломить тебе голову булыжником. Если хочешь знать, я вообразил, что ты связана с полицией мыслей.

Она расхохоталась:

— Неужели с полицией мыслей? Нет, ты правда так думал?

К ее отчаянию, он совсем сник.

— Ну, может, не совсем так, — завел он. — Но глядя на тебя… Наверное, оттого, что ты молодая, здоровая, свежая — понимаешь… я думал…

Он оправдывался, перескакивая с одного на другое. Джулия со смехом отмахнулась от предположения о своей причастности к мыслеполу и выплеснула на Смита свою ненависть к партии, чтобы у него не осталось ни малейших страхов на этот счет. Она всеми силами старалась не строить из себя интеллектуалку; некоторые мужчины считали, что все девушки из отдела литературы помешаны на книгах, и рядом с ними ощущали свою неполноценность, так как сами отнюдь не увлекались чтением. Похоже, к нему это не относилось, но все же он, судя по всему, слушал ее с удовольствием. Ко всему прочему, Джулия разыграла из себя нагловатую молодую потаскушку, чтобы представления о ее девственности окончательно не подорвали его мужское естество; она даже сорвала с себя, причем демонстративно, кушак Молодежного антиполового союза. Следом намеревалась сбросить и одежду, но стоило ей притронуться к застежке-молнии на своем комбинезоне, как Смит явно занервничал; тогда она полезла в карман и вместо всего остального предложила ему шоколад.

Этот жест возымел действие. Смит поразился: «Где ты достала?» — и наивно клюнул на лакомство. Могла ли она предположить, что взрослый мужчина никогда не пробовал контрабандного шоколада?! Теперь она виделась ему всесильной волшебницей. Это свело на нет все достигнутые успехи, и она задумала рискованный ход: спросить, с какой целью он приходил в «Уикс». Если он голдстейнист, то непременно разволнуется от напоминания о своей дерзкой вылазке, а если просто зашел в магазин, то хуже не будет.

Оказалось, что верно второе, но, к счастью, при воспоминании о визите к старьевщику Уинстон явно вырос в собственных глазах, словно это был редкий подвиг, на какой способны не многие мужчины. Он тут же взялся читать ей лекцию о том, что магазин, строго говоря, называется вовсе не «Уикс».

— Фамилия хозяина — Чаррингтон. Я, между прочим, с ним разговорился, и мы довольно долго беседовали. Он давно хочет сменить вывеску, но, по-моему, нынче слишком подавлен. Такой ассортимент мало кого привлекает, да и выказать интерес решится не каждый.

Уинстон Смит, конечно же, был редким исключением из общего правила. В этом магазине он ранее приобрел блокнот для записей, а в этот раз купил пресс-папье. Далее последовали дифирамбы этому предмету, который, насколько поняла Джулия, представлял собой всего лишь стеклянный шар с запаянным внутри осколком какого-то камня. Смит обещал при случае показать ей это приобретение, и она с серьезным видом заверила, что будет с нетерпением ждать.

Кроме того, он похвастал, что в магазине поднимался в мансарду. Джулия с завистью понадеялась хотя бы услышать рассказ про замеченную там опиумную трубку, но узнала лишь то, что наверху располагается убогая спальня — настоящий, судя по всему, клоповник. Впрочем, для Уинстона этот чердак таил особую притягательность.

— Как будто я попал в обстановку полувековой, а то и вековой давности. Без телекрана. Подумать только!

— Ого! — сказала она. — Хоть свидания там устраивай.

— Вот-вот. Мне даже захотелось арендовать эту комнатенку. Будет возможность посидеть в одиночестве, вдали от посторонних глаз.

До сих пор Джулию раз за разом постигало разочарование. Пресловутый «Уикс» — всего лишь лавка старьевщика, где хозяин только нагоняет на людей тоску; Уинстон Смит никакой не террорист: для него верх мужской доблести — покупка пресс-папье. Но стоило ему мечтательно заговорить об уединении, о недоступности для посторонних глаз, как в ней забрезжило участие.

— Да, — кивнула она. — Понимаю тебя. В таком месте… Будь моя воля, я бы и сюда приходила только для того, чтобы целый день глазеть по сторонам. И убеждаться, что их здесь нет.

— Именно так. — Он с улыбкой заглянул ей в глаза. — Мыслить без помех.

— И чувствовать. Да просто существовать. Такие моменты нас преображают.

Он опять взял ее за руку:

— Да, возможно, я так и поступлю. Ты придала мне храбрости.

Теперь он встал и предложил ей пройтись. Она с теплотой согласилась, надеясь, что это возврат на прежние позиции. Более того, на ходу Смит обнял ее за талию, а когда из-за сужения тропинки перед стеной кустарника им пришлось разъединиться, он коснулся ее щеки и без улыбки прошептал:

— Ты прелестна, сама свежесть. Как же ты мне нравишься!

Его тело было восхитительно твердым, рука чутко покоилась у нее на бедре. Все шло как положено. От предательской материнской заботливости не осталось и следа.

На опушке леса он остановился, пораженный красотой этого места. Джулия тоже остановилась, довольная таким эффектом, и позволила себе прочувствовать его вместе с Уинстоном. Под прикрытием неровной лиственной завесы они стояли бок о бок, словно в одном гнезде. Перед ними тянулся вытоптанный стадами, размытый недавними ливнями луг, кое-где исполосованный шрамами серо-бурой земли. Его пересекала едва заметная тропинка, почти блестящая под лучами майского солнца. Когда-то Джулия, впервые оказавшись в здешних местах, проходила по ней во время загородной прогулки. За пастбищем открывалась опушка другого леса — сейчас его ветви покачивались от легкого ветерка. Свет играл в густой листве, как изящные блики на водной поверхности. Если вглядеться, в этом простом пейзаже открывалось невыразимое очарование. Здесь все дышало жизнью.

Уинстон полушепотом спросил:

— Тут поблизости нет ручейка?

— Правильно, есть, — ответила она как во сне. — На краю следующего поля. Там рыбы, крупные. Их видно — они стоят под ветлами, шевелят хвостами.

— Золотая страна… почти что, — пробормотал он.

— Золотая страна?

— Это просто так. Это место я вижу иногда во сне.

Она насторожилась. Сон! Быть может, когда-то он видел такой уголок в походе, а впоследствии почти забыл. Но все же как трогательно, что он обратил тот опыт в сновидение, да еще и назвал его таким причудливым именем. Стоило им прислониться друг к другу, как в паре метров от них села какая-то птица. Она цепко ухватилась за ветку и чопорно поджала крылья. Джулии был незнаком этот вид. Светло-коричневое оперение, нарядная пятнистая грудка. В этом чудилось нечто сверхъестественное. Как подступиться к созданию такой птахи? Это невозможно. Никто на это не способен.

— Смотри! — шепнула она.

От восхищения Смит еще крепче обнял ее за талию. У них на глазах птица склонила голову набок, словно призадумалась, потом расправила и снова сложила крылья — и запела.

Вначале их обоих поразила громкость этих звуков, а следом нежность и разнообразие мелодий. Стоя совсем близко, они видели, как трепещет пушистое горлышко и как на громких нотах подрагивает от напряжения птичий хвостик. Время от времени птица умолкала, опускала голову, точно прикидывая что-то в уме, и как бы невзначай заводила новую вариацию. Дважды она покрутилась на месте, будто воодушевилась от собственного пения. Джулия с Уинстоном прильнули друг к другу как зачарованные. Уинстон, похоже, боялся дышать, на лице у него застыло мужское упоение. В конце концов он развернул Джулию к себе и поцеловал в губы.

Она сразу почувствовала перемену. Их губы слились, проникли глубже, смягчились, обозначили путь к близости. Теперь перед ней был ее мужчина! Он ласкал ее груди, ягодицы, и все это получалось естественно, желание крепло, изобретало само себя, придумывало новые вариации, подобные напевам лесной птицы. В его объятиях Джулия стала податливой. Он нетерпеливо прижал ее к себе. Когда их губы разъединились, каждый ловил ртом воздух.

А дальше все было просто. Она повела его назад в укрытие, торопливо сбросила ботинки, одним непрерывным движением избавилась от комбинезона. Смит опустился перед ней на колени, как перед богиней. Возникла лишь одна заминка, когда он вдруг отстранился и стал вызнавать подробности о ее любовниках. Сколько их было? Все ли состояли в партии? Нравится ли ей секс как таковой?

В ПАЗ у них была корова, которая молока давала больше остальных, но повадилась опрокидывать полный подойник. Смит повел себя как та вредная корова. Но теперь Джулия знала его как облупленного и на шаг опережала. Она призналась, что любовников у нее было немало, но по статусу ни один не превосходил Смита; что секс она обожает и старается своего не упускать. На этом допрос завершился. Потом он прижал ее к себе, и на этот раз она почувствовала, как ей в живот уперлось кое-что твердое. Молоко — все до капли — уцелело.

Они вместе опустились за землю и без смущения разлеглись среди россыпи гиацинтов. Уинстон целовал ее шею, груди, бедра. Все препоны исчезли. Он даже ухитрился так стянуть с себя комбинезон, чтобы не выглядеть при этом смехотворно. От первого толчка ее охватило обычное изумление: надо же, в нее проник пенис! Неужели оно свершилось, это возвышенно-непристойное действо? И только теперь пришло наслаждение: еще, еще, глубже туда, потом обратно, едва не выскальзывая, но тут же нанося очередной удар. О, это запретное, потаенное наслаждение, не сравнимое ни с чем другим! Она не сдерживалась, и у нее вырвался тихий, протяжный стон, такой же естественный, как птичья трель. Вот она, магия широких мужских плеч, саднящее чувство его щетины у нее на щеке. Он показал себя далеко не новичком, и ему отвечало все ее пронзенное тело. Оно звенело под ним, словно колокол.

Но слишком уж быстро он застонал и напрягся. Ей хотелось закричать: «Еще!», но его туловище содрогнулось и ослабело. В следующий миг он скатился с нее на землю, и пенис предательски ускользнул. Она лежала и мучилась от уходящего блаженства — оно уподобилось сюжету, так и не достигшему кульминации. Одна властная мужская рука осталась у нее на груди, но теперь вызывала только досаду. Джулия с запозданием вспомнила, что рискует забеременеть. А Уинстон тем временем отдыхал в полной безмятежности, как наевшийся сметаны кот.

Когда неудовлетворенность наконец отступила, Джулия настроилась на более философский лад. С первой попытки ни один мужчина не показывает себя в наилучшем свете. А к тому же у Смита определенно затянулось воздержание. И все равно он проявил кое-какие способности. Не то что бедолага Том Парсонс, последний из череды тех, кого она сюда приводила: тот продержался не более минуты и так вспотел, что измусолил Джулии весь живот, пока с нее не скатился. Однажды Парсонс, надумав распалить ее какой-нибудь сальностью, сказал, что француженки, по слухам, способны кончать по семь раз за ночь. Джулия желчно ответила, что и сама обладает такой феноменальной способностью, да только не всегда получает шанс это доказать. Парсонс долго и оторопело на нее таращился, а потом уточнил: «Хочешь сказать, в тебе есть французская кровь?»

Затем она естественным образом мысленно перенеслась к своему первому приключению в этом укромном месте. С девушкой по имени Лу они отделились от основной туристической группы и пошли за грибами, но заблудились. Случайно забрели на эту прогалину и восхитились ее уединенностью. Лу предположила, что здесь оборудовал себе логово какой-то головорез. Она принялась искать следы преступления, а Джулия опасливо топталась на краю, раздумывая, что будет делать, если Лу полезет к ней с поцелуями. Лу слыла ярой реджи, но злые языки, понятное дело, распускали такие слухи о любой рослой девушке. Никаких следов преступления обнаружено не было, и Лу в конце концов согласилась больше тут не задерживаться. Только теперь до них дошло, что выбраться на проторенную лесную дорогу им не светит. Джулия первой заслышала журчанье водного потока и вспомнила, что реки обычно ведут к цивилизации, но забыла, в какую сторону надо по ним двигаться. Беглянки заспорили, двинулись вверх по течению, потом вниз, все больше злились, изнывали от жары, и вдруг Лу заявила: «Да катись оно все к Любви. Я лично иду купаться». Через минуту она уже сбросила комбинезон и трусы, пошлепала по воде и пустилась вплавь, повизгивая от удовольствия и уговаривала Джулию последовать ее примеру.

В ту пору Джулия была совсем девчонкой — ей только-только исполнилось семнадцать, и она медлила на берегу, боясь, как бы реджи не заманила ее в ловушку. Лу смеялась над этой трусихой и нахваливала речную водицу. В конце концов Джулия тоже разделась и с крайним смущением решилась искупаться. Когда вода дошла ей до бедер, она задрожала и окунулась, с облегчением ощущая, как вода скрывает ее по плечи.

Но Лу смотрела совсем в другую сторону. Она спросила:

— Ты слыхала? Прислушайся!

Прекратив плескаться, Джулия услышала, как на расстоянии, но вполне различимо туристы-антиполы нестройно распевают балладу «Кровь Голдстейна». В полукилометре, не далее.

— Фу ты, принесла нелегкая! — в комическом отчаянии бросила Лу. — Засекли нас!

— Ты расстроилась? В самом деле?

— Еще как. А ты?

— Чуть-чуть. А может, и нет.

С плутовской ухмылкой Лу скрылась под водой. Повисла пауза; кругом царила тишина. Глядя на верхушки деревьев, Джулия предвкушала, что сейчас на нее лягут девичьи руки. Но Лу вынырнула метрах в пяти; с ее темных волос текли блестящие струйки. Джулия удивилась и обиделась. А потом перевела дух и сама нырнула головой вперед.

10

Эсси как сквозь землю провалилась. Однажды утром она не вышла на работу, никого не предупредив и не отпросившись заранее. Поначалу кое-кто из сотрудников бездумно зубоскалил насчет ее отсутствия. К началу второй смены ее уже не упоминали вовсе. Джулия направилась в лито посмотреть списки клуба садоводов: когда-то давно Эсси была избрана его казначеем. Теперь казначеем числилась Джоан Волленска. В гардеробе сняли табличку под вешалкой Эсси, а из раковины исчезли ее хозяйственные перчатки. Но самое ловкое устранение обнаружилось на меловой доске, где работники записывались на уборку помещений, криво-косо втискивая свои фамилии на свободные строчки. Из середины кто-то вымарал самозапись Эсси, да так мастерски, что пробел совершенно не бросался в глаза.

К стыду своему, Джулия в первый момент выдохнула с облегчением оттого, что сама не угодила в ловушку. О’Брайен заранее наметил жертву, но не ее. Потом она похолодела, вспомнив, как развлекалась с Уинстоном Смитом. Не исключено, что приглашение О’Брайена было связано с ее хроническим злосексом. Если так, минилюб не оставит ее в покое. Нет, это несерьезно: кого ждет расплата за злосекс, тот не получает сомнительных приглашений домой к внутрипартийцам. Ее бы запихнули в фургон и без лишнего шума распылили. Тогда как понимать происходящее? И почему расправа настигла Эсси, если ловушку расставили для Джулии?

После долгих размышлений она заключила, что речь шла о банальной починке, не более. Вероятно, арест Эсси вообще не связан с этим вызовом, а может, она чем-то оскорбила О’Брайена… легко, если вспомнить ее повадки. Как бы то ни было, Джулия, конечно, терзалась оттого, что передала свой заказ Эсси, но зато могла больше не бояться.

И все же эти мысли отравляли ее отношения с Уинстоном Смитом, которые до конца мая сводились в основном к скрытным разговорам в людных местах. Просто побродить по улицам было невозможно: телекраны тут же фиксировали любое сближение. Бывало и так, что, добравшись до назначенного места встречи, они замечали над головой жужжащую стайку микрокоптеров или натыкались на патруль, проверяющий документы у всех прохожих; в таких случаях каждый шел дальше ни с чем. Иногда они направлялись в какой-нибудь проловский район, шагали на безопасном расстоянии друг от друга и могли почти нормально пообщаться, когда рядом никого не было. Но в основном они прибегали к так называемым разговорам в рассрочку. Джулия уходила вперед и останавливалась, делая вид, будто изучает рекламу облигаций военного займа или перечень услуг обувной мастерской. А Смит шел мимо и походя бормотал что-то себе под нос. Через пару минут наступал его черед помедлить, а ее — пробормотать на ходу ответ. Чтобы не шевелить губами, оба цедили сквозь зубы, хотя Уинстон справлялся из рук вон плохо и вообще смахивал на умалишенного.

Притом что эти ухищрения стоили немалых трудов, разговоры тайных любовников сопровождались радостным волнением. Смит оказался вполне интересным собеседником, хотя Джулия обычно предпочитала компанию другого рода. Он был до странности одержим истиной. Половина его реплик сводилась к разграничениям истинного и ложного. Он мог в течение всей встречи до посинения доказывать, когда именно был изобретен аэроплан или сколько шоколада выдавали в прошлогодних пайках, и его цифры всегда отличались от тех, что называла партия. Однажды Джулия спросила, приятно ли ему ощущать, что он знает больше остальных. И он желчно отозвался: «Мои ощущения роли не играют. Важна только истина».

Сродни этой зацикленности на истине была и его страсть к отрицанию, которую Джулия про себя называла бунтомыслием. Он терпеть не мог партию, но был уверен, что ее власть продержится еще не одно поколение. Что свободный ребенок родится только в немыслимо далеком будущем. Как-то раз она спросила: если это так, какой смысл отслеживать сейчас партийную ложь? На этом месте им пришлось разойтись. Через пару минут Уинстон, шагая мимо, ответил с мрачным удовлетворением: «Никакого смысла».

В другой раз он помедлил возле нее, чтобы заявить:

— Члены партии не способны к самостоятельному мышлению. Они утратили способность мечтать о чем-либо ином. Если есть надежда, чего я утверждать не могу, то она в пролах.

При появлении патруля им пришлось разойтись в разные стороны. По пути домой Джулия кипела от невыразимого раздражения. Это она-то утратила способность мыслить? А кто же, по его мнению, с самого начала продумал их роман? Разве в основе его не лежала мечта о чем-либо ином? Ну конечно, во всем Лондоне есть только один человек, способный мыслить, и это Уинстон Смит! Он и еще разве что пролы! Там, где требуется поразмыслить, любой прол — кто бы сомневался? — даст Джулии сто очков вперед!

Но, шагая сквозь ласковый летний вечер, она остыла и увидела комизм положения. Бунтомысл или нет, Смит в чем-то прав. Каждый партиец твердит замшелую чушь. Смита, при всей его мрачности и самонадеянности, отличала нетривиальность. А пролы пользовались большей свободой. По логике вещей, если восстание и зародится, то скорее в их среде.

Соответственно, при следующей встрече она сказала ему, что насчет пролов он совершенно прав. Они, например, куда сообразительней, чем внушает народу партия. Но Старый Зануда и слушать ничего не желал! Нет-нет, это, дескать, чересчур оптимистичное заявление! Он поспешил охладить ее пыл, сказав, что пролы лишены политической зрелости. Все их мысли о том, как бы вписать в лотерейный билет счастливое число и где разжиться яичком на ужин. Затем он поведал ей, как однажды в пивной пристал с расспросами к старику-пролу в надежде вызнать что-нибудь про эпоху капитализма, но был горько разочарован, когда тот стал нести запьянцовский бред про шляпы-цилиндры, так и не сообщив ничего путного. Старик даже не вполне понимал, чего добивается от него Уинстон. Какие уж тут восстания!

— Надо думать, ты побеседовал с великим множеством пролов? — уточнила Джулия.

— Каким же образом? — возмутился Уинстон. — Я и так рисковал, заговорив с тем единственным стариком.

После таких слов Джулия наклонилась и стала теребить шнурки ботинок, чтобы спрятать насмешку. Бедняга Уинстон! Потолковал с одним-единственным пролом — и счел, что знает все о представителях этого класса. Ей не хватило духу рассказать, как много она сама за истекшие годы общалась с пролами.

И все же в тот единственный майский вечер, когда им удалось заняться любовью, Смит оказался на высоте. Встретились они у колокольни полуразрушенной церкви, в безлюдной сельской местности, куда много лет назад упала атомная бомба. От станции пришлось отмахать пять километров пешком, до заброшенной деревни на вершине холма. Все строения к востоку от этого места пришли в упадок и почернели, кое-где поросли пучками травы, но с западной стороны многое сохранилось в неприкосновенности, если не считать последствий запустения и погодных условий. Все двери, все окна первых этажей были заколочены и оклеены красной предупредительной лентой, которая неудержимо болталась на ветру, создавая впечатление праздничного убранства.

Небольшое, квадратное в плане помещение звонницы, раскаленное на солнце, пропахло голубиным пометом. Впрочем, при порывах ветра там еще можно было дышать. К тому же сверху открывался прекрасный вид на окрестности, который, ко всему прочему, позволял заметить любую слежку, хотя оставалось неясным, как вести себя в таком случае. Когда Джулия добралась до места, в небе сгустились грозовые тучи. Кровля — одно название — не смогла бы защитить их от ливня. Но гроза прошла стороной, небо прояснилось, и Джулия сочла это добрым знаком. К ее удивлению, Уинстон не стал спорить и поцеловал ее в щеку.

В тот раз они долго разговаривали, даже, можно сказать, болтали, как две подружки в общежитии на ночь глядя. И как в разговорах с подружками, Джулия многое сглаживала и приукрашивала. Упоминать ПАЗ она не могла, равно как и своих родителей-преступников. Зато можно было рассказать, что она занимала пост секретаря местного отделения Союза юных (даже на тех, кто презирал партийную работу, это производило должное впечатление), умалчивая, конечно, о том, как получила этот пост и какие именно поручения выполняла в ПАЗ. Она ни словом не обмолвилась ни про Вики, ни про Эсси — такие истории отбивали у парней всякую охоту к близости. Вообще, Джулия выставляла себя одиночкой. При упоминании подруг некоторые начинали дергаться: подозревали, что ты будешь сплетничать о своих похождениях.

Многие мужчины — и Уинстон не стал исключением — любопытствовали, как Джулия «приобщилась» к сексу. Она отвечала, что лишилась девственности с шестидесятилетним партийцем, когда ей исполнилось шестнадцать. Это было близко к истине: что четырнадцать, что шестнадцать — разница невелика, просто шестнадцать звучит более пристойно, так стоило ли выслушивать чужие ахи и охи. Кстати, Гербер был ближе к сорока, нежели к шестидесяти, но при упоминании более солидного возраста Смит, как она и рассчитывала, сверкнул глазами, ощутив себя в самом расцвете сил. Джулия еще добавила, что тот субъект потом застрелился, дабы избежать ареста, — Уинстон был сам не свой до таких мрачных историй.

— И правильно сделал, — припечатала она. — У него бы и мое имя вытянули на допросе.

Конечно, в этом не было даже полуправды, но она рассудила, что полную версию тех событий не переварит и человек с самым суровым вкусом.

Сбавив накал страстей, она сумела поведать ему о начальном этапе своей работы в миниправе, на производстве порнографической литературы для пролов. Отдел, именуемый порносеком, занимал складское помещение в разбомбленных кварталах к югу от минизо; служащим предписывалось говорить, что их отдел ведает «сельскохозяйственной статистикой». Трудились там исключительно одинокие лица женского пола: по мнению партии, специфика материала не могла повлиять на невинных девушек в силу их чистоты. Когда Уинстон поинтересовался, какого рода книги штампуются литмашинами, она ответила: жуткая дребедень — и скучища. Впрочем, это не объясняло, почему девчонки целыми днями метались как угорелые и не чурались забегать в общеизвестные уголки, где можно было мастурбировать без всякого риска. Такие подробности Джулия опускала, зная по опыту, что мужчины их не приемлют, а некоторые даже начинают кипятиться и обвинять ее во лжи.

Под конец она все же пересказала немало этой «жуткой дребедени». Наиболее подробно остановилась на своей любимой книге «Внутрипартийные грешники: „У меня отказал телекран, товарищ!“». Главная героиня, девушка-механик, совсем как Джулия, приезжает выполнить мелкий ремонт на дом к одному внутрипартийцу и становится жертвой его гнусных домогательств. Для читателя не секрет, что на самом-то деле телекран все это время работал в скрытом режиме, соглядатаи сильно распалились от увиденного и сами устроили криминальную оргию. За последнее время этот сюжет оброс чудовищными домыслами в свете той судьбы, которая постигла Эсси (хотя с Эсси, вне всякого сомнения, приключилось нечто совсем другое). Что касается Уинстона, его больше заинтересовал сборник рассказов «Отшлепать негодницу», из которого Джулии запомнились только шлепки открытой ладонью и экзекуция туфлей.

Как и многие другие партийцы, Уинстон неохотно рассказывал о себе. Твердил, будто детства вообще не помнит. Его близкие родственники весьма кстати умерли. Нигде, кроме Лондона, он не проживал и, судя по всему, очень смутно представлял, что существуют и другие населенные пункты. Военную службу не проходил из-за легочного заболевания. Когда-то вступил в брак, но с женой расстался и упоминал о ней только в ответ на вопросы Джулии. Жена его соответствовала стандартам всех бывших: эффектная внешне, но интеллектуально и нравственно — полный ноль. Неисправимая брюзга, изъясняется только заученными партийными штампами; лишена сексуальности, но надеялась родить и постоянно требовала секса. Смит уморительно изображал страдальческие гримасы, которые корчила супруга в его объятиях, и трогательно умилялся, когда Джулия хохотала. Не факт, конечно, что его история полностью соответствовала действительности: для порядка следовало бы выслушать и другую сторону, но, чтобы не наскучить любовнику, приходилось потешаться над его бывшей.

Джулия бойко подыгрывала ему и в тех случаях, когда он предавался воспоминаниям о горных прогулках наедине с женой: они бродили вдоль крутых утесов, где никто их не видел и не слышал. Жена склонилась над обрывом, а Уинстон рисовал себе…

— Толкнул бы ее как следует, — сказала Джулия. — Я бы обязательно толкнула.

— Да, милая, ты бы толкнула, — благодушно поддакнул он. — И я бы толкнул, будь я таким, как сейчас. А может… Не уверен.

У Джулии его слова вызвали только досаду. Разумеется, ей бы и в голову не пришло сталкивать кого-нибудь со скалы! Ясно же, что это шутка. Но Уинстон вроде бы подходил к этому вопросу со всей серьезностью.

— Жалеешь, что не толкнул? — осторожно спросила она.

— Да. В общем, жалею.

Они сидели бок о бок на грязном полу; Уинстон привлек ее к себе. Сперва она хотела отстраниться, но потом опустила голову ему на плечо. Он задумчиво выговорил:

— По сути, это ничего бы не изменило.

— Тогда почему жалеешь, что не столкнул?

— Только потому, что действие предпочитаю бездействию. В этой игре, которую мы ведем, выиграть нельзя. Одни неудачи лучше других, вот и все.

Теперь она уже не могла дольше скрывать свою досаду и заерзала, чтобы высвободиться из-под его руки. Он отпустил ее со скорбной улыбкой и только спросил:

— Я рассказывал тебе, милая, что веду дневник?

Оказалось, что дневником служил ему блокнот, купленный в лавке Уикса — точнее, Чаррингтона, как с завидной настойчивостью повторял Смит; в нем он фиксировал все свои запретные мысли и деяния: ненависть к партии, посещение проститутки, планы убийства жены. Однажды он поймал себя на том, что полубессознательно вывел, причем не раз: «Долой Старшего Брата».

Джулия поразилась безумству столь очевидному: какой дурак станет поверять бумаге подобные сведения, интересующие разве что полицию? Но Уинстон считал, что никакой роли это не играет.

— Если объявил партии войну, — сказал он, — лучше всего считать себя трупом.

— Да считай себя кем угодно! — отмахнулась Джулия. — А кто тут объявляет войну партии? Что за бред!

Он снисходительно покачал головой:

— Ты припомни, чем мы только что занимались. Одно это уже будет рассматриваться как объявление войны, неужели не ясно?

— Да никем это не будет рассматриваться, если ты не наворотишь дел. Вот что я тебе скажу: дневник необходимо уничтожить. Ты записываешь про нас с тобой? Поклянись, что до этого не дойдет.

— Ладно. Во всяком случае, твое имя там не появится.

— Мое имя! Да если ты только упомянешь, как мы развлекаемся, мое имя уже не понадобится. Слушай, милый, я не первый год играю в эту игру. Прикинь, сколько у меня сменилось партнеров, и для каждого я была далеко не единственной. Думаю, среди лондонских партийцев не наберется и десятка человек, у которых никогда не было женщины. А все остальные — трупы, как я понимаю!

Уинстон заговорил с оттенком желчности:

— По-твоему, можно выстроить отдельный тайный мир и жить там, как тебе хочется: нужны только везение, ловкость и дерзость — и тебе все будет нипочем. Но индивидуум всегда терпит поражение. Вбей себе в голову: ты обречена… да, я верю, что сердцем ты и сама это понимаешь вполне отчетливо. — Тут к Уинстону вернулся апломб, и торжествующе-меланхоличным тоном он добавил: — Мы покойники.

— Еще не покойники.

— Не телесно. Через полгода, через год… ну, предположим, через пять. Я боюсь смерти. Ты молодая и, надо думать, боишься больше меня. Ясно, что мы будем оттягивать ее как можем. Но разница маленькая. Покуда человек остается человеком, смерть и жизнь — одно и то же.

— Тьфу, чепуха! — не на шутку взвилась она. — С кем ты захочешь спать — со мной или со скелетом? Ты не радуешься тому, что жив? Тебе не приятно чувствовать: вот я, вот моя рука, моя нога, я хожу, я дышу, я живу! Это тебе не нравится?

Она развернулась, потерлась о него грудью и бесшабашно запустила руку ему между ног. Его пенис отозвался как миленький.

— Нет, — прошептал Уинстон, — это мне нравится.

Потом опять все стало хорошо; точнее, неплохо. Оно и неудивительно: на первом месте, как ни крути, всегда оказывался секс. В тот день у них получилось три раза; это была единственная область, в которой Смит жаждал учиться. Он уже вполне сносно ласкал ее языком, хотя на первых порах у него выходило довольно неуклюже: то слишком жестко, то чересчур мягко, так что до желаемого результата было еще далеко. Но он старался честно-благородно, а когда преуспел, воспринял это как чудо: словно поцеловал землю — и перед ним выросло цветущее деревце. Потом он всерьез утверждал, что это был не просто интим, но еще и революционный поступок. Ну что ж, пусть и дальше так считает. Пусть причисляет ее к «покойникам» и плетет горячечные фантазии насчет убийства женского начала. Ее влекут его длинные, крепкие голени, подтянутые ягодицы, светлая шевелюра, которая лезет ему в глаза, когда он нависает сверху, его изможденный после секса пенис, расслабленно съежившийся на волосатом бедре… но стоит ей лишь коснуться его ноги, как этот орган с пониманием начинает шевелиться и опять приходит в полную готовность. Какое блаженство! Ну и что, если мужчина несколько чудаковат? Он лег сверху — и в третий раз проявил себя бесподобно. Умело сжимал ей ягодицы, работал языком. Сам стонал от наслаждения, называл ее «чудесная», «любимая», «самая лучшая». Когда он шептал: «Как я тебя люблю», она с готовностью отвечала: «И я тебя люблю!» Вопрос о дневнике был отложен до более подходящего случая. Джулия решила во что бы то ни стало настоять на уничтожении тех записей. Что это за блажь? У тебя есть женщина из плоти и крови — вот ей и доверяй свои тайны.

Наутро после свидания в старой церкви Джулия пришла на работу и узнала, что Эсси нашли замену. Девушку взяли старательную, но невежественную, нареченную новым, ультрапартийным именем Типвип. Его составили из начальных букв лозунга «Трехлетний индустриальный план выполним и перевыполним». Носители таких имен были обречены на неловкость — при каждом новом знакомстве Типвип автоматически тараторила: «Зовите меня как все — просто Типпи». Обучение новой сотрудницы доверили, конечно, Джулии: кроме нее, в лито числился всего один механик — родной брат некоего высокопоставленного деятеля: к работе он был совершенно не приспособлен, однако уволить такого не представлялось возможным. Эту ситуацию в числе прочих тонкостей требовалось объяснить новенькой: та, похоже, считала, что к тому сотруднику надо принимать меры, и даже спросила, как оформляется докладная записка; отсюда следовало, что она уверенно пойдет по стопам Эсси — во всяком случае, по линии доносительства.

Последующие недели слились в одну бесконечную рабочую смену; их разнообразили только редкие свидания с Уинстоном Смитом, приносившие все меньше радости. После своих подвигов на колокольне он пребывал в отличном расположении духа, с азартом поддерживал разговоры о восстании пролов, но был глух к советам Джулии об уничтожении дневника. Клялся, что на его страницах ни сном ни духом не упомянет их встречи, и со временем она ему поверила. Сделай он хоть одну такую запись — отпираться бы не стал. Наоборот, возгордился бы, что перед ней не пасует. И все же ей не давало покоя само существование этого блокнота, который постоянно занимал ее мысли: когда она выполняла сверхурочные работы, когда исправляла ошибки Типпи, когда выгораживала эту бестолочь. Джулию не покидало ощущение, будто на каждом плече у нее висит по дураку.

Все изменилось в тот июньский день, на который давно планировался полноценный отгул. Вместо этого пришлось довольствоваться лишь первой половиной дня, после чего ей предстояло встретиться с Типпи во время второй кормежки, чтобы затем подстраховывать ее до конца смены. В десять ноль-ноль Джулия уже примчалась в ближайший к министерству проловский район, где назначила свидание Уинстону. Донельзя раздосадованная его упрямством, она уже прикидывала, как бы поделикатнее разорвать эти отношения. Препятствием служило лишь то, что он, получив отлуп, уж точно напишет о ней в своем треклятом дневнике.

Она шагала по тротуару вслед за Уинстоном, подавленная этой безысходностью и предстоящим рабочим днем (да только ли одним днем: перед ней маячила череда месяцев, целая жизнь!), когда земля вдруг ушла у нее из-под ног. Под оглушительный рев ее отбросило во внезапную тьму, пронзенную тысячей летящих осколков. Она ударилась плечом о землю и тут же рухнула навзничь, едва дыша. Это рванула упавшая ракета. Никогда еще взрыв не грохотал так близко. Джулия оцепенела, наэлектризовалась, но осталась жива и, кажется, перетрусила, а может, просто разволновалась? Лицо Уинстона белело на расстоянии вытянутой руки, припорошенное строительной пылью. Он моргал, и Джулия сразу успокоилась. В следующий миг Уинстон нашел ее взглядом, и черты его исказила жуткая судорога. Он подполз к Джулии и начал покрывать поцелуями ее лицо. От ее ответного поцелуя он неистово дернулся и прошептал:

— Ты жива!

А потом, прижимая ее к себе, разрыдался.

Но теперь мимо пробегала какая-то пролка, истошно выкликая детские имена. Пыль оседала. Их вот-вот могли заметить. Джулия резко отстранилась от Смита и потребовала:

— Ну-ка, отпусти! Со мной ничего не случилось. Я цела и невредима! Надо отсюда убираться.

Он закивал, храня ошеломленную улыбку на своем побелевшем лице, и через силу оторвал взгляд от Джулии.

Только после того, как они разошлись в разные стороны, Джулия осознала, до какой степени ее потрясло случившееся. В момент взрыва все мысли Уинстона были о ней, а она даже не подумала узнать: может, он ранен? Не проявила обыкновенного человеческого участия. Но так-то говоря: у нее случился шок. Отойди от нее Уинстон хоть на миг, она бы успела забеспокоиться. Или даже пустить слезу от избытка чувств. Но теперь ей уже не светило в этом разобраться.

Между тем до встречи с Типпи в столовой миниправа у нее оставался всего час, а она с головы до пят вывозилась в грязи. Ноги сами принесли ее к Мелтонам, где миссис Мелтон для начала устроила ей выволочку — дескать, «свезло не по заслугам» — и потребовала три доллара за теплую ванну и фланелевый халат. В кишащей тараканами кухне Джулия разделась донага и в теплой воде стала по мере сил отскребать себя от грязи, а миссис Мелтон принесла выбивалку для ковра и взялась чистить ее комбинезон. Уинстон, конечно, имел возможность вернуться к себе в отдельную квартиру и вволю поплескаться под душем. Квартира была настолько просторной, что некоторые углы оказывались вне поля зрения телекранов; он этим пользовался, делая свои дневниковые записи. Ну почему этот перец вечно недоволен? Попробуй-ка заполучить такую жилплощадь, не будучи партийцем. А он еще талдычит об упразднении партии — вот ведь вздорная душонка. «Если на кого-то и есть надежда, так только на пролов»; получалось, что Уинстон хочет загребать жар чужими руками. Значит, пускай всякие Мелтоны рискуют своей шкурой ради Уинстона Смита, а он будет безнаказанно повторять, что самолет изобретен не партией. Но если к власти придут такие, как Смит, пролам легче не станет. Он отнимет у них даже лотерейные билеты, чтобы не видеть, как люди предаются мещанским, по его мнению, радостям.

Вместе с тем Джулию не покидало ощущение, что ее досада проистекает из чувства вины: она не могла отвечать Уинстону такой же любовью, с какой он относился к ней. У нее перед глазами все еще стояло его лицо, вспыхнувшее неистовой человеческой радостью оттого, что она не пострадала. А она о нем даже не подумала! Оттолкнула его — и умотала с одной мыслью: как на ее грязную одежду отреагирует Типпи. Зачем, в самом деле, так поносить Смита? Ведь не придиралась же она к Тому Парсонсу, который и мозгами не вышел, и любовник вовсе никакой.

Когда Джулия надевала комбинезон, на нем все-таки белели пятна строительной пыли. Но по крайней мере, в таком виде уже можно будет пройти через пост охраны миниправа. И на том спасибо. Нажимая на педали, она радовалась, что не повредила еще не зажившее запястье. На плече и бедре после падения остались синяки, но, хвала СБ, ничего более опасного. Джулия напомнила себе при первой же встрече непременно поинтересоваться самочувствием Уинстона. Проезжая по лондонским улицам, она в лицах рисовала себе эту сцену и отрабатывала разные сочувственно-хмурые гримасы.

В миниправе она сразу помчалась в столовую и оказалась там на целых две минуты раньше положенного. Это было очень кстати, потому что вход в столовую преграждал Альфред Сайм.

Когда-то Джулия и Сайм, так сказать, дружили. Но потом он начал сетовать на одиночество вдовца и допытываться, не склонялась ли когда-нибудь Джулия к идее законного брака. Она отшила его разговорами об антиполовом союзе и женском товариществе, которое сформировалось в общежитии, но он не простил ей такого оскорбительного равнодушия. Теперь при каждой встрече с ним ее ожидал какой-нибудь враждебный выпад.

Он стоял с Амплфортом из отдела документации; этот бесцветный, бесформенный субъект занимался «чисткой» старинной поэзии, делая ее приемлемой для сегодняшнего читателя. Иногда Амплфорт опирался на трость, но чаще обходился без нее, чем только привлекал к себе излишнее внимание. В любой позе он сутулился. На все реагировал с виновато-бессильным видом. Когда Джулия еще поддерживала хорошие отношения с Саймом, тот ей шепнул, что Амплфорт в детстве перенес полиомиелит и теперь живет в постоянном страхе: при ухудшении здоровья ему грозит отправка в лагерь для инвалидов. Джулия прекрасно понимала, что это означает: у них в ПАЗ-5 был такой лагерь, откуда преступники из близлежащего лагеря постоянно воровали продуктовые пайки. В голодном семьдесят втором инвалиды, все без исключения, умерли.

К досаде Джулии, Сайм ее заметил. С натужной улыбкой она подошла к тем двоим, говоря:

— Товарищи! Здравствуйте!

— На ловца и зверь бежит, — выпалил Сайм. — Скажи-ка… тебя нашел товарищ О’Брайен?

Джулия приросла к месту, заморгала, потом все же решила улыбнуться.

— Так ведь сколько времени прошло. Вопрос давно улажен. Мои услуги не потребовались.

— Нет-нет, О’Брайен только что был здесь, — настаивал Сайм. — И спрашивал именно тебя. Так ведь, Стэн?

Амплфорт кивнул и пробормотал что-то невнятное, улыбаясь Джулии с рассеянным безразличием.

Ее накрыло той же взрывной волной. Сквозь подступившую дурноту она выговорила с напускной небрежностью:

— Ну, не знаю, странно это. Что ему могло понадобиться?

— Говорит, ремонт какой-то.

— Ремонт выполнен. Стиральная машина барахлила.

— Нет, тут другое. Говорит, телекран у него не в полрабе.

— Телекран? Не… в полрабе?

— Это новояз, товарищ. Означает «не полностью в рабочем состоянии». Неисправен.

— Я в курсе, что означает это слово.

— Тогда в чем дело?

У нее вертелось на языке, что ремонт неисправного телекрана — это готовый сюжет для порносека. В целях устранения такой неисправности ни один мужчина не пригласит механика-женщину. Не далее как на прошлой неделе они с Уинстоном заходились смехом от этой мысли. Сейчас память обдала ее новой волной ужаса. Не было ли в том месте прослушки?

— Не понимаю, чему тут удивляться, — продолжал Сайм. — У человека телекран не в полрабе, а ждать, когда из жилупра мастера пришлют, ему неохота. Для такой, как ты, мастерицы на все руки там работы минут на двадцать. Он говорит, у тебя была записка с его адресом.

— Ой, да я ее… в общем, была, да сплыла.

— Сплыла? — В глазах Сайма вспыхнуло недоброе любопытство. — Такими вещами не разбрасываются! Ладно, проехали. В общем, он где-то здесь. Разыщет тебя, не сомневаюсь.

Джулия в очередной раз сдержалась, чтобы не содрогнуться, и с притворным облегчением закивала. И тут же ужаснулась: взгляд Сайма обшарил ее грязный комбинезон. Брови его незаметно поползли вверх. Она похолодела, представив, что будет, когда О’Брайен застанет ее в таком виде. Нет, понятно: любой велосипедист мог при ракетном обстреле оказаться в проловском квартале. Мог-то мог, но занесло туда именно ее. Другие поостереглись. А такой, как О’Брайен, с первого взгляда увидит, где она была, и легко догадается, что ее туда привело. Чтоб им всем в этой жизни вообще ничего больше не видеть!

Лучезарно улыбнувшись Сайму, она сказала:

— Это же здорово! Не разминуться бы с ним.

Ей оставалось только взять поднос, сходить за похлебкой и высматривать Типпи; но та уже поджидала ее у стола, размахивая руками. Тело Джулии, не полагаясь на ее мысли, само изобразило энергичную походку. Потом она даже завела какую-то партийную трескотню и, с жадностью глотая съестное, держала под наблюдением входную дверь на случай появления О’Брайена. Он так и не появился; зато она убедилась, что в нервозном состоянии может принять за О’Брайена любого мужчину какого угодно роста и телосложения. Под конец она извинилась перед Типпи за свой непотребный вид, объяснив, что упала с велосипеда неподалеку от места взрыва.

— Вообще-то, сейчас хочу домой сгонять — переодеться, но я мигом. Ты не против?

Хвала Старшему Брату, Типпи не возражала. Добавила, что сама заядлая велосипедистка. У нее даже глазки заблестели — так она старалась показать себя с хорошей стороны. На работе Джулию любили… если бы только от этого что-нибудь зависело!

Она беспрепятственно выскользнула из миниправа, а поездка по городским улицам позволила ей снять напряжение. Здесь наконец-то она избавилась от наблюдения и могла не скрывать никакие гримасы отчаяния. В общежитии она резво проскочила мимо Аткинс, оживленно выкрикнув: «Опять грохнулась, представляете?!», и помчалась прямиком в раздевалку. Без оглядки на телекраны — сейчас они беспокоили ее менее всего — она разделась догола и вымылась повторно, уже над раковиной саможита. По ходу дела заметила, что у нее начались месячные, и вытерла первый кровянистый след, потом вернулась к шкафчику и распахнула дверцу. В тот миг, от радости, что на полке оставалась чистая подкладная ветошь, она едва не проглядела бумажонку, брошенную внутрь через вентиляционное отверстие. А когда увидела, рассудок отказался этому верить. Такого ведь не может быть: просто померещилось — нервишки разыгрались. Однако бумажка не исчезала, и Джулию охватила жгучая досада. Неужели Вики не извлекла для себя никаких уроков? Неужели все в этом мире задались целью прикончить Джулию?

Дверца сама по себе полностью открылась, и записка определенно попала в поле зрения телекранов: теперь было бы слишком рискованно пытаться ее спрятать. Бумажку удалось изъять как бы невзначай, но по прочтении текста Джулия остолбенела.

Вытаращив глаза, она стояла не меньше минуты и не могла придумать, как отреагировать, чтобы не вызвать подозрений. Когда же наконец она сунула записку в карман и продолжила одеваться, у нее подогнулись ноги, а туловище сжалось в оборонительной позе. В горле першило от подступивших слез.

Это была та самая записка, которую передала ей Эсси, — с домашним адресом О’Брайена. Только теперь там добавилось сообщение, выведенное другой рукой, незнакомой Джулии. Почерк элегантный: жирные черные буквы столь идеальны, что недолго и усомниться в человеческом участии. Изощренные, любопытной формы завитушки соединялись тончайшими изогнутыми линиями. Это было рукотворное послание от более высокой цивилизации; оно напоминало, что каллиграфия сродни рисованию, а тонкая каллиграфия — сродни изящным искусствам. В нем говорилось: «Жду в понедельник к 18:30. У. О’Брайен».

11

Джулию лишь однажды занесло в район, населенный внутрипартийцами. Ее включили в группу детей-сирот, которых привезли туда для вручения почетных венков партийному руководству. Среди награжденных оказался будущий начальник Вики, зампред Уайтхед, в ту пору — глава комитета по сельскому хозяйству. Он пригласил двух осиротевших девочек остаться на торжественный ужин, и Джулия неимоверно огорчилась, что не попала в число избранных. Правда, ее обида улеглась и вместе с тем трансформировалась, когда по прошествии нескольких дней стало ясно, что девочки уже не вернутся. Вскоре из классных журналов исчезли их фамилии. Когда соседка Джулии по комнате неосторожно спросила, что с ними приключилось, ей задали жестокую порку.

В том возрасте Джулия воображала, будто каждый член внутренней партии занимает Хрустальный дворец, только уменьшенных размеров, но впоследствии была немало разочарована, увидев, что живут они, как и все остальные, в многоквартирных домах. Теперь она более отчетливо распознавала наглядные признаки роскоши. В районах, населенных членами внешней партии, почти не было деревьев: в военное время уход за ними считался недопустимым излишеством. Здесь же, напротив, деревья росли вдоль всех улиц. Множество домов украшали декоративные кованые ограды, тогда как в остальных городских районах все железо давно пустили на металлолом. Даже перед самым закатом в окнах брезжил свет. Затемнения не предусматривалось. Ни один фасад не пострадал от бомбовых ударов; кварталы, свежие, побеленные, тянулись непрерывными рядами.

Здесь Джулия не ориентировалась (на картах города улицы внутрипартийных районов не обозначались) и потому свернула в парк, надеясь встретить там доброжелательных прохожих, которые ей помогут. В центре парка работал фонтан: статуя Старшего Брата, из чьих вытянутых рук струилась вода. С двух сторон этими потоками орошались каскады пурпурных с белым клумб. Как ни странно, парк не просматривался телекранами. Там не гремела музыка, посетителей не встречали голосовые оповещения о новых партийных указах. В этой неестественной тишине по тенистым аллеям прогуливались одетые во все черное женщины с колясками. Присутствовала и обслуга: мужчины в белых куртках и женщины в черных платьях, белых фартуках и аккуратных белых шляпках. Среди них, как подспудное указание на причуды внутрипартийцев, попадались остазийцы. Многие выгуливали собак, довольно странных тварей всех размеров и экстерьеров, да еще с какой-нибудь особинкой: у одних ниспадали гривы, у других закручивались кольцами хвосты, у третьих были не в меру короткие лапы, у четвертых — складчатые морды. До этого Джулия видела только сторожевых собак, которые рычат, сидя на цепи, а потому остереглась приближаться и к здешним. Впрочем, от одной мысли о том, чтобы обратиться к женщине внутрипартийного круга, ее пробирала нервная дрожь. Мало этого: она ловила на себе враждебные взгляды. И даже услышала, как одна дама говорит сопровождающему: «Какая наглость! Средь бела дня!» Тот пробормотал нечто примирительное, но дама пожирала Джулию глазами, крепче сжимая собачий поводок.

В конце концов Джулия робко подошла к парнишке из челяди, который выгуливал длинномордого спаниеля. Юноша с готовностью склонился над запиской, но, прочитав адрес, изменился в лице:

— Ничего себе! Да, честно скажу — знаю, где это. Отвести вас прямо туда не могу, но, если хотите, провожу до того места, откуда виден этот дом.

— А, так вам знаком товарищ О’Брайен?

Этот вопрос вызвал некоторое затруднение.

— Дом знаю. Кто ж его не знает. Слушайте, только вы на меня не ссылайтесь.

— А на кого же мне ссылаться?

— Да, точно, в самом деле. Тогда ладно.

Парнишка стремительно припустил вперед — Джулия, как и спаниель, едва поспевала следом, причем пес ее обгонял и время от времени оглядывался, вроде как сочувственно. Провожатый не оглянулся ни разу. Всем своим видом он показывал, что уже сожалеет о своей покладистости, и Джулия заподозрила, что он, не ровен час, умышленно заведет ее неизвестно куда. Наконец он остановился на каком-то перекрестке и указал пальцем:

— Вон там, видите? Современное здание, высотка, с флагами по углам. Только смотрите обо мне не распространяйтесь!

— Да с какой стати? — возмутилась Джулия.

Но парень уже трусцой бежал в обратном направлении впереди спаниеля.

До этого здания было уже совсем недалеко: прямоугольное, почти целиком застекленное, оно и впрямь походило на Хрустальный дворец. У входа дежурили двое охранников в красных мундирах. Собрав в кулак всю свою волю, она протянула одному из них измятую уже записку, лапидарно подтверждающую вызов. Но охранник, пробежав ее глазами, осклабился и стал приветливым, даже любезным, чего менее всего можно было ожидать от охранника. Его напарник отворил дверь и с белозубой улыбкой провел посетительницу в вестибюль — необъятный зал высотой в три этажа. Стены были оклеены обоями с затейливым орнаментом из переплетенных цветов и листьев. Джулия попыталась вообразить, на каких стремянках стояли маляры, когда оклеивали эти стены без единой неровности или морщины. Какой же длины были полотнища? Мыслимо ли справиться с такой задачей? Сходные признаки мастерства просматривались во всем. Плинтусы безупречно прилегали к стенам, окраска не выдавала ни одного мазка. Шерстяной ковер насыщенного зеленого цвета лежал идеально гладко, как будто пол заливали жидким покрытием. И ведь никакого запаха. Если здесь чем-то и пахло, то, по ее ощущениям, лишь свежим воздухом. Джулии подумалось, что роскошь может заключаться не только в изобилии, но и в отсутствии чего бы то ни было. И больше всего поразило ее отсутствие грязи, какое невозможно было представить в других районах Лондона: там воздух на одну десятую состоял из копоти, отчего носовой платок, если высморкаться, становился черным.

Охранник подвел ее к лифтам. Кабин было шесть, и каждая — со сверкающими серебристыми дверями. Ни на одной не висело объявления о срочном ремонте. Мужчина сам нажал на кнопку, и за стеной тут же поcлышалось слабое урчанье — это пришел лифт. Двери почти беззвучно скользнули в стороны. Внутри обнаружился ковер того же насыщенно-зеленого цвета, на стенах поблескивали дубовые панели. Внутри уже стоял кто-то из обслуги; Джулия посторонилась, чтобы дать ему выйти. Но тот не шелохнулся. Вместо этого он учтиво спросил:

— Вам на какой этаж, товарищ?

За нее ответил охранник:

— К О’Брайену.

От этого физиономия лифтера утратила всякое выражение. Он как-то съежился, когда в кабину вошла Джулия. Зато перед ней в полный рост замаячил тот ужас, который развеялся было за время гонки по улицам внутрипартийного квартала. Двери закрылись, отрезав все звуки. Даже во время движения механизм работал почти неслышно; его заменяла беззвучная вибрация. А может, движения и не было? Джулия напрягла слух и невольно представила, будто обречена провести целую вечность в этой лишенной звуков и запахов камере наедине с человеком в белом сюртуке. В его напомаженных волосах застыли следы от зубцов расчески. Неужели такой субъект хоть раз был с женщиной?

Когда двери лифта открылись, она не сразу поняла, что предстало ее взгляду. Впереди не было даже площадки, по бокам — никаких коридоров. Она оказалась в гостиной с высоким потолком, четырьмя креслами и стеклянным столиком: лифт въехал прямо в квартиру! Там в мягком свете ожидал слуга-остазиец в белоснежной куртке. Этого человека отличали армейская выправка и живые умные глаза, но лицо было странно неподвижным. В детстве Джулия как-то раз видела мужчину, который после авиакатастрофы перенес пластическую операцию; лицо у того осталось изуродованным, и этот, даром что с правильными чертами, производил сходное впечатление. Можно было подумать, лицо его расплавилось, а потом при охлаждении застыло.

Без единого слова он повернулся спиной, и Джулия последовала за ним в еще более просторное помещение, которое своими размерами и элегантностью вызвало у нее новый прилив страха. Обои здесь были кремового оттенка, а панели безупречно белые, под стать смокингу слуги. С потолка свисала люстра. Она не горела, но ярусы хрустальных подвесок искрились в последних лучах солнца. В воздухе витал аромат свежесрезанных цветов, которые были расставлены в вазах буквально повсюду, а из смежной комнаты доносилось никем не оцененное пение кенара. Одну стену почти целиком занимало гигантское окно, выходившее на высотки и руины внешнепартийного Лондона в серо-алой дымке заката. Отсюда виднелся даже сверкающий отрезок Темзы с непременными проловскими лодчонками. Все здесь было чужое, неимоверное, за исключением одной знакомой приметы — металлической трескотни телекрана. Но как только Джулию посетила эта мысль, слуга как ни в чем не бывало подошел к телекрану, чтобы его выключить. Не приглушить, а именно выключить! У нее забрезжила слабая надежда, что именно в этом и заключается неисправность: телекран ведь не предусматривает возможности отключения. Но она уже понимала: неисправный телекран тут вовсе ни при чем. Время подобных игр прошло.

О’Брайен непринужденно расположился на черном кожаном диванчике, вытянув перед собой длинные ноги. Он оказался крупнее, чем помнилось Джулии, но, оставшись с ним наедине, она, вероятно, более остро воспринимала такую стать. В его позе ощущалась чуткость вкупе с легкостью, как у спортсмена на низком старте. Сейчас он был без очков. Лицо выглядело безобразно голым. Но почему-то нос картошкой и шишковатые надбровные дуги казались единственно подходящими для мужчины чертами.

Слуга присел где-то позади нее. Она и рада была бы посмотреть, куда он отошел, но не могла оторвать взгляда от О’Брайена. Ей пришло в голову спросить, хотя и без надобности, где у него уборная, лишь бы укрыться от хозяина квартиры. Можно ведь, наверное, выбраться из окна уборной и попробовать оттуда спуститься. Была и другая мысль: попросить включить телекран. Ее душила тишина. Но почему-то больше всего пугало то, что в худшем случае никто не узнает ее судьбу.

Глаза О’Брайена остановились на ней. Он так и не заговорил. И даже не шелохнулся.

В конце концов она, кашлянув, произнесла:

— Я получила записку с указанием явиться к этому часу. А товарищ Сайм подсказал, что речь идет о какой-то починке. На самом деле меня как-то раз уже вызывали, но я отправила вместо себя товарища напарницу: мы с ней подумали, что она справится лучше. Очень надеюсь, что это не было нарушением. Если мне не следует здесь находиться, то, конечно… Я бы никогда в жизни вас не побеспокоила.

От этой фразы слуга не то фыркнул, не то хохотнул. Джулия обернулась, но он без всякого выражения глазел на хозяина. Тогда ее уколола паника: она сообразила, что отвела взгляд от О’Брайена. Снова повернулась к нему — и увидела, что тот улыбается.

— Тебе страшно, — изрек О’Брайен. — Ты сейчас думаешь, что мне известны все твои сокровенные тайны, все нелояльные мысли, все предательские речи. Думаешь, я знаю обо всем твоем злосексе, о покупках на черном рынке, о причастности к заговору с целью государственной измены. Думаешь, что по совокупности преступлений ты заслуживаешь смерти.

Джулия смотрела него в неописуемом страхе. У нее обмякли ноги. Казалось, его уродливое лицо, вообще неуместное в этой элегантной комнате, вбирает в себя весь тайный смысл этого мира. О’Брайен снова улыбнулся, и у нее перехватило дух.

— Ты права, — продолжал он. — Я знаю тебя как облупленную. Наблюдаю за тобой семь с лишним лет. Я был рядом в каждый момент твоих сомнений, преступных деяний, изменнических речей. — Он стер с лица улыбку и хмуро добавил: — Впрочем, твои страхи напрасны. Надумай я тебя уничтожить — сделал бы с легкостью. Но в данный момент тебя подстерегает куда меньше опасностей, чем когда-либо.

От этого монолога она просто оцепенела. Когда такой человек убеждает тебя не бояться, это предвещает смерть. Не выдержав его взгляда, она отвела глаза в сторону ближайшей картины, на которой была изображена тонконогая, но невероятно ухоженная гнедая лошадь. Джулии никогда такие не встречались: у них в ПАЗ все лошади были доходягами — кожа да кости. Тем не менее она в них души не чаяла и в голос плакала, когда лошадок пускали на мясо. Больше ей не суждено было их увидеть.

— Тебе не причинят вреда, — вступил новый голос, резкий, будто нечеловеческий.

Она с содроганием оглянулась на слугу. Да, это заговорил он. На странно-неподвижном лице светились насмешливые, добрые глаза.

— Мартин зря не скажет, — подтвердил О’Брайен. — Так что положись на его слово. Тебе не причинят вреда. Надеюсь, ты в это поверишь, не покидая пределов гостиной. Ты — одна из наших, и никто больше не сделает тебе ничего дурного. Могу обещать. Присядь-ка, — указал он рукой на кресло. — Нам предстоит многое обсудить.

Кресло было обтянуто бледно-желтой тканью; таких чистейших предметов мебели Джулия еще не видела. Она примостилась на нем с болезненной застенчивостью. Инстинктивно скосив глаза на слугу, она убедилась, что тот с неподдельным обожанием уставился на О’Брайена. О’Брайен встретился с ним взглядом, и между ними промелькнула какая-то мысль, вызвавшая у обоих улыбку. Только теперь Джулию слегка отпустило нервное напряжение: оказалось, что О’Брайен хоть у кого-то способен вызывать бессловесное дружелюбие. Потом свою роль сыграли тишина и весенний воздух квартиры вместе с суматошным канареечным щебетом. Естественно, в этой комнате не совершалось никакого насилия. По крайней мере, здесь Джулия чувствовала себя в безопасности.

— Можешь задавать мне любые вопросы, — предложил О’Брайен.

Она с осторожностью начала:

— А можно спросить…

— О чем угодно. Телекран выключен. Мы в своем тесном кругу.

После секундного колебания у нее вырвалось:

— Как я могу принадлежать к вашему тесному кругу? Вы же сами назвали меня преступницей.

— Надеюсь, ты не станешь отрицать, что я знаю, с кем имею дело. Тем более ты когда-то с нами сотрудничала. Это для нас очень много значит.

До Джулии дошло не сразу. А когда дошло, она сумела стереть с лица трагическую маску.

— Ты не носишь медаль «Герой социалистической семьи», — сказал О’Брайен.

Она пожала плечами:

— Это невозможно.

— Вот-вот, среднестатистическому человеку этого не понять. Тебя стали бы чураться. Тебя стали бы ненавидеть.

— Да.

— Джулия, а как ты сама относишься к тем, кто способен тебя возненавидеть за твой поступок?

— Они не знают, каково с этим жить, — попросту ответила Джулия. — Всегда легко судить о том, чего не понимаешь. Они уверены в своем превосходстве, но что они знают?

— Им не доводилось оказываться перед таким трудным выбором.

— Вот именно. Они не знают, как поступили бы сами. У многих живы родители, к родителям можно ходить в гости. У этих людей никогда не возникало потребности… ну, вы понимаете.

— Отречься от матери.

— Да.

Он покивал:

— В них до сих пор играет детство.

— Именно так. В них играет детство. По крайней мере, в этом отношении.

— Вижу, ты считаешь, что это жестоко. Заставлять ребенка предавать своих родителей… да-да, многие считают, что это жестоко.

Ответ Джулии прозвучал непреклонно:

— Я знаю, что это жестоко.

— Быть может, ты права. Но не исключено, что так предначертано свыше. Все подвиги совершаются через боль. Мы утверждаем, что ребенок, делающий такой выбор, никогда не пойдет по кривой дорожке. В таком возрасте, когда решения служат опознавательными знаками, ты поставила партию выше всего остального. Ты предала и убила мать, зная, что она никогда тебя не поймет и что все, кому станет известна эта история, будут тебя презирать. Мало кто способен это выдержать. А еще меньше найдется тех, которые, совершив такой поступок, живут дальше. Ты, Джулия… выстояла.

Ее почти катастрофически сбивало с мысли то, что в этой истории О’Брайену известно не все. Он досконально знал, чем занималась Джулия в Лондоне, но что случилось с ее матерью… в ПАЗ, с Гербером — этого он не знал. Телекранов там не было, а кто помнил эту историю, те умерли.

— Ты хочешь спросить, что сделали с твоей матерью, — продолжал О’Брайен. — Отвечу. Она умирала так, как умирают ей подобные. Долго. Под воздействием самого страшного, что только можно себе представить. Хуже того: есть такие приемы, какие под силу придумать только нам. Но тебе, разумеется, все это известно. Знание это сопровождает тебя всю жизнь. И было при тебе, когда ты делала свой выбор. Поэтому я обязан спросить: сейчас ты поступила бы иначе?

Мысли у нее заметались. Ответить получилось не сразу. Потом она сузила для себя этот вопрос и сумела выговорить без фальши:

— Нет, я поступила бы точно так же. Ничего другого я сделать не могла.

— Правильно, — кивнул он. — Ты поступила бы точно так же. А почему мы придаем такое огромное значение этому решению?

— По причине лояльности, — чопорно сказала она. — Такой выбор доказывает преданность делу партии.

— Ничего подобного.

Она удивленно подняла на него взгляд:

— Тогда почему?..

— Ну, по какой еще причине мы просим совершить нечто столь чудовищное?

Нахмурившись, она покачала головой:

— Ума не приложу.

— Если мы требуем таких поступков от детей, то не потому, что сомневаемся в их лояльности. Мы отличаем лояльность от измены так же легко, как день от ночи. И для разоблачения преступников такая подмога нам тоже не нужна. В каждом отдельно взятом случае мы усматриваем в родителе преступника задолго до получения сигнала от ребенка. Но тем не менее мы ждем этого сигнала, даже если все это долгое время преступник разгуливает на свободе… А ради чего мы так действуем? Да ради того, чтобы ты стала такой, как сейчас. Ты ничем не отличалась от окружающих, была пустышкой, которая почитает свою слабость добродетелью. Но сделанный выбор тебя преобразил. В течение последующих лет, тех лет, когда ты скрывала то, что твои дружки назвали бы преступлением, а ты сама четко осознавала как подвиг, происходила твоя трансформация. Так превращается в алмаз кусок угля — под давлением, которое его деформирует и сокрушает. Без этого насилия алмазы не создаются. Такова уж сущность алмаза… Ты не знаешь, в чем твоя сила, — пока еще не знаешь. Но ты уже нечто большее, чем женщина, и даже нечто большее, чем мужчина. Ты — хомо океаникус, представитель расы будущего. Люди нашей профессии, все до единого, сделали такой выбор. И этот выбор мы называем Любовью.

Когда он высказался, Джулия подумала, что в этом есть доля здравого смысла. Она ведь и впрямь сильнее других. В конце-то концов, она сумела унести ноги из ПАЗ, а больше никому такое не удавалось. Она вступила в партию, хотя родители ее были преступниками. Устроилась на работу в одно из четырех ведущих министерств. А теперь, сидя перед О’Брайеном, сотрудником минилюба, даже не думала плакать или молить о пощаде, не проронила ни одного неосторожного слова. Чем она не алмаз? Она выстоит.

— Тебе известна пятая добростория «Мыслей Старшего Брата»? — спросил О’Брайен.

— Естественно, — сказала она. — В школе мы декламировали добростории каждое утро.

— А сейчас можешь продекламировать, чтобы я послушал?

Вначале Джулия испугалась, что ее похвальба окажется пустым звуком. Но потом в памяти всплыл школьный коридор — угроза порки, холод, вонь уборных, отчаянные старания не перепутать ни единого словечка, — и она затараторила:

— «Это пятая добростория из „Мыслей Старшего Брата“. Здесь начинается наше ученье, здесь кончается наше противление. Некий прол был арестован за организацию бунта в своем районе. Профсоюзные лидеры доставили его к председателю районного отделения партии. Председатель спросил: „В чем обвиняется этот человек?“ И профсоюзные лидеры ответили так: „Не будь он преступником, мы бы его сюда не привели“. — „Тогда, — сказал председатель, — забирайте его с собой и судите по своим правилам“.

Профсоюзные лидеры заспорили: „Но ведь он заслуживает казни, а у нас нет права казнить“.

Тогда председатель отправился в Народный дворец, приказав, чтобы следом доставили туда же прола. И спросил: „Не ты ли царь пролов?“ — „Ты сам так решил, — удивился прол, — или это наговор?“ — „Разве я прол? — ответствовал председатель. — Тебя передали мне с рук на руки твои же люди. Что ты натворил?“

И прол сказал: „Ты назвал меня царем. И впрямь: я рожден и пришел в этот мир, дабы стоять за правду. Всякий слушает меня, кто по эту сторону правды“. И председатель спросил: „А что есть правда?“»

Тут О’Брайен, который до сих пор напряженно слушал, подался вперед и поторопил:

— А прол что на это?

— Ответа у него не было, — сказала Джулия. — По крайней мере, история ответа не дает.

— И председатель его пощадил? Коль скоро прол не желал грешить против правды?

— Нет, прола отдали палачам. После истязания кнутом ему надели на голову терновый венец и пригвоздили к укосине, на которой он и умер. А председатель умыл руки и все забыл.

— За что же председатель так сурово его наказал?

— За зломыслие и распространение зломыслия. За прилюдное речепреступление.

— Так-то оно так, но разве зломыслие заслуживает столь жестокой кары? Отвечай по своему разумению, Джулия. Почему мы караем за эти преступления такой смертью?

— Ну, этого я сказать не могу. У меня мозгов не хватает.

От этих слов рассмеялись оба: и О’Брайен, и Мартин. Содрогнувшись, Джулия ответила:

— В самом деле, это чистая правда! Я даже не задумывалась!

— Как это — не задумывалась? — возмутился О’Брайен. — Вот только что задумалась. И надумала, что убивать того мужчину было совсем не обязательно.

— Ну, пожалуй. Но это всего лишь сказание. Злодей из сказания легко вызывает к себе жалость: он ведь не способен причинить нам вред. Не то что в жизни.

— Что верно, то верно. Мудрое, я бы сказал, наблюдение. Да, у нас есть все основания полагать, что «мозгов» у тебя больше, чем ты говоришь. Но давай-ка проверим твою гипотезу. Допустим, наш царь-прол — реальное лицо. Например, Уинстон Смит.

Только теперь Джулия поняла, к чему идет дело, и ощутила внутри тошнотворный ком. Разумеется, без жертвы обойтись не могло. О’Брайен — сама смерть. И сейчас исполняет ритуалы смерти.

— Говори начистоту, Джулия, — приказал он. — Солжешь — я сразу пойму.

— Ну, Смит никакой не царь, — осторожно выдавила Джулия. — В том смысле, что… разве он наделен хоть какой-нибудь властью?

— Никакой.

— Тогда достаточно было бы отправить его в ссылку. Или на перевоспитание. То есть… ну откуда мне знать? Я всего лишь механик.

— Объяснить тебе, почему он заслуживает смертной казни?

И вновь ее стал душить все тот же ком. Но она сумела ответить:

— Объясните, пожалуйста.

— Тебя приучили думать, что прол из этой истории — не кто иной, как Эммануэль Голдстейн. На самом деле таким Голдстейнам несть числа, как несть числа государствам, где бесчинствуют такие Голдстейны. У Голдстейна миллион имен и миллион обличий, но он всегда твердит, что борется за правду. Правда! До чего же террористам любо это слово! На первых порах они мечтают отдать за нее жизнь — так подкрадывается зараза. Поначалу она, естественно, остается в области фантазий. Наш новоявленный террорист даже не помышляет принести себя в жертву. Он, как прежде, ходит на работу, выполняет свои обязанности — в общем, ничем вроде бы не выделяется… Но вскоре открывает для себя, что за правду нужно платить чужой кровью. Вот тут-то мечты уступают место действиям. У террориста возникает неодолимое желание искать себе подобных. Сколотив свою ячейку, правдолюбцы не успокоятся, покуда не отведают крови. Они начнут устраивать акты саботажа, которые повлекут за собой гибель сотен невинных душ. Они будут продавать родную страну вражеским державам, будут прокладывать дорогу в свои города их армиям — пусть бесчинствуют, убивают, насилуют. Правдолюбцы не погнушаются никакими низменными деяниями, будь то мошенничество, подделка документов, шантаж, влияние на неокрепшие умы, продажа препаратов, вызывающих зависимость, поощрение проституции, распространение венерических заболеваний, — иными словами, они не остановятся ни перед чем, лишь бы нанести вред людям, которые якобы преграждают им путь к правде. Если правдолюбец сочтет, что во имя правого дела нужно плеснуть кислотой в лицо ребенку, он с готовностью это сделает… Правдолюбцы, по их словам, ненавидят двоемыслие. Но ради правды соврут — недорого возьмут. Более того, поборник правды способен всю жизнь выдавать себя за другого, жениться и даже производить на свет детей, которым вовек не скажет правдивого слова, но в свой срок нанесет смертельный удар во имя правды… Все это, наверное, покажется тебе невероятным, но члены голдстейнова братства уже в открытую хвалятся своими намерениями. Что есть правда? Это кислота, которая сожгла детское лицо. Это отец семейства, замышляющий убийство родных. Это все зверства евразийских полчищ, но уже у нас на пороге. — Помедлив, он спросил: — По-твоему, это домыслы?

— Не исключено, — вновь насторожилась она. — Я просто не понимаю, кому это может быть выгодно.

Он покивал, одобряя ее искренность.

— Со временем ты услышишь подтверждение моим словам из уст какого-нибудь адепта правды. Вот тогда сама и решишь, что им движет. До поры до времени давай считать, что движет им умственное расстройство. Мы изучили этот недуг и теперь выявляем его на ранних стадиях. Нам известно, что малейший его признак выдает манию убийства.

— Но вы же не хотите сказать… у меня ведь нет этой болезни?

И вновь мужчины добродушно посмеялись.

— Будь спокойна, — изрек О’Брайен. — У тебя иммунитет. Вот почему ты для нас такой ценный кадр. Ты — довод против безумия. Ты можешь спокойно совершать преступления во имя удовольствий — тебе только на пользу. Этим и отличается хомо океаникус. Со временем все человечество будет принадлежать к этой расе. Таким иммунитетом уже сейчас могут гордиться все внутрипартийцы. Безусловно, тебе тоже со временем предстоит вступить в наши ряды.

С этими словами он исподволь обвел взглядом комнату. Джулия расправила плечи, стараясь не показать, что стрела попала в цель. Элегантность его квартиры, роскошный вид, чистый воздух — все это не могло долго оставаться без внимания. Неужели и для нее открывались такие возможности? Теперь она чувствовала, что, пожалуй, да. Скорое возвращение в общую комнату, где шум, и крысы, и вонь ночных горшков, уже казалось немыслимым. Ведь и она могла бы сидеть в одиночестве у панорамного окна и в темноте покуривать сигареты, какие полагаются внутрипартийцам. Могла бы завести спаниеля, чтобы дремал у ее ног. Могла бы носить сшитый в точности по мерке черный комбинезон из хлопка и, когда необходимо, отправлять его в стиральную машину. Какие в этой квартире спальные места — этого она даже вообразить не могла… но почему-то Джулии привиделось, что она лежит пластом, а к ней, не отводя беспощадных глаз и расстегивая молнию на своем комбинезоне, подходит О’Брайен. Ну да, лицом неказист и вообще нагоняет на нее страх. Впрочем, если…

— Для того чтобы стать матерью расы, тебе не хватает лишь одной малости. Сказать?

Вздрогнув, она вернулась в реальный мир.

— Ой… да… скажите, пожалуйста. — Джулия даже охрипла, будто только что проснулась.

С какой-то незнакомой решимостью О’Брайен перехватил ее взгляд. И проговорил:

— В тебе отсутствует ненависть.

Первым порывом Джулии было отмахнуться от этой мысли. Как-никак она с детства выполняла ритуалы ненависти, причем вполне сносно. Могла сжечь манекен или пырнуть его ножом. Бросала в костер книги. Кричала, тянула, скандировала речитативы ненависти. Было дело, написала донос на одноклассницу, а после участвовала в показательном избиении. Когда доносчиками выступали другие, в том числе и товарищи по разным молодежным объединениям, тоже не отказывалась помахать кулаками. Может, не в полную силу, но другие-то разве проявляли больше усердия?

— В тебе отсутствует ненависть, — повторил О’Брайен. — У тебя самый здравый ум из тех, что мне попадались. Ты не грешишь ни мысленными вывертами, ни правдоискательством — никакими эрзац-добродетелями слабаков. Но тебе необходимо выучиться ненавидеть, а иначе все твои достоинства пойдут прахом. Сгорят, как хворост. — Он вновь улыбнулся. — Но лучшая наставница — это практика. Вот приставим тебя к делу — и будешь учиться. Кстати, ты отлично проявила себя со Смитом — значит сможешь продолжать в том же духе. Нас интересует подобная психология: он вполне надежен, вполне податлив. Будешь на нем тренироваться. Мы дадим тебе время, чтобы ты освоилась, да и пространства у тебя будет достаточно.

Здесь он умолк и вроде как задумался, глядя в воздух. Джулия робко вставила:

— Хорошо, ничуть не возражаю против Смита. Я к нему привыкла. Но что, если…

— Да-да, — кивнул О’Брайен с легкой досадой, слушая вполуха. — Будешь вовлекать и других мужчин, у тебя это получается. Взять хотя бы Томаса Парсонса. Потом несложно будет захомутать Альфреда Сайма. Любой парень из доко будет полезным приобретением. И конечно же, работать ты будешь не в одиночку. Мы приставим к тебе очень хорошего специалиста. Это тот, кого ты называешь Уиксом.

— Старьевщик? — нахмурилась Джулия.

— Он самый. Смит уже с ним знаком. Это не вредно. Местоположение тебе известно, дом сама найдешь с легкостью. Отправишься прямо завтра, он будет тебя поджидать. И не волнуйся: мы хотим, чтобы ты занималась исключительно тем, что у тебя и так получается. Ничего сложного, ничего замысловатого. Но действовать ты должна в интересах, а не вопреки партии.

— Значит, мне предстоит работать… ну, не механиком.

— Шлюхой.

Он сообщил это обыденным тоном, как сугубо практические сведения. Потом кивнул Мартину; тот поднялся с места и, не оглядываясь, вышел. Джулия вмиг сообразила, что будет дальше. Она была наэлектризована видом крепкого телосложения О’Брайена и его больших рук, скрещенных на коленях. Это ее успокоило. Что-что, а такие вещи она понимала. Не исключено, что ее сейчас заставят делать это на полу, прямо тут. Возможно, ей покажут какие-нибудь изощренные приемы, либо жестокие, либо унизительные, — начальный этап овладения ненавистью. Это ее не пугало. Он молча сделает ей знак встать. Затем она, вытянувшись, послушно расстегнет свою молнию. Ну или он скажет: «Сейчас я тебя трахну, Джулия». А кто она такая, в самом-то деле? Проститутка, шлюха. Что еще она может предложить?

Между тем О’Брайен не шелохнулся.

— Время почти вышло, — сказал он прежним тоном, не меняя позы. — Больше мы не сможем видеться. Самое главное — чтобы никто не заподозрил тебя в связях с нами. Так что задавай вопросы сейчас, если тебе что-то неясно.

Сначала Джулию как ударило: он ее не хочет. Унижение нахлынуло не сразу, как будто он только сейчас назвал ее шлюхой. Ее попросту выставят на улицу. Сон окончен. Под презрительными взглядами внутрипартиек и их обслуги она потащится пешком до автобусной остановки. В общежитии выпьет эрзац-чая и завалится спать в миазмах ночных горшков. Утром встанет и поедет в министерство: естественно, никто не освободит ее от прежних обязанностей. Одна работа наложится на другую.

А сама она превратится в инструмент минилюба, в орудие убийства — и никогда уже не станет чем-либо иным.

Но когда она терзалась этими мыслями, ей на ум пришел Мартин. Какие поручения выполнял этот человек за годы работы на О’Брайена? И все же Джулия не испытывала к нему неприязни. Да, были в нем странности, но он внушал доверие. Неужели он хуже Уинстона? Нет, такого ощущения у нее не возникло. Значит, эта должность не требовала, чтобы ее непременно занимал полный негодяй. А ведь он внутрипартиец; ну или пользуется здесь благами такового. Скорее всего, ее догадки верны. Однако она чувствовала, что занятия любовью с целью убийства — это не для нее. Но ей не жить, если она сейчас в этом признается, и признание тоже становилось немыслимым. Нет, надо идти напролом и смотреть, что получится. Перемены всегда возможны: вдруг минилюб передумает ее нанимать или, например, она погибнет в результате несчастного случая. Ну или О’Брайен умрет.

Потом она спохватилась, что О’Брайен ждет ее вопросов. На языке вертелось: какое количество мужчин ей необходимо «вовлечь»? Хотелось спросить и еще кое-что: всех ли их ждет смерть, или некоторые сумеют искупить свою вину? Возникало и совсем уж глупое желание: узнать, есть ли у нее возможность сказать «нет», вернуться к своим станкам, в свое общежитие, позабыть мечты о внутренней партии — и после всего этого остаться в живых?

Но О’Брайен ожидал совсем других вопросов. У нее хватило ума это понять.

Она только сказала:

— Не могли бы вы мне сказать: что есть ненависть?

— Молодчина, — улыбнулся он. — Лиха беда начало.

12

Джулия убила свою мать в семьдесят третьем году, когда в Лондоне никакого голода не было. А из всех жителей Хешема, насколько знала Джулия, уцелела только она.

Началось это так, как начинаются все великие ужасы: с изменений партийной платформы. Сельское хозяйство собрались рационализировать. Министерство изобилия направило в отдаленные районы партийные кадры для контроля за внедрением этих новшеств. Местное население прозвало эти кадры «изоспецами»; Джулия в свои четырнадцать лет, как и все остальные сельские девчонки, предвкушала их появление. Они мнились всем похожими на тех молодых партийцев, которые добровольно, целыми отрядами приезжали на работу в ПАЗ. Эти волонтеры, жившие в палаточном лагере на лугу, сутками не знали отбоя от деревенских девчонок: тех как магнитом притягивало зрелище ладных парней и стильно подстриженных девушек, благоухавших мылом «Социалистическая чистота».

Когда девчонка из ПАЗ начинала крутить шашни с парнем-«воликом», она называла его своим Ромео — по имени героя одной популярной пьесы, в которой парнишка-внутрипартиец сбегает с девушкой-пролой. В пьесе это приключение заканчивалось массовой резней. Под занавес исполнитель роли председателя местной партийной организации, стоя среди груды мертвых тел, сокрушался о пагубном влиянии секса и о неизбежном последующем кровопролитии. Впрочем, у местных девчонок вызывала интерес только одна сцена, в которой влюбленные, тайно поженившись, бесстыдно кувыркаются в койке. Это воспринималось как исторический факт, зато финал всегда подвергался сомнению. Все понимали, что пьесы эти переиначиваются партийными умниками. Реальные Ромео и Джульетта вполне могли перебраться в Лондон и нарожать с десяток отпрысков. Действительно, бывали случаи (правда, неподтвержденные), когда партиец брал в жены пролу или же вовсе бесклассовую девушку, такую как Джулия и ее подруги. В ПАЗ ходила легенда о местной красотке, у которой свадьба была аж в Хрустальном дворце, и в самый разгар торжеств невеста получила партийный билет из рук Старшего Брата. Девчонки таким россказням не верили, ну разве что самую малость, но азартно их повторяли. И остерегались лишь в тех случаях, когда мог подслушать волик.

Все ожидали, что изоспецы будут строже, чем волики, блюсти партийные устои, но девчонок это не останавливало. Наоборот, они с революционным пылом готовились к встрече. Были организованы молодежные курсы по изучению «Книги заветов» Старшего Брата. Воскресными вечерами девчонки ходили от дома к дому и, терроризируя всю деревню патриотическими песнопениями, такими как «Правь, Океания!» и «Народное знамя», надеялись получить в награду по чашке чая «Победа». Наряду с другими детьми «башмаков» Джулия теперь подвергалась обязательной групповой критике: девочки гуськом ходили мимо нее и рявкали ей в лицо всякие обвинения. Через час, впрочем, это забывалось, и все, дружно болтая, садились за рукоделие: украшали носовые платочки вышитыми партийными лозунгами.

В глубине души Джулия считала парней-воликов малопривлекательными: руки тощие, сами хлипкие, говорок ленивый, вялый. При них она чувствовала себя грязной и толстокожей — рядом с авиаторами такого никогда не случалось. Как-то раз ее привели в восхищение белые наманикюренные пальцы девушки-вольки, и та убедила Джулию показать ей свои: твердила, что и у самой Джулии ручки наверняка прелестные, однако же с перекошенной физиономией прикусила язык, увидев цыпки и обкусанные ногти. Но Джулия зачем-то продолжала вместе со всеми ходить к палаточному лагерю. Она согласилась на предложение одной девушки-вольки сделать ей стрижку и не возражала, когда парни взялись обучать ее социалистическим танцам. С прибытием изоспецов она тоже поддалась общему энтузиазму. В тот день, когда ожидался приезд товарища Гербера, она вымылась с головы до ног и надела свое единственное нарядное платье.

Гербера определили на постой к миссис Марси и назначили ответственным за четыре смежные фермы. Все, кому предстояло трудиться под его началом, едва заслышав далекий паровозный гудок, потянулись в сторону двора миссис Марси. Поскольку призывной возраст в ПАЗ теперь снизили до пятнадцати лет, на селе оставались почти исключительно женщины, в основном из тех, которые приезжали сюда на сбор урожая, а с наступлением зимы растворялись в городских трущобах. Мать Джулии, Клара, о таких говорила: «Рожа кирпича просит, если кирпичей не жалко». От каждой из четырех ферм явились начальники в залоснившихся на локтях костюмах установленного образца; в толпе стояли и немногочисленные молоденькие доярки, и престарелые батраки, и двое авиаторов, подселенных к миссис Марси. Эти наперед заподозрили, что от приезжего будет «одна холера», и грозились, если только распознают в нем янки, оттащить к пруду и утопить.

В конце концов кто-то заметил уполномоченного: тот размашисто шагал по дороге, а за ним поспевал железнодорожник с двумя чемоданами. Товарищ Гербер оказался кряжистым человеком средних лет, с приветливым взглядом и натруженными, израненными руками. В ту пору внешнепартийцы уже носили синие комбинезоны, однако пошитые из добротной хлопковой ткани, и коренастая фигура приезжего значительно выигрывала от такой одежды, да еще и подогнанной по размеру. В его облике чувствовалась несгибаемая значимость, отчего он отдаленно напоминал памятник.

Первым делом он собрал всех работников в нежилой гостиной и там выступил с речью. Это помещение демонстрировало все степени разрухи. Когда-то в этом логове обретался деверь миссис Марси, который вернулся с войны «малость не в себе». Этот Марси никогда не мылся, пил до потери пульса и ходил под себя, отчего в комнате висела неистребимая вонь. У него также появилась привычка размахивать киркой, чтобы дать выход своим чувствам, поэтому половицы были разбиты или полностью вырваны, а стены исполосованы бороздами. Искореженные оконные рамы кое-как удерживала на месте клейкая лента, теперь кудрявая на концах и бурая от времени. Как-то раз, когда ночка выдалась для него особенно тяжелой, он схватил кувалду и стал крушить камин, но сумел уничтожить его только наполовину. Крупные обломки мрамора до сих пор валялись тут и там, будто бы сама комната изначально страдала неряшеством. В конце концов Марси повторно завербовался в армию и погиб (как считалось, геройски) в Африке, а комната теперь давала приют сезонным рабочим, которые расстилали скатки на голом полу и тут же хранили свой инвентарь. Гостиная теперь воспринималась как открытое пространство, и никому не приходило в голову делать здесь уборку, как никому не приходит в голову драить пастбища или отчищать деревья.

Чемоданы у товарища Гербера были новой, революционной конструкции, из ярко-синего полимера. Перед началом выступления он пинком опрокинул больший из них плашмя и залез на крышку. Речь началась с сетований на плачевное состояние этой комнаты, которая «символизировала собой» все состояние сельского хозяйства в ПАЗ-5. Потом докладчик упомянул разложение, упадочничество, измену; далее перешел к пролетариям и военнослужащим, которые голодают по вине преступных буржуазно-капиталистических элементов, окопавшихся в полуавтономных зонах. Им слишком долго сходили с рук нападки на революцию, подчеркнул он. В какой-то момент его неприязненный взгляд остановился на миссис Марси, которая, впрочем, ничуть не испугалась. Сезонные рабочие ухмылялись, а Джулия, которая поначалу расстроилась, что товарищ Гербер слишком стар, теперь увидела в нем некое обаяние. Она укрепилась в своем положительном мнении, когда на ней задержались его блеклые глаза, а выражение лица едва заметно изменилось в знак одобрения.

Целую неделю сельчане общими усилиями делали ремонт в одиозной гостиной. Пришлось даже перестилать полы и заново штукатурить стены. После этого Гербер поставил новые задачи, направленные на перевоспитание миссис Марси и ей подобных. Привычный ход вещей оживился, всюду царила праздничная атмосфера. Способность Гербера доставать такой дефицит, как пиломатериалы и шпаклевку, подняла его авторитет среди рабочих, хотя его полное невежество в вопросах сельского хозяйства вскоре стало очевидным для всех и некоторые приказы попросту игнорировались — их выполнение повлекло бы за собой падеж ни в чем не повинной скотины. Даже тут все обошлось: Гербер ничего не заметил. Только миссис Марси и Клара ходили как в воду опущенные, и коровы, всегда чувствительные к огорчениям и переменам, снизили удойность.

Гербер вселился в спальню миссис Марси, а преобразившуюся после ремонта гостиную занял под свой офис. Вся лучшая мебель переехала в эти две комнаты, а Кларе с Джулией было поручено шитье занавесок. Миссис Марси теперь спала на чердаке, среди авиаторов (Джулия предложила взять на себя это бремя, но ее не услышали). Сезонные рабочие устраивались на ночлег где придется: во дворе, в сарае, под обеденным столом. За ужином авиаторы больше не сыпали шуточками и скабрезными анекдотами; вначале пытались продолжать, но Гербер всех перебивал и указывал на ошибочные суждения. Теперь за столом все слушали его одного и просвещались в вопросах социалистического хозяйствования. Джулию это раздражало, но не слишком сильно, поскольку он приправлял свои беседы описаниями лондонских небоскребов и комиссаров, а отдельные комментарии адресовал непосредственно ей. Ко всему прочему, ее завораживал этот незнакомый говорок. Во время самого первого застолья Герберт пояснил, что он ливерпулец, а потом, недвусмысленно подмигнув Джулии, добавил, что ему тем не менее можно доверять.

Но самый большой интерес к личности Гербера вызывали диковинные вещицы, хранившиеся у него в комнатах. Там были глянцевые журналы с картинками, атласные портьерные подхваты, к которым Джулии дозволялось прижиматься щекой, шахматная доска с фигурами, вырезанными из настоящей слоновой кости. Была вставленная в рамку фотография Гербера с министром изобилия и еще одна, на которой он был запечатлен в пестрой компании франтоватых чиновников из минизо на фоне Хрустального дворца. Когда в поселок пришел голод, у Гербера всегда находились мясные консервы и печенье с настоящим сахаром, которое он изящно подавал ей на принадлежащем миссис Марси фарфоре с синим китайским узором. А лучше всего были ярко-алые жестянки с фруктовыми кексами, которые присылала ему сестра. Холодными ночами у него всегда горел камин, отчего создавалось впечатление, будто Гербер вообще не ложится спать, а круглыми сутками работает за своей удивительной пишущей машинкой, которая стала первым устройством, отремонтированным руками Джулии. У нее вошло в привычку наведываться к Герберу в несусветную рань, перед началом утренней дойки; он рассказывал о Лондоне, и в этих рассказах ей грезилось обещание увезти ее туда. Он показывал ей фотографии огороженной территории вокруг Вестминстера и заводил сказки про оригинальное мышление и доброту высокопоставленных лиц. Когда он щупал ее под одеждой, она закрывала глаза и рисовала себе авиаторов. В такие минуты он повторял: «Ну-ка, посмотрим, что у нас тут… Ну-ка, посмотрим…» А после не забывал ее накормить и со временем устроил на пост секретаря местного отделения Союза юных, гарантировавший усиленный паек. Любые надежды, любые мысли о комфорте связывались у нее с Гербером. Открытием стало и сексуальное наслаждение; он будто научил ее летать. Да, она закрывала глаза и воображала на его месте авиатора — ну и что? Да, порой ее трясло, когда он ее лапал, — ну и что? Это всего лишь психология, объяснял ей Гербер: для девушки такое ощущение естественно, но его необходимо сдерживать. С годами у нее выветрилось из памяти, как Гербер лишил ее невинности; вспоминалось только, как потом она побежала в коровник, провела между ног ладонью и была разочарована, не увидев крови. После она за дойкой коров излагала Старшему Брату придуманную версию, в которой расписывала жуткое кровотечение.

Временами от одного вида Гербера на нее накатывало отвращение, смешанное с нервозностью. Все, что с ней происходило, казалось дурным сном: как она разглядывала голого мужчину, как разрешала ему запускать руку ей в трусы. Это происходило в какой-то другой жизни. Но раз за разом Джулия почему-то просыпалась в радостном волнении задолго до рассвета и на цыпочках кралась к нему под дверь. Скреблась ногтями. Он подзывал ее к себе, а она уже была готова, и это отражалось у нее на лице, да так, что он порой не мог удержаться от смеха. «Что мне с тобой делать? — сокрушался он, а дальше: — Ну-ка, посмотрим, что у нас тут… Ну-ка, посмотрим…»

Но изредка выдавалось такое утро, когда он разговаривал с ней как с другом. Признавался, что не ладит с сестрой, и просил Джулию «рассудить по-женски». Живописал, как одиноко ему в Хешеме и какие там бытуют нелепые заблуждения. Решая вопросы о нормах выработки для каждой из четырех ферм, спрашивал совета у Джулии, знающей ситуацию изнутри, и она с важным видом пускалась в рассуждения, хотя знаний у нее было с гулькин нос. В такие беседы она погружалась с головой, а потом вспоминала свои мудрые фразы и ощущение власти.

Когда впоследствии оказывалось, что нормы непомерно завышены, а селяне начинают пухнуть с голоду, она даже не задавалась вопросом: стоит ли привлекать девочку-подростка к сельскохозяйственному нормированию? Правда, она до смерти боялась, как бы соседи не прознали, по чьей милости страдают. От этого груза вины Джулия не избавилась и после того, как к ней пришло осознание: советуй ты хоть так, хоть этак, на исход дела это не повлияет — зерно будет реквизировано; молоко будет реквизировано все до капли; от каждой взятой на учет несушки будут ежедневно требовать по яичку, которое ляжет в картонный лоток с партийной маркировкой и уедет в партийном фургоне; на учете будут даже огороды и отдельные плодовые деревья; урожаи, едва собранные, отправятся в неизвестном направлении, а любого работника, надкусившего грушу, арестуют за саботаж.

Разумеется, местным жителям сулили, что партия удовлетворит все их нужды. Для этой цели был создан новый комиссариат, который занимался выдачей талонов на сто пятнадцать видов продукции. Но его здание по большей части пустовало. На прилавках регулярно появлялись только хлеб да твердое, ни на что не годное мыло, причем хлеб раскупался в считаные часы. Когда приезжал грузовик с товаром, школьников освобождали от занятий, потому как родителей с работы не отпускали, а неиспользованные талоны аннулировались, и семья лишалась пайка. Все свободные жители сломя голову неслись к магазину, чтобы первыми оказаться у дверей; в очереди то и дело вспыхивали ожесточенные драки.

Выдавались, но только на детей, и целые продуктовые наборы; в течение года они приобретали все бóльшую важность. Бывали дни, когда учащихся направляли в лес — собирать плоды шиповника, из которых вываривали полезный сироп, или желуди, которые сперва вымачивали, а потом перемалывали в подобие муки. Союз юных занимался распределением дополнительных продуктов, от яичного порошка и сушеной смородины до питательной пасты, которая называлась куриным концентратом, но — ни для кого не секрет — производилась из червей. Как-то раз завезли настоящее мясо с кошачьей мордочкой на жестянке и с надписью на каком-то евразийском языке. Одна девчонка твердила, что это консервы из кошатины, но, по мнению большинства, кошка служила просто товарным знаком; дети уплетали такой продукт за обе щеки. Все продукты питания, включая желуди и кошатину, детям предписывалось съедать прямо в пункте выдачи. Инспекторша ощупывала их под мышками и проверяла штанины, чтобы никто не пытался что-либо припрятать. Вынос таких «государственных ресурсов» для поддержки голодающих дома родителей приравнивался к воровству.

Было время, когда тамошние исправительно-трудовые лагеря представляли собой отдельный мир. Из уст в уста шепотом передавались рассказы о тех ужасах, которые в них творятся, и о зверских преступлениях, за которые полагаются такие кары. Дети иногда подкрадывались к забору и слушали гремевшие из репродукторов объявления, а то и просовывали через ограждение палки, дразня беснующихся собак. Высокий забор с мотками колючей проволоки поверху сам по себе приманивал мальчишек, и каждый хвалился перед другими, что запросто мог бы оттуда сбежать. Порой вдалеке можно было увидеть заключенных — те занимались какими-то уму непостижимыми делами — или же колонну вновь прибывших, которых гнали от железнодорожной станции. Кому везло подобраться ближе, те с удовлетворением убеждались, что арестанты страшны как смерть: кожа воспаленная, грязная, головы кое-как обриты наголо, лица каменные, угрюмые. Некоторые, приволакивая ноги, шатались, как недоумки; дети со знанием дела предсказывали, кто скоро помрет — про таких говорили «доходяги». Узники эти не были чудовищами, созданными пропагандой. Но язык не поворачивался называть их людьми.

И все же на фермы ввиду повышенных обязательств направляли все больше и больше заключенных. Их гнали по дорогам на сельхозработы и обратно; в своих полосатых пижамах выглядели они уморительно. Сельчане уже не путали политических с обычными уголовниками, а уголовников — с военнопленными. Как работники военнопленные ценились особо: политические были слишком ослаблены, чтобы продержаться до конца рабочего дня, а уголовники подкупали охрану и безнаказанно валяли дурака. К военнопленным вообще относились сочувственно: они напоминали местным отправленных на войну сынков и мужей. Некоторые уголовники тоже стали популярными личностями: понятно, что это были жуткие негодяи, но судьба-то их не баловала, а вот поди ж ты: веселиться не разучились. Даже кого-нибудь из политических нет-нет да и зазывали на кухню, поили чаем и объявляли свойским парнем. В поселке судачили, кто сидит за дело, а кого надо бы выпустить на свободу. В четырех-пяти сельских домах по стенам развесили выполненные одним молодым военнопленным рисунки с видами его родного Лиссабона. Когда расстреляли двоих уголовников, которые поворовывали птичьи корма, местные сокрушались от такой жестокости, хотя прежде, наверное, сказали бы, что этим так и надо. К тому времени у сельчан и у самих уже отслаивалась воспаленная кожа и подгибались ноги, как у «доходяг».

С приходом зимы начали умирать селяне: старики, больные, а также новорожденные, если у матерей пропадало молоко. Когда с поля исчезал младенец (бродячие собаки загрызли, объясняла мать), многие подозревали, что на самом-то деле им подкормилась родня. Члены Союза юных перестали получать мясные консервы и куриный концентрат, а когда ребятишки отправлялись искать пропитание в лесу, они уже не брезговали никакими ползучими тварями. У Джулии тоже подводило живот от голода. Бывали дни, когда ей перепадал только ломтик кекса с цукатами от Гербера.

Примерно в эту пору компания сельских парней, у которых близился призывной возраст, ушла в лес. К ним присоединилась кучка беглых зеков, и теперь вечерами люди остерегались выходить из дому. Однажды ночью у Марси разбили окно: грабители залезли в дом, унесли последние крохи съестного, а перед тем расколошматили стол в гостиной и дружно помочились на кресло Герберта. Авиаторы сочли это смешным розыгрышем и прозвали злоумышленников «лесными дьяволятами», но Гербер и миссис Марси тут же объединились в своем возмущении, мрачно предрекая, что эта история кончится плохо. И вправду, злоумышленники обнаглели и потеряли всякий страх. Людей уже грабили на дорогах, срывали одежду и обувь, а кто оказывал сопротивление, тех зверски избивали. Одна девушка еле приплелась домой: с ней сотворили кое-что похуже. Народ начал роптать: что это, мол, за бунт — грабить беззащитных да измываться над женщинами? Бандиты наконец попались, и трое главарей были публично повешены, однако во время казни толпы собравшихся хранили зловещее молчание.

Остальных участников банды не приговорили даже к расстрелу, а отправили в лагеря. Некоторых — уже в полосатых пижамах — потом видели в поле. Раньше лагерь был хуже преисподней. Теперь он превратился в соседнее поселение, где обретались некоторые одноклассники Джулии.

Сперва эти события еще можно было воспринимать как временный кризис, который вскоре закончится, — а потом уже нет. Для Джулии вехой перемен стали повешения на аэродроме. Запомнился ей лишь один такой случай, но она знала, что были и другие. За казнью наблюдали только женщины и дети. Некоторые женщины не таясь рыдали; понятно, что это были возлюбленные приговоренных. Виселиц хватало только на троих, но в тот день осужденных оказалось семеро: приходилось соблюдать очередность и ждать, когда из петель вынут мертвые тела, чтобы освободить места для следующих. Когда к этому делу привлекли осужденных, какая-то женщина выкрикнула из толпы: «Позор!» Тогда охранники направили винтовки на толпу. Особой жестокостью выглядело то, что последний авиатор, принужденный к этой работе, был обречен идти на эшафот в одиночку. Более всего Джулии запомнилось, как трупы мягко покачивались на веревках, а ветер перебирал им волосы, будто живым.

Другим сохранившимся с тех пор воспоминанием была первая ее голодная галлюцинация. Гербер лежал сверху, придавив ее своим весом, и лапал всюду, куда только дотягивался; в другое время такое могло быть не лишено приятности, но сейчас эта приятность сыграла с ней злую шутку. Он привычно положил руку ей на шею, и удушающая тяжесть его толстой пятерни вкупе с унизительным страхом пересилила все остальное. Джулия почувствовала, как взмывает к потолку и взирает сверху на похабно извивающиеся фигуры. Ей подумалось: «А ведь девчоночка оголодала», и это показалось донельзя смешным. На смену этой мысли пришла другая: «Но дядька окочурится первым» — и тут крошечная фигурка обнаженной девушки где-то внизу стала захлебываться хохотом. Мужские пальцы сдавили ей горло, и Джулия вернулась в собственное тело, содрогаясь от мощной разрядки.

Это было еще отвратительней, чем воспоминание о повешениях. Она всегда заставляла себя думать, что все это происходило с кем-то другим.

К тому времени в ПАЗ уже ввели ежедневную двухминутку ненависти. Телекранов там не было, поэтому мероприятие проходило так: остановившись посреди поля, кто-нибудь зачитывал вслух колонку ненависти из «Таймс» под общие яростные выкрики. Эти вопли, которые завершались скандированием «Эс-Бэ!», летели от одного хозяйства к другому, но никогда не попадали в унисон. Самые отдаленные звучали вяло и неубедительно. От этого участники только входили в раж.

Подружки Джулии придумали новую игру: скандируя «Эс-Бэ!», кружиться с закрытыми глазами. Ту, кто продержится дольше всех, примут в партию и направят в Лондон, легендарное средоточие изобилия и праздности. Для начала каждая загадывала, какое лакомство ждет ее по прибытии в столичный город. Однажды Джулия, ставшая в одночасье невесомой и неутомимой, кружилась изрядно дольше всех. Открыв наконец глаза, она увидела пустое белое небо, на фоне которого, с краю, нечто покачивалось. Отчего-то испугавшись, она пригляделась и различила шеренгу заключенных на вершине холма. Это были фигуры-пугала тех последних дней: одежка болталась на них, словно на шестах. Желтые лица зловеще распухли. У одного парня из беззубого рта с кровоточащими деснами вывалился язык. Парень будто бы кланялся, засунув руки в промежность. Но оказалось, что это вовсе не парень. Это была женщина. И все остальные фигуры-скелеты, обритые наголо, беззубые, оказались женскими. В этот миг одна из девчонок завопила. У Джулии тоже вырвался беззвучный вопль, и девчонки в страхе разбежались. Им вслед полетел неземной звук: прелестный, звенящий девичий смех. Затравленно озираясь, Джулия так и не обнаружила его источник. Лишь позже, ближе к ночи, до нее дошло, что смеялась, по всей вероятности, какая-то узница.

Это воспоминание прочно связалось с другим, в котором одна из тех скелетообразных женщин возникла с вилами на плече в дверях коровника и, тяжело дыша разинутым ртом, обнажила кровоточащие беззубые десны. У этой голова была не обрита, но волосы наполовину выпали, открыв широкие полосы растрескавшейся кожи. Но то была не узница. То была мать Джулии. От ее вида Джулию захлестнул мучительный стыд, и тут же созрело предательское решение: любой ценой избегать таких зрелищ, уносить ноги, лишь бы ничего такого не видеть. А одновременно ее посетила совсем другая мысль: принести матери чего-нибудь съестного — либо у Гербера поклянчить, либо в лесу насобирать, либо выделить из своих скудных припасов. Однако по зрелом размышлении все эти планы рассыпались в прах. Осталась единственная отчаянная задумка: накормить мать своей плотью.

В такой же сырой весенний вечер, совсем близко к концу, Джулия с Кларой оказались в поле наедине, и мать завела речь про Старшего Брата.

— Едва ли он такой молодой, каким его изображают, но лицо действительно его. Мне ли не знать. На митинги протеста поначалу всегда выходила одна и та же сотня людей. В ту пору он был никто, ничто и звать никак, но старше нас всех; этим и выделялся. Однажды в жару я протянула ему бутылочку грушевого сока, только не припоминаю, хлебнул он из нее или нет.

— Ты никогда не рассказывала, — удивилась Джулия.

— И правильно делала. Вот если бы я считала, что он сиял как солнце и все перед ним благоговели… может, и поделилась бы. Но про Старшего Брата в ту пору даже мыслей не возникало, да и ни про какого конкретного человека тоже. В том-то и был смысл, как мне казалось. Но стоило им захватить власть… или в то время правильней было сказать «трон», все боролись за трон. И Майкл тоже. — Она покосилась на Джулию и без нужды добавила: — Отец твой.

— Но ему-то победа, надо думать, не светила. Не мог он сделаться Старшим Братом.

— Ну, не знаю, не знаю… Это теперь мы считаем, что Старший Брат — единственный и неповторимый, а вообще-то, на его месте вполне мог оказаться Майкл, и разница была бы невелика. Да любой из них годился на эту роль. Я не о себе, разумеется. — Она коротко хохотнула. — Уж я-то, конечно, не смогла бы оказаться на его месте.

— Из-за того, что ты женщина, — предположила Джулия.

— Да разве в этом дело? Была в те годы одна женщина. Диана Винтерс. Вот она бы смогла. Но ее, думаю, уже нет в живых.

— Очень умная небось?

— Умная, да. Неприступная. Ледышка Винтерс — так ее прозвали[5]. У нее были необыкновенные зеленые глаза, как у кошки. Ее оксфордский наставник, Кенилуорт, однажды мне сказал: «Создается впечатление — не правда ли? — что мисс Винтерс кого угодно съест с потрохами». Меня тогда рассмешило: такой старикан — и так высказывается. Мы все жутко боялись Ледышки Винтерс, но как-то раз она мне оказала добрую услугу.

— Какую же, интересно?

— У меня начались месячные, и кровь просочилась сквозь юбку. Ледышка Винтерс это заметила и отдала мне свой кардиган, чтобы я обмотала его вокруг талии. Может, это мелочь, но далеко не каждая так бы поступила. Неловко все-таки. А Винтерс сказала попросту: «Ой, да ты своей кровью замаралась. Вот, держи».

Джулия попыталась вообразить ту сцену: какой это был кардиган, что представлял собой Оксфорд. Старший Брат тогда еще запросто ходил по улицам. Он увидел Клару. Взял у нее из рук бутылочку грушевого сока, а может, сказал: «Нет, спасибо». Клара не распознала его величия. Смехотворно, что люди не замечают очевидного.

Клара продолжила совсем другим тоном:

— А этот Гербер… Послушай меня: держись от него подальше. Ничего тебе там не обломится.

Джулия напряглась и отвернулась, будто от надругательства. Мать не имела права совать свой нос в ее дела. Это же гнусно. Исподтишка подглядывать за другими — вот вам поколение, выросшее при капитализме.

Она язвительно бросила:

— Ты ненавидишь его за то, что он член партии.

Клара фыркнула:

— Да нет, мне он даже нравится, и побольше, чем тебе. Но я его понимаю, а ты — нет.

— Ты его совсем не знаешь. По-твоему, раз он не учился в Оксфорде, так у него и мозгов нет.

— Зато я знаю, что некоторых девчонок тянет на таких вот стариков. Но если они на вас не женятся, вы становитесь посмешищем.

— Я догадываюсь, что он на мне не женится. У меня голова на месте.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем. Ты просто лопаешься от старомыслия и антипартийных настроений. Что за бред: женитьба, Оксфорд… Слышали бы тебя люди. Да если я им расскажу, какая… — Джулия приросла к месту; ее трясло.

Клара погладила ее по голове — это даже нельзя было назвать лаской — и повернула к дому. В последнее время каждый шаг давался ей с трудом: отечные, покрытые язвами ступни не влезали в туфли. Она обматывала их портянками, а сверху — полиэтиленом. В грязи оставались нелепые, непомерно большие следы. Джулия их видела — и не видела; ей хотелось окликнуть мать. Подумаешь, наговорила лишнего — пусть не берет в голову. Да хоть бы и нагрубила — Клара сама виновата. Джулия ее так и не окликнула. Стояла в темноте, пока не кончилось терпение. А потом тоже поплелась к дому, машинально ступая за матерью след в след, чтобы стереть эти свежие отпечатки своими сапожками.

Голодная зима миновала. Пришло время посевной, но семенного зерна не осталось, а обещанные партией поставки сорвались. Раскисшие от слякоти поля заросли сорняками. В лесах объявились пришлые бандиты; поползли слухи, что эти убивают людей на мясо. Комиссариат официально закрылся, двери укрепили тяжелыми цепями. Жители размалевали филенки надписями: «Мы умираем» и «Вам не стыдно?». В хозяйствах стал исчезать скот; если, проснувшись, ты чуял, что в воздухе тянет жареным мясом, то поспешно совал ноги в сапоги и бежал на запах в надежде разжиться хотя бы костями. Соответственно, участились аресты; Хешем и близлежащие поселки были объявлены криминогенным районом. Все дороги, ведущие за пределы ПАЗ, перекрыли, из подручных материалов соорудили контрольно-пропускные пункты, по обочинам расставили грузовики с солдатами. В поселок принялись наезжать джипы с партийными активистами и нарядами полиции. Проверяющие ходили по домам и на глазах у соседей выволакивали хозяев на улицу. Арестовывали даже изоспецов: среди них, по слухам, затесались буржуазно-капиталистические диверсанты. Если бы не происки врагов, социалистическое хозяйство удвоило бы свои показатели.

Среди серых, отощавших сельчан полицейские и активисты выглядели сверхъестественно крепкими, здоровыми и осанистыми — как боги. Ими невозможно было не восхищаться. Порой люди, которых они пришли арестовывать, встречали их с распростертыми объятиями. Другие сельчане осыпали арестованных оскорблениями, клеймили мародерами и паразитами, угодливо хихикали, когда тех избивали. Убеждения были тут ни при чем. Просто тем, кто выказывал должный энтузиазм, партийные активисты выдавали хлеб.

В ту ночь, когда все закончилось, Джулия играла в спектакле Молодежного союза. Обычно такой спектакль причисляли к важнейшим событиям весеннего сезона. Авиаторам давали увольнительные, в зрительный зал стекалась масса воликов, для которых спектакль знаменовал первую рабочую неделю. В клубе Молодежного союза имелась сцена, и, собрав стулья по всему поселку, можно было рассадить восемьдесят человек. Для местного юношества достижение актерского возраста считалось переходом на новую жизненную ступень. Джулия выступала на сцене впервые.

Пьеса называлась «Грех Старшего Брата»: в ней рассказывалось, как еще подростком Старший Брат усвоил, что жалость — это на самом деле величайшая жестокость. Джулия играла Разносчицу Опасной Болезни; ее роль содержала тридцать реплик, что почиталось огромным везеньем для дочери «башмаков». Перед выходом на подмостки девушкам разрешалось гримироваться, а костюмом Джулии служила ситцевая ночная сорочка, ничуть не более откровенная, чем ее повседневные платья, но зато белая, да еще с кружевной отделкой по горловине. В таком наряде Джулия виделась себе красавицей.

Первым разочарованием вечера стало полное отсутствие авиаторов в зрительном зале. Но что добило ее окончательно: первые строчки заглушил рев взлетающих самолетов, и часть публики бросилась на улицу, чтобы не пропустить такое зрелище. Чуть позже послышался мерный винтовочный треск в характерном темпе, безошибочно узнаваемый как расстрел. На сей раз из зала никто не вышел, но все отвлеклись и стали обсуждать, где именно расстреливают: на аэродроме или же прямо в Хешеме. Каждый порыв ветра, откуда бы ни дул, приносил с собой жуткие запахи. Даже в спокойные годы бороться с такой напастью было невозможно: коронная реплика, случалось, тонула в тяжелом навозном духе. На этот раз в зале повеяло неглубокой могилой. Джулии приходилось дышать ртом, но вонь была так сильна, что оседала на языке. Стойкость проявила лишь горстка родителей: они страдальчески кашляли, от них пахло тяжким недугом. Гербера среди публики не было. Не было и Клары.

— Но я слаба и мучаюсь болью, — говорила Джулия двенадцатилетнему исполнителю роли Старшего Брата. — Неужели ты не выделишь мне койку? О, сжалься, умоляю!

А тот отвечал:

— Не имею права: от тебя заразятся рабочие. Ты сеешь смерть и нищету. Ты заслуживаешь ненависти. Она и есть любовь.

После спектакля Джулия брела домой одна, в своей нелепой ночной сорочке. Моросил дождь, и она подставляла лицо мелким каплям, надеясь, что от потеков грима у нее будет заплаканное лицо. В голову лезла только еда. Это состояние теперь преследовало ее безжалостно и неотступно, оно даже не могло считаться мыслительным процессом; если это и был процесс, то сродни непрекращающейся мороси. Гербер не пришел на спектакль. Это могло означать, что угощения она не получит. В последнее время он был с нею резок, а один раз даже захлопнул дверь у нее перед носом.

За порогом ее встретила тишина. Клара сидела на кухне. Это само по себе было неестественно: дома она никогда не присаживалась отдохнуть. Перед ней стояла кондитерская жестянка от Герберова кекса, а на ней покоилась костлявая материнская рука. В печи горел огонь: такая привилегия полагалась только Герберу, да и тот нипочем не стал бы разжигать печь в апреле. На кухне стояла удушливая жара. По дому плыл какой-то незнакомый запах.

Клара велела дочери сесть рядом и сообщила, что Гербер мертв.

— Он знал, что за ним придут, а потому предпочел застрелиться. Сейчас лежит на чердаке. Не ходи туда.

Полицейские как пришли, так и ушли, сказала Клара и с презрительной ухмылкой добавила, что они даже не предложили вывезти тело.

— Ты считала меня ханжой, потому что я не одобряла твоего увлечения, но, возьми они его живым, он бы через двадцать секунд выдал им твое имя. Не моргнув глазом отправил бы тебя на виселицу. Ну, хоть что-то этот человек сделал правильно.

Затем она поведала, отчетливо и бесстрастно, что все здесь умрут. Поселок превратился в лагерь, если не хуже того. Живых здесь уже не осталось. Вокруг одни трупы, даром что ходячие. Тут она взяла Джулию за руки и объяснила, как ей быть дальше. Старые связи Клары делают ее ценной монетой, которую Джулии теперь предстоит разменять. Мать напомнила Джулии свою девичью фамилию, которую носил также некий полковник, в годы революции сражавшийся не на той стороне. Теперь она впервые призналась, что полковник этот приходился ей родным братом. Перечислила те преступления, которые могут ему инкриминировать, а из нее, из Клары, сделают соучастницу. Поименно назвала своих знакомых — старых революционеров, которые были расстреляны как предатели.

— От них мне поступали приказы. Именно они спланировали нынешний голод, а я его устроила. Смотри ничего не перепутай.

Она наставляла Джулию, как ей держаться, какие разыгрывать эмоции, а Джулия от потрясения даже не могла возразить. Если бы не это потрясение, она бы, конечно, возражала. Но Клара не оставила ей времени. Стоило Джулии раскрыть рот, как мать замотала головой и открыла жестяную кондитерскую коробку. Там лежал один толстенный ломоть кекса с цукатами. Клара заставила Джулию его доесть и собрать пальцем все крошки со дна жестянки. А потом со смехом изрекла:

— Покойникам съестное без надобности.

Набросив на плечи Джулии толстую шерстяную куртку Гербера — покойникам теплые вещи без надобности, — она повела дочь к полицейскому участку. На газоне перед входом Клара остановилась и кивком велела дочери идти дальше в одиночку.

Джулия шагнула по траве в промозглый ночной мрак. От непривычно сытного ужина у нее крутило живот. Лишь у крыльца она заметила тропинку, по которой следовало идти. Джулия обернулась посмотреть, не помяла ли она газон своими сапогами, и увидела, что мать дрожит в ознобе и еле держится на ногах. Зябко обхватив себя за плечи, Клара устремила взгляд в небо, где сквозь тучи проглядывало несколько звезд. У нее за спиной, едва различимые в тумане, маячили невысокие домики поселкового центра. Заметив, что дочь смотрит в ее сторону, она нетерпеливо махнула рукой: ступай, ступай. Джулия развернулась, взбежала на крыльцо и вошла в участок. Ничего этого ей больше не суждено было увидеть.

Часть вторая

13

Душным июльским днем Джулия стояла у окна комнатушки над лавкой Уикса. За спиной у нее была огромная кровать c потрепанными шерстяными одеялами и голым диванным валиком в пятнах. Джулия просила принести постельное белье, но Уикс ответил, что белье испортит всю картину. В камине с заложенным кирпичами дымоходом хранились небольшая керосинка, кастрюля и две покореженные оловянные кружки. На каминной полке стояли старинные часы — в деревянном корпусе, со стрелками и с двенадцатичасовым циферблатом. Придвинутое к окну кресло хромало на одну ножку: оно кренилось набок и, судя по его неописуемо мерзостному виду, кишело клопами. Кровать, занавески и стыки книжной полки тоже были заражены паразитами. Джулия пробовала рассыпать там перец, но эффект, к сожалению, оказался непродолжительным. На журнальном столике лежало любимое пресс-папье Уинстона — стеклянный шар с кораллом внутри. Этот коралл был единственным по-настоящему чистым предметом в комнате.

Напротив кровати висела гравюра в деревянной раме, изображающая какую-то церковь времен капитализма. Из-за пятен и желтизны эта вещь смахивала на образчик хлама эпохи старомыслия. Однако в действительности она представляла собой хитроумное устройство слежения с микрокамерами, микрофонами, датчиками — просто мечта соглядатая. Без сомнения, при необходимости оно могло также служить для измерения веса и температуры. Когда Джулия пришла сюда впервые, Уикс, повернувшись к этому произведению искусства, произнес несколько фраз — хотел убедиться, что устройство в рабочем состоянии. Картина ответила голосом О’Брайена: «Видим и слышим вас отлично, товарищи». И с тех пор молчала. Джулию предупреждали, чтобы она не смотрела на это устройство, не разговаривала с ним и вообще не обращала на него особого внимания, даже в отсутствие посторонних. «Хорошие привычки, — говаривал Уикс. — Вся наша работа базируется на хороших привычках».

В одиночестве Джулия проводила здесь совсем немного времени, но и эти часы тянулись для нее нескончаемо. В полном одиночестве, гнетущем, как зубная боль, она сражалась с клопами и шлифовала ногти, ощущая отсутствие товарищеского голоса телекрана. Как-то раз от безделья у нее возник шальной вопрос: а влезет ли в рот пресс-папье? Эксперимент удался, но потом ее терзала запоздалая мысль, что соглядатаи наверняка следили за ней в полном недоумении.

Единственное окно каморки выходило на мощеный дворик, за которым виднелось множество ветхих крыш. Какая-то плотная, краснолицая женщина, с виду — прола, часто развешивала там стираные пеленки: так часто, что ее можно было принять за прачку. При этом она пела всегда одну и ту же песню — прилипчивую балладу, которую повсюду передавали тем летом по радио. Песенка была такой:

Давно уж нет мечтаний, сердцу милых.

Они прошли, как первый день весны,

Но позабыть я и теперь не в силах

Тем голосом навеянные сны![6]

Мотив, неотвязно простой, будил глубокую печаль, хотя эту песню, как и все новые композиции, сочинила машина. Устройство-калейдоскоп для создания песен, именуемое версификатором, составляло гордость и радость музо — отдела, подчиненного миниправу; только дай им повод — и служащие музо непременно хвалились, что в деле сочинительства их машины заткнут за пояс любого композитора. В самом деле, нехитрый мотив песенки оказывал на слушателя до жути мощный эффект. Так и казалось, что версификатор обладает страстной, мятущейся душой.

К тому июльскому дню Уинстон Смит успел посетить Джулию в этой комнатушке не менее десятка раз. Она первая предложила ему встречаться здесь, когда они, как повелось, гуляли по улице в проловском квартале. У них в планах была вторая вылазка в лес — в Золотую страну, как выражался Смит. Когда Джулия отменила поездку из-за месячных, он не просто обиделся, а пришел в бешенство. Его лишили удовольствия, и Джулия превратилась для него в заклятого врага. По этой причине она не испытывала ни малейших угрызений совести, когда намекнула, что положение в корне изменится, если у них будет постоянное место для встреч — любая каморка с кроватью и раковиной. Не упоминал ли он сам такое место? Некая лавка в проловском районе… как же она называется? Но тут в небе появился микрокоптер, и им пришлось разойтись в разные стороны. Однако уже на следующий день Смит сказал ей, что собирается поговорить с Уиксом… или Чаррингтоном, как он его именовал.

К тому времени Уинстон, естественно, убедил себя в том, что это его идея. Джулия всегда удивлялась стойкости супружеских пар, которые ложатся в постель под недреманным оком телекранов и с мрачным видом совокупляются в мертвой тишине, чтобы только соглядатаи не усмотрели здесь злосекса. Но Джулия, конечно, не была создана для такой роли. Она могла стонать, и раздвигать ноги перед камерой, и ласкать себя пальцем. Она могла опускаться на четвереньки, чтобы Уинстон брал ее сзади, по-собачьи, и шлепал по ягодицам. Более того, поначалу присутствие камеры ее возбуждало. Ее воображение рисовало очередь к экрану, состоящую из ищеек — мужчин разного возраста и комплекции, загипнотизированных похотью и готовых терпеть боль неудовлетворенного возбуждения: сцена прямиком со страниц романа «Внутрипартийные грешники: „У меня отказал телекран, товарищ!“».

Впрочем, по истечении некоторого времени она перестала сознавать, что за ней наблюдают. То же самое происходило с ней после переезда в Лондон, когда она только училась жить под неусыпным взором телекранов. Сперва Джулию переполняло чувство ответственности и собственной значимости, она паниковала из-за каждого неосторожного слова и гордилась любой своей фразой, наполненной партсмыслом. Ночью, прокручивая в памяти истекший день, она воображала, как реагируют соглядатаи на тот или иной ее поступок. Но за несколько недель прошло и это. Осталась лишь коллекция привычек — подборка разных стилей поведения, угодных наблюдателям.

По всему, в этой комнатушке Джулия проявляла неуемную жажду преступных деяний; здесь она распаляла мужчин до такой степени, чтобы подтолкнуть их к любой непристойности, и считала справедливыми любые злоречи в адрес партии. А вдобавок она была просто влюбленной девушкой, что среди прочего от нее и требовалось. Джулия понимала это чутьем той, которая всю жизнь прятала свои чувства.

Романтическая сторона оказалась достаточно реальной, по крайней мере с Уинстоном Смитом. Уикс предоставил им масляные лампы: в их тусклом свете Уинстон выглядел лихачом, пиратом и террористом ее мечты. Для него она красилась и душилась, надевала тонкое платье пролы, подаренное ей Уиксом: расклешенная юбка открывала доступ к ее паху, что пьянило как саму Джулию, так и Смита. Когда Уинстон только отворял дверь, она, задыхаясь, спешила прижаться к нему. Зачастую они около часа проводили в постели, прежде чем подумать о чем-либо еще. Затем сплетали фантазии о том, как в свой срок поженятся, растворятся среди пролов, пойдут работать на завод и станут жить в нищете, упиваясь супружеским счастьем. Ей случалось прильнуть к нему с естественной, отчаянной страстью, забыв, кто она такая и как их сюда занесло.

Потом, отдыхая при свете ламп, она просила Уинстона, чтобы тот поделился с ней своими криминальными идеями и поразмыслил вслух… Этим он увлекался более всего; примечательно, что его интересы так тесно смыкались с интересами минилюба. Довольный, он распространялся о своей убийственной ненависти к партии в целом и к каждому отдельно взятому партийцу. Поощряемый Джулией, он говорил о вступлении в Братство, излагая планы поджогов, подрывов и убийств. Как это ни смешно, он уверовал, что уже знает одного голдстейниста — товарища О’Брайена. Уинстон строил свои домыслы на основе того взгляда, которым обменялся с О’Брайеном, и того взаимопонимания, которое якобы установилось между ними.

— Иногда, — говаривал он, — мне хочется просто подойти к О’Брайену, открыть ему, что я враг партии, и потребовать помощи.

Джулия дорого дала бы, чтобы узнать, как в ответ на это поступит О’Брайен, но после посещения его квартиры она с ним не общалась. У нее сохранился сувенир — брошюра под заглавием «Почему мы ненавидим», которую вручил ей О’Брайен вместо ответа на ее заключительный вопрос. Обложка пестрела предупреждениями о запрете на распространение данного издания за пределами внутренней партии и о необходимости немедленно уничтожить его в случае несанкционированного доступа. Брошюра содержала четыре страницы набранного петитом текста с четырьмя заголовками-лозунгами: «Правда есть ненависть», «Изобилие есть ненависть», «Мир есть ненависть» и «Любовь есть ненависть». В тексте объяснялось, что названия четырех важнейших министерств служат приманкой для несведущих. Правда — никакая не правда; любовь — никакая не любовь: партия никогда не разделяла подобных заблуждений. Ошибочным было даже считать, что вопреки внешнепартийным установкам эти понятия существуют в диалектическом, двоемысленном единстве со своими противоположностями. Ну разумеется, мир — это война, как наглядно показывает история, но этот тезис настолько хорошо понимали члены партии, что необходимости его разъяснять не возникало. Однако требовалось придать бóльшую ценность «миру» и оправдать войну, утверждая, что война — это как раз путь к миру. На тот момент у партии все еще котировался «мир» — этот слабый идол слабых рас, но исключительно в виде принципа.

Все истинные внутрипартийцы, еще до того, как были этому обучены, понимали, что в реальности дело обстоит иначе. Нет, у этих терминов был иной, оккультный смысл, доступный лишь членам внутренней партии. Каждый из терминов раскрывал определенную грань ненависти. «На место сладострастия изобильной жизни, трусости мира, зависимости любви, пустого лицемерия истины мы ставим ненависть. Ненависть — высочайшее достижение человечества. Любое другое чувство — злость, жадность, материнская любовь, страх, любопытство — роднит нас с царством животных. И лишь ненависть свойственна исключительно человеку. Никакое низшее животное не может постичь ее тайн. Зверь может временами испытывать ярость, но ненависть — никогда. Вот почему он предельно аморален: без ненависти нет доброты. Человек ненавидит, когда добро внутри себя отождествляет со злом. Ненависть есть доброта в действии. А без действия, без работы доброта представляет собой лишь свой собственный труп.

Хороша только ненависть. В этом заключалось великое откровение Философии Старшего Брата. Возможно, в процессе эволюции люди продвинутся еще дальше, став еще более чистыми и безжалостными. Но в настоящий момент самым ценным качеством человека является способность ненавидеть и быть ведомым ненавистью».

Джулия сочла это высказывание очень впечатляющим и перечитывала его с удовольствием множество раз. И все же, когда она пыталась практиковать ненависть — направлять ее на конкретного человека, максимум, что у нее получалось, — это раздражение или негодование. Если стараться чересчур усердно, это может уничтожить порывы ее нежности — к Уинстону, к О’Брайену, к прачке-проле, которая заунывно тянула песню, развешивая свое вечное белье. Но более всего Джулию беспокоили неоправданные импульсы привязанности к мыслеполу Уиксу.

Уикс был ей напарником во всех делах, доверенным лицом и наказанием. Если ее приводил в замешательство вопрос о смысле ненависти, если требовался совет в плане того, что может выкинуть Уинстон, если попросту хотелось получить товары, доступные только внутрипартийцам, она шла к нему. Естественно, на самом деле никакого «Уикса» не существовало, хотя он и не запрещал Джулии так себя называть. В действительности у него не было ни имени, ни личности. Он представлял собой конгломерат псевдонимов, масок, лжи и париков. Та ипостась Уикса, которую знали Мелтоны, умерла несколько месяцев назад и была похоронена (если, конечно, закопанный гроб не набили землей) в присутствии десятка смущенных пролов. Уикса заменил старина Чаррингтон, с которым некогда общался Уинстон, — мягкий, вечно поправляющий очки в гнутой оправе человечек с отвисшей челюстью и пожелтевшими зубами. Чаррингтон являл собой олицетворение ностальгии. Разбирая всякую рухлядь, он мурлыкал себе под нос древние арии, болтал с покупателями о давно минувших событиях и старых книгах. Несмотря на проловский говорок, он напускал на себя вид поиздержавшегося аристократа и носил бархатный пиджак, хотя изрядно потрепанный, но все еще удивительно эффектный. Чаррингтона никогда не видели за пределами лавки; он даже не подходил к окнам, потому что его старящий грим не прошел бы проверки прямыми лучами солнца. А вот в свете масляных лампад вполне справлялся.

Вскоре Джулия осознала, что все подозрения Мелтонов насчет лавки старьевщика соответствовали истине. В каморке наверху разрешалось проводить встречи потенциальных голдстейнистов, число которых постоянно уменьшалось по мере арестов; тогда Братство пополнялось вновь вступившими. В отдельные дни Джулия, придя, улавливала слабый сладковатый запах, и Уикс объяснял, что это опиум; им-то, мол, мистер Чаррингтон втайне и приторговывает. «Само по себе зелье никого не разговорит, но мы можем и кое-что добавить для этой цели». Что же до «самого худшего борделя» — это было как раз по части Джулии. Нет борделя хуже того, где за постелями наблюдает полиция мыслей.

Уиксу нравилось беседовать с Джулией насчет их деятельности, для которой он припас несколько громких названий: «сумма всех искусств», «лучшая жизнь», «ложь, которая есть правда», «милосердие к приговоренным». Как-то раз, неспешно смахивая пыль с полок, он объяснил Джулии последнюю формулировку:

— Этот магазинчик — рай для пауков. Увидишь, как они прохлаждаются в своих паутинах, и сочтешь их этакими кроткими бездельниками. Но стоит жуку лишь тронуть сеть лапкой — и прощай, товарищ жук. Однако наш паучок заботится о своей жертве. Окутывает ее шелком, дает лекарство, чтобы облегчить ей последний путь. Некоторые думают, что жук только парализован и все чувствует, когда его пожирают. Я думаю иначе. Думаю, лекарство, которое его парализует, вдобавок дарит ему прекрасные грезы. Ты увидишь это здесь. Ни один преступник за всю свою жизнь не был так счастлив; он попадает в золотую страну своих надежд. Эта небольшая интерлюдия в паутине — самые сладостные часы преступника.

— Когда его арестуют, счастье закончится, — сказала Джулия.

Уикс будто бы смахнул ее реплику тряпкой:

— Это не по нашей части, товарищ. Что паук знает про ад?

Такая речь была характерна для Уикса, который любил сравнивать людей с вредителями: не только с жучками-паучками, но и с мухами, клопами, крысами, голубями, бактериями и грибком, пожирающим стены. Сравнения эти порой звучали причудливо или даже почти ласково; тем не менее Джулия научилась читать в них искусство ненависти. По сути, сам Уикс научился ненавидеть так беззаветно, что все его настроения превращались в ненависть. Он ненавидел Джулию, хотя был к ней искренне расположен; свою симпатию он демонстрировал, причиняя боль. Он ненавидел собственное лицо в запотевшем зеркале и радовался, когда не мог видеть отражения. Он ненавидел тех, кто входил к нему в лавку, — ненавидел с заботливостью, позволявшей ему предвидеть все их нужды. Ненавидел бескорыстнее и преданнее, чем большинство людей могут любить.

Особенно ему нравилось ненавидеть Уинстона Смита. Уикс довольно быстро раскусил все его недостатки и участливо спрашивал Джулию, не противен ли ей Уинстонов мокрый кашель и приметила ли она язву на его ноге. Старикам ведь надлежит общаться только со старухами, правда же?

— Когда видишь эту дряблую, бесцветную плоть рядом с молодой кожей, ощущаешь надругательство.

Он поддразнивал ее, предлагая приводить в каморку других мужчин — любой из них, мол, был бы значительно лучше Уинстона.

— Пусть камеры покажут нам что-нибудь, кроме костлявой задницы товарища Смита.

Джулия уже всерьез жалела, что пересказала Уиксу свой разговор с Уинстоном, в котором тот ратовал за необходимость убивать женское начало. Уиксу нравилось это припоминать и спрашивать Джулию, уверена ли она в том, что жена Смита еще жива; вдобавок Уикс размышлял насчет расчлененных тел, которые Уинстон, вероятно, оставил по всему Лондону, и гадал, на какие унижения обрекал тот своих жертв, прежде чем они испустят дух.

— Будь уверена, самое худшее Уинстон от тебя утаил. Они всегда многое приберегают напоследок.

Ему также выпало удовольствие сообщить Джулии, что Смит оказался тем самым чудовищем из рассказа миссис Бейл о бомбежке: это он прошел мимо умирающего ребенка и ногой отшвырнул детскую руку в водосток, чтобы не споткнуться о нее на дороге.

— Да-да! Мне известно все, что происходит в моем районе. Твой Смит — «Зверь бомбы». После того случая мои соседи неделю не могли говорить ни о чем другом.

Джулии хотелось думать, что это клевета, но, когда она спросила у Смита напрямую, все подтвердилось. Он не мог вспомнить, почему так поступил; ему и в голову не приходило, что этот поступок будет иметь какие-либо последствия.

— Все эти ужасы! — трагическим тоном сказал он. — В конце концов они начинают казаться нормой.

И добавил, что при партийной власти любовь к родным детям становится невозможной, потому как те растут шпионами в семейном гнезде.

При следующей встрече Уикс спросил, признал ли Уинстон свою вину.

— Какая, в сущности, разница? — с вызовом ответила Джулия. — Рука ничего не чувствует.

Уикс от души посмеялся.

— Так-так: младенческая ручонка ничего не чувствует? А может, все же человек? Ты точно уверена?

Уикс разработал теорию, согласно которой человек всегда похож на то, что внушает ему наибольший страх, и умилился, прознав, что Уинстон испытывает смертельный ужас при виде крыс.

— Оно и понятно! Прекрасный крысеныш! У него это на лбу написано. Не дикая крыса, но светло-серая особь, выведенная для экспериментов.

В другой раз Уикс заговорил о фатальной привлекательности своей лавки для людей с психическими отклонениями и бахвалился, что ни один плохомысл не способен побороть в себе эту тягу. Некоторые сопротивляются месяцами, инстинктивно чуя, что лавка их погубит. Но их тянет сюда снова и снова; в итоге им приходится выбирать между этим магазинчиком и сумасшествием.

— Заходит один такой. Озирается. И прямиком к столу.

Уикс направился к небольшому угловому столику, где громоздилось барахло чуть более сносного качества, чем прочий хлам: лаковые табакерки, агатовые броши, фарфоровая лошадь с отломанной ногой.

Его рука легла на стол посреди всех этих сомнительных сокровищ, и он с ухмылкой посмотрел на Джулию:

— Воистину: каждый идет, куда нос ведет. Для таких я устроил настоящий пир, они принюхиваются — и ничего не могут с собой поделать. Им охота угоститься, хотя понятно, что угощение отравлено. Вот и крыса поступает так же. Трясется со страху, а все равно хватает отравленную приманку. Умом понимает, что мясо ее погубит, но повинуется грубому инстинкту — и жрет.

Он взял агатовую брошь, поднес ее ко рту и превратился в крысиную маску. Джулия воочию увидела глазки-бусинки, вздернутый нос, крысиный аппетит и неподдельный ужас.

А Уикс, разжав пальцы, выронил брошь и пояснил:

— Естественно, это я про Смита.

Но самая изощренная жестокость Уикса заключалась в том, что он ничего не говорил Уинстону о собраниях Братства Голдстейна, проходивших над антикварной лавкой. Смиту не суждено было войти ни в один революционный кружок или найти единомышленников, и даже надежд таких он питать не мог, хотя бы мимолетных. Ведь старикашка Чаррингтон казался ему недееспособным существом, которое живет и дышит историями давно прошедших дней. Уинстон обожал пересказывать воспоминания Чаррингтона о Лондоне сороковых годов — о том времени, когда настоящий Уикс еще на свет не родился. Помимо всего прочего, в каморке Уинстон часто останавливался перед гравюрой с изображением церкви — не зная, конечно, что смотрит прямо в глаза отряда мыслеполов, — и распевал услышанные от старика Чаррингтона куплеты:

Апельсинчики как мед,

В колокол Сент-Клемент бьет;

И звонит Сент-Мартин:

Отдавай мне фартинг!

Вот зажгу я пару свеч —

Ты в постельку можешь лечь.

Вот возьму я острый меч —

И головка твоя с плеч!

Песенка была, видимо, стара как мир и обычно сопровождала детскую игру: малыши поднимали в воздух сцепленные руки, один пытался пройти внизу, а потом остальные дружно опускали руки и «отрубали» жертве голову. Случилось так, что Джулия знала эту песню и смогла добавить еще две строчки:

Ты когда заплатишь мне? —

Бьет Олд-Бейли в тишине.

Это ее знание особенно взволновало Уинстона, и он стал допытываться, кто ее научил, но Джулия отбила у него охоту любопытствовать, придумав, что услышала песенку от старого мудрого дедушки, которого давно распылили. В компании Уинстона ей менее всего хотелось вспоминать школьные годы в Полуавтономной зоне.

Джулия подозревала, что этот гнусный стишок родился не раньше двухминуток ненависти. Не исключено, что сочинила песенку Мейми Фэй из миниправа. Джулия поделилась своими догадками с Уинстоном, упомянув о сходстве «Апельсинчиков» с классической «Виселицей» Мейми Фэй:

Резерфорд и Аронсон:

Каждый — подлый враг-шпион.

С ними Джонс и дядя твой,

Все ответят головой.

Однако Уинстон не только отмел эту теорию, но и вспомнил, помрачнев, как видел реальных Резерфорда, Аронсона и Джонса в кафе «Под каштаном». Их только что выпустили из минилюба, хотя вскоре забрали снова и повесили. Уинстон подробно рассказывал, какое они являли жалкое зрелище, хлебая свой джин с гвоздикой, и содрогался при упоминании о том, что у Резерфорда и Аронсона были перебиты носы. Смита также поразило, что, когда телекран разразился нелепым, глумливым куплетом, Резерфорд пустил слезу. А слова были такие:

Под развесистым каштаном

Продали средь бела дня —

Я тебя, а ты меня[7].

Джулии показалось, что песенка не так уж и кошмарна по сравнению с чаррингтоновской, но Смит повторял ее раз за разом как воплощение всеохватного ужаса.

Когда Уинстон рассказывал о подобном, Джулию захлестывала непривычная усталость, а по телу разливалось нечто вроде бессилия — то ли тоска, то ли опустошенность. Время от времени она даже задремывала, потому как знала, чтó за этим рано или поздно последует: Уинстона заберут в минилюб и будут пытать, его сокрушат, превратят в хлюпающее ничто, которое ползает по земле, демонстрируя переломанные кости и беззубый рот, источающий розовую слюнявую пену, а в конце концов заберут и расстреляют. Когда в сознании Джулии возникали такие картины, пространство комнаты отделялось от окружающей жизни и становилось нереальным. Джулия засыпала и просыпалась, лишь когда Смит уже одевался, собираясь уходить. Она вскакивала, чтобы его поцеловать, но тело сковывала слабость, а лицо будто застывало. В такие минуты у нее нередко подергивался глаз, хотя Смит, к счастью, был самым ненаблюдательным из мужчин и никогда этого не замечал. После, умываясь в темной кухне магазина, Джулия чувствовала себя одновременно бессмертной, одинокой и чужой — столь жалким созданием делала ее влюбленность. Когда Джулия вытирала лицо плесневелой тряпицей, ей попеременно казалось, что она само зло, что она жертва или (прав был О’Брайен, прав) что она «алмаз», а все люди — животные и значат не больше, чем назойливые мухи. Однажды Джулия перерыла все ящики в поисках веревки или бритвенного лезвия, думая свести счеты с жизнью, но ничего такого не нашла и расплакалась. Пути назад, к себе, не было.

Но по возвращении в яркую, фальшивую и шумную атмосферу общежития как же не хватало ей темноты! Ее ощущения никогда не были столь полновесными.

И так прошел весь июнь: в этой душной, странно пахнущей каморке, по-прежнему живая, с искусанной клопами задницей, в ожидании того, когда же прачка наконец допоет свою песню. Джулия не могла найти Сайма (доводя до ума десятое издание словаря новояза, исследовательский отдел работал сутки напролет), но она передала записку Парсонсу, который пришел к ней в каморку, где неспокойно, с озабоченным видом лег с ней в постель, пялясь на стены так, словно из-за его спины мог вырасти телекран, — и все равно управился за те же полминуты. А после сидел на кровати и бранил себя за измену жене, партии и «всему самому лучшему, что есть у старины Тома Парсонса». Он клялся, что ноги его больше здесь не будет. Она была для него «сладкой милочкой» Джулией — так приговаривал Парсонс, — но ему это с рук не сойдет, особенно теперь, когда его дети уже выросли и способны все про него разнюхать.

— В «Разведчиках» их отлично натаскивают на слежку. У деток зоркий глаз. Энергия через край! Ни на миг не дают расслабиться.

После этого он примерно час распинался о тех несчастных, на которых его дети уже успели донести; он не то ужасался, не то злорадствовал и даже испытывал некоторую гордость за молодое поколение. Джулия попыталась вытянуть из него осуждение таких поступков, но для него не существовало ничего, кроме собственного полового органа и партии, «сладкой милочки» и «отличного тренинга для разведчиков». А песня во дворике все не кончалась, и Парсонс ушел; следом явился и исчез Уинстон — так и минули очередные сутки. После этого был рабочий день в лито и возвращение в общежитие; однажды вечером Вики уставилась на Джулию в зеркало, когда та умывалась. На миг Джулию пронзило чувство к Вики, а затем она поморщилась и отвернулась, всей позой демонстрируя: отстань, мол, не видишь, что ли, ничего путного не выйдет. Затем была ее смена в лито и поездка к Уиксу на автобусе в постоянно прерывавшейся дреме — сидящие рядом пролы жаловались на дефицит: днем с огнем не достать фасоли. В глубинах сознания Джулии возникали образы Вики и Уинстона, который говорил: «Мы покойники»… и она куда-то падала, спасаясь сном, точно бегством. Пришел и ушел Парсонс, и Джулия спустилась на кухню, чтобы помыться и поплакать. Она прислонилась к стене, впала в задумчивость и в этом состоянии воображала себе более высокую цель, стремление к которой оправдывало ее род деятельности. Как о давно известном факте Джулия вспомнила, что Старший Брат — и только он — по-настоящему любит ее. Так учили в школе, и в какой-то степени это было верно. Да, это действительно могло оказаться правдой. Она подняла лицо к узкой щели окошка, ровно когда часы в партийных районах пробили девятнадцать часов — так далеко, глухо и зловеще, словно бы это гудел океан. Через минуту она все поймет. Странное ощущение пришло к ней в пахнущей сыростью каморке. Спустя какое-то мгновение она увидит, что учение партии совершенно. О’Брайен, который был намного ее умней, вчитался и уверовал в это учение. Хотя летчики и шутили, они отдавали жизнь за Океанию и Старшего Брата. Ради Океании и Старшего Брата они убивали без лишних слов и без глупых вопросов. Это было дано им в ощущениях; и возможно, уже не играло никакой роли, верно учение партии или нет. «Что есть Истина?» Ничто или нечто совершенно бесполезное. Самолет обладает силой, а не истиной.

Вот так и приблизился этот июльский день. Джулия стояла у окна, потная от жары. Сейчас позади нее на кровати лежал Стэнли Амплфорт, высокий мужчина с темно-русыми волосами, уже не бесформенный и не поникший, каким был до сих пор. Он расцветал в этой паутине.

Джулия впервые пригласила к себе Амплфорта три недели назад, когда, отчаявшись загнать в нору Сайма, передала записку, сперва предназначенную для него, Амплфорту. В записке было указано только место и время, но Амплфорт принял ее как свидетельство долгожданного чуда. Он пришел на оговоренную встречу: легко нашел лавку «Уикс», мигом пробрался к заветному столу, и старина Чаррингтон убедил его купить резную курительную трубку небольшого размера. Джулия провела Амплфорта в ту самую комнатушку. Его лицо так и сияло в предвкушении, но стоило ей погладить его по щеке, как Амплфорт отшатнулся. Он съежился у двери и, заикаясь, жалко промямлил, что имел в виду совсем другое.

— Ну, я боялся, что ты это заподозришь. И ты вправе ожидать от меня определенных намерений, ведь ты так мила, и не будь я столь невзрачен… Не хочется умирать, так и не испытав любви. Но могу ли я любить? Ну, ты видишь, что я собой представляю.

— А зачем ты тогда пришел? — спросила она со всей мягкостью, на какую была способна. — Ты из Братства Голдстейна?

При этих словах в его взгляде полыхнуло еще больше ужаса.

— Из Братства Голдстейна? Нет, что ты!

— Ничего не понимаю. Для чего ты пришел, если не по этой причине?

Как выяснилось в дальнейшем, Амплфорт полагал, что они встретятся здесь на почве поэзии: тех старых утраченных стихов, которые он и его коллеги переписали, дабы очистить от плохомыслия. Амплфорт годами заучивал подлинники стихотворений, записывая краткие выдержки на клочках бумаги, которые прятал в ботинках и потом читал самому себе, когда был уверен, что его никто не видит. Годами он надеялся, что кто-нибудь сумеет разгадать его секрет и с таким человеком можно будет поделиться старыми утраченными стихами.

— По-моему, переработка стихов необходима. Конечно, такие вещи опасны. Они ведут к искривлению сознания. Я могу испытывать определенные чувства по отношению к стихам, это правда, но вижу, почему их надо запрещать. К примеру, в моем самом любимом стихотворении есть образы, связанные с вырождением, прославляется капиталистическое накопительство, создается положительный образ абиссинской девы, которая, конечно же, евразийка. Подумать только: а вдруг это стихотворение увидит ребенок! Да, оно — смертельный яд для сознания, предназначенный для деформации и порчи оного, а его автор — преступник. От такого следует предохраняться! — Амплфорт застенчиво помигал и развернулся к Джулии. — Хочешь послушать?

Вскоре он уже сидел на облюбованной насекомыми кровати и нараспев декламировал какую-то чушь про Кубла-Хана и дворец наслажденья меж вечных льдов, про то, как «этой грезы слыша звон, сомкнемся тесным хороводом»[8]. Для Джулии это значило не больше, чем кошачье мяуканье. Она все же захлопала в ладоши, изобразив восхищение, и тогда Амплфорт распрямился и совершенно обнаглел. Теперь он предполагал, что такие стихи можно было бы и оставить… конечно, только для политически грамотной публики… но нельзя ли их реально сохранить?

— Моя работа в министерстве важна, но потом… получается «бабочка без крыльев». Без этого никак, но… бабочка без крыльев!

Он возвращался снова и снова. С каждым следующим визитом выглядел все менее сломленным и бесформенным. Амплфорт, можно сказать, нарастил скелет. Он все еще сутулился, его голубые глаза смотрели настороженно, но лицо оставалось ясным. Натуральная бабочка с крыльями. Старина Чаррингтон продал ему два блокнота, и Амплфорт, лежа в кровати на животе, записывал стихи, извлекая их из своей обрывочной памяти, а Джулия подавала ему чай и плитки внутрипартийного шоколада. Его ноги в вельветовых тапочках, которые отыскала Джулия, рассекали воздух в ритме стиха. Время от времени он устраивался на кровати поудобнее и декламировал поэзию наизусть, томно закрывая глаза. Тогда он позволял Джулии держать его за руку. Он называл эту каморку своей страной Ксанад, своим Арденским лесом, а Джулию — своей абиссинской девой. Все случилось так, как говорил Уикс о жуке в паутине: это было его самое сладкое бытие. Вот он хмурится над блокнотом, озабоченно прижав карандаш к подбородку:

— Я хотел сказать, но все не решался. Ты спрашивала, видел ли я Сайма.

— Да? — в полусне отвернулась от окна Джулия.

— У меня смелости не хватало сказать об этом раньше. Странное дело, но Сайм исчез.

— Исчез? — нахмурилась Джулия.

— Ну то есть не просто испарился. Он сказал, что его не будет, и это самое удивительное. Я хотел с тобой поделиться, но испугался.

— Значит, Сайма распылили?

— Нет, не распылили.

— Исчез, но не распылили — что тогда?

— Ну, теоретически могли и распылить. Никому толком не известно, что с ним стало. Но Сайм сказал, что его не будет, и на следующий же день пропал. Его имя изъяли из всех рабочих графиков.

— Не понимаю, о чем ты. Изъятие имени из графиков… такое происходит при распылении.

— Но если б он уехал, они бы сделали то же самое.

Джулию осенило, чтó Амплфорт имеет в виду, и она ощутила почти неудержимую тягу заставить его умолкнуть. Она хотела завесить гравюру, вытащить Амплфорта из комнаты. Минилюбу не стоило об этом знать. Но Джулия спросила только:

— Уехал? Как — уехал?

— Покинул город. Сбежал туда, где партия не сможет его найти. Исчез.

— Туда, где партия не сможет его найти? А это где?

— Ну, он мог уехать, скажем, в Евразию или…

— В Евразию!

— Не стану утверждать на сто процентов. Должно быть, немало есть диких мест и в самой Взлетной полосе номер один.

Это сильно задело Джулию. Она хотела возразить, что в Полуавтономной зоне тоже имеются дикие места, где можно спрятаться на какое-то время, однако выжить там можно только разбоем и рано или поздно таких людей отлавливают. Но затем она подумала о Евразии и вспомнила про катер, который видела из самолета Хьюберта. Контрабандисты! Контрабандисты все время шныряют из Евразии и обратно. Только плати…

— Когда он сказал мне об отъезде, — продолжил Амплфорт, — мы сидели в тупичке за общественным центром, перекуривая перед автобусом, и вдруг он пробормотал мне на ухо: «Я уезжаю из города», — вот так. Затем к нам присоединился другой парень, и я не успел больше ничего спросить. Ну что ж, сказал я себе, это ничего не значит, видно, я что-то неправильно понял… но потом он исчез. Его имя пропало из графиков.

— Но чтобы именно Сайм!..

— Не удивляюсь. Знаешь, на военной службе он был героем. Разведчиком.

— Нет, я об этом не слышала.

— Какое-то время я боялся, что он на меня донесет. Смешно, а? Он всегда так ратовал за новояз и казни. А перед самым отъездом ходил и всем рассказывал, что скоро саму идею свободы упразднят и люди даже не смогут подумать о ней и вообще ни о чем подумать, потому что мыслей не будет вовсе. И он так это говорил, как будто ему нравилось!

— Я бы не возражала вообще не думать.

— Ты мечтаешь не об этом, — с отсутствующим видом произнес Амплфорт. — Знаешь, если бы я думал, что мои злосчастные ноги не подведут, я бы не раздумывая сорвался вслед за ним. Тогда кое-что из этого, — он поднял блокнот, — можно было бы сохранить.

— Нет, правда, не желаю думать, — сказала Джулия. — Не хочу.

— Я сказал, что верю в свою работу в министерстве. Но это неправда. Не верю. Совершенно! Они все — проклятые вандалы. Факт. Даже если в стихотворении нет ничего такого, они все равно меняют слова здесь и там, и дальше — больше, просто для того, чтобы превратить прекрасное в безобразное, чтобы это било по мозгам, как колотушка, чтобы бабочка стала тараканом. Нет, сумей я сохранить хоть одно из этих стихотворений, меня бы не волновало, что за это придется умереть.

И тут Джулия погрузилась в мрачное изнеможение. Она увидела, как Амплфорт с переломанными костями и без зубов ползает по полу в кафе «Под каштаном». Она наблюдала, как ему стреляют в затылок, как за ноги выволакивают на улицу.

Посмотрев на часы, Джулия состроила гримасу:

— Ну надо же, какая досада! Мне пора бежать. А я так надеялась, что смогу услышать еще одно стихотворение.

В ту ночь ей снилась Евразия. Она и Вики плыли в лодке контрабандистов, скрючившись, как в сырой скорлупке. В уплату гребцам Джулия пообещала прочесть одно из стихотворений Амплфорта, но не смогла вспомнить ни единой строчки. Вместо этого она декламировала пятую добросторию из «Мыслей Старшего Брата», но знала, что обман вскоре раскроется. Хуже того, она путала слова, и Вики пришла в ужас от ее глупости.

Затем в лодке каким-то образом оказался сидящий на веслах О’Брайен, с оголенной грудью и подвижными мышцами. Он по-хозяйски окинул взглядом Джулию. В лунном свете четко обозначились его черты. А других гребцов уже не было. Вики тоже исчезла; она благополучно высадилась на евразийский берег, откуда не могла видеть, чем занимаются в лодке Джулия и О’Брайен. Этого вообще не мог видеть никто и ниоткуда. Их бросало по морю, и только Луна сияла, озаряя их наготу.

14

С наступлением июля столичный город охватила удушающая жара. В сумерках пролы массово выволакивали матрасы на улицу, спасаясь от жары и клопов, и каждый день десятками получали тумаки от патрулей за то, что сняли рубашки. Люди всех классов собирались вокруг фонтанов, чтобы ополоснуть лица и руки. У общественных бань выстраивались такие очереди, что любому, занятому настолько же, как Джулия, делать там было нечего, и книжечка банных талонов, которую вручил ей Уикс, оказалась совершенно бесполезной. Как всякой девушке из общежития, Джулии приходилось мыться у раковины при помощи фланелевой тряпицы.

Вместе со всеми Джулия лихорадочно готовилась к Неделе ненависти. Отдел литературы прервал издание романов и круглыми сутками трудился над брошюрами о евразийских зверствах. После работы начинались заседания бесконечных комиссий: требовалось подготовить необходимые марши, военные парады, митинги, лекции, кукольные представления, выставки восковых фигур и даже потешные морские сражения на Темзе. Как механик, Джулия была очень востребована при сборке заводных фигур евразийских солдат, способных нацеливать свои автоматы в разные стороны с высоты фестивальной платформы на колесах. В этот же год лито получил право изготовить чучело Голдстейна для Праздника ненависти, организуемого миниправом; чтобы обеспечить сходство чучела с оригиналом, требовались бесконечные согласования.

Перед 21-м общежитием стояла задача посложнее: для районного Праздника ненависти девушки должны были изготовить приемлемого вида манекен ренегата Эттли[9]. Хотя Эттли неизменно фигурировал в списках предателей, его муляж показывали только на Неделе ненависти — и тут же сжигали. Воспоминания девушек о предыдущих версиях Эттли изрядно разнились — была у него борода или нет, плотный он или худощавый. Препирательства длились за полночь, участницы ложились спать поздно и в дурном настроении; споры разрешились лишь в тот день, когда в общежитие с радостным воплем примчалась Эди, размахивая свежим номером «Мейл», которая на первой полосе опубликовала параметры всех традиционных муляжей для Недели ненависти.

Вплоть до праздничной недели улицы погружались в хаос, который в этом году наступил даже раньше обычного. Недели за три каждый второй фасад размалевали лозунгами с пожеланиями смерти разным деятелям, от Голдстейна до «лжеботаников». На каждом шагу висел новый плакат года с изображением грозного евразийского солдата — и, как водится, подвергался вандализму со стороны лояльно настроенных граждан: солдату отрывали голову, добавляли фингалы, заштриховывали углем зубы или пририсовывали пузырь со словами «Я подлый трус». В проловских районах у каждого такого плаката появлялась дыра в паху: вначале подростки изображали там крошечный пенис, а потом более зрелые граждане вырывали из плаката треугольные лоскуты.

Неделю ненависти обычно приурочивали к традиционному летнему блицу, который в этом году тоже начался на несколько недель раньше. Бомбежки участились, число погибших росло, новости показывали главным образом трупы и разрушения. В Степни ракета попала в кинотеатр во время вечернего сеанса, и сотни людей сгорели заживо. Массовая похоронная процессия затем переросла в марш протеста. Джулия въехала в толпу на велосипеде, и когда мальчишки-пролы из хвоста марша стали забрасывать ее комьями грязи, сочла за лучшее унести ноги. Следующим утром ракета упала на пустырь, служивший детской площадкой, и разорвала в клочья с полсотни ребятишек. В тот день до верхних этажей миниправа доносились голоса протеста — потусторонние вопли, напоминающие дикий вой, какой обычно летит с открытой спортивной арены. В те же дни за чертой города прогремели сильнейшие взрывы, — и не смолкали дольше обычного. Первый случился рано утром, после чего весь город затянуло дымкой, сквозь которую мрачно багровел рассвет. Поговаривали, что вернулась эпоха атомных бомб, но телекраны об этом умалчивали.

Днем и ночью по главным улицам проходили как спонтанные, так и запланированные марши. По пути из одной точки города в другую Джулия присоединялась к протестам против — вообще-то, она не всегда утруждала себя выяснением, против чего именно, — на которых с вожделением выкрикивала лозунги и махала любым знаменем, какое совали ей в руку. Когда демонстранты собирались громить указанный стражами порядка магазин, она с радостью швыряла кирпичи в витрину. А если ей вручали книгу — книга тут же летела в услужливо разожженный костер. Кому не нравится сладкозвучно-истеричный звон бьющегося стекла? Кому не нравится стойкий запах бензина и ослепительный блеск пламени? Где бы ни оказалась Джулия, кто-нибудь непременно совал ей бутылку джина: норму отпуска временно увеличили втрое, поэтому она, как и все, с утра до вечера ходила навеселе, а то и откровенно пьяная. Вместе со всеми она распевала на улицах новую Песню ненависти. Это была упрощенная версия песни прошлых лет, не обремененная ни мелодией, ни текстом. Звучала она так:

Смерть мыслепреступнику, смерть, смерть, смерть!

Смерть своемыслу, смерть, смерть, смерть!

Смерть Евразии! Смерть! Смерть! Смерть!

Но ненависть как таковая пока еще ускользала от Джулии. Чувства, которые передавались ей в толпе, сводились к волнению и физическому наслаждению от выкриков и размахивания кулаками — чем не радость танца? Остальные в большинстве своем заряжались, похоже, теми же эмоциями. Они разрушали и пели с блаженными улыбками, обнимались, громко смеялись шуткам. Люди могли требовать повешения всех членов голдстейнова братства, охотно стягивались к местам публичных казней, ликовали вместе с остальными, но потом — ничего личного — расходились по домам в предвкушении ужина.

Однако несколько раз Джулия обнаруживала редкий экземпляр — мужчину или женщину с искаженным натуральной злобой лицом: эти в бешенстве выкрикивали лозунги и, недовольные масштабами насилия, бормотали, что реальная расплата еще впереди. Им нестерпимо было думать, что существует враг, который не страдает. Они инстинктивно накачивали себя ненавистью и призывали других ненавидеть врага еще сильнее. И если какой-нибудь партиец ненавидел чисто для галочки, они расценивали это как чудовищное моральное преступление. От одной мысли о таком они теряли контроль над собой и с пеной у рта впадали в состояние бессловесной ярости. По мере того как в их сознании разыгрывались сцены насилия, в которых зверства врага смешивались с ожидающими злодеев жуткими карами, у одержимых начинали трястись руки, а на глаза наворачивались слезы.

Как-то раз Джулия вполуха слушала такого оратора и ввела его в ступор, сонливо переспросив:

— То есть вы хотите сжечь детей голдстейнистов заживо?

— Нет! — рявкнул тот. — Это они хотят сжечь наших детей! Суть в том, что мы не такие, как они! Но если на то пошло, если уж спрашиваешь — их дети тоже не столь невинны. Если для того, чтобы искоренить их отродье — я не говорю «сжечь», но если это необходимо, чтобы уничтожить врага, пусть они сгорят, и быть по сему. Да, сожжем их, если потребуется. Сожжем их детей! Заживо сожжем!

В разгар всего переполоха Джулия пошла на ископл. У нее была задержка, грудь набухла и стала чувствительной. Садясь в автобус, она теперь испытывала приступы тошноты. Правда, оставалась надежда, что это ложная тревога. Сходные симптомы проявлялись у нее дважды. В обоих случаях она делала ископл, но оба раза неудачно, и в конце концов ее отправляли домой, выдав на руки витаминные добавки и брошюры о здоровых привычках и не упустив случая пожурить ее «нетоварищескую» утробу. Однако рисковать Джулия не могла. Когда-то она спросила Уикса, что ей делать, если она забеременеет, и тот хладнокровно ответил, что это не играет роли.

— Но мне ведь придется давать объяснения — и что я скажу? — спросила Джулия. — Вот в чем загвоздка.

— Да как хочешь, так и объясняй.

— То есть вы не знаете… ну, можно же как-то этого избежать?

Уикс прицокнул языком и помотал головой:

— Нет-нет, таким мы не занимаемся. Ну и вопросы! Хочу верить, мы все же не полные вырожденцы.

У входа в клинику обнаружились некоторые изменения к худшему: транспарант со словами «Добро пожаловать, чистые матери Океании!» как-то засалился и выцвел, на тротуаре стало больше окурков, а дети, которые дежурили у дверей, чтобы вручать пациенткам цветы, совсем приуныли и осунулись. Однако за порогом клиники по-прежнему открывался иной мир. В приемном покое работали кондиционеры, прямо как в министерстве. Повсюду стояли удобные стулья, а окна выходили на ухоженные газоны парка Социалистического Благоразумия. На одной стене красовалась фреска с изображением Старшего Брата, качающего на колене белобрысого малыша, а другой такой же малыш, улыбаясь, стоял рядом и держал в руке игрушечную лошадку. На вращающейся стойке было множество брошюр с рекламой Программы селекции отцов ископла, преимуществ непорочного зачатия и счастливой жизни ископл-детишек в государственных детских домах. По сравнению с прошлым визитом к ним добавилась новая брошюрка. На ее обложке Старший Брат по-отечески приобнимал скромную, сияющую женщину на позднем сроке беременности. Помещенный ниже девиз гласил: «Великое будущее: лучшему завтра — новую расу».

В приемном покое ожидали десятка два молодых женщин, в разной степени не расположенных к общению: одни пребывали в негодовании, другие в растерянности, но большинство безучастно глядело в пространство. Судя по виду, некоторые были слишком молоды для такого учреждения, другие — определенно уже на сносях. Джулия всегда задавалась вопросом, что ждет пациенток с большим животом: позволят им довести этот фарс до конца или же отправят прочь, и пусть отвечают за последствия своего нецеломудрия. Все пациентки были членами внешней партии. Женщины из внутрипартийной среды не подходили для ископла: они все были замужем и растили дома своих родных детей, их положительное влияние на молодежь ценилось даже выше чистоты. А девушек-пролок здесь явно не жаловали. Они по определению не могли быть чистыми.

Джулия предъявила медсестре партийный билет, членскую карту союза, разрешение на проживание в Лондоне и паспорт; та повернулась к вмонтированному в стену речепису, зачитала в него все соответствующие номера, а затем вернула документы Джулии, сказав ей ожидать результатов отбора.

— Отбор? Это что-то новое?

— Да, утвердили как раз на этой неделе. Вы раньше к нам не обращались?

— Я здесь в третий раз. К сожалению, беременность так и не прижилась.

— Очень обидно. Здесь не любят тратить драгоценное сырье на бесполезную утробу. Но три раза — это еще не так плохо. Сюда приходят девушки после десяти неудачных курсов и все равно хотят попытаться заново ради «Великого Будущего».

— «Великого Будущего»?

С мрачным недоверием, какое всегда порождали очередные партийные инициативы, Джулия оглянулась на брошюры.

— Это новая программа, — пояснила медсестра. — Доктор вам все расскажет. Но если не пройдете — не переживайте. У нас все отцы превосходные. Каждый — член внутренней партии, подходит по состоянию здоровья, все зубы в порядке.

— Плюсплюс, — отозвалась Джулия с несколько отрешенным видом. — Это обнадеживает.

Загудел речепис. Медсестра приложила трубку к уху. Под слабый клекот голоса на другом конце линии она обратила на Джулию взор, в котором читалась какая-то новая уважительность. И повесила трубку со словами:

— Ну и ну! Вас уже утвердили — на программу «Вэ-Бэ». Впервые слышу, чтобы так быстро. — Она улыбнулась, как будто даже с некоторым кокетством. — Ну, пойдемте, раз так. Прошу за мной.

Через пару откидных дверей Джулия смущенно проследовала за медсестрой. Ей казалось, что все ожидающие в вестибюле поняли, где она служит — в полиции мыслей. Иначе откуда такие привилегии? Но в то же время она вконец разволновалась. Что за «Великое Будущее»? Не поздно ли еще отказаться? «Лучшему завтра — новую расу» — это вообще что? Вдруг партия с помощью науки затеяла плодить монстров?

С этими нерадостными мыслями Джулия в сопровождении медсестры вошла в крошечный кабинет с уже знакомым ей гинекологическим креслом и полками, на которых поблескивали пугающие инструменты. Медсестра протянула Джулии бумажный халат и оставила ее наедине с белым телекраном, который здесь крепился к потолку и был пуст; ролик, способствующий успешному зачатию, крутили только в начале процедуры. Джулия переоделась и теперь устраивалась в кресле, пытаясь одернуть куцый халат, чтобы выглядеть поприличнее, если без стука войдет врач. Врачом оказалась худая женщина с усталым, бледным лицом, которая без предисловий, по памяти начала свою поздравительную речь:

— Благодаря программе «Великое Будущее» ты должна стать истинной ангсоц-невестой, одним из чистых сосудов высшей расы…

Джулия слушала внимательно, но никак не могла уяснить ни природы этой высшей расы, ни того, что должно было произойти с ее «сосудом». Мысли улетели куда-то далеко. Она уже представляла себе ядовитых, огромных детей, при родах разрывающих мать пополам, хищных детей, острыми когтями вскрывающих изнутри материнское чрево, — но тут голос врача задрожал от избытка чувств:

— …и ты получишь право на почетный знак, удостоверяющий, что ты облечена величайшим доверием — возможностью выносить ребенка от Старшего Брата.

— Что? — удивленно воскликнула Джулия. — От кого?.. От Старшего Брата?

— Понимаю, об этом можно лишь мечтать. Но ты не ослышалась. Тебе выпала честь вынашивать его ребенка.

— Но я хотела сказать… как это — его ребенка?

Врач осторожно понизила голос:

— Семенной материал — его. По факту, биологически, твой ребенок будет от Старшего Брата.

Джулию посетил незваный образ Старшего Брата, который удовлетворяет себя вручную над ведерком. Она стиснула зубы, чтобы сдержать приступ нервного смеха.

Врач мягко положила руку ей на плечо:

— Многих девушек при этом переполняют эмоции. Но смущаться нечего. Я тебя ненадолго покину, чтобы ты пришла в себя. Мы будем готовы через пять минут.

Врач ушла. Как только Джулия осталась одна, спазм от смеха как рукой сняло. Ее удивил вихрь собственных чувств, и, зябко поежившись, она стала осматриваться по сторонам, словно желая убедиться в реальности происходящего. За стенами слышались приглушенные шаги и голоса. Вокруг нее все еще был мир, а она оставалась собой. Но… неужели это и вправду семя Старшего Брата? Конечно, Старший Брат обладает телом, которое должно производить семя, — в этом нет ничего абсурдного. На самом деле в этом было даже что-то грустное — признак смертности всего физического. Она снова вообразила, что Старший Брат трогает себя, устремляя взор… куда? В будущее или на Джулию? Теперь видение сопровождалось щемящей тоской. В сознании нечто высвободилось, и она поняла, почему это нечто воздействует на нее с такой силой. Причина в том, что юной девушкой в Полуавтономной зоне она часто засыпала под фантазии о Старшем Брате.

В этих фантазиях Джулия каким-то образом добивалась частной аудиенции в Хрустальном дворце. За стеклянными стенами шумели на ветру деревья, виднелись поля и сиреневые облака заката. Иногда комната превращалась в оранжерею, полную разнообразных ароматных роз. А иногда это был прозрачный зал со сверкающим роялем и бархатными диванами. Старший Брат неизменно сидел за массивным столом, а Джулия стояла перед ним одна. Она пришла, дабы поведать ему о том, что происходит в реальности, о несправедливостях и злодеяниях, которые скрывают от него внутрипартийцы (наверняка же скрывают; как иначе могло бы твориться нечто подобное?).

Джулия говорила, а Старший Брат внимательно слушал. Ясные черные глаза Старшего Брата горели. Когда рассказ окончился, он повернулся к своему телефону в красивом деревянном корпусе и созвал министров на экстренное совещание. Все просчеты велено было исправить, а злодеев наказать. Теперь Старший Брат знал.

Поэтому Джулия, лежа в кровати, всегда беседовала со Старшим Братом, когда на аэродроме начались чистки и селян заставили смотреть, как вешают летчиков. Она беседовала со Старшим Братом, когда росли цены, когда с ферм забирали все съестное до последнего грамма и каждый, кто приберег еду, подлежал расстрелу. В день, когда арестовали миссис Марси, Джулия тоже беседовала со Старшим Братом: он должен простить ту; пусть даже сама Джулия этого не сможет, он-то должен, он ведь Старший Брат для каждого, в том числе и для миссис Марси.

А после Джулия лежала и мастурбировала, фантазируя о сексе с ним. Еще не имея реального представления о занятиях сексом, Джулия воображала себя со Старшим Братом в огромном стеклянном зале, где все могут это видеть. Вот он встал из-за письменного стола, чтобы по-мужски обнять ее. Она — благородная дочь народа, которая рискнула жизнью, чтобы сказать правду. Естественно, он узнает в Джулии свою невесту. Он притянул ее к себе. Их губы сомкнулись. Его сильные руки решительно сорвали с нее одежду, и то, как он занимался с ней любовью, оказалось не сравнимо ни с чем. Он понимал всю глубину ее души и мог вести себя с ней так, как ему нравится, не виляя и не обманывая. Он был единственным мужчиной во всей Океании. Только он способен на подлинное чувство…

Вот чем занималась молодая Джулия, пока ее соседей морили голодом, вешали и расстреливали. И это продолжалось до тех пор… а до каких, кстати? Она знала, что по крайней мере один раз занималась этим уже в 21-м общежитии. Это продолжалось годами.

Теперь тайный голос у нее в голове твердил, будто Старший Брат действительно не знает, что происходит и сколь многое скрывает от него внутренняя партия. Джулия могла бы на самом деле встретиться с ним. Ей и самой предстояло стать членом внутренней партии — так обещал ей О’Брайен. А теперь она могла бы родить ребенка во имя «Великого Будущего». Вероятно, давняя греза посещала ее не без причины. Кто как не Джулия раскроет Старшему Брату глаза на происходящее? Все, что она сделает, будет правильно.

При этом она плакала и свирепо повторяла самой себе: «Что за бред! Как можно верить такой глупости? Ты уже не маленькая девочка, тебе двадцать шесть лет!»

При виде ее слез вернувшаяся врачиха смешалась, но не удивилась. В одной руке она держала толстый пластмассовый шприц — точь-в-точь как узкий член с красным шариком на конце, похожим, к сожалению, на помятое яичко. Джулии в душе хотелось над этим посмеяться, но настрой быстро прошел. Она утерла лицо воротником халата и попыталась браво улыбнуться врачихе, которая затем попросила ее откинуться назад и вставить ступни в кожаные стремена. Джулия никогда не чувствовала такого облегчения, как в тот момент, когда на потолке наконец включили телекран.

К некоторому ее разочарованию, показывали тот же ролик о фертильности, который она смотрела уже дважды. Вначале — ряд изображений счастливых детишек, воспитанников детдома, которые дружно маршировали, с лучезарными улыбками распевали патриотические песни, а потом заправляли кровати в уютной спальне. Камера приблизилась, показывая толстые одеяла и пышные белые подушки. По мере того как дети росли, нарастала и музыка. Теперь мальчики маршировали уже в солдатской форме, а девушки все с теми же лучезарными улыбками распевали патриотические песни. Затем пение перекрыл голос Старшего Брата: тот благодарил зрительницу за приносимую жертву и обещал хорошую жизнь для ее детей. Потом на экране снова возник зеленый сад у детского дома: мальчуган ловил мяч. Камера развернулась, показывая, кто его бросил, — это был Старший Брат. Он повернулся к зрительнице с серьезной улыбкой, в которой читалась обеспокоенность проблемами, что их объединяют, и поблагодарил за общую веру в плоды всех испытаний. «Твое тело — это будущее Океании, — произнес он. — Ты принесешь нам победу».

Тем временем Джулия закрыла глаза, и пластиковая трубка скользнула ей внутрь. Она думала, что хотя бы в этот раз ощутит впрыск спермы — что будет жжение или неконтролируемое блаженство, — но, как обычно, не почувствовала вообще ничего. Лишь слабые, но упорные толчки жесткой трубки на входе — и осклизлое выпрастывание на выходе.

Согласно распоряжениям врача, она двадцать минут полежала на спине, подтянув колени к груди. Ролик о Старшем Брате и счастливых детях крутили снова и снова, и Джулия попыталась принять торжественное выражение лица. Тем временем ее мысли тоже ходили по кругу. Она думала, что беременность может убить ее — и уж точно уложит надолго в больничную койку. Думала также о том, какой это абсурд — родить от Старшего Брата или Тома Парсонса; вспоминала многолетние мечты о том, чтобы заняться любовью со Старшим Братом, и тех, с кем занималась любовью в реальности, и сколько из них было убито партией. Она воображала себе партию будущего, где у всех лицо Старшего Брата, где Старшие Братья вешают и истязают Старших Братьев и отправляют Старших Братьев погибать на войне. К тому времени, когда Джулии разрешили встать, одеться и в полуобморочном состоянии вернуться в жаркий день, ее охватила меланхолия, доходящая почти до сумасшествия.

Часы уже пробили половину восьмого. Чтобы не столкнуться с Демонстрациями ненависти, Джулия шла к общежитию закоулками. И даже там повсюду валялись мусор и битое стекло. Недавно появилась новая манера — обмазывать висевшие на каждом углу плакаты «Старший Брат смотрит на тебя!» кровью из ран, полученных в уличных стычках, — в знак того, что человек пролил кровь за Океанию и готов пролить еще; красные мазки придавали Старшему Брату мрачный вид идола, питающегося жертвами. Когда Джулия подошла к Окружному проезду Социалистов Промышленности, откуда-то поблизости донесся странный звук словно бы тысячи людских криков, и два прола, жутко гримасничая, выбежали из проулка с крикетными битами в руках. Уставившись на Джулию, они угрожающе вскинули биты над головами, а когда она тут же проорала: «Смерть Евразии!», поприветствовали ее, вместо того чтобы избить. Из следующего проулка донесся жуткий, скребущий по нервам скрип. Оказалось, это скрипела тачка, которую толкали две женщины-внешнепартийки, подпирая одну ручку каждая. В тачке сидела третья женщина, скрестившая руки на груди, с выставленной вперед забинтованной ногой. Она радостно прокричала Джулии: «Наступила на стекло!», а две ее товарки засмеялись, как будто поздравляя самих себя.

В 21-м женском общежитии Джулия пошла прямо в гостиную, надеясь некоторое время посидеть в одиночестве за стаканом джина и послушать музыку. Поэтому она совсем не обрадовалась, увидев, что за ее любимым столом уже расположились две девушки. Тем более что одной из них оказалась Вики.

С той самой ночи в здании Антиполового союза Джулия и Вики тактично избегали друг друга. И у себя в двадцать первом, и в общественном центре, и в здании Антиполового союза они расходились по противоположным углам. Поставленные в один наряд по кухне, обменивались короткими партийными репликами, избегая глядеть друг дружке в глаза. Однажды на марше чистоты им поручили нести на двоих один транспарант. Тогда напряжение в ткани со стороны рук Джулии было заряженным и явным. Скандируя лозунги, она осознавала, что Вики слышит ее резкий, взбалмошный голос. Джулии хотелось на нее оглянуться; пусть и не поддавшись такому искушению, она невнимательно смотрела под ноги, несколько раз споткнулась и чуть не уронила транспарант. В конце концов она передала свой шест кому-то другому — и, отвернувшись, заметила в глазах Вики немой вопрос и обиду. Джулия изобразила смешную гримасу и прикоснулась к животу, как бы желая сказать: несварение желудка. Вики с облегчением улыбнулась, и они снова начали что есть сил избегать друг дружку.

Теперь Вики сидела через стол от Океании, которая родила своего ребенка посредством ископла двумя месяцами ранее и все еще выглядела больной: опухшая и бледная, с налетом желтизны на коже, она смахивала на некрашеную восковую фигуру. Обе девушки вязали Носки для Солдат, но сейчас, отложив спицы и склонившись голова к голове, настолько увлеклись разговором, что не заметили, как вошла Джулия. Она уловила фамилию Уайтхед, затем что-то о Вестминстерском комплексе и о разрешениях. Это было неудивительно; Океания вечно расспрашивала Вики о центральном комитете. Вики старательно отвечала, хотя ее явно мучило любое упоминание Уайтхеда, а периодические болезненные гримасы странно контрастировали с цветущим тоном кожи.

Некоторое время Джулия стояла и наблюдала за ними; как же ей хотелось найти свой, давно заброшенный Носок для Солдат и позабыть нынешние проблемы. Однако в следующий миг ее охватило еще более сильное желание, и она невольно выпалила:

— Привет! Никогда не догадаетесь, где я сейчас была. И не пытайтесь: не получится.

Услышав голос Джулии, Вики подскочила как ужаленная. Она буркнула нечто вроде приветствия и свирепо уткнулась взглядом в свое вязанье.

— Джулия! Привет! — просияла Океания. — Ты сегодня рано.

— Привет! Ну? Попробуешь догадаться?

— Ты сказала, нам не стоит и пытаться, — пробормотала Вики.

— Я-то ни в жизнь не догадаюсь! — засмеялась Океания.

— Ну так и быть, скажу вам, — произнесла Джулия и, выдвинув стул, села. — Я только что сделала ископл и…

Вики в ужасе вскинула взгляд:

— Ископл!

— О!.. — Океания дотронулась до своего живота. — Это… поздравляю. Плюсплюсово.

— Да, я подумала, что надо бы еще раз попробовать, — застенчиво сказала Джулия. — И не прогадала — у них теперь, оказывается, новая программа. Слыхали про «Великое Будущее»?

— Это более ценные талоны? — спросила Океания. — Когда я делала ископл, талоны не всегда работали. У тебя, допустим, целая гора кондитерских талонов, а магазин конфеты не выдает, хоть ты тресни.

— Нет, — мотнула головой Джулия, — ничего похожего. Это новая программа, и если пройдешь отбор, получишь… ну, материал… не какого-нибудь там старика…

— Дети ископла теперь от Старшего Брата, — странно жеманным голосом произнесла Вики. — В центральном комитете только об этом сейчас и говорят.

— Ничего себе!.. — воскликнула Океания, и рука, лежащая на животе, конвульсивно дрогнула. — Все дети его? Старшего Брата?

— Совсем нет, — сказала Джулия. — Не всем девушкам выпадает такой жребий. Но… ну, я лично только что через это прошла.

— Да, это очень большая честь, — согласилась Вики. — Я и не имела в виду другого.

— Погодите, я знаю! — воскликнула Океания. — Выступал же лектор с этим докладом в Антиполовом союзе… О боже, в самом деле? Ну да, конечно. Иначе бы и не рассказывали. Ребенок от Старшего Брата! Как чудесно!

— Да, — сказала Вики, хмуро изучая носок. — Нам в самом деле повезло.

— Джулия, — с серьезным видом произнесла Океания, — если кто и заслужил попасть в «Великое Будущее», так это ты. Ох, Джулия, ты всегда была таким хорошим товарищем. Самый благомыслящий человек… Если тебя взяли, может, и меня возьмут? Я как раз думала, хватит ли сил на еще один ископл. Но если от Старшего Брата!..

На Джулию накатила волна слабости, ощущавшейся почему-то главным образом в горле и голове. Что бы это значило, задумалась она, и тут, к ее собственному ужасу, на глаза навернулись слезы.

— Ой!.. — испугалась Вики, бросая свое вязанье. — Что такое?

— Извини, — сказала Джулия. — Обычно я никогда не плачу, а сегодня уже второй раз. Я действительно никогда не плачу.

— И правда никогда, — кивнула Океания. — Наверно, это от радости!

— Принесу тебе чаю, — сказала Вики. — Сиди, а я пойду разыщу Аткинс. У нее должен быть чай.

Вики убежала. Океания, наклонившись к Джулии, положила руку ей на плечо и сочувственно улыбнулась:

— Послушай, тебе действительно не по себе? Или это грустномыслие?

— Да нет, все нормально, — ответила Джулия. — Ну, в автобусе только…

— Тогда это грустномыслие. То есть дурное настроение?

— Наверно.

— Ну, это просто химия, тут нечего стыдиться. Мне объяснял доктор Луис. Это совсем не плохомыслие, наоборот — признак успешного ископла. Тебе нужно поговорить с доктором Луисом. Он мне так помог! Не только таблетками, но и советом.

— Таблетками?

— Да, это те же антиполовые пилюли. Он говорит, с ними сразу убиваешь двух зайцев. Они мне не понравились, противные какие-то. Но некоторые девушки от них без ума.

Джулия изобразила сочувственную гримасу; все остальное, кроме таблеток, сейчас казалось никчемной ерундой.

— В самом деле? А у тебя сколько-нибудь осталось? — спросила она.

— Думаю, еще что-то есть. Он дал мне штук двадцать, а я, кажется, проглотила от силы три.

— Знаешь что… Давай, может, я их попробую?

— Мои таблетки? — смутилась Океания. — Даже не знаю… Их ведь назначили мне.

— Чай сейчас будет! — пропела Вики, возвращаясь от Аткинс.

— Не пропадать же добру, — сказала Джулия Океании.

— Ну, даже не знаю, — повторила та. — Я только хотела сказать, что слезы как раз от химии. Это естественное следствие беременности. Наши прародительницы плакали для того, чтобы мужчина лучше заботился о женщине.

— Да, понимаю, — сказала Джулия. — Просто я подумала: раз ты все равно не пьешь таблетки, могла бы и мне отдать. Но если считаешь, что так нельзя, не бери в голову.

Вики переводила взгляд с одной своей подруги на другую.

— О чем это вы?

— Просто я ей говорю, — объяснила Океания, — что в ее положении слезы — естественная штука. Это совсем не плохомыслие.

— Плохомыслие? — спросила Вики. — Да никому бы и в голову не пришло.

Дверь снова распахнулась, и в гостиную влетела сияющая Аткинс, неся перед собой на подносе чайный набор.

— Что за день, что за день! — воскликнула она. — У нашей Уортинг будет ребенок для «Великого Будущего», а малышка Вики Фицхью…

— Ой, не надо! — вскричала Вики. — Давайте не будем об этом!

— А в чем дело? — спросила Джулия.

Океания хлопнула в ладоши:

— Да Джулия не знает!

— Товарищ Уортинг не знает? — произнесла Аткинс с видом человека, приглашенного на званый обед. — Как, ты еще не известила Уортинг?

— Надо бы сказать, наверно, — протянула Вики. — Но все равно…

Аткинс поставила чайный набор на стол и повернулась к Джулии:

— Только представь: наша Вики Фицхью, которую мы все считали малышкой, баловали, журили и называли гусенком, — так вот: эта самая Вики Фицхью выходит замуж за внутрипартийца.

— Ну да, — буркнула Вики. — Типа того.

— И не просто за внутрипартийца! — добавила Аткинс.

— О, так это… — начала Джулия.

— Заместитель председателя Уайтхед, — подхватила Океания. — Но нам еще не полагается об этом знать. Он только вчера сделал ей предложение.

— Помалкивай! — радостно воскликнула Аткинс, поправив прическу.

— Меня не беспокоит, что ты в курсе, — сказала Вики Джулии. — Если все отменится — ничего страшного.

— Отменится! — засмеялась Аткинс. — Невеста нервничает. Такой мужчина — и вдруг передумает!

— Еще надо получить всякие разрешения, — сказала Вики. — Джеймс думает, что с этим не будет сложностей, но…

— Джеймс! — воскликнула Океания с огромным удовольствием. — Как легко ты произносишь это имя.

— Значит, ты от нас съедешь, — сказала Джулия.

— Да уж наверное, — кивнула Океания. — Смешно ютиться в общежитии, когда ты замужем за членом центкома! Конечно, она переедет в Вестминстерский комплекс.

— Наша потеря — для партии находка, — отозвалась Аткинс. — Ну, кому чаю? Я на всех заварила.

Час спустя, когда все девушки были дома и с гомоном смотрели по телекрану в общей гостиной вечерние новости, чья-то рука коснулась под столом руки Джулии. Тигр только что удрал с Носком для Солдат; за котом устроили развеселую погоню, и все с возбуждением трещали об острой нехватке вязально-трикотажных изделий для фронта: дескать, армия держится на носках, а гнойные мозоли убивают не хуже пуль. Посреди общего переполоха все та же рука неловко погладила руку Джулии, а затем осмелела и сжала ей пальцы. Джулия держалась как ни в чем не бывало, спокойно глядя в телекран. Она убеждала себя, что раздосадована, но ее тело полнилось теплой благодарностью. Сдержать улыбку было непросто. Ну Вики дает! Что за глупости! Им обеим и без того проблем хватает.

И тут, к изрядному своему смущению, она почувствовала, как ей в ладонь сунули маленький сверток. Руку убрали, и Джулия на ощупь определила: это таблетки в пакетике из вощеной бумаги. Затем Океания наклонилась к ней и прошептала:

— Это они. А ты сможешь мне достать своего классного шоколада?

Джулия поспешила собраться с мыслями. Все еще глядя в телекран, она пробормотала:

— Да запросто. Вечером загляни под подушку.

С таблетками стало куда легче. Джулия принимала их только в лавке Уикса и только когда работа становилась действительно невыносимой. Проглотишь одну таблетку — и магазинные обряды превращаются в безобидную игру. И даже когда Джулия воздерживалась от пилюль, она знала, что могла бы с их помощью увидеть все вокруг в менее мрачных тонах. Словно бы это были истории из книги ужасов, которую при желании можно захлопнуть. На эйфорическом подъеме Джулия вела подопечных к новым, более интересным порокам, руководствуясь своим представлением о том, чего хочет минилюб. Началось с Тома Парсонса. Однажды Джулия напомнила ему давний разговор о том, что может испытать оргазм семь раз кряду, как француженка, и предложила научить Парсонса этому трюку. Когда она объяснила ему, что всего-то и нужно произнести ей на ухо: «Долой Старшего Брата!», Парсонс сперва заартачился, но ненадолго. Джулия не сама это придумала: так делал один из ее бывших любовников. Для нее этот трюк ничего не значил и выполнялся лишь в угоду минилюбу.

Сначала Парсонс пробормотал эту фразу без выражения, словно не понимал значения слогов. Но это позволило ему продержаться подольше, и Джулия вскоре уже непритворно стонала. Воодушевленный, Парсонс повторял фразу громче и громче — и вот уже лаял Джулии в лицо. Достигнув оргазма, он стиснул ее в объятиях, а потом отодвинулся и зарыдал. Он сидел на краю кровати, как всегда делал, рассказывая о доносительских подвигах своих детей, но сейчас молчал. Его ошеломленное лицо побелело. Все еще рыдая, Парсонс через несколько минут оделся и ушел и не сказал больше ни слова.

Но он вернулся через несколько дней, и снова кричал: «Долой Старшего Брата!», и снова потом сидел на краю кровати, сокрушенно рыдая. И так происходило затем каждый раз. Вскоре Джулия уже не придавала этому значения. Перед приходом Парсонса она проглатывала таблетку и тогда могла выдерживать его ошеломленное, умоляющее лицо и перепуганную болтовню о детях, могла укладываться с ним в постель, как будто это был только секс, а не отсроченное убийство.

Когда к ней приходил Амплфорт, Джулия заранее ставила у кровати его вельветовые тапочки. Надев их, он будто стряхивал ауру вялого самоуничижения и становился тем Амплфортом, которого знала ее каморка: этот рослый мужчина лет тридцати с приятным лицом разваливался на кровати, декламировал стихи и сам же страстно, остроумно восхищался их красотой. Джулия заваривала для него чай с настоящим сахаром, а он всегда всучал ей пару долларов, чтобы она вконец не поиздержалась. Если Джулия подходила к нему слишком близко, он начинал волноваться, поэтому она обычно сидела в кресле и курила, а он, лежа на кровати, записывал стихи или читал их вслух. Он даже флиртовал на свой манер, делая робкие комплименты ее красоте, называл ее «моя абиссинская дева» и сравнивал с Евой у Мильтона[10]. К концу каждой встречи он позволял ей один раз подержать его за руку. Казалось, это приводит его в восторг. И все же, когда она его отпускала, он всем своим видом излучал благодарность и, вытянувшись, осматривал свои руки с явным облегчением оттого, что остался цел.

Хотя он был не из тех мужчин, какие ей нравились, Джулия начала проникаться к нему нежными чувствами. Она даже стала думать, что было бы неплохо прижаться к нему обнаженной, пока он читает стихи, и покрыть его шею поцелуями, заставив плакать и вздыхать от иных удовольствий. Более того, она знала, что минилюбу такое понравится. Это было бы как раз по их части.

Так что однажды, когда настало время взять его за руку, она проявила особую нежность. Затем осторожно, почти украдкой, положила другую свою руку ему на колено. Она думала, он будет сопротивляться и просить прощения, мол, «я совсем не это имел в виду». Но он только сидел, забыв, как дышать, смотрел в лицо Джулии, пока она медленно расстегивала ему ширинку, и не мешал ее руке шарить у него под одеждой. Когда она встала, чтобы снять комбинезон, Амплфорт с немым согласием ждал, что же будет дальше, а его глаза то впивались в нее, то испуганно стреляли в сторону. Все в нем напоминало мелкого зверька, который прекращает сопротивляться, оказавшись в чьих-то руках, и замирает, понимая, что не может убежать. Но конечно, именно таким образом и приручали подобных животных, и зачастую им от этого бывало только лучше. Когда Джулия направила его ладонь к своей обнаженной груди, Амплфорт принялся ласкать ее с оторопелой сосредоточенностью; а когда тронула его член, обнаружила тот в полной готовности — крупный зверь, знающий свое дело, в отличие от самого Амплфорта. Ободрившись, Джулия уложила его на спину и забралась сверху.

На протяжении всех этих манипуляций лицо Амплфорта сохраняло страдальческую маску. И дышал он как-то странно, часто, сквозь дрожащие ноздри. Руки он по-детски сжал в кулачки. Джулия была страстно благодарна ему, когда он кончил с небольшим жадным спазмом в ягодицах и на лице, как будто сопротивляясь этому всем телом. У нее мелькнула шальная мысль: «Я его убила». Через мгновение Амплфорт попытался высвободиться с криком:

— Ох, прости! Что же мы… какой ужас! Прости!

— Стэн, — сказала она, — погоди, Стэн, что не так?

— Это ужасно! Обращаться с тобой, словно… слушай, мы поженимся? Мы же теперь должны?.. Как быть? О, какая низость!..

Она смотрела на него, скованного потрясением, и ответов не находила. Джулии вспомнилось, как она лежала на просеке в росистой траве, расставив ноги и показывая себя Солнцу. Какой-то мужчина смеялся, ступая над ее головой, и почесывал себе грудь. Вот это когда-то был секс…

Тем временем Амплфорт бормотал, что пробовал такое и раньше, но полагал, что это не для него. Не то чтобы он вовсе о таком не думал. Наоборот — ночами не мог уснуть из-за подобных мыслей. Но стоило лишь коснуться женщины, и ему казалось, будто каждый, кого он когда-либо уважал, находится здесь, в этой комнате, и глумится над его грязными потугами.

— И такое же было ощущение, когда какая-нибудь женщина случайно меня заденет. Я реагирую — а потом отвратительно мучаюсь. Как обгадившийся ребенок. Я обгадился так однажды в школе, и, наверно… нет, ты не захочешь все это выслушивать! О, дорогая, какой же я жалкий болван!..

Это был последний день июля. А первый день августа был одним из дней Уинстона. Джулия приехала на час раньше и подремывала на кровати, приняв одну из четырех оставшихся таблеток Океании, когда услышала его шаги на лестнице. Уинстон тоже пришел пораньше и теперь торопливо поднимался; к эйфории от пилюль у Джулии примешалось возбуждение страха. Любое отклонение от рутины, любой намек на срочность включали тревожный звоночек. Когда Уинстон распахнул дверь, Джулия уже была на ногах.

— Дорогой! Что случилось? — воскликнула она.

Широко улыбаясь, Уинстон остановился на пороге. А когда не дождался ответной улыбки, засмеялся и, рванувшись к Джулии, крепко ее облапил. Она стала неприязненно выворачиваться:

— Да отпусти ты! Ну ладно, если уж так невтерпеж… Но в чем дело?

— В конце концов это произошло! Началось! Я поговорил с О’Брайеном. Все реально!

Джулия окаменела. Ее первым импульсом было сказать, что он не мог поговорить с О’Брайеном. Если бы это зачем-то понадобилось, с О’Брайеном могла бы поговорить она. О’Брайен — не его забота.

Тут у нее по спине пробежал холодок.

— Ты ходил к О’Брайену? Серьезно?

Он разжал объятия и стоял перед ней, ухмыляясь.

— Нет. Это и есть самое удивительное. О’Брайен сам пришел ко мне.

В итоге выяснилось следующее. Уинстон шел по длинному коридору, который ведет от отдела документации к исследовательскому отделу. В том самом месте, где Джулия сунула ему записку, он почувствовал, что следом за ним идет какой-то крупный мужчина. Уинстон инстинктивно замедлил шаг. Ему не нравилось, когда к нему подкрадываются сзади. Тут О’Брайен — а это был он — мягко кашлянул, словно собирался с ним заговорить. Изрядно потрясенный узнаванием, Уинстон поприветствовал О’Брайена, как будто это было в порядке вещей. Сердце Уинстона бешено колотилось.

О’Брайен начал с того, что заговорил о статье, которую Смит написал для «Таймс». Это была мелочевка, набросанная на скорую руку исключительно для заполнения пустого места; она ни в коей мере не могла произвести впечатление на О’Брайена, в этом Уинстон был абсолютно уверен. Но О’Брайен рассыпался в похвалах — мол, написано очень изящным новоязом; так сказал один специалист, Уинстон его знает, вот только фамилия вылетела у О’Брайена из головы.

— И что примечательно, — объяснял Уинстон Джулии, — он мог иметь в виду только Сайма. Ты его помнишь? Здесь-то я могу произнести это имя.

— Помню-помню. Конечно.

— Тогда могу тебе сообщить: его распылили.

— Неужели? Это точно, ты уверен?

— Абсолютно. Он исчез, а его имя в тот же самый день пропало из всех списков и расписаний дежурств. Это произошло месяц или два назад. Ну надо же: прямо в министерстве упомянуть о несуществующем лице, пусть даже косвенно! Ты понимаешь, что это означает?

— Это мыслепреступление!

— И более того, — прибавил Уинстон. — Это такое мыслепреступление, о котором я мог бы доложить. Теперь я его сообщник. Даже если бы не произошло ничего другого, мы с ним уже повязаны.

— Может, тебе и стоит доложить, — сказала Джулия.

Уинстон пропустил это мимо ушей.

— Тут вот какая штука… — продолжал он. — Мне еще было сказано, что он приметил в статье пару слов, которые нынче устарели, и спросил, видел ли я новую редакцию словаря новояза. Конечно, я ее не видел — ведь новая редакция еще не вышла. Ну что ж!..

— А у него, значит, новое издание уже есть.

— Именно так. Он спросил, не хочу ли я посмотреть новый словарь. «Может, вы сами зайдете за ним ко мне домой?» — так он предложил. Домой… понимаешь? А затем встал прямо под телекран, чтобы написать адрес. Он специально демонстрировал, что скрывать ему нечего. Эта записка у меня.

— Спасибо, но показывать не обязательно, — сказала Джулия.

— Нет-нет, ты должна взглянуть на почерк. Очень красиво написано.

Уинстон нашел в кармане своего комбинезона клочок бумаги и сел на кровать рядом с Джулией, чтобы та убедилась. Джулии было больно видеть знакомый адрес и элегантный, с петельками и завитушками, почерк. Она отвела взгляд со словами:

— Ну, я-то к нему не пойду. Может, будет лучше, если я…

— Как это — не пойдешь? Ну конечно же пойдешь! — обиженно нахмурился Уинстон. — Почему? Неужели тебе не ясно, что это означает? Это то, о чем мы говорили все время!

— Но, дорогой, он меня не звал.

— Да какая разница — он же узнает, что ты одна из нас. Нет, ты не должна остаться в стороне. Мы будем делать революцию вместе.

— Он всего-навсего предложил тебе зайти за книгой. Почему ты думаешь, что…

— Никогда в жизни я не был в чем-либо настолько уверен. — Не в силах усидеть на месте, Уинстон вскочил. — Дело не только в книге… нет-нет! О’Брайен — он же очень тонко мыслит. С одного взгляда понятно: не может быть, чтобы он верил в эту чушь, в эту ложь. Такой человек, как он! Знаешь, по дороге сюда я представлял себе, как он поет Песню ненависти: «Смерть саможитам, смерть, смерть, смерть! Смерть лжеботаникам, смерть, смерть, смерть!»

Уинстон исполнил припев Песни ненависти, подражая голосу О’Брайена, и сделал несколько танцевальных шагов. Это была мелодия обыкновенного марша. При каждом шаге Уинстон утрированно притопывал, заодно изображая позу широкоплечего О’Брайена.

Джулия не смогла удержаться от смеха, и Уинстон тоже победно хохотнул:

— Вот! Видишь? Это совершеннейший абсурд. Даже странно, как его за все это время не засекли.

И Джулию как ударило: а ведь Уинстон вполне может оказаться прав. В конце концов, даже если член Братства Голдстейна служит в минилюбе, он по-прежнему должен исполнять свои служебные обязанности. Вербовать таких людей, как Джулия, которым он вряд ли шептал бы на ухо: «Конечно, на самом-то деле я голдстейнист». Нет, он бы играл свою роль, выказывая полную лояльность. Из всех ее знакомых О’Брайен был более чем способен на такое лицедейство. Посмотришь под определенным углом — и вся картина выстраивается довольно четко; если О’Брайен — мятежный подпольщик, разве он не стал бы использовать свое положение в минилюбе для вербовки новых кандидатов? Возможно, он все это время наблюдал за Уинстоном, дабы убедиться, что тот — свой человек. Может, он думает нацелить Уинстона на подрывную деятельность против партии. А также Амплфорта… но вряд ли Тома Парсонса.

— Но он меня не приглашал, — неубедительно возразила Джулия.

— О дорогая! О милая моя глупышка! Это настоящая революция! Для слабости просто нет места! — Он посмеялся над самой этой мыслью, а затем подошел к столу и поднял свое пресс-папье.

На миг Джулию посетила сумасшедшая мысль, что он собирается ей угрожать. Но Уинстон, прижав стеклянный шар к груди, произнес:

— Подумать только!.. В конечном счете все это реально! Ты будешь смеяться, но мне ни капельки не страшно. Я всегда знал, что должен умереть, а теперь это уже как будто произошло. Я покойник! А покойника не напугаешь!

15

Вновь эта мягко освещенная квартира с толстым ковром и запахом весны. Вновь у дверей лифта стоял тот же загадочный слуга, Мартин; вновь он сопровождал ее с беспристрастностью механизма. Идеальная чистота вновь послужила ей укором, а способность ковра поглощать звук шагов нервировала, как прежде. Но глаз выхватил и новые детали: висящий на стене кожаный поводок — явно собачий; карликовое деревце в горшке; сельский пейзаж с изображением сверкающего ручья и низкорослого жеребца под раскидистым дубом. И опять возникло такое ощущение, будто она узнала то место, где должна была бы жить, причем настоящей, полнокровной жизнью, рядом с людьми, которые с нею на одной волне. Эта мысль отсылала к О’Брайену и к тому замиранию сердца, что наступало в его присутствии.

Но сейчас рядом был Уинстон. Он настороженно озирался, и, похоже, Мартин вызывал у него чуть ли не отвращение. Но при виде О’Брайена он переменился в лице. Взгляд смягчился и стал вопрошающим, губы слегка приоткрылись. Было видно, что он готов отдать себя на суд этого человека, какую бы участь тот ему ни уготовил. В этом, если угодно, просвечивала любовь, реальность любви. Джулия впервые отчетливо поняла, что ее-то он никогда не любил, — и успокоилась.

От Уикса она получила только два указания. Во-первых, ей надлежало изобразить удивление, когда будет выключен телекран. А во-вторых, когда О’Брайен спросит у обоих, готовы ли они разлучиться, Джулия должна со всей пылкостью ответить: «Нет».

— И ничего больше, — добавил Уикс. — Заруби себе на носу.

— Одно-единственное слово? А Смит не сочтет это странным?

— Ничуть, — желчно ухмыльнулся Уикс. — Он сконфузится.

Вспоминая его наставления, она сразу избавилась от неуверенности. Теперь, в отличие от прошлого раза, ей предстояло быть не жертвой обмана, а соучастницей обманщиков. От этого ее захватил азарт работы в связке и утешительное ощущение безопасности. Доверенное ей поручение она выполнила и вернулась, приведя назначенную жертву. Даже раскаяние за свою вину перед Уинстоном казалось ей неуместным. Он ведь никогда прежде не знал счастья, никогда прежде не жил в согласии с окружающим миром; ни на одного человека никогда прежде не смотрел с уважением. И он знал, что это повлечет за собой пытки и тюремное заключение. В этом она никогда его не обманывала. Нет-нет: она исполняла его заветное желание.

О’Брайен сидел за столом, на котором высились стопки документов, держал в пальцах листок бумаги и внимательно читал. Под зеленым абажуром лампы, бьющей ему почти в глаза, черты его широкого, уродливого лица сделались гротескными. А еще при таком свете черная материя его комбинезона больше смахивала на какую-то шикарную капиталистическую ткань: атлас, тонкий шелк, креп-зефир… или какие там еще роскошества существовали в те недобрые времена, когда в мире еще водилась магия. Они вошли — а он даже не поднял головы. Одно это уже создавало впечатление завороженности, хотя трудно было сказать, кто такой при этом О’Брайен: чародей или зачарованный пленник.

Джулия думала, они вот-вот услышат его приветствие, и он шевельнулся, но лишь для того, чтобы подвинуть к себе речепис и торопливым стаккато продиктовать:

— Позиции первую запятая пятую запятая седьмую одобрить сквозь точка предложение по позиции шесть плюсплюс нелепость грани мыслепреступления точка не продолжать конструктивно до получения плюсовых цифр перевыполнения машиностроения точка конец записки.

После этого листок был отложен в сторону и О’Брайен с ледяным выражением лица встал из-за стола. Джулия вовремя сообразила, что он тянется к телекрану. Стукнув по кнопке выключения, он вернулся на свое место, а Джулия восхищенно пискнула.

Уинстон был поражен:

— Вы можете его выключить?!

— Да, — ответил О’Брайен. — Мы можем их выключать. Нам дано такое право.

Теперь он с непроницаемым выражением своего уродливого лица сверлил глазами Уинстона. А Уинстон прямо сиял. Дотронься до него О’Брайен, он, не ровен час, в обморок грохнется, думалось Джулии. Она и сама чувствовала мощную ауру О’Брайена, главенство, утверждаемое всей его статью. Следя за ним глазами, она с тревогой ждала, когда же он заговорит. Ей было известно, что от него можно и не дождаться внимания, но, когда он не смотрел в ее сторону, она чувствовала себя отверженной.

Теперь его лицо едва заметно переменилось. Это была даже не улыбка, а всего лишь отдаленная тень улыбки.

— Мне сказать или вы скажете? — начал он.

— Я скажу, — с благодарностью откликнулся Уинстон. — Он в самом деле выключен?

— Да, все выключено. Мы одни.

— Мы пришли сюда потому, что… — Голос Уинстона дрогнул; покосившись на Джулию, он продолжал: — Мы думаем, что существует заговор, какая-то тайная организация борется с партией, и вы в ней участвуете. Мы хотим в нее вступить и для нее работать. Мы враги партии. Мы не верим в принципы ангсоца. Мы мыслепреступники. Кроме того, мы развратники. Говорю это потому, что мы предаем себя вашей власти. Если хотите, чтобы мы сознались еще в каких-то преступлениях, мы готовы.

Это признание, как нетрудно было догадаться, он месяцами вынашивал в сердце, репетировал, будто поэзию. На отдельных словах — «мыслепреступники», «развратники» — в его голосе прорезáлась непокорная хрипотца. Джулия невольно поддалась панике, все волоски у нее на теле зашевелились. Одновременно на нее нахлынул испуг — она спиной почувствовала чье-то присутствие. И в самом деле: Мартин, слуга с застывшей физиономией, неслышно скользнул в комнату. В руках у него был поднос, а на нем — бокалы и наполненный какой-то темно-бордовой жидкостью графин.

— Мартин свой, — объяснил О’Брайен. — Мартин, несите сюда. Поставьте на круглый стол. Стульев хватает? В таком случае мы можем сесть и побеседовать с удобствами. Мартин, возьмите себе стул. У нас дело. На десять минут можете забыть, что вы слуга.

О’Брайен взял графин за горлышко и наполнил бокалы. Мартин засуетился, пододвигая стулья. Настрой встречи изменился: теперь собравшиеся походили на компанию веселых заговорщиков. Джулию поразило ощущение нереальности происходящего. Неужели О’Брайен и впрямь голдстейнист? Неужели Мартин — его сообщник? Зато Уинстон оказался в своей стихии. Когда все расселись, он смахивал на захваленного мальчонку-именинника.

Передавая бокалы, О’Брайен пояснил:

— Называется — вино. Вы, безусловно, читали о нем в книгах. Боюсь, что членам внешней партии оно нечасто достается. — Губы его тронула слабая улыбка, но тут же исчезла, когда он сказал: — Мне кажется, будет уместно начать с тоста. За нашего вождя — Эммануэля Голдстейна.

— Так, значит, есть такой человек — Голдстейн? — с жаром спросил Уинстон.

— Да, такой человек есть, — ответил О’Брайен, — и он жив. Где — я не знаю.

От этого подтверждения Джулия содрогнулась, но сразу поняла, что это не подтверждение даже, а всего лишь очередной элемент фантазий Уинстона. Она пригубила вино и тут же поспешила выпить его до дна, невзирая на слегка тошнотворный привкус. Этот напиток она пробовала всего один раз, с Гербером, и тогда сочла фантастически изысканным. А сейчас он отдавал только прокисшим соком.

Уинстон не унимался:

— И заговор, организация? Это в самом деле? Не выдумка полиции мыслей?

— Не выдумка, — ответил О’Брайен. — Мы называем ее Братством. Вы мало узнаете о Братстве, кроме того, что оно существует и вы в нем состоите. К этому я еще вернусь. — Он помолчал, словно растрогался от какого-то соображения, и взглянул на свои наручные часы. — Выключать телекран больше чем на полчаса даже членам внутренней партии не рекомендуется. Вам не стоило приходить вместе, и уйдете вы порознь. Вы, товарищ, — он впервые посмотрел на Джулию, — уйдете первой. В нашем распоряжении минут двадцать. Как вы понимаете, для начала я должен задать вам несколько вопросов.

Джулию кольнуло разочарование. В глубине души она рассчитывала, что О’Брайен попросит ее задержаться для откровенного разговора. У нее даже промелькнула мысль, что он уложит ее в постель. И то и другое было, конечно, несбыточно, и, вопреки обыкновению, это ее уязвило. Но О’Брайен уже приступил к собеседованию. Она заставила себя сосредоточиться.

Свои вопросы О’Брайен задавал будничным тоном, как будто эта процедура повторялась между ними не раз и важностью не превосходила заполнение стандартной анкеты на речеписе. Формально он адресовал их и Джулии тоже, но Уинстон отвечал за обоих. Ни О’Брайен, ни Уинстон, как видно, не учитывали, что Джулия тоже могла бы откликнуться. Глаза О’Брайена были неотрывно устремлены на Уинстона. Они словно говорили: Я знаю, ты — мой. Мы с тобой уже все поняли. Уинстон сидел расправив плечи, смело встречал взгляд О’Брайена, подражал его тону, отвечал с готовностью и без видимых эмоций. Если он чем-то и выдавал свою нервозность, то лишь неподвижностью ног.

Затверженный, словно катехизис, опрос происходил так:

— В общем и целом что вы готовы делать?

— Все, что в наших силах.

— Вы готовы пожертвовать жизнью?

— Да.

— Вы готовы совершить убийство?

— Да.

— Совершить вредительство, которое будет стоить жизни сотням ни в чем не повинных людей?

— Да.

— Изменить родине и служить иностранным державам?

— Да.

— Вы готовы обманывать, совершать подлоги, шантажировать, растлевать детские умы, распространять наркотики, способствовать проституции, разносить венерические болезни — делать все, что могло бы деморализовать население и ослабить могущество партии?

— Да.

— Если, например, для наших целей потребуется плеснуть серной кислотой в лицо ребенку — вы готовы это сделать?

— Да.

— Вы готовы подвергнуться полному превращению и до конца дней быть официантом или портовым рабочим?

— Да.

— Вы готовы покончить с собой по нашему приказу?

— Да.

Собеседование шло по той же накатанной колее, и удивление Джулии сменилось негодованием. Она узнала перечень вопросов: это был список преступлений, которые, по словам О’Брайена, адепты правды были бы только счастливы совершить во имя своего божества. Ей было обещано, что когда-нибудь она услышит из первых уст, как один из участников Братства сознается в своих преступлениях; стало быть, момент истины уже наступил? Как же может Уинстон так бездумно признаваться в этих ужасах? И как ему пришло в голову давать ответы за нее тоже? Не много ли он на себя берет: утверждать, согласится она или откажется плеснуть кислотой в детское лицо?! И еще: зачем О’Брайен ломает комедию — делает вид, будто принимает ответы Уинстона всерьез, хотя тот не способен выполнить даже самую пустяковую из этих задач? О шпионаже и говорить не приходится, но смешно думать, что такой, как он, сумеет устроиться портовым рабочим. Он ведь клерк до мозга костей, даже от крыс шарахается. Не может ничего сам достать на черном рынке! Убийство, шантаж, суицид — да он ни малейшего представления не имеет, чтó эти слова значат на самом деле. Только сейчас ей пришло в голову, что мыслепреступление не имеет ничего общего с преступлением. Это даже не подготовка к реальному преступлению.

И поэтому он заслуживает гибели? Если так, нужно казнить и шестилетнего мальчугана, который заявляет, что хочет стать пиратом. Вся эта сцена и впрямь отдавала детством — зловещим, в духе Мейми Фэй. Джулии вспомнился кошмарный стишок, обожаемый Уинстоном: «Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь. Вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч».

Пока эти мысли крутились у нее в уме, взгляд О’Брайена как бы невзначай скользнул в ее сторону. Она вовремя опомнилась и услышала следующий вопрос:

— Готовы ли вы — оба — расстаться и больше никогда не видеть друг друга?

Она вскочила и, вытянувшись как струна, отрезала:

— Нет!

Прав был Уикс: на это слово, одно-единственное, Уинстон отозвался досадливой гримасой. Но при виде лица Джулии он отыграл назад, и в его взгляде промелькнуло какое-то чувство. Только теперь до нее дошло, какую роль отвели ей в этой комедии. В мечтах Уинстона его женщина соглашалась на любую крайность, если он того желал. Ради него она должна была принять любую смерть и пойти на любое преступление, даже не имея на то ни одного собственного мотива. Обречь на гибель сотни людей? Сжечь детское лицо? Ради него — не раздумывая.

Но бросить Уинстона Смита — нет уж, это чрезмерная жертва! Именно такую сцену она сейчас разыграла.

Теперь сомнения одолевали Уинстона. Он — беспощадный террорист, это так… Но в то же время — страстный любовник, разве нет? И не будет ли он выглядеть трусом, если согласится бросить Джулию после того, как она пошла наперекор О’Брайену? Его лицо исказила невыносимая мука.

В конце концов он выплюнул: «Нет» — и со страхом оглянулся на О’Брайена.

О’Брайен рассудительно покивал:

— Хорошо, что вы сказали. Нам необходимо знать все. — Тут он повернулся к Джулии. — Вы понимаете, что, если даже он уцелеет, он может стать совсем другим человеком? Допустим, нам придется изменить его совершенно. Лицо, движения, форма рук, цвет волос… даже голос будет другой. И вы сама, возможно, подвергнетесь такому же превращению. Наши хирурги умеют изменить человека до неузнаваемости. Иногда это необходимо. Иногда мы даже ампутируем конечность.

Джулия раскрыла рот, чтобы спросить, с какой же целью проводятся такие ампутации, но вспомнила, что должна помалкивать, и прикусила язык. О’Брайен кивнул, как будто она уже согласилась на его условия, и сказал:

— Хорошо. Об этом мы условились.

Теперь атмосфера слегка разрядилась. Мартина отослали из комнаты. О’Брайен раздал сигареты. Джулия закурила, и на нее нахлынула усталость. Порученную ей роль она исполнила и вскоре будет отпущена. Может быть, Уинстона вот-вот арестуют и этот недостойный фарс завершится. Пока она боролась с дремотой, в голове что-то свербело, какая-то мелочь: уж больно гладко, как по нотам, разыгрывались и фрагменты этого спектакля, и взаимодействие О’Брайена и Мартина. Все это было неспроста, но от изнеможения она плохо соображала.

Тем временем О’Брайен мерил шагами комнату, засунув одну руку в карман черного комбинезона и жестикулируя другой — с сигаретой.

— Вы понимаете, — сказал он, — что будете сражаться во тьме? Все время во тьме. Будете получать приказы и выполнять их, не зная для чего. Позже я пошлю вам книгу, из которой вы уясните истинную природу нашего общества и ту стратегию, при помощи которой мы должны его разрушить. Когда прочтете книгу, станете полноправными членами Братства. Но все, кроме общих целей нашей борьбы и конкретных рабочих заданий, будет от вас скрыто. Я говорю вам, что Братство существует, но не могу сказать, насчитывает оно сто членов или десять миллионов. По вашим личным связям вы не определите даже, наберется ли в нем десяток человек. В контакте с вами будут находиться трое или четверо; если кто-то из них исчезнет, на смену появятся новые. Поскольку здесь — ваша первая связь, она сохранится. Если вы получили приказ, знайте, что он исходит от меня. Если вы нам понадобитесь, найдем вас через Мартина. Когда вас схватят, вы сознаетесь. Это неизбежно. Но, помимо собственных акций, сознаваться вам будет почти не в чем…

Джулия в панике очнулась и поняла, что клевала носом. О’Брайен находился в другом конце гостиной, а Уинстон, затаив дыхание, теперь подался вперед. Сонливость ее, к счастью, осталась незамеченной. Пальцы по-прежнему сжимали сигарету, да и столбик пепла вырос не сильно. По всей вероятности, отключилась она лишь на считаные секунды.

Но кое-что все же изменилось, и очень существенно: до нее дошло, почему ее терзали сомнения. Этот срежиссированный спектакль слишком уж походил на тот, что был разыгран при первом ее появлении в этой комнате. Если О’Брайен со всей очевидностью исходит сейчас из фантазий Уинстона Смита — тайное общество смельчаков, их поэтичная обреченность, — тогда что мешало ему с такой же очевидностью исходить из фантазий Джулии? Ведь что он тут ей пел? Что звание «Герой социалистической семьи» — свидетельство не трусости, но храбрости; что ей, в силу ее выдающихся качеств, самой судьбой предназначено членство во внутренней партии; что ее сексуальные похождения — это не слабость, а знак превосходства над стадом. Он даже назвал ее не как-нибудь, а шлюхой — Джулия и сама частенько именовала себя этим словом, с удовольствием примеряя его как отличительный знак возбуждающего стыда.

— В конце, когда вас схватят, — высокопарно вещал О’Брайен, — помощи не ждите. Мы никогда не помогаем нашим. Самое большее — если необходимо обеспечить чье-то молчание — нам иногда удается переправить в камеру бритвенное лезвие. Вы должны привыкнуть к жизни без результатов и без надежды. Какое-то время вы будете работать, вас схватят, вы сознаетесь, после чего умрете. Других результатов вам не увидеть. О том, что при нашей жизни наступят заметные перемены, думать не приходится. Мы покойники.

Тут Джулия подумала, что сейчас даже Уинстон, скорее всего, почует неладное. «Мы покойники»: это ведь его, Уинстона, излюбленное присловье. Должен же он понимать, что О’Брайен все время держал его под колпаком, а теперь, по сути, передразнивает. Еще один миг — и Уинстон начнет озираться, видя тюремщиков на месте друзей.

Однако ничего похожего не произошло; точно так же, как в свое время ничего похожего не произошло в спектакле, разыгранном для Джулии. Нет, понятно, что она тогда жутко перепугалась. Но ведь и обольщалась? Она вспомнила, как на полном серьезе спросила: «Что есть ненависть?» — и потом ловила каждое слово из ответа О’Брайена. Вообще говоря, в течение минувших недель она пыталась обучиться ненависти. Эту обязанность она приняла близко к сердцу, как будто ее духовное развитие целиком направлялось минилюбом.

Теперь-то она видела, что все это фарс. Никому и дела нет, что она чувствует, что думает и что собой представляет. Точно так же, как никому не было дела до ее злосекса и покупок на черном рынке. Для этих людей ни один из ее поступков ничего не значил. Проникнись она хоть всеми постулатами ангсоца, выполняй хоть все его заповеди, да хоть работай на минилюб — а все равно, когда им понадобится, ее убьют, как убили Маргарет, как убили Эсси; как обрекли на смерть Гербера — не за криминал, а лишь потому, что изоспецов тогда назначили козлами отпущения. Эх, как же получилось, что ее с такой легкостью заставили стереть из памяти весь житейский опыт?

Уинстон по-прежнему зачарованно и упоенно внимал О’Брайену: тот ему скармливал его же фразы. «Подлинная наша жизнь — в будущем. В нее мы войдем горсткой праха… быть может, через тысячу лет… против нас — полиция мыслей, иного пути у нас нет». Изобразив такое же сосредоточенное внимание, Джулия думала: «Это ни на что не влияет. Никому нет дела, кто я есть. Я ни на что не влияю». Она даже забыла, что в пальцах у нее сигарета. Впервые за долгие месяцы она ощущала здравомыслие, которое оказалось невыносимым. Она убила Уинстона. Она убивала его на протяжении всего времени, когда он пытался ее любить. Ее тоже убьют — в час, когда она меньше всего будет этого ожидать. Все это она в глубине души давно понимала — но понимать отказывалась. Другой жизни взяться было неоткуда.

Наконец, вновь посмотрев на часы, О’Брайен сказал Джулии:

— Вам, товарищ, уже пора. Подождите. Графин наполовину не выпит.

Он наполнил бокалы и поднял свой.

— Итак, за что теперь? — обратился он к Уинстону. — За посрамление полиции мыслей? За смерть Старшего Брата? За человечность? За будущее?

Немного подумав, Уинстон сказал осипшим от волнения голосом:

— За прошлое.

О’Брайен со значением покивал:

— Прошлое важнее.

Джулия больше не могла этого выносить. Она осушила бокал, а когда поднялась, О’Брайен дал ей знак остановиться и протянул какую-то таблетку.

— Нельзя, чтобы от вас пахло вином, — объяснил он. — Лифтеры весьма наблюдательны.

Она молча взяла таблетку и вышла, держа ее в ладони, а сама благодарила судьбу за то, что он не потребовал от нее проглотить это снадобье у него на глазах. Затворив за собой дверь, она сразу же опустила руку в карман и раздробила таблетку в складке ткани. Вряд ли это был яд, но здесь она ничему не доверяла.

Ее дожидался лифт. У открытых дверей стоял Мартин с непроницаемо-всеведущим лицом. Сколько раз он был свидетелем такого ритуала? Сколько Уинстонов лучилось благодарностью, выслушивая ложь О’Брайена? Сколько женщин исполняло отведенную Джулии роль и где они теперь, эти женщины?

На улице ее встретил закат. В этом внутрипартийном районе тысяча целехоньких окон светилась тысячей огней. В доме напротив бросалось в глаза окно с изумрудными бархатными шторами, аккуратно перетянутыми золотыми шнурами. Дальше открывалась просторная комната, где над поблескивающим пианино горел мягкий, теплый свет. Два бледно-голубых кресла по бокам от инструмента словно ожидали фортепианной мелодии, а развешенные по стенам полки были сплошь заставлены книгами в тканевых переплетах. Даже на потолке красовался лепной цветочный узор, а пианино стояло на прекрасном ковре — на своем, отдельном. Но что самое удивительное: в комнате не было ни души. Вся эта красота пропадала почем зря. На пианино без толку струился электрический свет — свет, где-то произведенный чьим-то трудом. Так и виделось, как часы незнакомой жизни без малейшей пользы изливаются на онемевшее пианино.

16

Шли дни; Джулия больше не видела Уинстона. Уже началась Неделя ненависти; каждый час бодрствования был занят — люди ходили строем, выкрикивали речевки, пели, жгли, громили. Теперь она жила на улицах, а улицы превратились в безумие. Ею владело чувство, которое нельзя было назвать ненавистью, но оно объединяло ее со всеми, заставляло ощущать себя многоликой, богоподобной. Толпа, можно было подумать, восстала и возопила против неправедного обращения с Джулией; люди, можно было подумать, неистовствовали и били окна в отчаянии от предстоящей казни Смита.

Потом Неделя ненависти миновала, не оставив по себе никаких следов, кроме разве что смены имени врага.

Это произошло в разгар великого Митинга ненависти, который стал венцом торжеств длиной в целую неделю: на него вышли все без исключения лондонцы, которые заполонили несколько главных площадей и разнузданным ревом сопровождали выступления, следовавшие одно за другим. Каждый год в давке погибало человек десять-двенадцать; все газеты усматривали здесь свидетельство народного энтузиазма. Джулия решила пересидеть эту горячку и затаилась в развалинах фестивальной платформы на колесах, задремывая возле механизма, который своими руками чинила в начале недели. Она приняла одну из трех оставшихся таблеток Океании; окружающие вопли превратились в море, по которому она дрейфовала в надежде хоть где-нибудь отоспаться. После наступления темноты она проснулась, но не сразу и, еще сонная, вылезла из своего укрытия на улицу, где народные бригады торопливо расклеивали плакаты «Остазия: вечный враг» поверх вездесущих изображений евразийского солдата, оставшихся с прошлой недели. Спотыкаясь, она побрела к ближайшему телекрану и вскоре извлекла нужные сведения. Евразия, которая еще вчера была нашим вечным врагом, теперь звалась нашим доблестным союзником — всегдашним доблестным союзником. А Остазия всегда была злодейской державой, стремившейся искоренить наш образ жизни.

На Джулию это никак не действовало и означало только одно: в ближайшее время Уинстона она не увидит. В отделе документации служащие сутками трудились не покладая рук, меняя «Евразию» на «Остазию» и наоборот. Корректировке подлежала каждая книга, каждая газета, каждая телепередача и даже архивные письма давно почивших деятелей революции. К этой кампании подключили и Парсонса с Амплфортом. Впервые за долгие месяцы у Джулии появилось свободное время.

В то воскресенье она решила этим воспользоваться и записалась на однодневную загородную прогулку, организованную Молодежным антиполовым союзом. Ей захотелось поиграть в свою прежнюю жизнь: нескладно подпевать патриотическим гимнам и смеяться пустым шуткам; вновь стать такой, какой она давно уже не была. Мероприятие началось с обычного уличного митинга, на котором молодые активисты и закоренелые фанатики по очереди передавали друг другу мегафон. Остальные, прислонясь к автобусам, подавляли зевки, а тем временем фанатики один за другим разглагольствовали о новых методах хирургии, которые позволяли лишать человека способности к сексуальным контактам, с отвращением поносили разные виды «гадостной слизи», исторгаемой организмом, и восхваляли Истинное Вегетарианство, требующее не только отказаться от мясного, но и уничтожить всех животных за их непристойные повадки. Сегодня для Истинных Вегетарианцев наступил праздник: во время Недели ненависти был принят новый указ, запрещающий содержание домашних животных, или, как говорилось в тексте указа, «паразитических тварей». Некоторые из присутствующих лишились кто кошек, кто собак; многие другие давали немыслимые взятки, чтобы сохранить своих питомцев. В женском 21-м не было отбоя от желающих зарегистрировать Комиссара и Тигра как занятых в службе по борьбе с грызунами-вредителями, а также позолотить нужные ручки, но, так или иначе, кошек теперь нельзя было выпускать на улицу: их запросто убивали, чтобы получать вознаграждение за каждый сданный хвост. Среди слушателей находились такие, которые ерзали и стискивали зубы. Тем не менее в паузах на долю каждого выступающего приходились бурные аплодисменты и крики «Верно! Верно!».

По ходу этих речей у Джулии было время отметить, что в толпе нет никого из ее давних знакомых, кроме разве что Вики, которая припозднилась вместе с шумной компанией вестминстерских девушек — помощниц и секретарш из центрального комитета и палаты депутатов. Те если кого и поддерживали, то исключительно своих: каждую, к которой переходил мегафон, встречали визгом и бурей оваций. На фоне этой компании Вики казалась изможденной и встревоженной; Джулия хотела к ней подойти, но передумала.

Наконец водители стали сигналить, и все участники, подхватив свои корзины для пикника, благодарно потянулись к автобусам. Джулия вошла в один, а Вики с вестминстерскими подружками — в другой. В поездке Джулию укачало, к горлу подступила тошнота, которая донимала ее уже не одну неделю. Сидя у открытого окна, она подставила лоб под струю воздуха и сделала вид, что дремлет, а сама то и дело сглатывала обильную слюну. Пыталась прикинуть, не беременна ли она, но мысли упрямо возвращались к О’Брайену и Смиту. В последнее время ей не раз вспоминалась разыгранная О’Брайеном сцена — сплошная фальшь, сдобренная мужским гламуром. Такие усилия — и все ради того, чтобы один-единственный заранее приговоренный оказался виновным настолько, что дальше некуда. Уж конечно, О’Брайен не так прост, чтобы заподозрить в Уинстоне Смите угрозу государственному строю, да в минилюбе никто бы и не принял такой бред за чистую монету. Нет, там определенно знали про готовящийся обман и продолжали эти жестокие игры, чтобы… чтобы что?..

Но она бы не стала утверждать, что ничего не понимает. Речь о том же инстинкте, который заставил ее подтолкнуть Тома Парсонса к призыву «Долой Старшего Брата!» и склонить беднягу Амплфорта к сексу. Когда правила игры определены, каждая сторона во что бы то ни стало стремится победить. В самом деле: когда заберут и Смита, и Парсонса, и Амплфорта, что ждет ее дальше, кроме таких же ночей с такими же обреченными мужчинами, которые будут действовать по ее указке, а затем подвергнутся — уж кто за что — пыткам и смертной казни? А в финале и ее постигнет та же участь, ведь теперь она твердо знала, что все посулы О’Брайена — сплошное вранье. Можно, конечно, выгадать для себя несколько месяцев, а то и лет неприкосновенности, если обречь на смерть десятки других. Но потом — так и так смерть.

Когда автобус наконец остановился, Джулия, отчаянно благодарная, поплелась к выходу, мечтая только глотнуть свежего воздуха, стоя на твердой земле. Вначале ее подташнивало при каждом шаге, и она, изображая интерес к бабочкам, отстала от группы. К ней привязалась Пегги, ее напарница по раздаче листовок, и завела какую-то нескончаемую историю о потерянной книжечке талонов, которую вернул ей человек, знакомый, как оказалось, с ее двоюродным братом. Джулия не сразу сообразила, куда их привезли. Это была та самая тропа, по которой она шагала к лесной прогалине вместе с Лу; это место Уинстон прозвал Золотой страной.

Тут инструктор группы объявил привал. Как нередко бывало, из-за всех затянувшихся речей они припозднились, отчего саму прогулку теперь приходилось сократить. Те, кто не относился к числу ораторов, стали ворчать. Нет, если бы, мол, речи действительно были наполнены партсмыслом, тогда конечно… и теперь они искали повод ткнуть носом каждого оратора в ту или иную идеологическую ошибку. Подслушав эти пересуды, ораторы стали нашептывать друзьям, что в основе такого критиканства лежит плохомыслие. Все с подозрением косились друг на друга; атмосфера отдавала гнильцой. И что совсем уж обидно, весь пикник, как оказалось, состоял из продуктов третьей категории. Бутерброды с сыром были черствыми, но это еще куда ни шло: так называемый яблочный сок фабрики «СоцЗдор» близко не стоял к яблокам и оставлял стойкое послевкусие желчи. Джулии от одного запаха сделалось дурно, и бедственное чувство не отступало. Даже такой краткий день отдыха — и тот, похоже, был напрочь отравлен. Пегги в конце концов от нее отлепилась и пошла туда, где на расстеленном одеяле уже сидели более энергичные ворчуньи, так что Джулия впервые за всю свою историю таких вылазок оказалась в одиночестве.

В итоге она выгрузила все, что привезла, и направилась к тому одеялу, где расположилась Вики в компании вестминстерских девушек. Естественно, выделять Вики не стоило: это было чревато «парномыслием». Так что Джулия подхватила свою пустую корзинку для пикника и туманно проговорила, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности:

— Я вот думаю за грибами пойти. Места здесь грибные.

Как она и рассчитывала, вестминстерский снобизм никому не позволил к ней присоединиться. Но Вики сказала: «Ой, я тоже хотела» — и вскочила, а остальные, позевывая и щурясь, разглядывали Джулию.

По пути в лес тошнота прекратилась: Джулия шагала легко, c кипучей радостью, какой не ощущала многие месяцы. Теперь она отдавала себе отчет в том, что за тоской и тревогами последнего времени постоянно думала о Вики, радовалась за нее и, возможно, даже тянулась к ней всерьез. Вики служила в центральном комитете; в трудную минуту она оставалась добрым товарищем. Потом случилась та история с младенцем и Маргарет, в свое время бросившая на Вики тень в глазах Джулии, но теперь делавшая их родственными душами. Джулия тоже увязла в криминале и с широко раскрытыми глазами приближалась к роковому концу.

Шагали они в молчании, и молчание было заряжено этим чувством. Оно придавало торжественность солнечному свету и сонной августовской жаре. Заслышав журчание потока, Джулия пригнулась под нависающими ветками и побежала вперед. Вики не отставала. В этом тоже было нечто странно интимное, хотя бы потому, что они не болтали и не смеялись. На берегу Джулия развернулась к Вики, которая, раскрасневшись, остановилась в нескольких шагах позади. Ни та ни другая не улыбнулась.

— Вот это место я имела в виду, — сказала Джулия.

— Ну да, — отозвалась Вики. — Место вполне грибное.

Про грибы Джулия совсем забыла. Она оглядела берег, посмотрела под деревьями, но никаких грибов не увидела.

— Вот незадача. Я-то думала, здесь влажно…

Вики подступила ближе и огляделась по примеру Джулии:

— Вроде тут уже все выхожено. Похоже, ничего мы тут не найдем.

— Ну и что, у речушки все равно чудесно. Не пошлепать ли нам по воде?

— Заплыв, что ли, устроить? Нет, я сегодня не могу.

Вики улыбнулась Джулии через плечо и зашагала дальше по берегу, ступая по прелой листве и ныряя под низкие ветви. Джулия шла следом, обижаясь и немного сердясь. У нее не было серьезного намерения купаться. И с какой стати Вики взяла на себя лидерство, если Джулия старше и задумка принадлежала ей?

Наконец Вики присела на корточки в том месте, где вода шумно журчала по камням. Джулия опустилась рядом. Она всматривалась в поток, надеясь увидеть рыб, но здесь было слишком мелко. В каких-то закоулках памяти возникало плаванье: откроешь глаза под водой и разглядываешь донные камешки, неподвижные, будто замурованные в стекле.

Вдруг Вики спросила:

— Я могу тебе доверять? Можно тебе признаться?

Все остановилось. Джулия неотрывно смотрела на воду, но чувствовала, как лицо ее становится чужим. Если сейчас сказать «нет», этот день будет испорчен и все, что между ними было, вероятно, окончится. Ее, конечно, замучит любопытство, хотя о каком признании может идти речь, если не о любовном? И что еще хуже, она сама же и навлекла на себя это злоключение. Безрассудно было приглашать Вики прогуляться, а заговаривать о купании — совсем непростительно. Как еще это могло быть истолковано, если не заигрывание? Ответь она сейчас: «Да, ты можешь мне доверять» — и дело завершится поцелуями и катаньем в опавшей листве. Такие поступки обычно не влекут за собой ничего страшного и даже не грозят беременностью. Но есть же Уикс. Есть О’Брайен. Ни одна из подобных выходок Джулии не останется без последствий.

Вновь посмотрев на Вики, Джулия заметила, что девичье лицо побледнело и изменилось. В его миловидности обозначились приметы зрелой красоты: твердый подбородок, розовые губы и маленький рот; изящный разрез близковато посаженных глаз придавал ей выражение мягкой сосредоточенности. Совсем светлые волосы и кожа напоминали о девушке, изображенной на старых пачках сигарет «Валькирия».

— Ты можешь мне доверять, — ответила Джулия. — Да.

Вики с улыбкой расслабилась, как будто ее миновала страшная опасность. И сказала:

— Ты знаешь, что я работаю в центральном комитете.

Это настолько сбило Джулию с мысли, что она не сразу поняла, как центральный комитет связан с нежными ласками. Но через мгновение осторожно подтвердила:

— Ну разумеется.

Вики нервозно втянула кисти рук в рукава комбинезона.

— Понимаешь, я там иногда кое-что слышу. Просто оттого, что нахожусь в том же помещении.

— Вот как? И что ты там слышишь?

— В основном всякую ерунду. Кто в фаворе, кто в немилости. Что-то насчет нормирования. Не думай, что я шпионю, это само собой получается. Просто слышу разговоры, иногда проглядываю первые страницы в папке, чтобы понять, на какую полку ее вернуть. Никакой власти у меня нет, поэтому им все равно. И вообще, я же невеста Уайтхеда.

Последнюю фразу она выговорила безразличным тоном. Руки, втянутые в рукава комбинезона, сжались в кулаки.

Теперь Джулия горько раскаивалась, что не ответила «нет». Меньше всего ей хотелось в такой день выслушивать центкомовские сплетни или, еще того хуже, какие-нибудь секреты, не предназначенные для ее ушей. Зачем ей такое знать?

Как будто угадав ее мысли, Вики поспешила добавить:

— Я знаю, это выглядит так, будто я разглашаю тайны… причем опасные… чтобы только себя выпятить. Но ты сейчас поймешь, что умолчать я не могу. Мой вопрос может показаться бессмысленным, если ты не знаешь о картах.

Будет еще какой-то вопрос? Неприятные предчувствия Джулии только усугубились.

— Карты? — тем не менее переспросила она.

— Ну да. В центральном комитете есть зал, сплошь увешанный картами. Там проходят военные совещания. Я, конечно, в них не участвую, но иногда подаю кофе, а потом прибираюсь — это моя работа. И как ты понимаешь, карты у них совсем не те, к каким мы привыкли. Там обозначены все улицы внутрипартийных районов, все закрытые города Полуавтономных зон, все военные шоссе между городами. Если кому-нибудь потребуется узнать расположение аэродромов — они все есть на карте. Так вот, мне это ни к чему и я, как ты понимаешь, не присматриваюсь. Но в том же зале, на огромной карте Взлетной полосы номер один, есть места, которые изменились.

Джулия нахмурилась:

— В каком смысле изменились?

— В смысле цвета. Вот в каком.

— Но цвет на карте… это ведь не реальный цвет местности, правильно?

— Правильно. Но раскрашивают же не просто так. Если Океания красная, а Евразия синяя, то вытеснение красным синего — это важно. Это показывает земли, завоеванные Океанией.

— Так речь об этом? О том, что Океания завоевала новые территории?

— Не в том дело, — ответила Вики. — Нам-то что до этого? Я бы на такое и внимания не обратила.

Это утверждение шло вразрез со всеми чувствами, которые полагается испытывать партийцу, и Джулия невольно поразилась. Вики, ошибочно истолковав ее выражение лица, сказала:

— Не волнуйся. Тут нас никто не услышит. Я это место знаю как свои пять пальцев. Сто раз бывала здесь с Уайтхедом.

— С Уайтхедом? Здесь?

— Ну да, у нас тут все вокруг исхожено. Мы раньше встречались на поляне и купались в этой самой речке. Ну то есть он любил смотреть, как я купаюсь. А сам только по воде шлепал.

Она с вызовом уставилась на воду. Джулия дорого бы дала, чтобы узнать, не идет ли речь о той самой поляне, о ее поляне, но задавать вопросы не хотела. Это могло породить другие неудобные вопросы, ответом на которые стал бы Уинстон Смит.

— Так вот, — продолжила Вики, — сколько я работаю в центкоме, Взлетная полоса один, как и вся Океания, всегда обозначалась красным. Но в последнее время на Шетландской Полуавтономной зоне стали появляться черные полосы. А край Восточно-Шотландской экономической зоны — он тоже стал красным в черную полосу.

— Черные полосы… Не значит ли это, что туда попала атомная бомба?

— Я сперва тоже так думала. Ну или там чума или потоп — что-то типа того. Но в последние несколько месяцев смотрю — разрастается. Черные полосы уже на Шотландию залезли. А примерно через пару недель появились и на юге — на острове Уайт. И после этого только продвигались вперед. Некоторое время картографы дорисовывали их ручкой. Не успевали печатать новые карты.

— Все-таки это могли быть атомные удары. Помнишь эти жуткие взрывы пару недель назад?

— Да нет же, я тебе толкую про то, что сильно раньше было, — с досадой бросила Вики. — Наверняка дело в другом. Ты слушай дальше… те карты исчезли. Их заменили картами безо всяких полос. И картографы, которые работали над старыми картами, тоже исчезли.

— Исчезли?

— Их распылили, — хладнокровно пояснила Вики. — И теперь даже не упоминают. Картографов набрали новых, и все вокруг делают вид, будто эти работали там всегда.

— Но что это может означать?

— Понятно же. Что область завоевана.

— То есть как — завоевана? Хочешь сказать, мы потеряли часть самóй Взлетной полосы номер один?

— Думаю, так. Да.

— Постой, а эти полосы… Насколько далеко они продвинулись? К Лондону близко подошли?

— Когда я их в последний раз видела — нет. Зато пересекли весь север Англии. И уж конечно, не мне судить, что могло случиться после исчезновения картографов.

Джулия сидела и переваривала услышанное. Оно никак не вязалось с покоем и природной роскошью пейзажа. Но конечно, совсем близко, за деревьями, вполне могли стоять войска и танки. Не исключено, что захвачена уже половина Лондона. Исключать ничего нельзя, когда тебе все время врут.

— Есть и другие признаки, — продолжала Вики. — Теперь все основные здания Вестминстера охраняются войсками, а на крышах базируются целые эскадрильи вооруженных микрокоптеров. Отдельные здания стали окружать баррикадами из мешков с песком, но вскоре прекратили. Наверно, поняли, как это выглядит. Тот район не бомбили с пятидесятых годов.

— Значит, по-твоему, Евразия… точнее, Остазия вторглась во Взлетную полосу один?

— Нет. — Вики склонилась к ней ближе и с пылом зачастила: — Знаешь, по-моему, ни Остазии, ни Евразии не существует вовсе… ну, в том смысле, в каком нам рассказывают. А если и существуют, мы им по барабану. Воюем мы не с ними.

— А с кем же?

— С мятежниками. Ну ты понимаешь — с последователями Голдстейна.

Тут все нетерпение Джулии угасло. В брезгливом разочаровании она выкрикнула:

— Ой нет, избавь: только не говори, что ты тоже на это повелась!

У Вики вытянулось лицо.

— На что «на это»?

— На Голдстейна. На всемогущего Голдстейна! Евразии не существует, зато существует Голдстейн? И он завоевывает Взлетную полосу номер один?

— Ну почему сразу Голдстейн?! Я просто сказала «мятежники».

— И в центральном комитете говорят о мятежниках? Именно это ты и подслушала?

— Не совсем. Если об этом заходит речь, они говорят «бандиты». Вот из чего я поняла, что не в Остазии дело.

— Ну вот! Сама же говоришь: бандиты! — В голосе Джулии звучало торжество, но все тело пронзило страдальческое отвращение. — На этих территориях бесчинствуют бандиты, вот и все.

— Невелика разница, — уперлась Вики. — Бандиты — те же мятежники… скажешь, нет?

— Ну, для центрального комитета — несомненно. Равно как и все остальные, да? Ты сама сказала, что не веришь ни в какую Остазию. Нарисуют там черную полосу — вот тебе и очередная мятежная область.

— И будут правы, — сказала Вики. — Я и сама мятежница… почти.

— Это как? Не собираешься ли ты переметнуться к этим бандитам?

— Вот именно что собираюсь. Давно бы так и сделала, но без тебя не могу.

— Без меня?

— Не позвав тебя с собой. Неужели не понятно? Слушай, Джулия, давай махнем вместе.

Джулию охватила паника.

— Не будь дурой! Выбрось это из головы. Я ведь приезжая, из Полуавтономной зоны… нет, ты, конечно, этого не знала. Откуда? Когда я была маленькой, там уже хозяйничали бандиты; они, уж поверь, не имеют ничего общего с мятежниками. Это либо беглые преступники, либо парни, уклоняющиеся от призыва. Вред от них большой, но это все же не война. Это… ну, грабежи на дорогах, насилие над женщинами… вот их замашки.

— Понятно, что есть такие бандиты! Я же не дитя малое. Ни за что не поверю, что такие области отмечаются на картах. Да еще эти мешки с песком.

— Мешки с песком? А что они доказывают?

Вики с безнадежным видом покачала головой:

— Ну как тебя убедить?

Во время разговоров с Вики у Джулии нередко возникало желание схватить ее за шкирку и как следует тряхнуть. Почему и ее, и Уинстона, и многих других так тянет покончить с собой?

Стараясь говорить как можно спокойнее, Джулия сказала:

— Но, Вики, что может толкнуть человека на такой отчаянный шаг? Неужели Уайтхед такой уж стервец? Сама подумай: тебе светит чудесная квартира.

— Квартира! — недоверчиво хохотнула Вики.

— Ну, дети.

— Ты же ничего не понимаешь! Да и откуда? Хочешь знать, что ответил Уайтхед, когда я сказала ему, что вступила в антиполовой союз? Всячески одобрил и сказал, что это будет отличным прикрытием. Они сами ни во что не верят! Кругом обман. А когда до него дошло, что это серьезно, когда понял, что я теперь не буду оставаться с ним наедине… только тогда он позвал меня замуж. Да еще прилюдно: все аплодировали, твердили, что это мой долг перед партией, и у меня не хватило духу отказаться. Не удивлюсь, если они действовали по указке Уайтхеда. Все было подстроено, чтобы меня убедить: мол, не дергайся! А ты считаешь… они все так считают… что меня ждет распрекрасная жизнь. Ты в курсе, что мне пока не встречался ни один член центкома, у кого жена старше тридцати лет? Как только жена начинает увядать, из нее тут же делают мыслепреступницу. Они сами отправляют своих жен в минилюб… в эту мясорубку! А детей чаще всего — в приют. Вот так-то. — Вики схватила Джулию за руку. — Почему ты так странно смотришь? Неужели не ясно? Эх, Джулия, неужели ты не понимаешь, почему мне необходимо бежать?

Джулия еле выдавила:

— Но не все же они такие.

— Быть может, есть и другие. Но Уайтхед не из их числа. И так ли это важно, если все насквозь прогнило? Ты даже представить себе не можешь, до чего они мне ненавистны. Неужели не понятно: бегство — это наилучший выход? Там я буду медсестрой. Всегда хотела ею стать. А ты… по профессии ты механик. На механиков там уж точно есть спрос. И вообще: если существуют мятежники, если существует хотя бы малейшая вероятность, что они есть, мы должны им помочь. Кем мы будем, если не поможем?

От потрясения Джулию пробрал озноб. Ей по-прежнему сжимали руку пальцы Вики, тревожно мягкие в сравнении с загрубевшей от работы кожей Джулии. Голубые девичьи глаза взволнованно сверкали. На Джулию нахлынуло пугающе прекрасное головокружение, перед ней замаячил неудержимый проблеск надежды, изменяющей все. Мерцал солнечный свет. На фоне чистого синего неба оживленно трепетали миллионы листьев. Она засмотрелась на воду, текущую в безрассудном свете, и на один великолепный миг уверовала. Да, мятежники существуют, такое возможно. Конечно, ей надо бежать.

Но тут ей вспомнилось, как говорил Уинстон: «Это настоящая революция! Для слабости просто нет места!» Вспомнилась ей и улыбка О’Брайена, который обращался к Уинстону: «Мне сказать или вы скажете?» Вспомнилось, как и Уинстон, и О’Брайен изрекали с мрачным удовлетворением: «Мы покойники».

— Даже не думай! — выпалила она. — Это сплошной обман. Никакого Братства нет. Вообще ничего нет — есть лишь горстка мальчишек, бегающих от призыва.

Вики едва слышно ахнула:

— Но, Джулия…

— Молчи! В любом случае ты не должна мне этого говорить. Это исключено. Признаюсь тебе: я служу в полиции мыслей. Честно! Теперь ты понимаешь, почему нельзя вести со мной подобные разговоры.

Вики уставилась на нее в упор. Сперва она осторожно заулыбалась, думая, что это шутка. Потом ее лицо вновь изменилось. Оно стало мертвенно-бледным.

— Да, вот так-то, — сказала Джулия, высвобождая руку. — Начнись где-нибудь мятеж, уж я бы знала. Но нет. Это гнусная уловка, не сомневайся. Тебя подведут к тому, чтобы ты себя выдала, и убьют. Я сама лично выполняла такие поручения. Да, я мерзкая, паршивая тварь, а ты мне открываешь душу. Понятно? Сама не знаешь, на что идешь.

— Это неправда, — слабо выдавила Вики. — Быть такого не может. Ты за меня боишься, вот и сочиняешь всякие небылицы.

— Это правда. Чистая правда! Потому ты и не должна заводить со мной такие разговоры, да и ни с кем другим тоже. Ни с кем! Выбрось все это из головы.

— Серьезно? Ты… в полиции мыслей? Только не лги, прошу тебя. Скажи только, что это выдумка.

— Это правда.

— Но тогда… именно потому ты тем вечером присела ко мне на кровать? Когда передавали программу о товарище нашем Картофеле? Ты уже тогда служила в полиции мыслей?

Джулия сложила руки на груди:

— Тогда — еще нет.

— А знаешь ли ты, — сказала Вики, — что я постоянно думаю о моем ребенке… о моем ребенке — перед тобой я могу произнести эти слова… так вот, мысленно я называю его «товарищ наш Картофель». И вспоминаю, как ты присела ко мне на кровать, когда простила меня, не то что все остальные.

— Вики, прекрати! Только вдумайся. Как ты можешь говорить мне такие вещи? Зная, кто я есть?

— Мне все равно! Слышишь меня? Я все равно тебя люблю.

— Нет, не надо меня любить. Нельзя.

— Я тебя прощу — точно так же, как ты меня простила. Чем я лучше? Даже если все это правда, я ничем не лучше. Я убила своего ребенка! И смирилась с тем, что та девушка, Маргарет, умерла за мой поступок.

Об этом Джулия думала не одну неделю, но сейчас проговорила:

— Гони прочь эту мысль. Они тебя заставили…

— Что за чушь! Какие еще «они»? Я работаю в центкоме. Ты служишь в полиции мыслей. Мы и есть они! Именно поэтому нужно уносить ноги. Давай же сбежим, а?

— Куда? К бандитам? Чего ради — чтобы нас изнасиловали?

И Вики неудержимо разрыдалась. Джулия осторожно обняла ее, а Вики бессильно уронила голову ей на плечо, тихо и отчаянно всхлипывая. Невзирая на ее слезы, близость теплого девичьего тела утешала Джулию. Она вдыхала запах юности, мыла, тревожного пота — и чувствовала, что кризис миновал. Судя по всему, ей удалось разубедить Вики. Они, надо думать, в безопасности; глухая стена пробита. Поглаживая Вики по голове, она тихо нашептывала:

— Да уж пожалуйста, не надо. Не делай этого. Тебе не…

И когда Вики подняла голову, чтобы поцеловать ее в губы, это даже не выглядело чем-то особенным и ничего не меняло.

Потом Джулии не составило труда внушить себе: «Мы поцелуемся — и Вики останется. Я ее спасаю». Подтверждением тому служили робкие соприкосновения кончиками языков и те вздохи упоения, что вырывались у Вики. Джулия тоже любила ее — без притворства. Без фальши. Тело ее расслабилось и затерялось, как будто она в конце концов нырнула голышом в воду и отдалась на волю течения. У Вики во рту сохранился привкус мерзкого яблочного сока, но это лишь напоминало, что они с ней живут одной судьбой. Это была личность, которую возможно постичь. Чья-то истинная судьба находилась сейчас в объятиях Джулии. Вики ее простила, и не исключено… Откуда-то всплыли детские воспоминания о том, как ссыльные танцевали под граммофон, в окна хлестали дождевые струи, а Джулия, как из гнезда, выглядывала из-под груды пальто и шпионила за анархистом, который вел в танце, слишком медленном для такой музыки, свою жену, и она менялась у него в объятиях. Он тоже менялся на глазах, и все расступались, чтобы освободить для них место.

Но вслед за этим пришли мысли о минилюбе.

Джулия вдруг принялась неуклюже отталкивать Вики. Та вскрикнула и попыталась за нее ухватиться, но Джулия вырвалась. Она распрямилась, почему-то с трудом дыша, как будто из последних сил отбилась от Вики.

И проговорила:

— Я никому не скажу. Клянусь.

Сперва Вики уставилась на нее непонимающим взглядом, словно не видела причин для такой жуткой выходки. А потом, запинаясь, пробормотала:

— Но ты должна бежать вместе со мной. Мятежники существуют. Как и все остальное.

— Не получится. Ничего из этого не выйдет. Неужели до тебя не доходит?

— Но ты хотя бы прикинь, что к чему. Может, еще передумаешь.

Заслышав эти слова, Джулия подхватила с землю свою корзинку и направилась в ту сторону, откуда они пришли. На ходу она с ужасом понимала, что Вики не идет за ней следом. У нее перехватило горло от едва сдерживаемых слез, и это ощущение не покинуло ее даже после того, как она расплакалась. Шагала она не глядя, натыкалась на сучья, расцарапала лицо. Почему-то ей казалось, что надо торопиться. А если не поспешить, то и пути назад уже не будет.

Когда она все же услышала за спиной шаги Вики, сопровождаемые треском веток, ход ее замедлился. Жутко сдавленное горло задышало свободней. В голове появилась легкость. Вики поравнялась с Джулией и тронула ее за локоть. Джулия затравленно, с ужасом обернулась, но Вики всего лишь проговорила:

— Не плачь. Ну пожалуйста.

— Не буду, — ответила Джулия. — Уже все.

— Если ты все же согласишься подумать… но не буду тебе досаждать.

Они шли дальше; Вики держалась на шаг позади. Вскоре Джулия не без усилий осушила глаза. На Вики она старалась не оглядываться, смотрела только на верхушки деревьев и на небо, точно видела все это в последний раз. На ходу она обхватила себя руками за плечи. День выдался теплый, но ее бил озноб.

Когда они ступили на луг и увидели основную группу, Джулия сообразила, что вернулись они без грибов. Вестминстерские девицы были уже на ногах и отряхивали захваченные на пикник вещи. Заметив Джулию и Вики, все как по команде развернулись к ним. У Джулии мелькнула внезапная мысль, что Вики может сболтнуть лишнего: выдать, что они и не собирались вовсе за грибами. Она ускорила шаг, подняла свою корзинку и весело сообщила:

— Пусто!

У нее за спиной Вики помахала и эхом повторила:

— Пусто! Ничего не нашли!

17

В конце концов подтвердилось: она забеременела. Все медсестры ископл-центра собрались в смотровой и затянули «Рождение социалиста». Доктор вручил Джулии знак «Мать Великого Будущего»: на колодке с атласной лентой алого цвета — большой бронзовый медальон с рельефным изображением детского личика. Получила она и три дополнительные книжечки талонов на сласти, и приглашение сесть перед телекраном, чтобы посмотреть в записи обращение Старшего Брата, который благодарил уважаемых товарищей, ставших сосудами для очищенной расы. Во время просмотра Джулия воображала, как пустится в бега вместе с Вики. Уйдут они далеко: в Евразию… а может, в Остазию, коль скоро та теперь вражеская держава. Эта фантазия обернулась хаосом образов: вот они с Вики в шаланде контрабандистов; вот они под прицелом ухмыляющихся бандитов; потом Вики сквозь смех выкладывает полицейским весь услышанный от Джулии компромат. И в довершение всего ей привиделся полуплод-полумладенец Вики в унитазе: перепачканный, мертвый, ужасающе крошечный, будто скукоженный. У нее зашлось, заколотилось сердце, да так, что ей самой пригрезилась близость смерти.

В конце записи появился флаг Океании, развевающийся на фоне шеренги красоток: беременных, с улыбкой салютующих зрителям. Когда экран погас, Джулия ошеломленно спросила:

— Значит, это и в самом деле будет ребенок Старшего Брата?

Медперсонал дружно захлопал в ладоши.

— Совершенно верно, — сказал врач. — И вы получите сертификат.

— Сертификат, — подхватила Джулия. — Плюсхорошо.

Одна из самых молодых санитарок порывисто обняла Джулию со словами:

— Еще как! Мне бы тоже надо подумать насчет ископла!

Когда Джулия поднялась со стула, ее удивило отсутствие ощутимой тяжести. Почему-то она ожидала, что теперь, после подтверждения факта, вес младенца будет чувствоваться. Дальше ее сопровождала все та же молодая санитарка. Это была рыжеволосая девчушка с кривыми зубами, обнаженными в сияющей улыбке. В приемной все женщины, сидевшие в очереди, невольно обратили внимание на ее ликующий вид.

— Товарищи! — провозгласила она. — Давайте поздравим нашу сегодняшнюю Мать Великого Будущего! Да здравствует Старший Брат!

Все женщины торопливо вскочили, зааплодировали и с приклеенными улыбками разразились одобрительными возгласами. Джулию охватил ужас, смешанный с радостью, но в этой радости было нечто угрожающее, а ужас придавал определенную уверенность. Лицо вытянулось, дрогнуло и само по себе надело такую же, как у всех, вежливую улыбку. Когда-то Джулия заблуждалась, стала преступницей, но теперь нашла спасение; была пропащей, но отныне собралась жить-поживать, только уже с ребенком; то есть нет, ребенка же заберут… без ребенка.

Сейчас предстояло оформить документы, вызубрить и отбарабанить инструкции. Ей выдали витамины, а также пакетированную высокобелковую смесь и объяснили, как это принимать. По ее ощущениям, от приклеенной улыбки у нее сводило лицо. Она видела, что с чужими лицами происходит то же самое. Улыбка будто бы зависала в воздухе. Прошел целый час, прежде чем ее выпустили через парадную дверь; ослабев от этой улыбчивости, Джулия еле передвигала ноги.

Когда у нее за спиной дверь захлопнулась, голос в голове высказал здравую мысль: «Это же анекдот. Каждая женщина знает, что дети, якобы зачатые методом ископла, на самом деле в основном внебрачные. Сплошное лицемерие!» От этой мысли ужас слегка отступил. Джулия обвела взглядом тихий переулок. Она почти сроднилась с приклеенной улыбкой. Вечером ее ожидало свидание с Амплфортом, в первый раз с начала Недели ненависти, и от этого ей сделалось еще легче. При всех своих недостатках Амплфорт никогда не наклеит на лицо такую улыбку.

У нее оставались еще две таблетки от Океании, и она решила зайти в комнатушку пораньше. В автобусе ее поразило, что один из пассажиров уступил ей место. Потом она заметила, что ее окружают улыбки, и вспомнила про нагрудный знак. Когда она села, пассажиры наперебой стали допытываться, символизирует ли этот знак именно то, что они подумали, и правда ли то, что они слышали о программе «Великое Будущее». В автобусе ехали одни пролы, очень искренние в своем энтузиазме. В общей массе они с презрением относились к партии, но безоговорочно обожали Старшего Брата, считая его своим единственным защитником от притеснений «синих». Потом разговор перешел на другое: до чего ж непривычно воображать, как по улицам станут бегать эти Меньшие Братцы, но саму идею встречали радостными улыбками, повторяя, что уж эти-то сорванцы в пух и прах разобьют остазийцев. Среди общего гвалта рука Джулии сама собой как-то неуверенно легла на живот. Ведь там было дитя — доподлинно. И ее захлестнул какой-то неуемный восторг — она даже порадовалась, что сидит. Да, ребенок, скорее всего, был или от Парсонса, или от Смита. Но воспитываться ему предстояло в традициях партийной верхушки. Жить в безупречно чистом ковровом царстве, где есть и собачка, и рояль. Если же волею судеб младенец окажется от Амплфорта… может, со временем у него обнаружится тяга к старинной поэзии? Вряд ли ведь такие книги и вправду недоступны для внутрипартийных кругов? А если она волею судеб родит от Смита, малыш, когда вырастет, будет воплощением силы и достоинства, которых столь явно жаждал Смит. У Парсонса, ясное дело, отпрыски уже есть, причем оба — изрядные гаденыши: она видела их на пикнике миниправа, где они подожгли юбку на служанке-проле, а в свое оправдание заявили: женщина скорчила рожу, когда по радио заиграли «Правь, Океания!». Но быть может, эти гаденыши выросли бы совсем другими, воспитывайся они во внутрипартийном приюте? Ей рассказывали, что дети там и катаются на пони, и ежедневно купаются в озере. Многих берут в семьи бездетные родители-внутрипартийцы. А уж ребенок Старшего Брата будет усыновлен в первую очередь.

Но почему-то Джулия почувствовала, как у нее стерлась улыбка, а на глаза навернулись предательские слезы. Сидевшая рядом женщина с проницательными глазами погладила ее по руке, говоря:

— Ничего, милая. Придет время — будут у тебя свои детки. Ну-ка, покажи ладонь.

Джулия с готовностью откликнулась. Все пассажиры, оказавшиеся рядом, сгрудились перед ними, а женщина, читая линии, установила, что деток будет четверо, из них двое — «фартовые», мальчик и девочка.

— Ну вот! — торжествующе заключила она, отпуская руку Джулии. — Выпадет и тебе удача.

— На следующей вам выходить, — заботливо подсказал какой-то мужчина. — Дальше — проловские улицы.

— Нет-нет, — ответила Джулия. — Мне как раз нужно туда в магазин, еще через две остановки. В этом районе я хорошо ориентируюсь. Там вполне безопасно.

— Безопасно! — повторил как нечто сверхъестественное тот же мужчина.

— Безопасно! — эхом подхватили другие.

Потом все стали сокрушаться насчет ее беспечности, наперебой описывая злодейства, которые сделались сущей напастью этого района, и малолетних преступников, потерявших всякий страх перед партией: для них горло человеку перерезать — что «здрасьте» сказать. А эта молодая товарищ носит ребенка от Старшего Брата! Безопасно, как же! На улицах она ориентируется! Кто на этих улицах лучше ориентируется, хотелось бы знать?!

Джулия поспешила выйти на той остановке, которую ей порекомендовали, чтобы не приходить к Уиксу в сопровождении малопочетного — хоть «караул» кричи — караула из разгневанных пролов. Как только автобус скрылся из виду, она поспешила открепить нагрудный знак и убрала его в сумку для инструментов.

Шагая к Уиксу, она с досадой отметила, что после краткой автобусной поездки ее затошнило. У нее возникало какое-то особое чувство оттого, что младенец уже причиняет беспокойство, уже превратился в личность, которая отвоевывает себе место и досаждает. Она давно решила, что носит мальчика (от Старшего Брата как-никак), и тот уже неведомо откуда заполучил имя Джон. Этим именем звали двух отважных летчиков, расквартированных у миссис Марси: «два Джона» постоянно бренчали на гитаре, хотя ни один толком не умел перебирать струны, и дрессировали котят, чтобы носить их на плече. Увешанный котятами, один Джон, бывало, расхаживал по двору и фальшиво горланил старинную песню времен испанской войны, а другой не менее фальшиво ему аккомпанировал. А уж как были хороши собой: темноволосые, плечистые, гордые, как знамя, юные, как нераскрывшийся бутон. Они, как наваждение, обитали у Джулии в мечтах, когда там еще не было особой грязи, когда каждый из двоих виделся ей наполовину возлюбленным, наполовину отцом. А что, подходящее имя: Джон. Один Джон выжил — потерял ногу и был демобилизован по инвалидности, так что имя вдобавок приносило удачу.

Ee захлестнула любовь, да так, что она даже споткнулась. Она вынашивала ребенка для внутренней партии — достаточно ценного, чтобы ему гарантировали безопасность. И в то же время — ее будто осенило, — пока он живет у нее внутри, она тоже в безопасности. Более того, с нее, возможно, даже снимут обязанность посещать комнатенку над «Уиксом». Мыслимо ли возлагать на Матерей Великого Будущего такую нагрузку?

На какой-то миг ей захотелось отправиться прямиком к О’Брайену и поделиться своей новостью именно с ним. Она могла бы объяснить происшедшее и услышать его мнение, которое наверняка сведется к следующему: рядом с ребенком Старшего Брата не должно быть места злодеяниям и злословию. От этих мыслей ее охватило страстное желание вновь увидеть О’Брайенову квартиру, лампу с зеленым абажуром, пейзаж с гнедой лошадкой под дубом. И заручиться вниманием О’Брайена, поговорить, в конце концов, хоть с кем-то из облеченных властью…

Очнувшись от этих грез, она поняла, что по старой привычке забрела на рынок, в который упиралась улица, где проживала миссис Мелтон. Рынок, впрочем, изменился почти до неузнаваемости. Если в прошлый раз он был скуден, то теперь даже мало походил на рынок. Прилавки государственной торговли исчезли, равно как и закройщицы и швеи с их многоцветьем катушек. На смену им пришла горстка старьевщиков, расстеливших на земле одеяла, чтобы выложить на них всякий хлам: ножницы, поношенную одежку, деформированные сковороды, груды картона. Хуже того, пару сдвинутых вместе обшарпанных столов украшала растяжка с надписью «свинина мелкая», а над ней было подвешено несколько десятков продолговатых тушек, в которых безошибочно распознавались жареные крысы. Не сразу бросалось в глаза, но тоже тревожило отсутствие патрулей. Обычно на рынке дежурили два-три наряда, которые охраняли государственные лотки и вымогали взятки у торговцев-нелегалов. Теперь их отсутствие ощущалось как некое присутствие. Джулия опомнилась и содрогнулась: ведь она только что брела в забытьи по этим изменившимся закоулкам.

Несмотря ни на что, от вида знакомых фасадов ее захлестнула ностальгия. После начала своей деятельности в «Уиксе» она больше не появлялась у Мелтонов. Нужда отпала: любые внутрипартийные товары предоставлялись ей по первому требованию. Но сейчас ей подумалось, что было бы замечательно проведать старых знакомцев. Красотка Гарриет, наверное, уже замужем или готовится к бракосочетанию и горит желанием похвалиться свадебным комбинезоном. Заботами Уикса рабочая сумка Джулии была набита кофе и сахаром: деликатесы, предназначенные для Уинстона, явно порадуют миссис Мелтон. Конечно, это означало, что придется пожертвовать валянием на кровати под ласковыми чарами пилюль в ожидании Уинстона, — и тут Джулию осенило: уж не промышляет ли подобными таблетками миссис Мелтон? Именно такой товар может быть припрятан у нее в каком-нибудь темном шкафчике.

С этими приятными раздумьями Джулия поспешила к дверям миссис Мелтон и решительно постучалась. В доме слышались разговоры на повышенных тонах; даже шаги, приближавшиеся к порогу, выдавали досаду. Все это было хорошо знакомо, и Джулия собралась с духом, готовясь к хамству миссис Мелтон. В самом деле: когда дверь приотворилась, миссис Мелтон предстала, как и следовало ожидать, в своем неизменном обличье: все те же бордовые нити кровеносных сосудов на носу, все те же тучные телеса, втиснутые в те же простые брюки. Даже на голове тот же самый, что и в прошлый раз, платок с надписью: «Взлетная полоса I сможет это построить!» При виде Джулии хозяйка дома хмуро бросила: «Ты, что ли?», выглянула на улицу и повертела головой, будто бы в поисках более желанных посетителей. Впрочем, прежде чем она полуприкрыла дверь, чтобы откинуть цепочку, пауза оказалась несколько длиннее, а неохота — убедительнее, но тем не менее Джулия услышала:

— Ну входи, раз пришла.

Вслед за миссис Мелтон она шла в сторону знакомой гостиной с обшарпанными креслами и грудами всевозможных товаров. На ходу миссис Мелтон сыпала обычными горькими сетованиями на тяжелое время, на дефицит вещей и продуктов, а также на скупердяев, не желающих платить честную цену. Проскользнула, однако, и новая жалоба: покупатели теперь тоже в дефиците.

— Тебя, к примеру, не думала не гадала снова увидеть. Из партийцев мало кто нынче появляется. К слову сказать: ты, надеюсь, не помышляла разжиться своими любимыми сигаретами? Табачная торговля вовсе сошла на нет.

— Да неужели? — из вежливости переспросила Джулия. — А что стряслось?

— Что стряслось? Спроси лучше, чего не стряслось. А что у меня осталось, так это шикарный внутрипартийный чай. Хоть весь бери, пока не закончился.

— Чай? Нет, это, наверное, не сегодня.

— Чай долго хранится, ничего ему не будет, а расходится влет. Ну, не хочешь — как хочешь. Такой товар нынче редкость. Кабы у тебя нашлось, что предложить, я б не отказывалась.

— А знаете, может, и найдется. — Рука Джулии скользнула в сумку для инструментов. — Но я надеялась разжиться кое-чем другим: таблетками. Вам такие, вероятно, известны. Мы их называем «антиполовое средство».

Миссис Мелтон нахмурилась еще сильнее и пристально вгляделась в Джулию:

— Ах эти… что ж, могу достать. В небольшом количестве. Но такие не всякому продашь: люди сплошь и рядом сами себя травят. Причем нередко те, кто у партии на заметке, — потому и травятся. А партия этого не любит. Начинает докапываться, у кого брали. Продажу клеймит как «пособничество бегству», «сговор» и одному Старшему Брату известно, как еще. Понимаешь, овчинка выделки не стоит. В особенности когда покупатель вроде тебя: никогда прежде такими средствами не интересовался. Сколько раз я задумывалась: где тебя носит месяц за месяцем, не стряслась ли с тобой какая беда? Войди в мое положение.

Джулия покивала, будто разделяя такие доводы:

— Жаль, а то я бы хорошо заплатила. И ничего со мной не стряслось. Вот, полюбуйтесь. — Она пошарила в кармане и вытащила знак «Великое Будущее». — Знаете, что это такое?

С непроницаемым видом хозяйка вдруг встрепенулась и сцепила руки.

— Да, скрывать не стану: знаю.

— Только сегодня получила, — сказала Джулия. — Так что, как видите, я в полном порядке. Хотя неудобств довольно много.

— Да, средство это тебе понадобится — от всего организма. Вреда не будет. — Потом она не без коварства посмотрела на Джулию. — А захочешь получить его в обмен на свой значок — я возражать не буду.

Пальцы Джулии сомкнулись вокруг знака.

— На какой — вот на этот?

— Сама посуди: тебе-то он зачем? Цацка, да и все. У тебя доказательства имеются, что ты — то самое и есть, как тут написано, а стало быть, значок этот показуха, и ничего более. Но другим от таких значков польза существенная. А ты, если что, скажешь «потеряла»… вещица-то маленькая.

На какой-то миг Джулией овладело искушение. И хозяйку дома хотелось порадовать, и наградные значки — это правда — зачастую терялись. Но некий инстинкт заставил ее помотать головой и сунуть «цацку» обратно в карман.

— Нет, лучше этого не делать. Не хочу терять эту штуку. Но у меня с собой внутрипартийный кофе и сахар, если вам они сгодятся.

Миссис Мелтон не сводила глаз с ее кармана.

— Что ж, кофе и сахар — это хорошо. Но если вдруг передумаешь, я всегда…

В это мгновение дом содрогнулся от оглушительного грохота. Миссис Мелтон с проклятьями отскочила, а вдали что-то бабахнуло, да так, что задребезжали оконные стекла, и пронеслось мимо. С полки свалился на пол жестяной бидон и с лязгом покатился по линолеуму. Во внезапной тишине свисавшая с потолка голая лампочка стала раскачиваться на проводе туда-обратно. С лестницы донесся стук шагов — и на пороге возникла Гарриет, в латаных-перелатаных штанах и бесформенной кофте, взлохмаченная, будто со сна. Она гневно вскричала:

— Черт, бомбят! Эти гады нас поубивают! Сколько еще нам… — Заметив Джулию, она осеклась и прищурилась. — Ты?! Что тебе здесь надо?

— Гарри! — одернула ее миссис Мелтон. — Уймись. Ступай-ка к мистеру Тайлеру. Товарищ Уортинг предлагает кое-что на продажу.

На лице Гарриет вспыхнула недобрая улыбка.

— Неужели? Как же я не догадалась, что этим дело и кончится!

— Прекрати! Ступай отсюда! — прикрикнула миссис Мелтон.

Гарриет фыркнула и развернулась. Уходя, она яростно хлопнула дверью, и дом содрогнулся повторно.

Миссис Мелтон вздохнула:

— Не обращай внимания. Ее парень бросил, Фредди, а она сцену ему закатила. Ворвалась в общественный центр, когда там чаепитие было, и давай обзываться последними словами. Теперь, естественно, она у полиции под колпаком. За пределы района ей выходить опасно, вот она и бесится.

— Ей нельзя выходить за пределы района? Как же она найдет себе партийного мужа?

— Никак, — ответила миссис Мелтон. — На этом поставлен крест. Да и время нынче не то, согласна?

— В каком смысле?

— Ну, когда она еще маленькой была, когда я поняла, что она красавицей растет, у меня, конечно, первая мысль была насчет партийного мужа. Чтобы девушка-прола за «синего» вышла — это редкостью было, но все же случалось. И у этих девушек все было: дома завидные, ребятишки упитанные. К их родителям денежки текли, а сами родительские семьи в своих районах перебирались поближе к границе, куда бомбы не попадают. А нынче посмотри на свою партию! Одного распылили, другого распылили, а остальные в лагерях. У ее дружка-то, у Фредди, за месяц половина приятелей сгинула. Потомственные партийцы, а мужчины все куда-то подевались. Мало этого, теперь и у нашей стороны беда за бедой. Девушка вроде Гарриет… Ну, нам пришлось слухи распустить, что, мол, она сама Фредди бросила, а то б ее парни здешние задразнили. Вспомни миссис Бейл, которая тут живет: она, между прочим, теперь слывет женщиной весьма умеренных взглядов. Если хочешь знать, твой приход сюда… Ну, я-то всегда к тебе хорошо относилась. Да и Гарриет тебе симпатизирует, когда не выделывается. Но тебе разумней будет сюда не приходить, а мне разумней будет в дом тебя не пускать. Если надумаешь расстаться с тем значком, тогда другое дело, мой дом для тебя всегда открыт. А нет — так держись отсюда подальше. Потому как смотрю я вокруг, вижу то, что вижу, и говорю себе: не то нынче время.

Вновь хлопнула дверь, и в комнату ворвалась Гарриет, энергично-прелестная даже в своей нелепой одежде. Она швырнула к ногам матери бумажный пакет и, не сказав ни слова, бросилась вверх по лестнице.

Миссис Мелтон словно бы не заметила этого хамства. Наклонившись за пакетом, она поднесла его к глазам Джулии, чтобы показать ей написанное карандашом число «25».

— Хочешь — пересчитай, но на моей памяти он не ошибался. А теперь дай-ка я погляжу, что это за кофе…

До «Уикса» ходу оказалось всего с минуту. Странно подумать, что все это время до миссис Мелтон было рукой подать. Лавка уже закрылась на ночь. Через окно Джулия различила в торце свет лампы, передвигающийся среди сваленного барахла. Над ним склонялась тень, то сжимаясь, то вырастая. На глазах у Джулии тень вытянула одну неимоверно длинную руку, которая скользнула по потолку и резко отдернулась. Джулия воспользовалась своим ключом и вошла, не чувствуя под собой ног от нервов. Она в последний раз побывала у Мелтонов; не исключено, что и здесь она появилась в последний раз.

Уикс работал за письменным столом в дальнем закутке. Он даже не снял седой парик Чаррингтона, но уже смыл с лица грим и не трудился сутулиться: очевидно было, что это человек шести футов ростом и полный сил. Его окружала аура партийной власти, отчего мятый бархатный пиджак и погнутые очки казались зловещими в своей нелепости. Сейчас они говорили сами за себя: волк в овечьей шкуре.

— Привет! — окликнула его Джулия. — Ни за что не угадаете, какие у меня новости!

— Пожалуй, — согласился Уикс. — Не угадаю. Даже не надейся.

— Не надо смеяться. Послушайте, я была сейчас в ископл-клинике, и там установили, что я беременна. Сама только что узнала.

— Час от часу не легче.

Покачав головой, Уикс вернулся к своим делам, и Джулия вздрогнула: он чистил пистолет. На заляпанной желтой тряпице, рядом с воронеными деталями, ожидали кисточки и пузырек с маслом.

— А вы знаете, — продолжала Джулия, — такую программу — «Великое Будущее»?

— Да, этого-то я и боялся.

— Тогда вы понимаете, почему я пришла вам доложить. Я ношу дитя Старшего Брата!

Он оторвался от работы:

— Неужто?

— Ну, естественно, не на сто процентов. Но вероятность такая существует.

— Да. Вероятность существует. Крайне щекотливая ситуация.

— Но со мной, надо думать, все в порядке, а иначе меня бы не выбрали, правильно я понимаю? Проверили мою медкарту и тут же меня приняли, в обход всех остальных. Наверняка знали род моих занятий.

— Да ничего они не знали. Не так-то просто это вызнать.

— Но что-то им было известно, это факт. А иначе как объяснить, что мне оказано такое предпочтение?

— Ты — Герой социалистической семьи. Как же люди забывчивы! А «мать» в наше время — это пустой звук.

Покачав головой, он взялся собирать пистолет.

— И все же не исключено, что это ребенок Старшего Брата. — Она упрямо стояла на своем. — Официально считается именно так.

— Ты, значит, намерена обмануть партию? Подкинуть кукушонка в партийное гнездо? Впрочем, сейчас не время об этом рассуждать: мы достигли того этапа, когда от тебя требуется полная сосредоточенность. Прошу выбросить из головы все, что не относится к делу.

— Можно мне хотя бы переговорить с О’Брайеном? Как-никак ему следует быть в курсе.

— Не думаю, что в этом есть необходимость.

— А я думаю, что необходимость есть. И если…

— Ты поменьше думай.

Выдвинув ящик стола, Уикс достал бурую коробочку и принялся вставлять патроны в обойму. Джулия вспомнила, как такую же задачу некогда доверил ей один из летчиков. Это было сплошное удовольствие: пружина оказалась не слишком тугой, и детская рука сумела зарядить обойму, но все же не без усилия и с чувством выполненного долга. В представлении Уикса это, конечно, выглядело сущей безделицей.

— До конца операции остается совсем немного, — сказал он. — Понимаю, что работа была исключительно приятной, но лето скоро кончится. Не за горами осень — завершение, смерть Земли, обновление. Нам предстоит распрощаться кое с кем из старинных друзей. В субботу утром арестуют товарищей Парсонса и Амплфорта. Со Смитом, видимо, придется повременить: дело передано на самый верх, там требуют громкого ареста. От этого намеченные планы летят ко всем чертям.

— В субботу… — ошеломленно подхватила Джулия. — Это ведь через два дня.

— Совершенно верно. Я постоянно думаю, что сегодня среда, хотя уже четверг. Сверхурочная работа все путает. — Вставив последний патрон, он поднял глаза на Джулию. — Тебе все понятно?

— Мне же не придется участвовать в этих арестах?

— Когда настанет черед Смита, может, и придется. Меня пока не проинформировали. Да и какая разница, если для тебя это будет полной неожиданностью. Ты уж постарайся удивиться, не обрекай нас на лишние хлопоты. Ему не положено знать, что ты с нами. Тебе надлежит остаться его последней иллюзией.

Джулия хотела спросить, почему Смит должен оставаться в неведении. Какой смысл обманывать человека, которого скоро убьют? Но она только сказала:

— С Амплфортом я встречаюсь сегодня вечером. Нужно ли мне…

— Да пропади он пропадом! Ну сходи тогда с ним прогуляйся. У меня сегодня дела в той комнате.

Уикс вставил обойму, толкнул ее вверх, и она со щелчком села на место. Подняв пистолет, он сказал:

— Если не собираешься убивать, никогда не наводи на человека ствол. Даже незаряженный. — Он целился Джулии в грудь. — Гляди: сама, наверное, чуешь опасность.

У нее тягуче заколотилось сердце, но он тут же отвел пистолет и сунул его в просторный карман бархатного пиджака. Карман оттопырился, окантовка перекосилась — знакомое зрелище. Судя по всему, с оружием Уикс не расставался.

Джулия начала:

— Можно спросить…

— Слушаю, товарищ.

— Почему мы наметили Парсонса? Он предельно лоялен. Других — понятно. А Парсонс никогда не был плохомыслом, ничуть.

— О, это большое заблуждение. Нами получены совершенно противоположные данные. По ночам он будил своих детей криком «Долой Старшего Брата!».

— «Долой Старшего Брата»?

— Именно так. В тихом омуте, а?

С тошнотворным чувством Джулия всматривалась в лицо Уикса, пытаясь понять, известно ли ему, что этой фразе Парсонс научился от нее. Но Уикс только хмурился, будто в раздумьях, а потом добавил:

— Можно, конечно, усомниться в правдивости этой истории. Уж очень по-детски она звучит, а юным разведчикам нынче выплачивают щедрое вознаграждение. И все же мы не имеем права отпускать человека, если он, по свидетельству родных детей, призывает к ликвидации Вождя, так ведь? А если выяснится, что дети представили ложные сведения, ну что ж, за такое тоже предусмотрены наказания. Так что в любом случае вопрос будет решен по справедливости.

Когда он отбарабанил эту тираду, Джулия сообразила, что все уже решено. Арест с последующим расстрелом неминуем. Вскоре будет установлено, что дети его оболгали и за это должны быть отправлены в исправительно-трудовой лагерь для несовершеннолетних — хотя бы потому, что там содержание их обойдется дешевле, чем где бы то ни было. Жене тоже не миновать ареста — за недонесение. Привлекут также — без этого не обходится — кое-кого из соседей и коллег. А все потому, что Джулия по собственной прихоти заставила Парсонса шептать ей на ушко непозволительные вещи.

Амплфорт был только рад выйти на свежий воздух. Мол, у него глаза слишком устали, чтобы теперь стихи записывать: как и все работники отдела документации, он неделю напролет заменял «Евразию» на «Остазию». Они с Джулией направлялись к югу, держа безопасную дистанцию и по возможности не выходя за пределы проловских районов. Время от времени Амплфорту требовалось остановиться и передохнуть. Потом он извинился за свои «несчастные хромые ноги». Джулия ответила, что сама рада этим передышкам, и добавила, что разговоры про хромоту — это пустое, учитывая, как он теперь силен и осанист. Осмелев, он настоял, чтобы они продолжили свою вылазку и дошли до набережной. Там было место, удаленное от уличных фонарей, и Джулия пошастала вокруг, чтобы убедиться в отсутствии микрофонов. Из-за прилива сойти на песчаный берег они не смогли. Расположились на парапете.

Амплфорт завел разговор про своего брата, сказав, что на обратном пути хотел бы его навестить. Впрочем, двух столь разных по характеру братьев еще поискать, и каждая их встреча заканчивалась перепалкой.

— Он всякий раз начинает меня подкалывать за освобождение от военной службы. Повторяет «везет же инвалидам» и твердит, что я мог бы пойти на передовую, будь у меня правильный настрой. Сам работает в минимире и, видишь ли, всегда был связан с армией. Так что он не по злобе.

— А вдруг по злобе?

— Может, и так. Но я тоже, бывает, поневоле злобствую.

— Кое-кто этим, вероятно, грешит, дорогой, — сказала Джулия. — Но ты — никогда.

— А тебе известно, что инвалидом был, например, Александр Поуп? Страдал костным туберкулезом.

Джулия не знала, кто такой Александр Поуп, но содрогнулась и выговорила:

— Надо же, как несправедливо.

— И тоже, кстати, жил в Лондоне. Возможно, сиживал на этом самом месте и смотрел на другой берег. Многие из них здесь жили. Шекспир! — Амплфорт мечтательно улыбнулся. — Знаешь, я часто представляю себя… не Шекспиром, конечно, а другом Шекспира. Воображаю, как он беседует со мной о поэзии, хотя толком не понимаю, чем он хочет со мной поделиться. На самом деле это единственная реальная тема — поэзия. Такое чувство, будто с нею этот мир посетило нечто из другого мира.

Теперь Джулия могла бы в чем-то и согласиться. С недавнего времени она нетерпеливо ждала визитов Амплфорта; причиной тому служили не только его неизменно доброжелательные манеры, но еще и поэтические строки. Ей стал другом Кубла-Хан, построивший для себя «дворец любви и наслажденья», и, оставаясь в комнате одна, Джулия порой зачитывалась выдержками из тетради Амплфорта. Особенно полюбилось ей одно стихотворение — о солдате, который сражается в Евразии:

Лишь это вспомните, узнав, что я убит:

Стал некий уголок, средь поля, на чужбине

Навеки Англией. Подумайте: отныне

Та нежная земля нежнейший прах таит.

А был он Англией взлелеян…[11]

Вначале Джулии представлялось нервически старомысленным то, что Взлетная полоса I здесь именуется «Англией», но когда она к этому привыкла, ей открылось, что слово это звучит великолепно, словно звон цимбал. Разглядывая свои руки, она про себя повторяла: «А был он Англией взлелеян…»

Но сейчас, когда эти строки мелькнули у нее в памяти, они лишь напомнили, что вскоре Амплфорт обратится в прах.

С глубоким вздохом она выговорила:

— Поэзия. Да.

— Им ее не истребить, верно? По крайней мере, целиком. Без нее мир, считай, прекратится. Станет таким, как миллиарды лет назад, когда здесь еще никто не жил, когда здесь не было никого, кто способен видеть. Повсюду ползали безмозглые гигантские ящеры.

— Новая партийная платформа не признает ящеров. Их теперь относят к буржуазной биологии.

— Ну и ну. Как-то я это пропустил. Значит, теперь без ящеров. Совсем сиротливо. — Тут он настороженно покосился на нее. — Знаешь, мне в последнее время не дает покоя странное ощущение — я не говорил? Такое чувство, будто окружающие меня чураются. Особенно в миниправе, но теперь и в общежитии тоже. Я иду — а вокруг тишина. Как по-твоему, может, это из-за Сайма? О нашей с ним дружбе знали многие. А я вдобавок допустил глупейшую оплошность. В одном стихотворении сохранил слово «молитва». Оно рифмовалось с «битвой», и я, хоть убей, подходящей замены подобрать не сумел. Но такие ошибки порой случаются и остаются без последствий. Как ты думаешь, я зря паникую? — Он выжидательно смотрел на нее.

Джулия хотела было сказать, что опасаться ему нечего. Она только не могла решить, как облечь это в слова, и не сводила хмурого взгляда с речных вод. С такого расстояния они казались иссиня-черными. Водная поверхность, исчерченная тонкими морщинками, напоминала грубую кожу полицейской формы.

В конце концов Амплфорт отвел глаза:

— Наверное, тебе не положено…

— А ты действительно хочешь, чтобы я ответила… ну, если бы знала ответ? Скажи честно: хочешь?

Теперь Амплфорт, судя по всему, струхнул всерьез. Он впился в нее взглядом, как будто надеясь разглядеть сквозь ее лицо какую-то жуткую тайну.

Джулия заговорила мягче:

— Просто у меня бывают похожие ощущения. Мне становится страшно. И я всякий раз думаю, что не хочу знать причину.

— А я хочу. Определенно хочу знать.

— Но зачем? Если от тебя так и так ничего не зависит?

Он огляделся, словно высматривая лазутчиков, а потом склонился к ней и сказал:

— Когда-то у меня не получилось переработать одно стихотворение. Уже не помню, какого рода, но оно казалось мне совершенно недопустимым; я убедил себя, что ареста не миновать. И счел за лучшее выброситься из окна миниправа. Рассуждал так: прыгну — и сразу насмерть, избавлю себя от кошмара, что ждет меня в минилюбе. Я жутко боюсь такой… боли. Так вот, на двадцатом этаже есть открывающиеся окна. Не помню, откуда я это узнал, но решил быть умнее всех и воспользоваться этим знанием. Ты будешь смеяться: для тебя не секрет, что резво взбежать по лестнице мне не дано. Карабкался, наверное, почти час; этого времени хватило, чтобы все обдумать раз и навсегда. Знаешь, чего мне больше всего не хватало? Уверенности. Пока опасность не стала реальной, мне страшно было даже помыслить о том, чтобы наложить на себя руки. Каким-то чудом залез на самую верхотуру — и что я вижу: все окна забраны решетками. Начальство предвидело такие попытки и успело принять меры. Когда-то у человека оставалась возможность перерезать себе горло. Теперь ножи выпускают неимоверно тупыми. Видимо, у повара есть возможность достать острый нож, но это не про нас с тобой.

— Довольно, Стэн.

— Люблю, когда ты зовешь меня по имени. У тебя выходит так ласково.

— Есть еще вариант — утопиться.

Его передернуло.

— У меня не получится. Это мой извечный страх — утонуть. Ох, лучше бы ты этого не упоминала. Глаза бы мои не глядели на старую добрую Темзу. Понятно, что я — презренный трус.

— А что, если… ну, если раздобыть таблетки?

— Да, они не вызывают такого отвращения. Ради одного этого я подумывал вступить в Антиполовой союз. Но потом встретил тебя. Я понимаю, как это звучит в свете минувших событий.

— Довольно, Стэн.

Он рассмеялся:

— Знаешь, когда ты раз за разом произносишь мое имя, оно приобретает совсем иное звучание.

Джулия импульсивно потянулась к нему и взяла его за руку. Он окаменел, но, оглядевшись и не найдя лишних глаз, успокоился. А она прикидывала, сколько раз в течение предстоящих недель ей могли бы понадобиться эти таблетки. Припомнила, как миссис Мелтон велела обходить стороной ее дом. Подумала, что просить таблетки у доктора Луиса опасно, учитывая, что он обязан докладывать о таких случаях. Таблеток, полученных от миссис Мелтон, могло хватить человеку комплекции Амплфорта, но тогда Джулия останется с последними двумя пилюлями, выданными Океанией. Ей предстояло пережить и арест Уинстона, и собственную неуверенность в завтрашнем дне, когда все мужчины, с которыми она работала, исчезнут. Ей привиделось, как Уикс разнюхивает, не она ли помогла Амплфорту отправиться на тот свет во избежание ареста. Она вспомнила тот жуткий миг, когда ей в грудь целилось дуло пистолета.

Под конец мучительных размышлений Джулия отпустила руку Амплфорта и достала таблетки, купленные у миссис Мелтон. Когда она подошла, чтобы сунуть пакетик ему в нагрудный карман, он в ужасе вытаращил глаза и уставился на нее с неописуемым видом.

— Сиди смирно, — тихо сказала она. — Я просто хочу кое-что тебе дать.

Амплфорт не противился. Когда она сделала то, что собиралась, он прощупал содержимое кармана и судорожно вздохнул:

— Это?..

— Их надо запивать джином. Тогда этого количества должно хватить.

Некоторое время он сидел без движения, накрыв рукой карман и словно защищая сердце. А потом выдавил:

— Значит, ты думаешь… дело обстоит так, как я и опасался?

— Именно так я и думаю. Ты уж прости.

Тут он потянулся к Джулии и впервые сам взял ее за руку. Сжимая ей ладонь, он как-то непривычно дышал и гневно смотрел на мутные воды. Другую руку он неистово прижимал к сердцу, втягивая голову в плечи. Джулия вспомнила поэму про Кубла-Хана: безжизненный океан, гигантские пещеры, где человек не мерил ни призрачный объем, ни глубину. Ее будто осенило. Там описывалось не конкретное место на земле: там описывалась смерть.

В конце концов он отпустил ее руку и замер с ошеломленным видом лунатика. А потом хрипло выговорил:

— Наверное, пора мне наведаться к брату. Да, он, полагаю, этого ждет, несмотря ни на что.

— Конечно, милый. Уверена, это будет правильно.

— Я тебя по-своему любил. Тебе это известно?

— Еще бы! Я сама до сих пор тебя люблю — по-своему.

— Дорогая моя… это ведь не ты проговорилась, верно? Ты же никому про нас не рассказывала?

— Нет, — быстро ответила она. — Это не я.

— На самом-то деле лучше бы это сделала ты, чтобы остаться в безопасности. Но так рассуждать — не в моем характере. Я эгоист, да?

— Это не я. Я бы никогда на такое не пошла.

— Я так благодарен тебе за… в общем, за все. Но сейчас мне надо идти к брату. Я тебя любил. О моя абиссинская нежная дева!

Она тоже мысленно подбирала для него поэтическое имя, но он уже встал и боязливо заспешил прочь. Не прошло и минуты, как его поглотила толпа пролов, возвращавшихся после вечерних казней.

18

На другой день перед работой она проглотила предпоследнюю таблетку, которая, впрочем, не принесла ощутимого эффекта. Все утро Джулия ходила с раздраженным, затравленным видом. Вокруг будто висела тонкая черная пелена. Перед глазами то и дело возникала фигура Амплфорта, втянувшего голову в плечи. Это видение сменилось образами Парсонса с женой и детьми. Вечером ей предстояло свидание с Уинстоном Смитом, и он уже виделся ей как призрак — этакий Кубла-Хан в не знающем солнца мире, жалобно повторяющий: «Мы покойники». А Вики грезилась лучистой белизной в золотистом лесном кружеве, но эти красоты теперь были недоступны Джулии по причине ее злокозненности. Всех близких ожидал смертный приговор, и убийцей их предстояло стать Джулии, которой уже не быть ни добродетельной, ни любимой. Даже дитя Старшего Брата ни на что не могло повлиять. Его убьют у нее внутри. Сотрут из памяти. И ее саму, и всех, кому она небезразлична, распылят. Будто и не рождались вовсе.

В четырнадцать ноль-ноль она приняла последнюю таблетку, лишь отчасти сознавая, что делает. А когда осознала полностью, тут же захотела продолжить. Она уже подумывала разыскать Амплфорта, чтобы попросить его вернуть ей пару штук. Он был ненамного крупнее Джулии — двадцати трех таблеток ему хватит. Стоило ли говорить, что пойти на это она не посмеет: от одной этой мысли ее сковывал ужас, черный и бездонный, какой прежде являлся к ней только в страшных снах. Теперь она уже знала — интуиция всю жизнь служила ей верой и правдой, — что совершила роковую ошибку, отдав таблетки Амплфорту. Он не воспользуется ими вовремя. Их у него найдут. Как только его прижмут в минилюбе, у него с языка первым делом слетит ее имя.

Последние рабочие часы прошли для нее в тумане страха. Она роняла инструменты и пропускала вопросы мимо ушей. Битый час провозилась с мелким ремонтом пневматической трубы. Позже, на автобусной остановке, поймала себя на том, что страшится проловского района, куда не один год захаживала еженедельно. Ее преследовал неузнаваемый облик рынка, где мрачной угрозой висели в воздухе жареные крысы; преследовала и фраза миссис Мелтон: «Не то нынче время». Чтобы успокоить нервы, Джулия нацепила знак «Великое Будущее», надеясь завоевать расположение пролов — пассажиров межрайонного автобуса. Но на сей раз никто не обратил на нее внимания, и она осталась стоять. Прижавшись к опоре поручня, она закрыла глаза, убеждая себя, что сегодня ничего не изменится. И Амплфорта, и Парсонса арестуют только в субботу — завтра. Таблетки за такой короткий срок никто не обнаружит. Сегодня ее не тронут.

В каморку над «Уиксом» вела дверь черного хода, которой всегда пользовался Уинстон. Джулия обычно этого не делала, чтобы не вызывать подозрений Уикса. «Крадемся, — выговаривал он ей в таких случаях. — От дневного света прячемся. А по какой, интересно знать, причине?» Впрочем, сегодня она отступила от своего правила, чувствуя неодолимое желание спрятаться от дневного света. Вглядись Уикс в ее лицо, он бы прочел на нем отчаяние, панику — все то, что ей надлежало скрывать. Ступив в темный коридор, она даже замедлила шаг, чтобы насладиться ощущением своей невидимости. Ей пришло в голову, что надо отправиться к Вики и сказать: Да, я согласна уехать. Только давай рванем прямо сегодня ночью. Они могли бы сбежать… но когда Джулия попыталась это вообразить, вся затея показалась ей абсурдной, невыполнимой. Мысль о том, что́ лежит за пределами Лондона, вернула ее к жутким воспоминаниям о ПАЗ-5: изможденные люди еле переставляют ноги; летчики болтаются на виселицах; в воздухе трупный смрад. С наступлением темноты посадки в поезда нет. После восемнадцати ноль-ноль на это требуется особое разрешение, а если пойти пешком, неминуемо наткнешься на блокпосты. Нет, не надо поспешных решений. Утро вечера мудренее.

Чтобы собраться с духом, она остановилась на площадке узкой лестницы и обвела глазами исцарапанную дверь в каморку. Там, между двумя рядами крючков для верхней одежды, висело зеркало, частично скрытое ношеными, отдающими затхлостью пальто. Джулия посмотрелась в зеркало и с удивлением обнаружила, что лицо ее ничуть не изменилось. Она ожидала каких-нибудь признаков распущенности, но увидела только бледность. Из сумки для инструментов она выудила тюбик губной помады и подрумянила щеки, распределив помаду кончиком пальца. Уинстон никогда не возражал против неумелого макияжа. Для него любой макияж был красив. На узкой лестнице стоял резкий запах сырости, который Джулия теперь вдыхала с благодарностью. Возможно, в последний раз поднялась она по этим ступеням. Ее последний безопасный день в этом мире.

Когда она вошла, Уинстон ожидал ее стоя. Он уже снял ботинки, и его вытянутые костлявые ступни в штопаных-перештопаных ветхих носках казались беззащитными. К груди он прижимал книгу в простой черной обложке без каких бы то ни было надписей.

От одного его вида у Джулии отлегло от сердца: в этом мире оставался кто-то еще. В тот же миг в ней вспыхнули все старые досады: угораздило же ее выбрать для себя такой объект привязанности. Вот так сблизишься с человеком, позволишь ему стать для тебя самым важным — и по одной этой причине начинаешь перебирать его недостатки, как скряга — свои сокровища. То же самое было у нее с матерью: ярость, которая почти любовь.

Уронив сумку на пол, она бросилась в объятия Уинстона. Он успел отдернуть книгу и не без раздражения обнял Джулию, явно желая, чтобы она поскорее отстранилась. Потом она сделала шаг назад и, посмотрев ему в лицо, с удивлением заметила у него взволнованный блеск в глазах. Он объявил:

— Книга у меня!

Только сейчас до нее дошло. Это была книга Голдстейна — та самая, обещанная О’Брайеном. Теперь Джулия осознала истинную природу своей досады, несовместимой — когда всерьез — с любовью.

— Да, уже? — коротко откликнулись она. — Хорошо.

Джулия повернулась к нему спиной и подошла к керосинке, чтобы поставить чайник. Старая керосинка вела себя непредсказуемо и порой беспричинно исторгала высокое коптящее пламя. Повозившись с нею, Джулия немного успокоилась и вскоре принудила себя с улыбкой обернуться к Уинстону, когда услышала придирчивое «До чего же тоскливо видеть тебя в партийной униформе: лебедушка, переодетая уткой» и отпустила ответную колкость по поводу его носков. Она подала кофе и не противилась ласкам Уинстона, хотя сейчас они не вызывали у нее ничего, кроме отчаянного желания разреветься.

Когда игры в любовь окончились, Уинстон тут же потянулся за книгой.

— Нам надо ее прочесть, — сказал он менторским тоном. — Тебе тоже. Все, кто в Братстве, должны ее прочесть.

— Ты читай. Вслух. Так лучше. По дороге будешь мне все объяснять.

Она понимала, что отказаться от такого предложения он не сможет; так и вышло. С довольным видом он устроился поудобней и начал:

— Глава первая. «Незнание — сила»…

Некоторое время Джулия пыталась вникать в смысл — просто из любопытства, чтобы уяснить, как парни из миниправа подошли к этой задаче: авторство, естественно, принадлежало им, а никакому не Голдстейну. Но после такого напряженного дня ее клонило в сон. Речь зашла о высших и низших классах… и через минуту Уинстон ткнул ее локтем в бок:

— Джулия, не спишь?

— Нет, милый, — с трудом выдавила она. — Я слушаю. Читай. Это чудесно.

Он продолжил, а она, превозмогая дремоту, пыталась вникать, но очень скоро вновь начала клевать носом. На ее слух это напоминало отупляющие труды по социалистической электронике, которые ей приходилось штудировать в политехническом колледже, продираясь сквозь такие фразы, как «С учетом всего вышеизложенного представляется правомерным заключить, что…» и высокопарные наблюдения об исторической периодизации, которую никто не мог запомнить. Джулия слегка оживилась, когда дело дошло до двоемыслия, но даже в этих разделах, насколько можно было судить, говорилось, что вера в противоречивые утверждения равносильна вере в ложные утверждения. Самый тупой школяр мог бы провозгласить то же самое, хотя, конечно, не вслух. Более всего ее утомляло словоблудие. Оно отдавало затхлым дыханием тех, для кого мнения куда сильнее реальности. Но Уинстон изрекал эти сентенции как откровение за откровением, словно читал заклинания, способные наделить его сверхчеловеческой властью.

Не в силах долее бороться, Джулия смежила веки. Через некоторое время она поняла, что довольный монотонный голос умолк и мужское тело притулилось у нее под боком. Она повернулась и в полусне обняла Уинстона, повинуясь физическому притяжению, которое всегда посещало ее, когда они спали вместе. От него исходило тепло, а в каморке было холодно. Доносившиеся снаружи шумы проловского района звучали как колыбельная и сообщали об отсутствии перемен.

Ее разбудило пение прачки. Руки-ноги наливались тяжестью. Можно было подумать, она проспала все на свете, хотя часы показывали всего двадцать часов тридцать минут. Уинстон заворочался. Джулия, томно потянувшись, выговорила:

— Хочу есть. Сварим еще кофе? — и сообразила, что не прикрутила фитиль.

Совершенно голая, она в тот же миг вскочила; Уинстон сонно озирался.

Присев на корточки перед керосинкой, она не увидела пламени.

— Черт, керосинка погасла, вода остыла. — Она подняла керосинку и поболтала. — Керосину нет.

— Наверное, можно попросить у старика.

У Джулии сон сняло как рукой от одной лишь ненавистной мысли о скорой встрече с Уиксом. От таблеток ей сделалось дурно, голову сдавило, будто обручем.

— Удивляюсь, она у меня была полная, — с раздражением выговорила Джулия. — Надо одеться. Похолодало как будто.

Пока она одевалась, характерное серое марево за окном сообщило о наступлении утра. Джулия с подозрением покосилась на часы. Возможно ли, что сейчас вовсе не 20:30, а уже 8:30 — утро следующего дня? Ее как ударило: стоит ли удивляться, что весь керосин выгорел? Уинстон тоже стал одеваться; он застегнул комбинезон и, подойдя к окну, тоже как будто усомнился насчет этого сероватого марева. Джулия встала рядом, и он по-дружески обнял ее за талию, пристально глядя во двор.

— Она красивая, — вырвалось у него.

Джулия не сразу поняла, что речь идет о прачке, которая, стоя к ним спиной, развешивала на веревке и закрепляла прищепками мужские сорочки, а сама при этом напевала какой-то чувственный мотив. К Джулии вернулась прежняя досада. Естественно, он не считал прачку красавицей; в противном случае рядом с ним в этой комнате сейчас находилась бы женщина-бочка с красной, испитой физиономией. Вероятно, в нем заговорила былая сентиментальность в отношении благородства пролов.

— У нее бедра два метра в обхвате, — сказала Джулия.

— Да, это красота в другом роде, — улыбнулся Уинстон. — Ты помнишь, как в первый день на прогалине нам пел дрозд?

— Он не нам пел. Он пел для собственного удовольствия. И даже не для этого. Просто пел.

— Птицы поют, пролы поют, а партийцы не поют. Ты об этом не задумывалась?

Джулия хотела возразить, что партийцы изо дня в день голосят патриотические песни, — но тут прачка обернулась и уставилась прямо на нее, не умолкая и встряхивая влажную белую сорочку. При этом свете женщина переменилась. Лицо ее уже не казалось помятым и красным, а фигура обрела природную грацию. Действительно, была в ней своего рода красота. Более того, в карих глазах поблескивал озорной ум. Чем-то они напоминали глаза Уикса. Джулию обдало ледяным предчувствием. Женщина вновь отвернулась и запела своим богатым, выразительным контральто, в котором Джулии чудилась умелая пародия на проловский голос.

Уинстон в продолжение своей мысли сказал:

— Мы — покойники.

— Мы — покойники, — бездумным эхом повторила Джулия.

— Вы покойники, — раздался железный голос у них за спиной.

Они отпрянули друг от друга. Джулия почувствовала, как у нее от лица отхлынула кровь. Уинстон сделался затравленным и слабым, почти как киношная девчушка-подросток, дрожащая перед насильником-остазийце. Но у девушки вырвался бы крик. А Уинстон сжался и молчал.

— Вы покойники, — повторил железный голос.

— Это за картинкой, — прошептала Джулия.

Ее замешательство было искренним. Только после того, как она заговорила, до нее дошло: Уиксу именно это и требовалось. Ее удивляли. Она должна удивляться и дальше.

Механический голос произнес:

— Это за картинкой. Оставаться на своих местах. Двигаться только по приказу.

Тут послышался щелчок, и гравюра упала на пол. Под ней открылся обыкновенный телекран, тускло светящийся, будто в перерыве между программами. Ощущение неприкрытости поражало. Джулия давным-давно знала, что камеры есть повсюду, и тем не менее сморозила глупость:

— Теперь они нас видят.

— Теперь мы вас видим, — подхватил тот же голос. — Встаньте в центре комнаты. Стоять спиной к спине. Руки за голову. Не прикасаться друг к другу.

Джулия выполнила все распоряжения и поразилась, когда почувствовала, что ее сцепленные на затылке руки холодны как лед. Ей было страшно. Но с какой стати? Арест ждал не ее, а Уинстона Смита; она лишь играла свою роль, да так реалистично, что не подкопаешься. Джулия пробовала себя убедить, что боится за Уинстона, но это была ложь. Для него не оставалось места в глубинах ее страха. Она дрожала всем телом. Ну почему, почему ей стало так страшно?

Песня прачки во дворе оборвалась. Раздался какой-то шум: нечто звякало и скреблось, затем поднялся мужской галдеж, закончившийся криком боли. В доме и снаружи одновременно затопали тяжелые сапоги. В сознании Джулии это уподобилось нашествию саранчи.

— Дом окружен, — сказал Уинстон.

— Дом окружен, — сказал голос.

На Джулию налетел новый вихрь ужаса, а с ним — и отчаянная мысль, что надо уходить, бежать.

— Кажется, мы можем попрощаться, — с трудом выговорила она.

К ее облегчению, голос подтвердил:

— Можете попрощаться.

Но его тут же перебило тонкое, вкрадчивое дребезжанье Уикса:

— И раз уж мы коснулись этой темы: «Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь, вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч!»

Тут оконное стекло разбила вдребезги верхушка неведомо откуда взявшейся лестницы. Скудный солнечный свет, проникавший в каморку, заслонила дюжая фигура в черном. Шаги уже громыхали по ступеням. В один миг комнату заполонили крепкие мужчины в черной форме, в сапогах с железными подковками и с дубинками наготове.

Двое громил двинулись мимо Джулии, глумливо усмехаясь ей в лицо, да так, что порыв отшатнуться от них был неодолим. Но потом внимание обоих переключилось на какой-то сигнал у нее за спиной — вероятно, знак, поданный их командиром. Синхронно приподнялись и застыли две дубинки. Джулия отстраненно подумала, что сейчас начнется избиение Смита. Надо бы выказать страх, решила она и скривила гримасу; в тот же миг рядом с ней что-то разбилось. По половику прокатился осколок коралла и остановился у ее ног. «Пресс-папье, — сообразила она. — Это всего лишь пресс-папье». Смита пока не тронули.

Затем один из полицейских прямо перед ней принял боевую стойку. Больше Джулия ничего не поняла: она сложилась пополам и не могла вздохнуть, ноги подкосились, тело перестало слушаться и корчилось на полу. Тот тип ударил ее в солнечное сплетение. Отдышаться катастрофически не получалось. Рассудок заметался, перебирая все, что произошло. Ее ударили… она, беременная от Старшего Брата, получила удар в живот! Внутри узлом затягивалась боль, по коже разлилась гадкая беззащитность. Заложница своего тела, она оказалась бесконечно уязвимой. Будто бы впервые осознала, что у нее есть тело. Но если ее ударили, это ведь был какой-то знак? Ну нет, наверняка произошла ошибка. Это доказывал сам факт удара в живот. Сейчас появится Уикс и пресечет это безобразие. Появится непременно. Не зря же он подавал голос; где его носит?

В ее сторону катила черная волна… другие громилы… она даже не успела сжаться, как двое подхватили ее за колени и за плечи. Инстинктивно пытаясь высвободиться, встать на ноги, она извивалась. Но вслед за этой паникой пришло дивное облегчение. Ну конечно! Ее ударили просто для виду. А теперь уносят подальше от Уинстона… с глаз долой, чтобы он не увидел чего лишнего и оставался в неведении. Стало быть, для нее это не арест: это спасение.

Она плыла вниз по лестнице и благодарно ахала, даже когда по чужой небрежности билась головой о стену. Она даже потешалась над чужой неуклюжестью. Под лестницей ее бросили на пол.

Когда ее пнули сапогом в спину, она сердито вскрикнула… ошибка ошибкой, но всему есть предел! И тут же, перестав что-либо понимать, увидела кованый носок другого сапога, черной массой летевшего ей в лицо. От удара она оцепенела, чувствуя только повлажневший нос. Вслед за тем пришла боль и заполонила всю голову. В последний миг неверия она попыталась ухватить одного из нападавших за лодыжку, чтобы тот раскрыл глаза и понял, кого истязает. Он без усилий вырвался и тотчас же наступил ей сапогом на руку — навалился всей своей мужской тяжестью. Раздался кошмарный хруст костей. Джулия пронзительно закричала.

Сапог сдвинулся и шагнул дальше. Она взглянула на свою красную, покалеченную кисть и одним глазом увидела перед собой туфли с морщинками. У нее вырвались благодарные рыдания. Как же она его любит! О, наконец-то пришел! Но он поднял ступню и аккуратно, прицельно поставил ее точно на сломанную кисть. Вся жизнь Джулии застряла у нее в горле. Вся комнатушка состояла теперь из боли, из костей. Боль была такой всеохватной, что неминуемо должна была ее убить.

Туфля поерзала на месте, надавила сильнее, и Джулия вновь завопила. Значит, это еще не конец, значит, бывает еще больней!

— Умоляю, — выкрикнула она, — я не должна была… скажите, что я натворила? Я сделаю все, что хотите!

Другая туфля пнула ее в голову, и боль вспыхнула с кошмарной силой. Тем самым эта боль сообщала, что прекратить ее невозможно.

Голос Уикса спокойно произнес:

— Уортинг 6080-Ж. Категория В. На передержку для комнаты 101. Проходит по делу: Смит 6079-М, категория А.

Откуда-то издалека и сверху в нее впивались его глаза и щурились от наслаждения. Это было сытое паучье лицо, с любопытством изучающее высосанную оболочку жука.

19

Ее содержали в министерстве любви. Это единственное, что она понимала. Причину ареста ей не сообщили. Она не ведала, может ли еще надеяться на освобождение. Не знала, где расположена эта каталажка — выше или ниже уровня земли: сюда ее швырнули в коматозном состоянии, а до этого таскали вверх-вниз по нескончаемым лестничным маршам, стукая головой о стены. Длительность своего заточения она так и не определила. Без дневного света, без часов счет времени терялся. Даже минилюб она скорее почуяла нутром, нежели угадала по разговорам: ее окружали неописуемо холодные каменные застенки; время от времени являлись бледные конвойные, чтобы оттащить того или иного арестанта навстречу злому року; где-то в глубине стен бурлили многочисленные шумы несчастья. Все это было узнаваемо, поскольку она всю жизнь предвидела, что окажется здесь; все подробности, давно вошедшие в ее плоть и кровь, научили себя узнавать.

В камере были облицованные белым кафелем стены и убийственно холодный бетонный пол. Освещение, необычайно резкое, которое ни на миг не выключалось, проникало, как шум, прямо в нервные окончания. Воздух представлял собой мешанину всякой вони — мочи, кала, гнили, хлорки. Вдоль стен тянулась узкая скамья, на которой теснились арестанты всех мастей: воры, проститутки, спекулянтки, горластые алкоголики и редкие перепуганные политические в синих, как у Джулии, комбинезонах. К стенам крепились телекраны — по одному на каждой: никаких программ они не показывали и только добавляли пронзительные ноты к слепящему свету. Из них в ответ на каждое нарушение внутреннего распорядка то и дело вырывались грозные окрики: «Руки из карманов в камере!», «Разговорчики в камере!», «Вплотную не придвигаться!». Политические смиренно подчинялись, тогда как преступники попроще огрызались внаглую, а то и пропускали запреты мимо ушей.

Многие и вовсе чувствовали себя как дома. Надзирателей звали по именам, через глазок выпрашивали у них сигареты, отпускали сальности в адрес их жен, которые чего только не вытворяют, когда мужья не путаются под ногами. Если для наведения порядка в камеру врывался наряд охранно-конвойной службы, некоторые даже устраивали потасовку, но вечно получали по первое число. Они, невзирая на все свои выходки, оставались у тюремного начальства на хорошем счету и получали массу поблажек. Им действительно порой перепадали сигареты. Они умели подольститься к надзирателям, потрепаться и выгадать что-нибудь для себя. Если за нарушения дисциплины их наказывали крайне редко, то политических зверски избивали даже за «неуважительную позу». Политическим доставалось и от прочих арестантов: их походя пинали дюжие мужики; когда камера была переполнена, их первыми скидывали со скамьи на пол; у них привычно отбирали пайку хлеба — в те редкие моменты, когда хлеб выдавали. Один дородный грабитель со смаком расписывал, какие пытки ожидают политических в специально оборудованных камерах. А под конец удовлетворенно добавлял:

— Мне лично скоро на этап — в лагерь повезут: это, считай, санаторий. Я уже срок мотал, меня этим не напугаешь. А попадись мне там ваш брат террорист — поджарю и с горошком сожру.

В одном углу находилось отхожее место. Пользование им в переполненной камере было жутким испытанием. Особенно тяжко приходилось женщинам-партийкам: всякий раз им требовалось дополнительно повозиться со своими комбинезонами. В домашних условиях Джулия просто снимала комбинезон в уборной и вешала на крючок, чтобы не задрызгать. Здесь, естественно, женщины никогда не решались на такой шаг; вместо этого они спускали комбинезон ниже бедер и торопливо поддергивали ткань спереди, прикрывая грудь. Поскольку сиденья на унитазе не было, голый женский зад, который просматривался отовсюду, зависал в воздухе на все время отправления естественных надобностей. Преступники, конечно, глумились, отпускали похабные насмешки и требовали от женщин не скрывать промежность. Если арестантке случалось задержаться, телекран начинал орать на нее за непристойное поведение. С Джулией это происходило каждый раз: сломанная кисть не позволяла ей проворно спускать и натягивать комбинезон. Начинались улюлюканья и оскорбления, общее веселье нарастало и заканчивалось только с воплем телекрана: «Шестьдесят — восемьдесят Уортинг, прекратить непристойности в камере!»

Между подобными эпизодами тянулись пустые часы ожидания. Сознание Джулии металось от постоянной боли, которая не позволяла ей унять страх, до страха, не позволявшего унять боль. К этому примешивалась и вызванная беременностью тошнота, которая то усиливалась, то отступала вместе с запахами нечистот. Кисть чудовищно распухла, указательный и средний пальцы не слушались. Видимо, наиболее хрупкие кости были переломаны в нескольких местах и впивались в мышечную ткань. Что происходит после перелома, если не соединить костные отломки? Выяснилось, что Джулия в этом не разбирается. Как-то раз она попыталась самостоятельно вправить фрагменты костей, но боль была такая, что ее всю скрючило, а из телекрана тут же прогремел очередной визгливый нагоняй. Время от времени ее преследовала мысль о таблетке, которая могла заваляться в кармане. Воспоминание о приеме той последней пилюли если и сохранилось, то смутно и где-то очень далеко, а надежда на облегчение боли заслоняла собой все остальное. И потом: если в пакете, полученном от миссис Мелтон, была дырка, оттуда ведь тоже могла выпасть хотя бы одна таблетка? Вновь и вновь Джулия пробовала пошарить в кармане здоровой рукой, и каждый раз телекран рявкал: «Шестьдесят — восемьдесят Уортинг, руки из карманов в камере!» Она не могла сдержать стон, а руки сами собой вытягивались по швам.

Во время одного из таких поползновений Джулия вспомнила, что у нее на груди до сих пор пришпилен знак «Великое Будущее». Он определенно был при ней на последнем свидании с Уинстоном — и тот ничего не заметил. Такая рассеянность была в его характере, и у Джулии в сердце шевельнулось слабое, тоскливое подобие любви. Как могла она предать этого взрослого ребенка, который никогда не понимал окружающего мира и с каждым практическим вопросом обращался к ней? Отсюда ее мучительные размышления перешли к Амплфорту. Она поймала себя на том, что молится своему нагрудному знаку: только бы Амплфорт сюда не попал, только бы успел проглотить таблетки, чтобы погрузиться в сладостный вечный сон. Мучили и мысли о Вики, и лихорадочные грезы, в которых Вики, чтобы ее вызволить, вела к минилюбу отряд бунтарей.

Когда за кем-нибудь из арестантов приходили конвойные, это неизбежно вносило желанное разнообразие в быт сокамерников, хотя тюремщики обычно лишь выкликали фамилию и номер подследственного, который, встав со скамьи, безропотно шел за ними. Иногда, правда, раздавалось: «На допрос!» В таких случаях даже самые дерзкие из вызываемых сжимались от страха. Некоторые спешили заблаговременно дать показания и на ходу с готовностью перечисляли собственные грехи, а также имена всех сообщников. Несколько раз за арестантом приходил сам следователь в черном комбинезоне. В таких ситуациях арестант всегда оказывался из политических, причем, как вскоре поняла Джулия, категории А. Некоторые явно узнавали следователей и поражались встрече с ними в таком месте. Она догадывалась, что в этих случаях следователь играл ту же роль, какую сыграл О’Брайен в судьбе Уинстона. Однажды в камере даже разыгралась небольшая комедия, когда заключенный категории А сочувственно воскликнул: «Тебя тоже взяли?», но следователь как ни в чем не бывало закурил и молча наблюдал за нещадным избиением подследственного.

Самые драматические эпизоды случались в тех редких случаях, когда заключенного выводили из камеры со словами: «В комнату сто один». Вызванные таким образом, все как один теряли рассудок. Они умоляли, начинали сопротивляться, забивались под скамью, а бывало, и выталкивали вперед кого-нибудь из сокамерников, крича конвойным: «Вот же он, вы перепутали!» Каждый раз обманщика жестоко избивали и тащили прочь, а он из последних сил упирался и тщетно звал подмогу. Один человек слезно умолял конвойных свернуть ему шею и клялся, что внакладе они не останутся, но его уволокли силой.

Во время таких сцен Джулия вспоминала, что Уикс, топтавший ее руку, называл ту же самую «комнату сто один». Впрочем, от него она также услышала, что занесена в категорию В: очевидно, ей, мелкой сошке, допрос не грозил, а комната сто один — тем более, так ведь? Не исключалось, что ей даже светила отправка в «лагерь-санаторий». Бараки, жидкая каша, колючая проволока, сторожевые псы — все это не так уж страшно. Она рассчитывала подружиться с наиболее авторитетными узницами, чтобы ходить на поденные работы. А уж если в лагере ей залечат переломы, она и вообще горя знать не будет.

В заключительные часы ее содержания в общей камере обстановка заметно улучшилась. А все потому, что одна из сокамерниц приметила ее знак «Великое Будущее» и растолковала остальным его смысл. Даже здесь этот знак оказывал магическое воздействие на пролов. Джулию не только оградили от издевательств, которые выпадали на долю политических, но и угостили дополнительной пайкой хлеба и пригласили лежа вздремнуть на скамье. Теперь все возмущались по поводу ее изуродованной руки, которой прежде не замечали, а одна проститутка, некогда работавшая санитаркой на подхвате у медсестры, вызвалась провести репозицию: массирующими движениями решительно вправила костные фрагменты, а потом соорудила повязку из лоскута, отодранного от рубахи какого-то взломщика. Когда у Джулии озабоченно спросили, как ее угораздило сюда загреметь, она про себя сразу зареклась говорить правду. Вряд ли криминальная компания одобрила бы ее сотрудничество с мыслеполом. Так что она поведала, будто отказалась подчиняться указу о «паразитических тварях» и прятала двух кошек из своего общежития. Заключенные начали поносить «синих», которые мало того что убивают щенков и котят, так еще и не погнушались упечь за решетку будущую мать, носительницу почетного знака от Старшего Брата. Они спрашивали друг у друга, не забыла ли вообще эта клятая партия, кто такой Старший Брат. Когда за Джулией наконец пришли конвойные (ни словом не обмолвясь, куда ее поведут), все арестанты бранились и грозили, что тюремщики поплатятся, если с будущей мамочкой что-нибудь случится. Это, конечно, было пустословие. От сокамерников ничего не зависело. И все же Джулию приободрила такая поддержка. Прощаясь с новообретенными друзьями, она смогла хотя бы отчасти вернуть себе душевное равновесие.

И опять ее вели темными коридорами и вверх-вниз по лестницам. Гомон общих камер мало-помалу сменился единичными стонами и воплями, которые разносились эхом среди железобетонных конструкций. В очередном коридоре распахнулась неприметная дверь, и Джулию втолкнули в тесную, полутемную камеру. Там находилась только одна заключенная, политическая, в залитом кровью комбинезоне и с безжалостно разбитым носом. Отпрянув от Джулии, она скривилась, будто решила, что та станет навязываться ей в подруги.

В этой незнакомой камере воняло хлоркой; отхожего места здесь не было, но в полу зияло сливное отверстие в окантовке вроде бы запекшейся крови. На этой бурой коросте проедался нескончаемый выводок мелких тараканов. Телекран, беспрестанно мигающий, висел только на одной стене. Если Джулия смеживала веки, это мигание проникало даже сквозь них. Она попыталась было прикрыть глаза ладонью, но телекран тут же заорал:

— Шестьдесят — восемьдесят Уортинг! Не загораживать лицо в камере!

Тут единственная сокамерница Джулии пробормотала:

— Черт тебя дери! Все из-за таких, как ты! Неужели трудно соблюдать простейшие правила!

Вскоре дверь отворилась вновь: тюремщики пропустили вперед одетую в черный комбинезон прямую седовласую женщину, которую Джулия в первый миг приняла за дознавательницу и машинально отпрянула. К этой женщине конвойные проявляли подчеркнутое уважение, граничившее чуть ли не со страхом, а сама она держалась высокомерно и хмуро. Только после того, как ее подтолкнули в спину и с лязгом задвинули снаружи щеколду, Джулия обратила внимание на желтушный, неопрятный вид незнакомки и лиловый кровоподтек у нее на виске. Это поражало: внутрипартийная узница! С момента ее появления телекран пугающе молчал. Она, в свою очередь, ругала телекран, а затем стала поносить неопытных тюремщиков и высмеивать их подобострастие к ее персоне.

— В прежние годы они бы сейчас меня с пола соскребали. Проку от них — ноль!

Она перечислила те промахи, которые отметила во время своего ареста, назвала сотрудников безответственными и по памяти отбарабанила все нарушенные ими установления. А потом со смехом добавила:

— Не забудьте им доложить, что эти сведения узнали от меня лично! А если думаете, что слушать Диану нынче не обязательно, то знайте: кое-кто не раз ставил на мне крест. И где они сейчас, наши провидцы? — Она указала пальцем на дырку в полу. — Это мы их соскребали со здешних полов и спускали ошметки в канализацию.

На протяжении этой тирады женщина со сломанным носом сидела съежившись, а под конец заткнула уши большими пальцами и зажмурилась с такой силой, что лицо ее исказилось до неузнаваемости.

Ни с того ни с сего внутрипартийка по имени Диана, развернувшись к Джулии, рявкнула:

— Какого лешего зенки вытаращила? Сама-то довольна небось. Да уж, вижу: рада-радешенька, что здесь меня узрела.

— Я? — вздрогнула Джулия. — Чему я должна радоваться?

— А то она не знает! Тебя за что взяли? За тупость?

Неотрывно глядя на эту женщину, Джулия не находила слов.

— Ха! Ни сном ни духом не ведает, за что ее взяли! — Диана повернулась к телекрану. — Вот остолопы! Всех подряд нынче гребете, что ли? Жалкое зрелище! — Она вновь перевела взгляд на Джулию и сказала: — Учись. А сама-то не хочешь разузнать, за что сидишь?

— Как вам сказать… — замялась Джулия. — Пожалуй, не…

— Не смеши. Вижу, что тебе не все равно. Расскажи-ка о себе, и я точно определю, в чем причина. Тут свихнешься, если мозгами не шевелить.

Джулия с опаской покосилась на телекран, но Диана только хохотнула:

— Если ты их боишься — соври что-нибудь. Мне позабавиться охота, вот и все. А позабавлюсь-то я по-любому.

После некоторых колебаний Джулия завела ту же историю, которую совсем недавно рассказывала в общей камере: про «этих сволочей». Но Диана все время перебивала и поправляла. Сперва:

— Ты же родом из ПАЗ, а умолчала. Не спорь: тебя говорок твой с головой выдает. ПАЗ-пять? Это не город, а деревня. А чтобы в Лондон попасть, у тебя единственный путь был: заложить одного из родителей. Мамашу? Вот, да, мамашу. Ну продолжай, продолжай… я мешать не стану.

И далее продолжалось в том же духе. Джулия упомянула свою работу в отделе литературы — и Диана тут же перебила, чтобы уточнить: причина — не литература, а злосекс, на который Джулия подсела, как видно, еще девчонкой.

— Судя по всему, был у тебя партиец, в годах. Поскольку случилось это в ПАЗ, был он небось изобильщик. Будь здесь при мне мой архив, я б тебе живо его фамилию нашла.

В отчаянии Джулия назвала фамилию Гербера и даже признала, что он застрелился. Но Диана пошла дальше и спросила, не было ли, часом, у Джулии связи с мужичком из отдела документации. Не дав ей и рта раскрыть, Диана ответила сама:

— Ничего не говори, и так вижу. Завербовали тебя спецы из минилюба, направили в отдел документации и велели перетрахать там всех парней, одного за другим. Ты же насквозь подходцами нашими пропахла. Как же я сразу не определила? Теряю нюх, теряю. И кто из наших тебя заарканил?

Сперва Джулия решила все отрицать, но уже знала, к чему это приведет. А потому осторожно выговорила:

— О’Брайен.

Диана разразилась насмешливым кудахтаньем.

— Билл О’Брайен! Самодовольный осел! А ты-то, бедная вошка-блошка! Можешь не продолжать… Он сказал, что наблюдает за тобой уже семь лет? Что у тебя самый здравый ум, какой только ему встречался?

— Ну, примерно так.

— Он это обожает. А рассказывал тебе про сапог и лицо? Про то, что два плюс два будет пять?

— Кажется, нет…

— Ну, еще расскажет. Это его фишка. Но учти: про сапог и лицо — это моя придумка, хотя у меня и в мыслях не было использовать ее на допросах. Как-то раз мы в тесной компании решили после гольфа пропустить по стаканчику виски, и мне вот что пришло в голову: «Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно». Не думала я тогда, что Билл О’Брайен это стырит. Да он за всю жизнь не родил ни одной свежей идеи. Послушай: если он когда-нибудь заведет такой разговор, передай ему от меня, что он посредственность и вор чужих идей. Передашь?

— Передам, — из вежливости ответила Джулия. — А два плюс два равно пяти — это про что?

— А это, кстати, неплохо. Он спрашивает своего подопечного: сколько будет два плюс два. Если человек отвечает «четыре», его ждет удар током. Правильный ответ, видишь ли, «пять». Ты не поверишь, но находятся педанты, которые на этом зависают и, хоть убей, не могут сдвинуться с мертвой точки… поначалу. Но если удар током будет не единственным, то предлагаемый ответ вскоре станет для человека единственным. А дальше самое интересное, ибо наш друг О’Брайен этим не довольствуется. Он твердит — и тут совершенно прав, — что его собеседник на самом-то деле в это не верит. Беседа у них продолжается, несчастный придурок скулит, что два плюс два равно пяти, а О’Брайен поднимает пальцы веером и спрашивает, сколько тот видит. Сценарий забавный, но, по сути, бесполезный. И все же такой прием очень популярен. Хорошо понимаю почему. Надо же как-то поднимать себе настроение, если работаешь в подобном месте. Девять месяцев в году не видишь солнца, запашок въедается и в прическу, и в одежду, а попробуй его вывести… Ну и ко всему прочему тебя все ненавидят. Нет, без чувства юмора на такой работе делать нечего.

— Мне продолжать?

— Что-что?

— Вы сказали, что сможете определить, почему я здесь оказалась, если…

— Да я это и так тебе скажу хоть сейчас, — перебила Диана. — Как только ты признала, что из литотдела, я сразу поняла. Там же в миниправе все готовы друг дружке горло перегрызть, вот в чем штука. И это раньше один сотрудник мог донести на другого, чтобы его должность заполучить. А нынче сжирают отделы в полном составе, чтобы их финансирование перешло к конкурентам. В твоем случае — литература заточила зуб на документацию. Лито хочет загрести функции, а заодно и бюджет доко. Зачем, скажи на милость, вести документацию, если ее постоянно требуется менять? Не лучше ли создавать ее с чистого листа, по мере надобности? Вот такая позиция. Тогда отдел литературы придется расширять до самостоятельного ведомства, начальники пойдут на повышение… Открытым текстом никто об этом, конечно, не говорит. Насчет чистого листа и то нельзя заикнуться, разве что среди горстки избранных. Если отдел документации прознает об этих планах, то будет отбиваться и, может быть, возьмет верх. А потому всех их надо объявить насквозь прогнившими и доказать, что там окопались преступники. Это проще простого, если привлечь на свою сторону такого спеца, как Билл О’Брайен. Он запустит фабрику слухов, наймет нескольких одноразовых агентов, которые доведут до греха весь отдел, — и готово. А что до твоих дел, в лито ты могла бы сидеть спокойно и горя не знать. Однако же угораздило тебя попасться на глаза Биллу О’Брайену. С кем не бывает — это ведь лотерея… Ой, не кисни. Неужели ты думала, что совершила преступление и нынче тебя за него карают — за твое личное преступление? Ах, какие мы важные птицы! Да нет же, ты — зубочистка, салфетка бумажная: один раз тебя использовали — и в мусорку выбросили. Даже я… не думаешь ли ты, что я сюда попала как оппозиционерка? Вряд ли. Благодарность мне не чужда, мозгов хватает. Я вижу, что именно такое правительство оправданно. Каждому, кто прошел через пятидесятые годы, это ясно как день. Атомные бомбы на тебя не падают! Живи да радуйся! Это все мы постарались… Нет, эту партию я люблю сильнее, чем любой другой партиец. И видит бог, люблю Старшего Брата. Люблю его, как любила в пятьдесят первом, когда мы вместе мчались из Оксфорда на Резерфордовой «англии», чтобы бок о бок сражаться на баррикадах. Ух какая была перестрелка, а у нас на двоих — одна винтовка «энфилд». Люблю ли я Старшего Брата? Я разрешала ему по ночам залезать ко мне в окно и, не говоря ни слова, пускала к себе в постель. Как тебе это нравится? О, это был мужчина. Ты таких не видывала! И не увидишь — это вымершая раса. А в мое время не переводились настоящие мужчины, которые не моргнув глазом перебрасывались атомными бомбами, вдыхая пепел сожженных миллионов. Но такие мужчины должны были вымереть — иначе вымерли бы все мы. Должен был остаться только один — иначе конец. Но когда и он умрет — плевать, пусть жгут и остальной мир. Некого оплакивать, это уже не человечество… Ну, допустим, на сей раз я действительно влипла. Но я — из могучего поколения, меня не так просто вымарать из их треклятой истории. Они, думаю, и пытаться не будут. Нет, из меня получится новый Резерфорд. Очередной Голдстейн! Детвора еще тысячу лет будет распевать глумливые песенки о моей кончине. Уверена, даже ты обо мне слыхала. Знай: ты сидишь в одной камере с Дианой Винтерс! Попробуй только сказать, что не слыхала о Диане Винтерс, и я назову тебя вруньей.

В первый миг Джулия и впрямь подумала, что имя это ей незнакомо. Она хотела как-нибудь вывернуться, но тут у нее в голове прояснилось, и она в ошеломлении проговорила:

— Как же, как же, слышала! Моя мать была с вами знакома.

— Твоя мать? Которую ты погубила? Ну ты горазда врать!

— Она рассказывала, что познакомилась с вами в Оксфорде. Вас там прозвали Ледышка Винтерс. А моя мать в студенчестве звалась Кларой Уинтроп. Когда-то вы относились к ней по-доброму. У нее на юбку просочилась кровь, и вы дали ей свой кардиган, чтобы обвязать вокруг талии.

— Нет, — с сомнением возразила Диана, — на меня не очень похоже. Впрочем, я действительно училась в Оксфорде, это правда. Так что с некоторой долей вероятности…

— Товарищ Винтерс, а можно задать вам один вопрос?

— Хочешь — задавай.

— Что находится в комнате сто один?

Диана вспыхнула недоброй улыбкой:

— Это ты при задержании услышала?

— Да. Всего один раз, но…

— Ох, это не есть хорошо. Ты будешь числиться как пособница, но не как зачинщица. Так или иначе, не отвертишься.

— Как это понимать? Меня ждут пытки?

Диана рассмеялась:

— Не будь дурой! Пытки здесь ждут каждого, это само собой. Нет, комната сто один — это особая статья.

— Да, я так и подумала, что это будут не просто пытки. Но до сих пор не понимаю: что может быть хуже?

— Поначалу и не поймешь, даже если я все объясню. Ну что, рассказывать или нет? Тебе это на пользу не пойдет.

— Все равно я хочу знать.

— Воплощение кошмаров — вот что тебя ждет в комнате сто один. Это твоя личная камера ужасов. Она и есть твой жутчайший кошмар.

— Жутчайший кошмар?

— Дай-ка я угадаю. — У Дианы сощурились глаза, на губах заиграла неприятная улыбка. — Гореть на костре? Да нет, по тебе не скажешь. Быть похороненной заживо?

— Я очень гусениц боюсь, — с надеждой выговорила Джулия.

— Не мели чепухи… Дай подумать… Ты любишь нравиться. Ага: обезображение! Вот что тебя ждет. С этим лицом тебе отсюда не выйти. Сделают тебя чудовищем из страшных снов и отправят погулять еще сколько-то по улицам — чтоб другие боялись карательных органов. Точно: обезображение. Давний излюбленный метод.

Первым порывом Джулии было заявить, что этого она как раз не боится. В самом деле, что такое обезображение? Допустим, удар по тщеславию, но не кошмар. У Эсси, к примеру, был жуткий шрам, но Джулия на него не обращала никакого внимания. И Эсси благополучно вышла замуж — в чем же тут кошмар?

И все равно от этих мыслей у Джулии подогнулись ноги. Ее прошиб пот, ей уже хотелось стучать кулаком в стены, чтобы добровольно предать всех знакомых или умолять надзирателей свернуть ей шею. А что еще она могла сделать, лишь бы только не позволить своим рукам дернуться вверх и заслонить лицо?

— А если я признаюсь, со мной ведь ничего такого не сделают? — спросила она. — Если расскажу им все, что они хотят?

— Размечталась! — фыркнула Диана. — Все мы признаёмся.

— Но если я назову имена? Что, если…

— Не поможет. По-твоему, ты очень много знаешь? Да ты даже не доперла, за что тебя сюда приволокли.

— Погодите, неужели вообще ничего нельзя сделать? Как такое может быть?

Диана пригляделась. Губы ее тронула все та же тонкая улыбочка.

— Ну, коль скоро ударит это по О’Брайену… хочешь небольшой совет? Который вряд ли поможет?

Не доверяя своему голосу, Джулия только кивнула.

— Ну слушай: постарайся выиграть время. Здесь говорят «комната сто один» — и это вправду комната. Совершенно особая, конечно. В нее можно напустить воды до потолка, направить языки пламени, закачать ядовитый газ. Для таких целей требуется комната сто один. Но есть еще и традиции. Если мужику должны всего лишь отсечь детородный орган, это непременно происходит в комнате сто один, а иначе у всех остается чувство незавершенности. Сама понимаешь, график там очень плотный. На каждую операцию теперь отводится всего пятнадцать минут. Бывают, разумеется, и более затяжные случаи, но это не про тебя. Ты — зубочистка. Тебя отпустят, просто чтобы избежать бумажной волокиты. Со временем, естественно, опять заберут и расстреляют, но для этого сто первая не понадобится… Да-да, советую потянуть время. Сама я не могу провернуть такой фокус, так что дарю… как тот кардиган — пользуйся. И передай от меня О’Брайену, что он стырил мою тему — насчет лица и сапога. Сам напрягай фантазию, Билл! Жалкий ремесленник! Передашь ему все это — и мы с тобой квиты.

Как по заказу, при звуке этого имени из коридора донесся грохот сапог. Джулия инстинктивно вжалась в стену. Диана хохотнула, с начальственным видом повернулась ко входу, и тут в камеру ввалилась кучка надзирателей. Из их гущи показался дознаватель — тот самый, который бесстрастно покуривал, наблюдая за избиением своего подследственного.

Диана как ни в чем не бывало спросила:

— Нил, что у нас сегодня?

— Боюсь, кончилось твое везенье, старушка. — Он скорчил сочувственную гримасу. — В сто первую.

— Очень остроумно. А теперь можешь сказать как есть: куда идем?

— В сто первую.

— Чушь. Я тут и двух недель не отсидела. Не готова еще.

Дознаватель пожал плечами и вынул сигарету. Стоило ему щелкнуть зажигалкой, как Диана рванулась вперед и выхватила сигарету у него из пальцев. Он с улыбкой смотрел, как она затягивается, будто радовался прыти старинной подруги. А потом сказал:

— Ну извини. Ты же знаешь: это не мое решение.

— Вранье, — раздраженно бросила она. — За дуру меня держишь.

— Сама убедись.

Он достал из кармана сложенный листок бумаги, развернул и протянул ей.

Не без колебаний она взяла у него бумажку и в ярости пробежала глазами, не выпуская изо рта сигареты. То, что она прочла, явно ее подкосило. В считаные секунды от ее гнева не осталось и следа. Она на глазах превратилась в больную старуху, которая много чего претерпела и лишилась сил. В резком свете камеры лицо ее позеленело.

Тут дознаватель произвел некий жест, конвойные бросились вперед и грубо скрутили Диану. Ее выволокли в коридор, а она сыпала злобной бранью и приговаривала:

— Думаете, я перетрусила? Что у вас там приготовлено? Я высоты боюсь. Подвесите меня на верхотуре? И как же? Вам меня не напугать! Даже не пытайтесь! Ничего у вас не выйдет! Не выйдет! — С последними словами голос ее сорвался на первобытный вопль, резко умолкший, когда дверь с грохотом захлопнулась.

В этот миг внезапно очнулась третья сокамерница, о которой Джулия совсем забыла.

— Не доходит, что ли? — зашипела она. — Та тетка — подсадная, а ты взяла да и выложила ей все как на духу.

— Я далеко не уверена, что это подсадная, — холодно процедила Джулия. — И потом, все, что я сказала, и без того им известно.

— Откуда только берутся такие идиотки? Тебе подобные!

И женщина вновь забилась в угол.

Не прошло и минуты, как в коридоре снова загрохотали сапоги. Дверь со скрипом отворилась, впустив двоих конвойных. Один рявкнул:

— Уортинг шестьдесят — восемьдесят! На допрос.

20

За последние недели Джулия убедилась, что плохо подходит для пыток. Дознавателям требовался определенный сюжет. Тем или иным образом они вынуждали подследственных этот сюжет изложить, а боль служила гарантией правдивости. От Джулии они хотели услышать, что весь отдел документации опутан преступным сговором, цель которого — растлить население ложью. Ей надлежало признаться, что она заразилась этой крамолой, и разъяснить, как плетутся сети заговора.

Ни Уикса, ни свою работу в комнатенке над лавкой, ни таблетки, ни зампреда Уайтхеда упоминать не следовало. Иногда она это помнила… пыталась помнить. Но сама угроза боли сбивала ее с мысли, и, когда ей делали больно, из головы улетучивалось абсолютно все. Ей требовалось жить, оставаться в безопасности хотя бы еще на миг. Но более всего ей требовались любовь и прощение. Вероятно, от этого она и тупела.

В первый же день она порывалась рассказать их историю, но утратила нить и невольно забормотала:

— А Сайм сбежал, и мне уже было не залучить его в ту комнатку. Мы думали, он скрылся в Евразии.

За это ее подвесили к вкрученным в потолок крюкам; руки грозили вырваться из суставов, она задыхалась. После того случая она при каждом приближении тюремщиков начинала рыдать и умоляла подсказать ей, что нужно говорить. Но не такого ответа они ждали. И она поплатилась: ей стали рвать волосы, колотить дубинками по пяткам, а потом и хлестать по груди розгами, отчего на молочных железах вздувался рубец за рубцом и лопалась кожа. Дальнейшие ошибки приводили к тому, что ей в подушечки пальцев и в нежную плоть подъема ступней вгоняли остро заточенные ножи. Все ногти на ногах были вырваны, а потом и один ноготь на руке. Ощущение было такое, будто вместе с ногтем вырвали и кость; после этого признания полились совсем уж сбивчиво: дескать, Уинстон Смит — ханжа, Амплфорт планирует встретиться с Шекспиром, и, что бы ни говорили карты, она не верит, что там и вправду бунтари. Неправильно, неправильно, неправильно. Ей зафиксировали несломанную руку и стали гасить о ладонь окурки, а она смотрела, как будто этого следовало ожидать, но потом кричала так, что боль отзывалась в искалеченных ступнях и уже невозможно было вспомнить, о чем ее спрашивают.

Всю жизнь у Джулии был отменно крепкий сон. Теперь ей почти не давали спать, и от изнеможения у нее начинались галлюцинации. Ей чудилось, будто она вступает в связь с различными партнерами, от Старшего Брата до Вики Фицхью, которой она жеманно говорит: «Нет, так не хочу. Мне не нравится, когда ты меня трогаешь. Ты же девушка», а тем временем где-то далеко-далеко ее истязали мужчины в черной форме, которые вздымались и опускались, пинали ее ногами и били кулаками, изгибаясь при этом, как пловцы. Когда ей вводили сыворотку правды, она признавалась, что зарегистрировала Тигра с Комиссаром в качестве сотрудников службы дератизации, хотя они боялись крыс, что проявляла безволие и угодливость, хотя и знала, насколько это раздражает других, и что убила свою мать. Неизвестно откуда ей в голову пришла навязчивая идея о том, что она незаконнорожденная, и это признание она повторяла раз за разом, чем провоцировала мучителей на исступленную жестокость. Ее ошибки различались по степени серьезности. Когда она пускалась в рассказы об Уайтхеде, ей затыкали рот марлей и заклеивали скотчем. А после ее били по лицу, да так, что нос закладывало кровавой слизью, и от нехватки воздуха Джулия проваливалась в беспамятство. Палачи бросали ей «дурища», «тупая сука», «дебилка» и бранили за то, что умничает. Она видела свои ошибки, но не понимала, как их исправить. Этому не было конца и края.

Однажды ее отправили в лазарет: у нее нагноились раны. Там ей надлежащим образом вправили сломанную кисть и туго перевязали коричневым бинтом. К нагруднику комбинезона прикрепили бирку: «Беременность. Избегать брюшной полости». После она, рыдая, гладила бирку. Бирка сохраняла ей жизнь. Сохраняла жизнь ее младенцу. Закрывая глаза, она расхваливала бирку, словно похвалы могли закрепить ее на месте. Но опять же такое счастье порождало придурь; первого попавшегося врача Джулия окликнула:

— Доктор Луис, назначьте мне, пожалуйста, антиполовые таблетки. А то у меня жуткие боли, понимаете?

За это санитарки подняли ее на смех. Она решила, что понимает, в чем вся соль, и тоже посмеялась, радуясь и своей понятливости (какое облегчение!), и самой шутке. Вернувшись в допросную, она пыталась развеселить своих мучителей рассказами о том, как просила таблетки от боли.

— Это противоречит конечной цели, правда же?

Но почему-то никто не смеялся; они сказали, что цель у них одна — обезопасить партию от нелиц вроде нее, а потом били ее по сломанной руке; она потеряла сознание от мук и пришла в себя с дрожью и воплями лишь после того, как на нее выплеснули ведро ледяной воды. Повязка, естественно, всего этого не выдержала.

Между допросами ее помещали в разные бетонные камеры, где не было ничего, кроме сточных отверстий. Там ее порой оставляли на несколько дней, насколько она могла судить по периодичности кормежек. Все чаще ее бросали прямо в коридорах, пристегнув ремнями к тележке-каталке, использовавшейся и при пытках. Ремни сдавливали все части тела. Невозможно было даже повернуть голову. Однажды ее бросили так надолго, что она обмаралась. Зловоние экскрементов вкупе с ощущением чего-то кашеобразного между ног было самым мерзостным из всего, что ей к тому моменту довелось испытать. И правильно, что здесь ее ненавидели. Она теперь представляла собой лишь смесь дерьма с болью. Стоило ли удивляться, что ее раздели догола, окатили из шланга и в довершение всего избили. В процессе истязаний она надумала попросить, чтобы ей сберегли знак «Великое Будущее». За это ее отпинали ногами и вновь обозвали тупой сукой. Но когда ей выдали свежий комбинезон, надзирательница, в качестве одного из аномальных жестов, которые все же случались, прикрепила к воротнику почетный знак, да еще и погладила его. Этот миг Джулия потом часами прокручивала в голове. Значит, еще можно жить. Значит, люди еще способны на человеческие поступки.

В последний день, лежа на той же каталке в коридоре, она подслушала разговор двух мужчин, которые интеллигентными внутрипартийными голосами беседовали за углом. До нее долетал насыщенный запах их сигарет. Это было сродни счастью. Она, разглядывая потолок, фантазировала, как именно вворачивают такие лампы, но тут ее вниманием завладело содержание разговора.

Один собеседник сказал:

— Субъект по фамилии Парсонс. Триггер для него подобрали вполне подходящий. Он до безумия боялся ожогов, и сто первая подошла как нельзя лучше.

— Да-да, — подхватил второй. — Асбестовая плитка.

— Она самая. Рассчитывали, что он сдаст своих детей, и даже растолковали открытым текстом. Парень, видишь ли, оказался совсем простодушный. Пошел в отказ, так что прессовать пришлось поэтапно. А с огнем это очень непросто: повреждения слишком глубоки. Под конец наши прямо умоляли его, чтобы он себя не губил. Обставили дело так, будто его дети сами об этом просят и даже не возражают, чтобы их сожгли вместо него. Но юмор в том, что детей-то уже нет в живых. Их застрелили при аресте жены.

— Ага! Он такого не подозревал.

— Естественно. С глупцами одна морока. Постоянно это наблюдаю.

— Да уж, никакого воображения. Толком напугаться и то не способны.

— В том-то и дело. Так вот, этот Парсонс упирался сколько мог. Но когда ему открыли правду о его детях, он сам отдал концы. Как будто огонек задули.

— Каламбур невольный, надеюсь?

— Веришь ли, я даже не сразу понял. Прости великодушно.

— А увечье ему нанесли, чтобы выглядело как причина смерти?

— Еще какое. Удивительно, что он не скончался в первые пять минут. В чем вообще душа держалась… Мой друг считает, что Парсонс цеплялся за жизнь, полагая, будто защищает своих детей. Просто невероятно, на что способна сила воли.

— Невероятно. Даже в случае этих.

— В самом деле, невероятно.

После этого Джулия заснула и увидела сон, в котором делает признание и не совершает ни единой ошибки, речь ее льется плавным потоком… но это ни на что не влияет. Нет, это вроде бы даже злит тюремщиков, которые взялись ее препарировать. Освежевали фаланги пальцев, потом отрубили и сами пальцы. Отсекли груди. Приступили к нарезке лица. Отрубили и легким движением отбросили в сторону нос. Она всеми силами старалась умереть; ей оставили голову без лица и торс без кожи, но смерть не шла. А они деловито продолжали резню. Из окровавленного чрева появилась младенческая ножка. Из мокнущей, ухмыляющейся головы Джулии таращились ее глаза, лишенные век.

Проснулась она посреди реального допроса. Рядом с ней наконец-то появился О’Брайен, и она чуть не задохнулась от облегчения, когда обнаружила, что у нее есть губы, есть щеки. Она способна моргать. Ей отчаянно хотелось по-маленькому; не став сдерживаться, она вздохнула от ощущения приятно-теплой струи, а потом расстроилась, когда жидкость остыла. О’Брайен что-то говорил, но нечленораздельно. Джулия, все так же пристегнутая к койке, мало-помалу осознавала, что страшится механизма, закрепленного у нее над головой. Теперь она вспомнила: этот механизм нужен для ударов током. Это был электрошок. Она давно тут лежит, и ее снова и снова били током. От этого у нее отказала память, но теперь память возвращалась. Электрошок вызывал невероятную, душераздирающую муку, разрывавшую, казалось, на куски все тело; позвонки с треском перемалывались. Ее убеждали, что ребенку это не повредит, но как такое может быть? Она хотела в очередной раз задать тот же вопрос, но принялась изучать стык между белыми кафельными плитками потолка и стены. Когда-то она с такими работала — легко моются. О’Брайен вещал о ненависти. У него был короткий приплюснутый нос. В ноздрях виднелась каштановая растительность, очень аккуратная, словно причесанная. Залысины увеличивались несимметрично. Он уговаривал ее проникнуться ненавистью, и прежде всего к Уинстону Смиту. Убеждал ее захотеть, чтобы Уинстон Смит подвергся пыткам и был убит, а после насладиться сознанием того, что приговор приводится в исполнение. Когда до нее дошло, эти предписания уже виделись ей совсем несложными.

— Отлично, — сказала она. — Я очень этого хочу.

Перед этим она была далеко не уверена, что сумеет заговорить, и теперь гордилась таким свершением. Но О’Брайен покачал головой.

— Бесполезно, — сказал он. — Ты лжешь.

Она солгала? Ну нет, это же обыкновенное двоемыслие, правда? Но как их различить? Ей вспомнилась Диана Винтерс: что, если здесь та самая игра в «два плюс два будет пять»? Джулия невольно выговорила вслух:

— Это игра в «два плюс два будет пять»?

— Четыреста, — ответил он.

Джулия хотела представить это как арифметическую задачку, но ее вновь пронзил электрический ток. Это было невообразимо: тело не способно выдержать такую муку. Она скрутила Джулию в смертельную спираль ярости. Младенец неистово брыкался; каждый толчок отзывался болью в тазовой кости. Ребенку причинили вред! Ее кормили обманами. Двоемыслие. Как это понять?

— Вижу, ты хочешь нам угодить, — проговорил О’Брайен. — Но нам угождать не надо. Притворяться и фальшивить бессмысленно. Ты должна быть тем, что от тебя требуется, — не более и не менее.

Джулии стоило некоторых усилий вспомнить, чем же ей требуется быть. Потом она сказала:

— Да, только весьма затруднительно желать страданий другому, когда страдаешь сама. Это же очевидно. Наверняка так и есть.

— Не пойдет, — с сожалением изрек он. — Тебе нужно овладеть этим навыком. Ты должна знать, какую причиняешь боль, и желать ее другим. Ты должна мечтать о чужих страданиях.

— Я научусь. Спасибо. Теперь я вас услышала и понимаю, что это возможно.

— Очередная ложь, к сожалению.

— Как мне распознать, что я лгу? Это ведь вы сказали. Вы ведь это сказали. Я хочу понять.

Он произнес:

— Тысяча.

Такая величина ее напугала, но когда последовал удар током, она поняла, что ей не впервой. Ничего нового: парализующая мука, ужасающий хруст в позвоночнике, ощущение чего-то неладного в мозгу. Разрушение мозга. Потом дыхание восстановилось. Она выжила. Его лицо расплылось, а затем стало ужасающе отчетливым. Она выдавила:

— «Передай ему от меня, что он — посредственность и вор чужих идей». Диана Винтерс. Она дала моей матери кардиган.

О’Брайен сказал:

— Тысяча.

И опять то же самое. Она хотела поостеречься, но каждый раз боль зашкаливала. Как только угас ток, она бессвязно забормотала:

— Ой, ребенок заворочался. Живой. Сын Старшего Брата. Поселится с собачкой в твоей квартире.

Он назвал еще какое-то число, но Джулия не разобрала. Удар. Рассудок ее умчался прочь, и тут выяснилось, что она витает в воздухе, глядя сверху вниз на свое собственное тело. Очертания его вызвали у нее удивление: беременность была куда заметнее, а по полу растекалась лужица мочи. В помещении присутствовал, как она теперь увидела, и второй мужчина: стоял он вне поля зрения тела. Это был оператор электрошока. С черными сальными волосами и явственными кругами под глазами, прикусив губу, он склонился над шкалами своего аппарата. О’Брайен по-прежнему не умолкал, и ее поразило, что он обращается не к ней, Джулии, зависшей под потолком, а к телу на койке. Из кармана комбинезона он достал шприц, и она с любопытством наблюдала, как он вогнал иглу телу в предплечье. Потом раздался резкий черный щелчок, и она вновь очнулась, вернувшись в свое тело, которое подергивалось и дрожало.

Теперь она опять слышала неотвратимый голос О’Брайена:

— Не воображай, что ты спасешься — даже ценой полной капитуляции. Ни один из сбившихся с пути уцелеть не может. И если даже мы позволим тебе дожить до естественной смерти, ты от нас не спасешься. То, что делается с вами здесь, делается навечно. Мы сомнем тебя так, что ты уже никогда не поднимешься. С тобой произойдет такое, от чего нельзя оправиться, проживи ты еще хоть тысячу лет. Ты никогда не будешь способна на обыкновенное человеческое чувство. Внутри у тебя все отомрет. Любовь, дружба, радость жизни, смех, любопытство, храбрость, честность — всего этого у тебя уже никогда не будет. Ты станешь полой. Мы выдавим из тебя все до капли — а потом заполним собой.

Некоторое время она лежала в ознобе, ничего не понимая и только разглядывая кафельные плитки потолка. А потом сказала:

— Я этому не верю. Есть дитя. Старший Брат не поступит так со своим собственным ребенком. С младенцем, который не заслуживает ничего такого, от чего ему не оправиться за тысячу лет. Вы бьете его ребенка током. За что? За что вы ненавидите ребенка Старшего Брата? Не из-за меня же: я — ничто. Или вы терзаете меня за то, что я ношу ребенка Старшего Брата?

Над ней склонилось его лицо. Она пришла в смятение. Следом она поняла, что скоро умрет, и сказала:

— Простите. Жаль, что я не смогла быть полезной. Но я вам благодарна за ваше служение.

Он скомандовал:

— Три тысячи.

Она очнулась. Как видно, смерть была долгой, но пробудилась она в помещении, слегка отличном от прочих. Здесь отчетливо чувствовалась тяжелая сырость. Воздух был неподвижен. До нее дошло: это самое глубокое чрево министерства любви, уходящее под землю на много этажей, а то и миль. Вокруг ощущалось присутствие надзирателей. В поле зрения Джулии оказался только один: рыжеволосый, веснушчатый, он стоял в углу и методично набивал табаком небольшую трубку.

Джулия теперь почти сидела: койка была все та же, но изголовье отрегулировали иначе. Голову фиксировало другое устройство: обруч на мягкой подкладке больно сдавливал виски, но оставлял открытым все лицо. Лоб саднило, но тоже по-новому. Видимо, она чем-то поранилась, когда металась в беспамятстве. Волосы были мокрые, сама она жутко замерзла. Ее раздели догола и — знакомое ощущение — окатили из шланга, но потом натянули на нее старый, перепачканный комбинезон. Между ног ткань высохла и затвердела от мочи.

Койка смотрела прямо в телекран, показывавший другую камеру, очень похожую на эту, нынешнюю, но с более темным кафелем. В центре, пристегнутый к стандартной койке и тоже вздернутый до почти вертикального положения, находился мужчина. Перед ним стояли два столика, обтянутые зеленым сукном. Цвет был самый яркий из всех, какие только попадались Джулии в минилюбе, и поначалу она даже засмотрелась. Но очень скоро подняла глаза на пристегнутого к койке человека.

На первый взгляд это был глубокий старик. У него заострился нос, а во рту не осталось ни единого зуба, отчего сморщенным, розово-серым лицом он напоминал недавно вылупившую птицу. Впрочем, в следующий миг стало ясно, что причиной тому не возраст, а затяжное голодание. Как и многие здесь, он подвергся пыткам, о чем говорили синяки и ссадины. И лишь осмыслив это, Джулия узнала в нем Уинстона Смита. Он потерял, считай, все волосы и половину массы тела, но это был Уинстон Смит.

«Вот источник всех моих бед», — подумала Джулия. Тут рыжеволосый надзиратель, чиркнув спичкой, раскурил трубку. В воздухе дивно запахло горелой спичкой; этот запах поражал не меньше, чем ярко-зеленый цвет сукна. Когда ноздрей Джулии достиг сладковатый аромат трубочного табака, он вызвал у нее тошноту, но тоже оказался по-своему прекрасен. Теперь она дышала сосредоточенно и не отрывалась от лица Уинстона.

От телекрана не доносилось ни звука, и только причмокивание открывающейся тяжелой двери нарушило печать безмолвия. На экране возник О’Брайен. Подойдя к Уинстону, он окинул его отеческим взором, и Уинстон ответил ему взглядом робкого доверия. Эта сцена выдавала потаенную близость. Можно было подумать, О’Брайен приходил сюда не раз, чтобы спасти Уинстона от козней злой судьбы, и сейчас явился с тем же поручением.

— Вы однажды спросили, что делают в комнате сто один, — проговорил О’Брайен. — Я ответил, что вы сами знаете. Это все знают. В комнате сто один — то, что хуже всего на свете.

Дверь отворилась повторно и впустила надзирателя, который внес какой-то предмет из проволоки и опустил его на дальний от койки стол. Наверное, подумала Джулия, это и есть самое жуткое, но не странно ли? Проволочное изделие было размером не более корзины для пикника — и действительно смахивало на корзину для пикника. К нему крепилось что-то еще: овал, тоже проволочный, немного похожий на маску фехтовальщика.

— То, что хуже всего на свете, разное для разных людей, — продолжил О’Брайен. — Это может быть погребение заживо, смерть на костре, или в воде, или на колу — да сто каких угодно смертей. А иногда это какая-то вполне ничтожная вещь, даже не смертельная.

Уинстон изменился в лице. Надежду вытеснило сомнение, взгляд устремился не на О’Брайена, а на проволочную корзину. Впервые Джулия задумалась: с какой целью все эти действия совершаются при ней? Уинстона решили добить при помощи какого-то малого злодейства: допустим, но зачем же в ее присутствии?

О’Брайен отступил в сторону, чтобы Уинстон мог получше рассмотреть корзину. В тот же миг Джулия уловила в ней какое-то беспокойное шевеление. Да это же клетка. Ну да, конечно. Между тем О’Брайен продолжал:

— Для вас хуже всего на свете — крысы.

— Вы этого не сделаете! — вскричал Уинстон. — Вы не будете, не будете! Как можно?

— Помните, — спросил О’Брайен, — тот миг паники, который бывал в ваших снах? Перед вами стена мрака, и рев в ушах. Там, за стеной, — что-то ужасное. В глубине души вы знали, что скрыто за стеной, но не решались себе признаться. Крысы были за стеной.

— О’Брайен! — У Смита дрогнул голос. — Вы знаете, что в этом нет необходимости. Чего вы от меня хотите?

Назидательным тоном О’Брайен продолжал:

— Боли самой по себе иногда недостаточно. Бывают случаи, когда индивид сопротивляется боли до смертного мига. Но для каждого человека есть что-то непереносимое, немыслимое. Смелость и трусость здесь ни при чем. Если падаешь с высоты, схватиться за веревку — не трусость. Если вынырнул из глубины, вдохнуть воздух — не трусость. Это просто инстинкт, и его нельзя ослушаться. То же самое — с крысами. Для вас они непереносимы. Это та форма давления, которой вы не можете противостоять, даже если бы захотели. Вы сделаете то, что от вас требуют.

— Но что, что требуют? — воскликнул Уинстон. — Как я могу сделать, если не знаю, что от меня надо?

Развернувшись, О’Брайен приподнял клетку — таким движением, что со стороны стал заметен ее значительный вес. Уинстон вздрогнул, но отшатнуться не смог: мешали ремни. От жалости Джулия всем телом подалась к нему. Она видела, как у Уинстона неистово вздымается грудь.

— Крыса, — сказал О’Брайен, — грызун, но при этом — плотоядное. Вам это известно. Вы, несомненно, слышали о том, что творится в бедных районах нашего города. На некоторых улицах мать боится оставить грудного ребенка без присмотра в доме даже на пять минут. Крысы непременно на него нападут. И очень быстро обгложут его до костей. Они нападают также на больных и умирающих. Крысы удивительно угадывают беспомощность человека.

Клетка дернулась в него в руке; оттуда донесся яростный визг. Джулию заворожила форма этого предмета. Теперь, когда он оказался ближе к камере, она поняла, что на самом деле там не одна клетка, а две, соединенные вместе. Внутри она различала смутные очертания; две здоровенные крысы бросались на проволочную перегородку, мешавшую им сцепиться.

Джулия убеждала себя, что ей никакая опасность не грозит. Крысы — это страх не ее, а Уинстона. Две крысы — пусть даже здоровенные — ее не пугали. Раз десять она их ела. Пусть крысы боятся Джулию, а у нее страха нет. Но зачем ее сделали свидетельницей? В последние дни она не припоминала у себя такой ясности мыслей, как сейчас, и все равно не находила ответа.

Поднеся клетку к Уинстону, О’Брайен нажал на что-то сбоку. Раздался щелчок какого-то механизма. Уинстон опять понапрасну дернулся и застонал.

— Я нажал первую ручку, — объяснил О’Брайен. — Конструкция клетки вам понятна. Маска охватит вам лицо, не оставив выхода. Когда я нажму другую ручку, дверца в клетке поднимется. Голодные звери вылетят оттуда пулями. Вы видели, как прыгают крысы? Они прыгнут вам на лицо и начнут вгрызаться. Иногда они первым делом набрасываются на глаза. Иногда прогрызают щеки и пожирают язык.

Уинстон зажмурился. Все его лицо сжалось, будто в кулак. Джулия тоже съежилась, но из сочувствия и в очередной раз ощутила, как обруч с мягкими подложками не дает шевельнуть головой. Ей вспомнились слова Дианы насчет обезображения. Не это ли она имела в виду? Вырывают глаза, прогрызают щеки… Крысиный визг усилился, когда О’Брайен нестерпимо медленно придвинул клетку ближе. Теперь она полностью легла на лицо Уинстона. Щелкнул все тот же механизм, подогнанный, как видно, к мягким прокладкам обода. Клетка ходила ходуном — так бесновались крысы. Сквозь этот шум пробивались стоны Уинстона, низкие и хриплые, в такт его срывающемуся дыханию.

— Это наказание было принято в Китайской империи, — сказал О’Брайен.

Он склонился над клеткой. Рука нашла вторую защелку. Уродливое лицо ласково улыбалось.

Внезапно Уинстон издал душераздирающий вопль, резкий, как жестокий удар:

— Отдайте им Джулию! Отдайте им Джулию! Не меня! Джулию! Мне все равно, что вы с ней сделаете. Разорвите ей лицо, обгрызите до костей. Не меня! Джулию! Не меня!

Как только клетку убрали без ущерба для здоровья Уинстона, распахнулась дверь той комнаты, где находилась Джулия. Через проем она увидела ту, другую комнату, облицованную более темным кафелем, — комнату 101. Оказывается, там она и располагалась все это время. Мимо Джулии надзиратель провез на каталке Уинстона. Лицо его выражало только блаженство избавления; он смотрел перед собой, улыбался беззубой улыбкой и часто дышал сквозь обескровленные губы. Джулию он так и не увидел. Когда надзиратель провез ее каталку мимо Уинстона, тот даже не скосил глаза в ее сторону.

«Крысы-то совсем не подкормились», — подумала Джулия.

Дверь затворилась с привычным чавкающим звуком. Джулию привезли на место Уинстона. Ожидавшая на зеленом сукне клетка ходила ходуном от ярости обманутых крыс. Пока О’Брайен повторял слова про вырывание глаз и пожирание языка, Джулия отчаянно пыталась собраться с мыслями. Уинстон соскочил, предав ее, а кого бы предать ей самой? Всех, кого только можно, она уже предала. Не осталось никого. Откуда-то из глубин подсознания всплыла Диана, которая грозила, что Джулию никогда не выпустят с нынешним лицом… и упоминала время. Советовала потянуть. Говорила, что по графику на каждого отводится пятнадцать минут. Но как тут потянешь? Джулия даже головой пошевелить не могла. И вообще ничего не могла.

Теперь О’Брайен держал клетку в руке. Он вплотную поднес ее к глазам Джулии, так что заслонил свет. Крысиная вонь забивала все — запах звериного дерьма, в котором, казалось бы, не должно быть ничего страшного. Не так уж и отличающийся от приветливого запаха коровника. Но эти вилянья, писк, голодные броски на проволочную сетку… Крысы оказались здоровенными тварями величиной с кошку: мощные туловища, седоватые морды помоечных старожилов. Она так и видела эти крысиные пасти, что смыкались и размыкались в предвкушении, эти плотные ряды желтых зубов. Она знала, как сильны эти челюсти. Правду говорят, что крысы убивают младенцев и немощных. Обгрызают кожу с рук вместе с мясом, сдирают лица с черепов, пожирают носы. Сон Джулии вернулся: в нем она была с кровавой освежеванной головой. Ей хотелось закричать, как Уинстон: Вы этого не сделаете! Вы не будете, не будете! Как можно?

Теперь маска накрыла ей лицо. Проволока мазнула по щеке, затем конструкцию прикрепили к мягким прокладкам. Крысы бросались на проволоку в каком-то дюйме от ее лица, от ее глаз. Проволочная сетка дрожала. У Джулии стучало в голове. Замкнутое пространство напиталось удушающей вонью. Джулия слышала свое судорожное дыхание, отягощенное ритмичными стонами.

— Не волнуйся, — сказал О’Брайен. — Тело мы сохраним в неприкосновенности. Беременность не пострадает. Хотя бы этим можешь утешаться.

Время истекло, а ответов Джулия не находила. Если вся штука в том, чтобы перехитрить конструкцию клетки, имело смысл попытаться. Но руки были зафиксированы вдоль боков ремнями. Шевелить она могла только челюстью. Пару раз попробовала, высунула язык. Через прутья решетки мгновенно скользнул крысиный коготь. Джулия взвизгнула, поспешно втянула язык и сжала челюсти. Язык, защищенный зубами, был в безопасности. Насчет языка О’Брайен погорячился. Но щеки, нос, глаза — их не уберечь.

Прошло, наверное, минуты три. Но сколько плоти может сожрать пара крыс за оставшиеся двенадцать минут! Совет потянуть время обернулся сущей насмешкой. Как же она раньше не догадалась. Диана Винтерс, скорее всего, подсадная, как и говорила та незнакомая женщина. Это была просто очередная гнусная игра.

Джулия сделала еще одну попытку внушить себе, что прожить можно и без носа. И без губ, и без щеки. Даже без обоих глаз: живут ведь как-то незрячие. Но все ее существо отторгало эти мысли. Казалось, она падает и падает в некую дыру — отвратительно, противоестественно глубокую, в некий дикий ужас, какого не может быть.

Одна крыса исторгла серию пронзительных, нетерпеливых воплей, да так близко, что обдала лицо Джулии своим дыханием. О’Брайен держал руку возле клетки. Он должен был вот-вот отщелкнуть зажимы. Через проволочную сетку, позади разъяренных крыс, Джулия видела его ухмылку.

По металлу прокатился легкий зловещий толчок, и обе заслонки подпрыгнули кверху. Крысы рванулись вперед. Их когти беспорядочно заскребли по ее лицу, векам, подбородку. А чего стоила эта кошмарная влажная близость их жадных фыркающих носов. Первый укус пришелся ей на лоб.

Но во время этой паузы, недолгой крысиной дезориентации, Джулию осенило. Это ведь животные. А не палачи. Они будут вести себя как животные, и все реакции у них будут как у животных. Даже сейчас, вопреки предсказаниям О’Брайена, они не набросились на нее от прожорливости и скуки. Одна, привлеченная кровью из первой ранки, покусывала Джулии лоб. Вторая присматривалась к женским губам, но стоило им шевельнуться, как она отпрыгивала назад, чтобы тут же снова потянуться к свежему, еще живому мясу. Крысам нужно было только утолить голод. Ничего другого им не требовалось.

И Джулия увидела для себя шанс. Кошмарный, немыслимый… но нужно было хотя бы попытаться.

Она решительно прикусила язык и сжимала зубы, пока не почувствовала вкус крови. Потом осторожно, чтобы не спугнуть крысу, открыла рот и высунула окровавленный кончик языка. Сперва крыса будто бы ничего не заметила, двинулась в сторону и стала принюхиваться к щеке. В это время вторая хищница неистово вгрызалась в плоть над веком. Джулия заставила себя не реагировать и шире разинула рот, еще дальше высунула язык и зазывно пошевелила окровавленным кончиком.

Крысиные зубы не упустили своего; все тело Джулии содрогнулось от боли. Она чуть было не сомкнула челюсти, но заставила себя лежать без движения, хотя ее электрическим током пронизывал ужас. Язык дергался сам по себе. Ей будто заткнули рот кляпом. Но крыса уже распробовала вкус крови и не собиралась отступать. Тогда Джулия очень осторожно, с терпением, отозвавшимся болью во всех напряженных мышцах, втянула язык и одновременно раздвинула челюсти, сколько позволяли размеры маски. Крыса, не желая упускать пищу, позволила увлечь себя вперед, ее хищные зубы кромсали язык. У Джулии текли слезы, но она не останавливалась и втягивала язык все дальше в рот: действовать надо было наверняка. В конце концов она почувствовала, что крысиная голова ткнулась изнутри ей в щеку. В один миг Джулия стиснула челюсти.

Хищная тварь отчаянно задергалась, запищала. Стала царапать когтями человеческие щеки и рот; вырывалась с такой силой, что Джулия могла вот-вот лишиться зубов: мерзкая шкура с привкусом грязи заполняла ей рот, по языку елозила крысиная голова. А дальше — хруст костей и тошнотворный выплеск горячей крови. Крыса еще дергалась, но вконец обессилела. Обмякла. И Джулия сумела выплюнуть крысиную голову.

Вторая тварь на время лишилась доступа к пище — слишком уж отчаянно барахталась ее сотрапезница. Сейчас она сделала пробное движение в сторону глаза Джулии и колючей сметливой лапой надавила ей на веко. Джулия пыталась вытолкнуть изо рта огрызок дохлой крысы, надеясь заманить туда и вторую, но тушка была слишком крупна. Выжившая хищница по-прежнему наступала ей на веко и, пофыркивая, принюхивалась. Джулия почувствовала это дыхание и, набрав полные легкие воздуха, заорала что есть мочи, но крыса, казалось, пропустила это мимо ушей. Она сжалась и лишь сильнее впилась в женское лицо. Теперь она поедала веко, надкусывая и отрывая от него по кусочку; Джулия с ужасом ощущала, что черед вот-вот дойдет до глазного яблока. Но каким-то чудом крыса отстала. Она развернулась, упираясь одной лапой в нос Джулии и набираясь уверенности. Ее влекла более привычная пища: падаль.

Пока вторая тварь пожирала первую, Джулия корчилась и хрипела, изображая жуткую муку. По-свойски держась когтями за ее переносицу, крыса подергивалась в такт своей трапезе. А Джулия улыбалась, проникаясь расположением и к этой хищнице, и к ее живому зловонию. И все это время она знала, что за ней следит О’Брайен, и не представляла, сколько еще это продлится. Все ее усилия могли оказаться напрасными. Он наверняка захочет увидеть, чем кончится дело. Но нет. Отойдя к стене, он приглушенно наговаривал что-то в речепис. Крыса с любопытством обнюхала и пощекотала ноздрю Джулии, а потом удовлетворенно вернулась к еде. Прекрасное, умное животное. Дружелюбное. Пусть набивает брюшко и дальше, пусть не останавливается. Джулия по-прежнему беспрестанно кривила лицо.

Но теперь послышался какой-то новый звук: Джулия содрогнулась. Животное пронзительно запротестовало, почти укоризненно переступая с лапы на лапу. И только когда О’Брайен возмутился: «В чем дело?», Джулия поняла, что кто-то распахнул дверь.

Незнакомый голос объявил:

— Альбертс должен провести подготовительный этап.

— А я жду медосмотра, — сказал О’Брайен.

— Медосмотр я и сам проведу, если речь не о хирургии.

— Пока ничего сказать не могу. Крысы.

— Ничего страшного. Марля у меня есть, а остальное сделают в лазарете. Кабинет сейчас требуется Альбертсу.

— Летальный исход недопустим. Тут беременность.

— Говорю же, у меня есть марля. Если дело совсем плохо — ладно, подождем медосмотра. А если нет, мне уже дышит в спину Альбертс — у него тут категория А.

— Очень хорошо.

Через маску Джулия видела, как О’Брайен черной громадой приближается к клетке. Стоит ему увидеть, что она жива, как он начнет требовать дополнительное время. Сюда принесут свежих крыс. Или же он просто раскромсает ей лицо ножом. Это секундное дело. Тем более что у него появился помощник.

О’Брайен уже вцепился в клетку. Она билась о лицо Джулии, пока он отстегивал зажимы. Уцелевшая крыса соскочила с каталки и в страхе заметалась. Изувеченная тушка ее дохлой товарки высвободилась и шлепнулась на пол. Мужчины отшатнулись. К подбородку Джулии прилипла откушенная крысиная голова, и только резкий выдох позволил Джулии от нее избавиться. Голова отлипла и легко укатилась прочь.

О’Брайен с изменившимся лицом склонился над Джулией. Она невольно зажмурилась. Потом, судорожно дыша, приоткрыла глаза, чтобы видеть и не видеть. На лбу саднила рана от крысиных зубов. Второй мужчина, не веря своим глазам, тоже приблизил к ней свою испитую физиономию и провел пальцами по ее лицу. Тут прозвенел звонок. Дверь распахнулась вновь.

О том, что процедура закончена, Джулию известил топот надзирателей. Она широко раскрыла глаза, посасывая окровавленный язык. Лицо ее — это и лицом-то трудно было назвать — не осветилось улыбкой, но сердце радовалось и надзирателям, и О’Брайену, и изможденному мужчине, который вопросительно смотрел на О’Брайена. Тут, источая запах трубочного табака, появился рыжий надзиратель, а за ним и другой, которого она видела в предыдущей камере; фамилия его была Уорт — почти как у нее. Поскольку он не вышел ростом, все заключенные называли его Недовёрт. Ее порадовала скука на лицах тюремщиков, и увлекательно было смотреть, как теперь они приплясывают, уворачиваясь от шныряющей под ногами крысы, и клянут ее последними словами.

Потом Джулию весело — колесики подскакивали на неровной плитке — откатили в предыдущее помещение. Там еще висел табачный дым, и в этой роскошной пелене она увидела Уинстона Смита. Его оставили перед телекраном — так же, как до этого оставили ее, — чтобы он видел все происходящее крупным планом. Но он не смотрел. Он обмяк в ремнях, безвольно разинув рот. И крепко спал.

Часть третья

21

Джулия вновь встретилась с Уинстоном Смитом примерно через два месяца после того, как ее выпустили.

За это время она почти ни с кем не разговаривала. В миниправе ее убрали с этажа худлита и назначили консультантом по административно-хозяйственному обеспечению. Консультант по административно-хозяйственному обеспечению никаких обязанностей не имел и занимал крошечную подсобку в безлюдном коридоре. Из мебели в подсобке стоял один-единственный складной стул, а заниматься можно было только тем, что сидеть, уставившись в телекран. По сути, не заниматься этим было весьма проблематично, так как громкость стояла на максимуме. В первые дни Джулию завораживали простые сюжеты и торжественное музыкальное сопровождение, хотя она особо не вникала, но по мере того, как восстанавливалось ее здоровье, у нее мало-помалу зрела ненависть к растлителям малолетних, участникам бандформирований и террористам, которых показывали в криминальных сводках; крепла и тревога о ходе продолжающейся войны.

Евразия опять стала врагом… нет, врагом она была всегда. Это предписывалось запомнить всем и каждому. Но вот поверить в это оказалось на удивление трудно. Все размышления такого рода теперь давались Джулии нелегко. Она не понимала, почему война — это мир, а само понятие «двоемыслие» навевало сонливость и досаду. Еще она позорно плакала во время трансляции казней, хотя сама не могла разобраться, в чем тут причина. Как только у нее родится ребенок, ее тоже расстреляют или повесят, и она считала это не горем, а утешением.

Оказавшись в такой яме, она не скоро усвоила новые правила своего существования. Лицо у нее заливалось краской при воспоминании о том, как она себя повела в первый вечер, когда ее, со старыми башмаками в руке, выбросили из фургона рядом с общежитием. Конечно, она тогда не могла носить обувь — ступни безобразно отекли, пришлось обернуть их ветошью. Тем не менее она гордилась, что может ходить, тогда как многие нелица вынужденно передвигались ползком. Вставать на четвереньки Джулия не стала, даже оказавшись перед лестницей общежития.

Пребывание на свободе вызывало у нее бурю противоречивых чувств. Снова и снова ее захлестывало чудесное осознание того, что истязания прекратились. Ее больше не будут бить током! Не будут оставлять на теле раны и ожоги! В то же время без надзирателей, которые указывали, что ей делать, она испытывала страшную неуверенность. Даже облачное небо, словно посягательство врага, грозило опасностью: от одного взгляда на него она в ужасе втягивала голову в плечи. Но хуже всего было ощущение изолированности от себе подобных. В минилюбе не часто удавалось переговорить с другими заключенными, но их присутствие выдавали запахи или приглушенные голоса; собратья по страданию знали, что такое боль, и уважали даже скромные твои победы. Да и то сказать: тюремщики и палачи тоже входили в твой круг как своего рода товарищи.

Несидевшие мало что из этого понимали, а давать им объяснения не разрешалось. Более того, просто переговариваться и то не следовало, кроме самого примитивного обмена фразами, необходимыми для выживания, но даже в этом случае приходилось готовиться к тому, что от тебя попросту отвернутся. На подходе к двери общежития рука ее несколько раз тронула знак «Великое Будущее», каким-то чудом еще державшийся у нее на воротнике. Лента на колодке истрепалась и запачкалась, но сам медальон с лицом младенца остался неповрежденным. Может такое быть, что к ней отнесутся терпимо в связи с ее беременностью? В конце концов, если у нее под сердцем ребенок, она является гибридным существом. Возможно, это облегчит ей жизнь.

На задворках сознания у нее брезжило некое темное беспокойство, воспоминание, которое никак не могло сфокусироваться. Нечто, связанное с общежитием… но Джулия отгоняла от себя эту мысль. Ей предстояла встреча с девушками, нельзя же распускать нюни. Она твердо решила стать хорошим нелицом: никому не мозолить глаза, не доставлять неудобств и переживаний. Возможно, тогда ее нет-нет да и одарят сочувственным взглядом. А если даже Вики не посмотрит в ее сторону… что ж, память-то останется. Поднимаясь на последнюю ступеньку, она в который раз отмахнулась от этих дум.

Аткинс за конторкой не было. Оно и понятно: в это время все обычно собирались вместе для просмотра вечерней информационной программы. Дверь общей гостиной была приоткрыта, и Джулии удалось незаметно заглянуть внутрь, не привлекая к себе внимания. Девушки ничуть не изменились: розовощекие, беззаботные, они сидели на плотно сдвинутых стульях. Позади всех на собственном складном стуле устроилась Аткинс — как всегда, с выражением счастливой усталости. Появилась и новенькая — этноменьш: сидела посередке, как равная. Не в каждом общежитии было бы так. Девушки из двадцать первого действительно относились друг к другу по-товарищески. Джулии повезло: такую атмосферу стоило запомнить навсегда. Вики в гостиной не оказалось.

Джулия приблизилась к двери спального блока. Конечно, Вики могла просто пораньше лечь спать. Однако Джулия готовила себя к тому, что Вики не окажется и там. Хотя бы потому, что уже вышла замуж за Уайтхеда. Оснований для тревоги пока не было. Даже и хорошо в некотором смысле… но вот Джулия открыла дверь спальни — и застыла в недоумении.

Кровать Вики исчезла. На ее месте стояли два деревянных стула — из тех, что предназначены для развития мышц: сиденья слегка наклонены вперед, чтобы сидящая хочешь не хочешь делала упор на ноги. На стульях неловко примостились Океания и еще одна новенькая, незнакомая Джулии. При виде Джулии обеих передернуло. На лице у каждой застыла маска отвращения.

У Джулии вырвалось:

— Что это: даже кровати нет?!

Обе девушки отвернулись.

— Кровать? — рявкнула Океания. — Что за чушь! Вали отсюда!

— Конечно, Вики… ее замужество… — предположила Джулия. — Но кровать-то…

— Пошла к черту! — отрезала новенькая. — Чего привязалась со своими разговорчиками?

— Не было здесь никакой Вики, — отрезала Океания. — Бред, да и только. И ты нам тоже не нужна.

И наконец обрела форму жуткая мысль, которая все это время тревожила Джулию. Не упомянула ли она Вики в минилюбе? Под воздействием медикаментов она говорила о зампреде Уайтхеде; совершенно точно. За это ей заткнули рот марлей. Но следует ли отсюда, что она выдала Вики? О ней дознаватели даже не спрашивали — их интересовал только отдел документации. Неужели Джулия что-то о ней сказала? Убийственная мысль… неужели она проболталась о бандитах и о плане побега Вики? Память почти вернулась — размытая, сродни отголоскам страшного сна. Да, она что-то сказала. Почему же теперь не получается вспомнить, что именно?

У Джулии вырвалось сдавленное рыдание.

— Но если кровати нет… кого-то забрали? Нет-нет, имени не называю. Просто скажите…

Тут появилась Аткинс, раскрасневшаяся от злости:

— В чем дело? Это еще что?

— Ой! Товарищ Аткинс! — воскликнула Джулия. — Пожалуйста…

Аткинс влепила ей пощечину.

Удар получился неуклюжим, скорее удивляющим, чем болезненным, и сам по себе мало значил для Джулии. Для того, кто только что вернулся из минилюба, пощечина была, можно сказать, в порядке вещей. Поразило ее другое: лица всех трех женщин, смотревших, как она пошатнулась и прижала руку к щеке. На них не отразилось ни тени человечности — только отвращение и смешанная с паникой ненависть. Вот теперь Джулия расплакалась в голос, хотя поклялась себе до этого не опускаться.

— Извините, — забормотала она. — Извините меня.

— Попрошу оставить моих девушек в покое, — отчеканила Аткинс. — Ни слова больше! — И обернулась к тем двум. — Проклятые преступники! Конечно, они даже не задумываются, сколько от них вреда!

После того случая Джулия изо всех сил старалась вести себя так, как положено изгоям. Она возвращалась в общежитие непосредственно перед комендантским часом, когда все остальные уже готовились ко сну, и ждала, пока утихнут голоса, прежде чем войти в спальню. В хорошую ночь приходили коты и, свернувшись клубком, прижимались к ней. Случалось, она дразнила их плохомыслами и подтрунивала над их криминальными связями, но непременно шепотом. Утром ее телекран исторгал услужливый лай, поднимавший ее из постели раньше всех остальных, и она неслась в саможит, где обтиралась фланелевой тряпицей, пока все граждане делали физупр. Эти торопливые обтирания над раковиной теперь заменяли ей помывку — на иное рассчитывать не приходилось; хотя у нее оставались еще банные талоны, их не приняла бы ни одна банщица. Каждая кормежка также была сопряжена со сложностями. На раздаче зачастую делали вид, что вообще не замечают, как она стоит с подносом, и ее выпроваживали голодной. Даже если ей удавалось получить свою порцию, присесть к столу обычно не было возможности. Столовую миниправа обычно наводняли толпы народа, и если она пыталась занять место за столом, где уже сидели другие сотрудники, те загромождали свободный стул своими сумками и портфелями. Джулия пробовала захаживать и в центр питания категории A1, но там происходило то же самое, разве что люди вели себя еще пугливее, а она чувствовала себя еще более виноватой. В результате Джулия вскоре начала столоваться только в кафе «Под каштаном».

В самые холодные зимние недели это кафе становилось ей прибежищем. Сюда традиционно стекались нелица, так что кошмарное чувство собственной неприкасаемости унималось. Более того, в углу стояло несколько столиков, зарезервированных для таких, как она. Из телекранов лилась бодрая музыка. Со стены на всех покровительственно взирал огромный плакат «Старший Брат смотрит на тебя», выполненный в непривычно отчетливых и ярких тонах. На этом сроке беременности любая поза вскоре становилась неудобной, а позывы к мочеиспусканию — почти беспрестанными, так что ее особенно радовали стулья с мягкими подушками и чистые туалеты. В первое посещение официант деликатно предложил ей почитать книжку — одно из тех пошлых изделий лито, которые Джулия годами не удосуживалась открыть. Сейчас она в один присест проглотила это чтиво. Когда официант принес книжку-продолжение, она приняла ее с благодарностью и вскоре освоила всю серию «Фронтовая санитарка», а там взялась и за «Революционную санитарку». В супе, к которому полагался ломтик поджаренного хлеба, иногда попадалось настоящее мясо. Официант подходил и исчезал молча, подливал ей в стакан, не дожидаясь просьбы, джин «Победа» и не забывал добавить несколько капель из другой бутылки со вставленной в пробку трубочкой. Это был раствор сахарина, настоянный на гвоздике, — фирменный напиток заведения. Хотя Джулия терпеть не могла этот вкус и опасалась вызываемой джином слабости вкупе с помутнением в голове, она, собравшись с духом, выпивала все без остатка. Официантов она любила и никогда бы не подвела: они, словно не видя ее, шли ей навстречу. В мрачные, слякотные январские недели в кафе было тепло и уютно. Понимая, что в миниправе ей не поручат никакой работы, она иногда проводила тут целые дни.

Здесь Джулия порой чувствовала, что минилюбовские обряды были своего рода лечением, а нынешняя стадия — это заключительный этап выздоровления. Ее даже посещало предвестие близкой окончательной перемены. Оно принимало облик порой обуревающего ее яростного чувства, особенно когда в кафе входило и усаживалось неподалеку от нее другое нелицо. То же самое чувство вызывали и некоторые раздумья: об исчезновении Вики или о внезапном вопле Уинстона Смита «Отдайте им Джулию! Не меня!». Оно всегда маячило чуть под поверхностью: пугающий-многообещающий гнев, содержащий зародыш идеи. Оно, по ее убеждению, много значило. Возможно, в нем даже проявлялась главная цель. Тем не менее она инстинктивно его подавляла. От усталости. От неподготовленности. Каждый раз, когда оно грозило захлестнуть ее целиком, она зажмуривалась и выпивала до дна свой стакан джина.

Она также осознавала свою роль как одного из живых предостережений, которыми славилось и, собственно, привлекало клиентов это кафе. Конечно, ее внешность не была такой одиозной, как у большинства. При виде некоторых уродливых существ, которые, крадучись и ковыляя, пробирались в ее угол зала, она сама поеживалась. И, однажды увидев себя в зеркале в кафе, подумала: «А вот и одна из них». Рваная рана на лбу от крысиного укуса затягивалась неровно и придавала ей зловещий вид. Челюсть распухла в том месте, где были выбиты два зуба, а десны нагноились. Кисти рук — о них тушили сигареты — покрылись круглыми рубцами, да еще и бесформенными шрамами от частых побоев. Сломанная рука срослась в странную утолщенную клешню, а указательный и средний пальцы торчали когтями и не двигались. Кончики всех пальцев представляли собой кровавую корку, из которой только начинали пробиваться ногти. Множественные увечья ног мало-помалу заживали, но она все еще хромала и не могла стоять прямо. Были и менее явные признаки: пожелтевшая кожа, редкие и безжизненные волосы, вялое, недоуменное выражение лица. Она отвернулась от зеркала и поспешила назад к своему столику — ни дать ни взять живой труп.

Фаза жизни, именуемая «Кафе „Под каштаном“», бесславно завершилась в тот день, когда через порог переступил Амплфорт.

Джулия узнала его не сразу. Она видела только жуткую — кожа да кости — худобу и шаткую походку очередного нелица. Пробираясь через зал, он опирался на каждый стол, шумно отдувался и растягивал в заискивающей улыбке беззубый рот. Определенно прямиком из минилюба: проплешины от выдранных волос все еще кровоточили. Джулия напряглась, предполагая, что он с ней заговорит, как часто поступали те, кого только что выпустили. Через пару недель люди обычно теряли вкус к такой компании. Их жалкий лепет и отчаянные мольбы — это так плохомысленно. Почем зря возвращает тебя в прошлое.

Она испытала шок, поняв, кто это, и еще более сильный шок — увидев, что он вознамерился к ней подсесть, хотя в глазах его не было и признака узнавания. Это было скорее инстинктивное движение зверя, который тяготеет к себе подобным.

Болезненно кряхтя, он тяжело опустился на стул и улыбнулся своей жуткой безадресной улыбкой, когда подошел официант, чтобы налить ему джина. Джулия с облегчением подумала, что, возможно, он не будет к ней приставать, и опять обратилась к «Революционной санитарке III: Мирабелла». Но стоило официанту отойти, как Амплфорт подался вперед и доверительно выдавил:

— Вы наверняка уже заметили, что я собой представляю. Очень прошу меня простить… видите ли, это все из-за одного стихотворения. Я не мог придумать рифму к «битве» и оставил какое-то ужасное слово. А какое — запамятовал. Они проявили необычайную доброту — извлекли его из моей головы.

С этими словами он потрогал свою макушку, на которой зияла необычная рана. Как будто вглубь черепа прорыли траншею. Амплфорт любовно погладил это углубление.

Она знала, что не следует его поощрять, но невольно заговорила успокоительным тоном:

— Вам надо попробовать суп. Здесь он очень хорош. Подается с поджаренным хлебом.

Амплфорт продолжал, как будто не услышал:

— Ужасное слово. Рифмуется с «битвой». Но я еще и опускался до всякой грязишки… — он перешел на шепот, — до злосекса. Я бы никогда о нем не упомянул, но все знают. Это написано у меня на лице.

Его рука опустилась ниже и дотронулась, как бы в опытных целях, до лица. По всей видимости, он нашел, что искал. Рот его болезненно искривился, глаза закрылись.

От отчаяния Джулия продолжила:

— Все в порядке. Но как бы то ни было, здесь об этом говорить не стоит. Попробуйте суп. Он в самом деле неплох.

Амплфорт благодарно кивнул и открыл глаза. Ему, по всей вероятности, только теперь удалось как следует ее разглядеть. Жутко содрогнувшись, он выкрикнул:

— Это ты? Я разрушил и твою жизнь тоже? О, я тебя погубил!

Заслышав эти слова, она чуть не сбежала. Отчего нелица не могут оставить тебя в покое? Мерзкие людишки! Каждому ясно, почему их надо расстреливать.

Но по ее ощущениям, что-то в этой мысли было не совсем верно. На вкус она отдавала суррогатным джином с тошнотворной сахариновой смесью. То яростное чувство, которое все время таилось под поверхностью ее сознания, вырвалось наружу. Глотнув джина, она перевела взгляд на лицо Амплфорта, все в желтых и лиловых синяках, и ее душу наполнило леденящее сострадание. Джулия знала, что чувство это неправильное, но сейчас различие между правильным и неправильным стерлось. Она и сама — нелицо. Как ни поступи, хуже не будет.

— Вовсе ты меня не погубил, — сказала она. — Напрасно так думаешь.

— Не погубил? — робко переспросил он. — Тогда кто ты?

— Мы же с тобой знакомы. Я Джулия.

— Джулия, — смиренно повторил он. — Правда? А кто это?

— Мы вместе читали стихи. Ты называл меня своей абиссинской девой. Помнишь?

— Неужели? Странно: что же я имел в виду?

— Это из стихотворения:

Стройно-звучные напевы

Раз услышал я во сне,

Абиссинской нежной девы,

Певшей в ясной тишине,

Под созвучья гуслей сонных…

Тут он заслонил руками искаженное страхом лицо и вжался в спинку стула. Но когда Джулия умолкла, он робко наклонился вперед и сказал:

— Ты это помнишь наизусть? Не говори ничего… не надо, пожалуйста! Только ответь, помнишь или нет.

— Да. Это я помню, и еще другое — про солдата. «Стал некий уголок, средь поля, на чужбине…» Но декламировать не буду.

— Я все это забыл. — Он опять прикоснулся к макушке. — Ничего не осталось. Все убил своими грязными делишками. Все ушло навеки из этого мира.

— Ну почему же, ничего не ушло. Сам видишь: я помню.

— Нет, — сказал он просто. — Они сказали, что я все убил, и это правда. Поэзия ушла. Даже если я вспомню слова, они окажутся мертвыми.

И тут она поняла, что с ней дело обстоит точно так же. Слова ей знакомы, но больше не трогают сердце. А лишь напоминают о ее порочности.

— Ничего страшного, — выговорила Джулия, опять впадая в отчаяние. — Только послушай: по телекрану сейчас песню передают. Она ничуть не хуже. А даже лучше. Вот такие песни люди по-настоящему любят.

Он кивнул, глядя на нее доверчивыми глазами. Но уже в следующий миг вновь задрожал и выдавил:

— А ведь я тебя узнал! Ты — Джулия! Я выдал им твое имя. Я сказал им. Да-да, я тебя погубил!

— Ну и ничего страшного. Ты же видишь: я в порядке.

— Нет, я им сказал… и эти таблетки, что ты мне дала. Я должен был умереть, но мне не позволили. Таблетки у меня изъяли, когда я пошел в гости к брату. Мой брат! Его утопили. В комнате сто один. Я его предал! Ох, какая мерзость!

— Да нет же, — возразила Джулия. — Я уверена, все было по-другому.

— Нет, именно так. «Джеффри! Не меня!» Вот что я сказал. Это показывали в телекране. Он так отчаянно отбивался.

— Но по телекрану же часто показывают выдумки. Я работаю в отделе литературы, поэтому знаю. И даже будь это правдой, мы все поступали одинаково. Но скорее всего, это ложь.

— Ложь? Не думаю… но у меня мысли путаются. А ты кто? Я, кажется, забыл.

— Меня зовут Джулия.

— Ах да. Это ты меня предала. Я помню. Мне сто раз об этом говорили.

— Все верно. Я и рада была бы тебя спасти, но у меня не было выбора.

— Да, — сказал он попросту. — В том-то и ужас. Выбора нет, а проживать все это приходится так, будто он есть.

В этот момент что-то изменилось в доносящейся из телекрана музыке. Струнные начали повизгивать, духовые — дудеть на полтона ниже. Голос сделался грубым и глумливым. В нем появилась желтая нотка — желтизна зараженной воды, гепатитных глаз и умирающей кожи. Он пропел:

Под развесистым каштаном

Продали средь бела дня —

Я тебя, а ты меня…

Прижав руки к лицу, Амплфорт зарыдал:

— Ну почему люди так поступают! Почему я так поступил? О, брат мой!

Для Джулии кафе «Под каштаном» на этом закончилось. Теперь каждый раз, когда ей хотелось туда отправиться, на ум приходила эта песня, а с нею — воспоминания об Амплфорте, который, пряча лицо в ладони, рыдал, — и она с содроганием отказывалась от этого намерения. А кроме того, было испорчено удовольствие, получаемое ею от телекрана. В каждом доносящемся из него голосе обнаруживалась эта грубая желтая нотка, привкус дурного джина с сахарином. И всякий раз у нее внутри яростно ворочалось все то же чувство, требующее появления на свет.

Теперь Джулия рано утром выходила из общежития и часами слонялась по зимним улицам. В сырую погоду она иногда шла в министерство, рассчитывая укрыться в своей подсобке, но ее вечно изгонял телекран. Тогда она переходила под навес автобусной установки, затем на стацию метро, а под конец в музей войны или на патриотическую ярмарку. Когда погода была особо мерзкой, она ездила на метро от станции к станции и расхаживала туда-сюда по платформам. В погожие дни бродила по улицам, стаптывая башмаки в бесконечной цепочке местных общественных уборных. Время от времени заходила в магазин купить черный хлебец, который съедала на скамейке. Затем разными способами потягивалась, чтобы облегчить боль, и испытывала нечто похожее на счастье.

Саможит — вот чем она теперь наслаждалась и что ей было запрещено прежде в статусе лица. Тогда до нее не доходило, что ей этого не хватает, но теперь она не могла себе представить ничего более прекрасного. Она была равно благодарна и за мрачность февраля, и за слякотные парки — большинство обходило их стороной, — и за пронизывающий ветер, от которого пустели улицы. Она даже ловила себя на том, что прокладывает маршруты в обход уличных телекранов: их трескотня наждаком скребла ей по нервам. Смотрела на небо, которое ее больше не пугало, а наполняло греющим душу восторгом, и вспоминала эпизоды детства. В голове крутились отрывки джаза, и ноги двигались в такт этому особенному ритму. Теперь ее стала меньше беспокоить ярость. Иногда ей думалось, что это чувство, быть может, уйдет навсегда. Пешие прогулки ее успокаивали, даже когда одежда промокала насквозь под внезапным дождем и ноги заплетались от усталости. Ходьба давала ощущение чего-то важного. Ступни быстро крепли, и Джулия гордилась, что в такой короткий срок привыкла к боли от старых ран. А вот спина, пожалуй, болела сильнее от веса ребенка, и это изрядно раздражало, притом что живот у нее вырос незначительно. Вообще говоря, его скромный размер внушал ей тревогу и не давал полностью отделаться от страха, что в минилюбе нанесли вред ребенку. Но он очень активно брыкался, да и у матери Джулии все было так же. Клара часто об этом рассказывала: говорила, что ее не разнесло, как некоторых, и что на поздних сроках беременности она испытывала восхитительное благополучие, хотя и приходилось бегать по-маленькому каждые пятнадцать минут. Точно так же чувствовала себя и Джулия.

Однажды она вспомнила рассказ Вики о том, как в Вестминстере обкладывают здания мешками с песком, и отправилась посмотреть, так ли это теперь. Оказалось, пешком туда не пройти. Весь район Вестминстера был огорожен, вверх вздымались новые металлические ворота. С той поры Джулия стала замечать такие ворота повсюду: они перекрывали улицы, ведущие к правительственным зданиям. Еще были улицы, заблокированные военными автомобилями, у которых суетились солдаты. По сути, солдаты теперь присутствовали везде: неслись по улицам в открытых грузовиках, толпились на каждом углу, охраняли подъезды. Зато вертолетов стало меньше. Иногда Джулия шла квартал за кварталом под совершенно чистым небом. Она не могла взять в толк, как согласуются эти явления, и оттого терзалась какой-то странной тревогой. Неужели происходит настоящий мятеж? Быть может, вертолеты улетели его подавлять? Никогда еще она столь отчетливо не сознавала, что телекраны не сообщают ничего; точнее, ничего реального.

В другой раз, повинуясь какой-то прихоти, она решила вернуться в тот внутрипартийный район, где в свое время встретилась с О’Брайеном. Уж здесь-то все осталось по-прежнему, думала она, пока не зашла в парк с фонтаном, в котором вода струилась из рук Старшего Брата. Оказалось, что фонтан высох, а статуя укрыта толстыми холщовыми мешками с песком; вот наконец те самые мешки, что она искала. Написанный от руки знак информировал, что работы ведет комитет по сохранению наследия района Белгрейвия. Джулия огляделась и только тогда заметила, что изменилось кое-что еще. Поскольку стоял февраль, тишина в парке воспринималась как должное, но не странно ли было видеть, что Джулия здесь единственная посетительница? Ни одной мамочки в черном комбинезоне, ни одного слуги в белом пиджаке, ни одной горничной в белом фартучке. Да и на улицах тоже было почти безлюдно. Лишь изредка мимо проносился какой-нибудь загнанный прислужник. Вначале ей показалось, что и собак нет (возможно, декрет о «паразитических тварях» добрался уже и сюда), но потом она наткнулась на кучку слуг, которые, сгрудившись, вели сосредоточенный разговор. У всех на поводках были собаки, которые весело обнюхивали друг друга под хвостом и норовили запутаться в ногах у сопровождающих. Затем по группе прокатилось волнение. Все взгляды вдруг устремились на Джулию, причем — к ее удивлению — со страхом.

Как ни странно, та встреча засела у нее в памяти. Джулия вновь стала размышлять о Вики и теперь готова была допустить, что та и вправду сумела вырваться из города и примкнуть к самым настоящим повстанцам. Джулии вспомнились черные морские воды, лодка контрабандистов, греза о веслах и сонном лунном свете. Пустые раздумья — и все же она нередко замечала, что мысли ее сами собой бредут в этом направлении.

Наведывалась она и в проловские кварталы, хотя углубляться туда не отваживалась. В эти дни вид синего комбинезона мог с большой долей вероятности привлечь банды враждебно настроенных детей; однажды ей уже пришлось спасаться бегством, уклоняясь от брошенных булыжников, что свистели над самой ее головой. Однако на пограничных улицах пока еще было спокойно. Их населяли пролы с партийными связями: те даже бровью не вели при виде «синих». Здесь, кстати, Джулия нашла проловскую баню, в которой принимали ее талоны. Баня оказалась устрашающе чистой, а когда Джулия шла через мужское отделение, ее, вопреки ожиданиям, не преследовали улюлюканье и сальности. На женской половине синий комбинезон поначалу встретили неприязненным ворчаньем, но, когда Джулия разделась и обнажила изувеченное шрамами тело, ропот утих. Ее даже наградили несколькими сочувственными взглядами, в точности такими, каких она некогда ждала от девушек в общежитии.

И только сидя в железной ванне, по пояс в чуть теплой воде, и пытаясь взбить пену с помощью куска твердого мыла, она сообразила, что к чему. Пока не была снята одежда, эти женщины не могли знать, что она собой представляет. Ее сочли обыкновенной «синей». Потом Джулию опять захлестнула печаль при мысли о близкой смерти. Жить этой жизнью, которую удалось для себя урвать, ей не суждено. В ней опять поднялась ярость; окунув голову в воду, она сосредоточенно, пока не успокоилась, намыливала свои грязные волосы. Сполоснув их и накрутив на голову полотенце, она увидела в соседней ванне юную девушку, которая робко ей улыбалась. Джулия улыбнулась в ответ, и что-то у нее внутри изменилось. Она подумала: «Уже скоро».

Тот день, когда это чувство овладело ею целиком, пришелся на горькое начало марта. Она обнаружила, что перекрыта еще одна улица на ее маршруте, и повернула назад, чтобы сделать очередной круг по парку имени Жертв Декабря. И тут заметила, что ей навстречу движется, приволакивая ноги и досадливо глазея по сторонам, не кто иной, как Уинстон Смит.

Выглядел он чуть ли не хуже, чем тогда, в комнате 101, зафиксированный на каталке. Лицо красное, одутловатое; щеки обвисли; лысая макушка — непристойно розовая. Руки-ноги такие же тощие, но талия заплыла жиром, который выпирал из-под ремня на боках. В толстом зимнем комбинезоне он смахивал на неумело набитое чучело для Праздника ненависти. При его приближении она поразилась тому, что он стал ниже ее ростом. Более всего изменились глаза, которые стали тусклыми и злыми.

Проходя мимо, он сощурился, но не замедлил хода, и Джулия с облегчением подумала, что осталась неузнанной. Но, оглянувшись, увидела, что он повернул назад и увязался за ней. Прибавив шагу, она ступила на мокрую траву, надеясь оторваться, но опустившийся субъект шел следом и не сводил с нее ожесточенного взгляда.

Впервые после своего освобождения Джулия испугалась. Он знает, что она его предала, знает! Теперь наконец он повалит ее на землю и проломит голову булыжником, как некогда мечтал. Украдет у нее последние драгоценные месяцы. И ведь никто не вступится. Более того, никто не признает их существования. Надеяться на помощь не стоило.

Но когда она осмелилась вновь оглянуться, на его лице отражалась лишь бессильная угрюмость; определенно, он не представлял никакой опасности. Ее страх отступил. В конце-то концов, совершенно естественно, что ему хотелось с ней заговорить. Наверняка он заметил, что она беременна, и не усомнился, что от него. Джулия замедлила шаги, чтобы он с ней поравнялся, и приготовилась к его вопросам о ребенке: сколько месяцев, как выжил в минилюбе.

Правда, вскоре она поняла, что такие ожидания напрасны. Откровенно разглядывая ее с головы до ног, Смит выказывал свойственное ему мелочное недовольство: так он реагировал, когда она появлялась без макияжа или не успевала переодеться в платье. Джулия с изумлением осознала, что ее беременность попросту осталась незамеченной. Он видел лишь одно: его любовница потеряла фигуру. Как мужчину его обманули: лишь это и читалось в его налитых кровью глазах.

Остановились они в зарослях голого кустарника; редкие ветви не укрывали от ненастья. Из земли показались первые крокусы, и ветер трепал их грязные лепестки. Здесь Уинстон обнял ее за талию, и она восприняла это безропотно, даже с некоторым любопытством. Как и следовало ожидать, она ничего не почувствовала. Его объятия даже не вызывали неприязни. Словно это был не человек, а предмет мебели.

Он же как будто гадливо сжался от этого прикосновения, хотя инициативу проявил сам. Скривился при виде шрама у нее на лбу, провел пальцами по ее талии, словно выполняя тяжкую повинность. И едва слышно забормотал себе под нос, будто не отдавая себе отчета в том, что говорит вслух:

— Талия не только раздалась, но и отвердела. Как у трупа. Лицо в шрамах… жуть какая-то. Даже ступни опухли. Все грубое. И кожа, наверное, стала совсем другой… никакого желания щупать… ни малейшего…

От него несло джином с гвоздикой.

Вблизи оказалась пара железных стульев, криво вдавленных ножками в мокрый дерн, и Джулия сделала движение в ту сторону, чтобы не стоять на ногах. Уинстон отпустил ее с облегчением и присел рядом. Теперь он умолк, но все еще впивался в Джулию ненавидящим, умоляющим взглядом. Ее пронзила жуткая мысль: а вдруг Уинстон отныне станет ее преследовать? Он опутал ее паутиной наваждения, которую необходимо разорвать — хотя бы ради того, чтобы он отвязался.

Она сухо сказала:

— Я предала тебя.

Он ответил без запинки:

— Я предал тебя.

Для Джулии это прозвучало пощечиной. Перед ней в ином свете открылась его новообретенная неприглядная внешность: тупое от джина лицо с застывшей печатью скорбного слабоумия. Глаза — теперь даже не серые: этакие стеклянные, ничего в себе не содержащие шары пресс-папье. От брезгливости у нее перехватило дыхание. А не был ли он всегда таким, если копнуть поглубже? Как ее вообще к нему потянуло?

Но тут Уинстон вспомнился ей таким, каким был прежде: стройный, эффектный, улыбчивый, он мечтал о Братстве и открывал ей глаза на партийную ложь. Нет, она не была так уж не права, когда к нему потянулась. Некогда это был юноша, влюбленный в правду; он так и не повзрослел, но хранил прекрасный, строгий, абсолютно настоящий дух. И почти любил ее. Когда их сбил с ног разрыв ракеты, он плакал среди завалов, думая, что она погибла. Он любил лес и пение птиц. Пожалуй, то, что их история замкнулась в стенах грязной, кишащей паразитами комнатенки, и было самой циничной подлостью минилюба; ведь они все лето могли бы заниматься любовью в лугах и купаться в речках.

Да, закончилось все крысами и его воплями трусливого предательства; его пустыми глазами и запахом скверного джина. Но ничто из этого не являло собой Уинстона. Скорее, произошло то, что и предрекал О’Брайен: «Мы выдавим из тебя все до капли — а потом заполним собой».

В этот миг Джулия почувствовала, как из нее улетучивается нечто… какое-то сопротивление, прежде не замеченное. Теперь она поняла, как отпустить Уинстона. Это очевидно, но только если другой человек тебе небезразличен.

— Иногда, — сказала она, — тебе угрожают чем-то таким… таким, чего ты не можешь перенести, о чем не можешь даже подумать. И тогда ты говоришь: «Не делайте этого со мной, сделайте с кем-нибудь другим, сделайте с таким-то». А потом ты можешь притворяться перед собой, что это была только уловка, что ты сказала это просто так, лишь бы перестали, а на самом деле ты этого не хотела. Неправда. Когда это происходит, желание у тебя именно такое. Ты думаешь, что другого способа спастись нет, ты согласна спастись таким способом. Ты хочешь, чтобы это сделали с другим человеком. И тебе плевать на его мучения. Ты думаешь только о себе.

— Думаешь только о себе, — с благодарностью повторил он.

— А после ты уже по-другому относишься к тому человеку.

— Да, относишься по-другому.

Дело было сделано; она увидела, с каким облегчением во взгляде он от нее отвернулся, окончательно и бесповоротно. Ему привели в пример его самого и даровали прощение. Она сумела разрубить узел любви.

— Пойду к метро, — пробормотала она. — Дождь собирается.

Он торжественно покивал:

— Нам надо встретиться еще.

На секунду она подумала, что ничего не получилось. Но потом до нее дошло: он сказал это единственно для того, чтобы обойтись без прощальных речей. Теперь она для него ничего не значила; не заслуживала даже такой малости.

Джулия не спорила.

— Да, надо встретиться еще.

Оставив его в одиночестве, она пошла не к метро, а обратно — в сторону миниправа. Ей требовалось уяснить нечто трудноуловимое: оно ее преследовало и подгоняло вперед.

Около Честнораб-площади дорогу перегородила толпа, собравшаяся перед большим телекраном. Показывали новый телетюд, и этого маленького новшества оказалось достаточно, чтобы, невзирая на дождь, привлечь добрую сотню людей. Джулия задрала голову и увидела ролик, в котором из окопа выскакивает Старший Брат, а вслед за ним с восторженным кличем — целый героический взвод. Старший Брат выделялся исполинским ростом и могучей, почти божественной статью, а свой автомат нес как пушинку. Далее последовала серия более привычных роликов с излюбленными речами Старшего Брата. В шуме транспорта Джулия не могла разобрать слов, но запись была настолько знакома, что позволяла улавливать смысл речей по одному только их ритму. Темы освещались традиционные: победа, беспощадность, самопожертвование. Великое лицо пристально всматривалось в лучезарную даль, предупреждая о происках врага. Голос настаивал, глаза верили.

И тут начались изменения. Что-то в модуляциях этого голоса, в его гулком звучании смешалось со скрежетом транспорта. Голос оставался прежним: он неистовствовал с каждой стены, из громкоговорителей в парках, из транзисторных радиоприемников, что несли прохожие, а зачастую — из какого-то неведомого места, отчего казалось, что он витийствует с неба или шепчет внутри твоей головы. Вездесущий лик взирал с экрана сверху вниз; стоило ей отвернуться, как тот же лик повторялся с каждой стороны на каждой стене. Он поджидал на каждом углу, мерцал в каждом окне, глядел из газеты в каждой руке. Старший Брат лез ей в голову, и когда она его отталкивала, вцеплялся в нее с новой силой. Раз за разом он нащупывал брешь и пытался протиснуться. Он наблюдал и говорил: Я выдавлю из тебя все до капли — а потом заполню собой.

Джулию накрыла волна слабости, а потом взамен нее пришло то яростное чувство, с которым она так долго боролась. Оно, как ей теперь стало понятно, таилось в ней всю ее жизнь. Она бежала от него с помощью секса, с помощью работы, с помощью телекранов, с помощью джина, а в последнее время — с помощью многочасовых прогулок. Никогда не называя его даже себе самой, она всегда боялась его силы. Теперь она позволила ему вскинуться и овладеть ею целиком. Она ощущала себя непобедимой, дерзкой, пылкой. Ее тянуло маршировать, кричать, бить окна, сжигать дома. Вроде как ее подхватила толпа, где все с разгоряченными лицами кричат, давая выход своему гневу, и преследуют кого-то, кто отчаянно бежит, спотыкаясь, от этой громогласной мощи. Теперь ей стало ясно, куда она шла все это время. Она прониклась истиной минилюба, усвоила тот урок, что преподал ей O’Брайен, когда приказывал бить ее электрическим током. Ребенок беспорядочно ворочался, колотился, как сердце, и причинял боль, которая обернулась своего рода ликованием, предвещавшим смерть ее врагам. Власть этой боли обещала растянуться на тысячу поколений. С телекрана невнятно гудел голос, а она стояла с задранным подбородком, уставившись на огромное лицо. Двадцать семь лет у нее ушло на то, чтобы понять, какого рода улыбку прячут черные усы. Но все хорошо, что хорошо кончается. В итоге она одержала над собой победу. Она возненавидела Старшего Брата.

22

Путь ее лежал в миниправ. У входа на лестницу она не стала спускаться в лито, а свернула на велосипедную парковку. В стойках выбрала старого «Беспощадного воина»: шершавый от ржавчины, он был в целом исправен.

Для поездки к югу она наметила маршрут, ведущий по периметру внутрипартийного района к мосту Старшего Брата. Крутя педали, Джулия упивалась своей ненавистью. Снова и снова с незатухающим удовольствием подпитывалась ненавистью к Старшему Брату. Каждый плакат, встретившийся на пути, подзаряжал ее ненависть. Старший Брат в ее представлении умирал от голода, сносил унижения и побои, был попеременно зарезан, обезглавлен, утоплен, разорван в клочья. Она ненавидела его партию — и теперь поняла, что ненавидела ее всю свою жизнь. Для нее никогда не было тайной, кто убил ее мать, и школьных друзей, и летчиков. Она ненавидела О’Брайена и его безукоризненную квартиру с ворованной роскошью. Ненавидела Мартина за его изможденную физиономию, еще способную ухмыляться и злорадствовать. Ненавидела Уикса, этого паука, и желала раздавить его подошвой, точно так же как он раздавил ее руку. Ненавидела Гербера — ох, как она ненавидела Гербера! Какое наслаждение — обнаружить, что ненавидишь Гербера! Она вспомнила еще многих, которые причиняли ей зло, и ненавидела их по очереди, чувствуя очищение. Но всякий раз возвращалась к Старшему Брату. Без него она бы не выучилась ненавидеть и, по сути, никто не заслужил бы ее ненависти. Он был первоисточником.

Теперь она поняла правоту Вики. Если существуют повстанцы, конечно же, надо пойти и влиться в их ряды. Надо бороться, чтобы очистить мир от этого огромного зла. Дождь усилился и хлестал Джулию по лицу, но даже это несло ей безудержное удовольствие. В ней бурлила кровь ярости — неукротимая кровь, унаследованная от матери; бурлила ненависть, которая есть любовь.

На мосту движение стало более плотным. Полиция останавливала немногочисленные автомобили, среди которых застревали велосипеды. Тут же плечом к плечу сбивались в толпы пешеходы. Свободной оставалась только полицейская полоса. Впереди Джулия увидела препятствие: военный контрольно-пропускной пункт, которого раньше не было. Дорогу перегораживали привычные грузовики и горстка солдат, за спинами которых стеной стояли патрульные в черной форме и проверяли документы. И что странно, основную массу велосипедистов и пешеходов разворачивали и отправляли назад по выделенной полосе, притом что некоторых пропускали после весьма беглой проверки. Иногда, опять же без видимых причин, кого-то выталкивали к линии патрульных, где их ударами дубинок укладывали на землю и волокли туда, где ожидала вереница фургонов.

Все подходящие к пропускному пункту выкрикивали вопросы тем, кого развернули. Некоторые из получивших отказ медлили у бетонного ограждения полицейской полосы, чтобы поделиться своими наблюдениями, но мало что могли поведать. Солдаты и патрульные — те и вовсе не разглашали ничего. Из общей трескотни Джулия смогла узнать единственно то, что остальные мосты тоже перекрыты и даже живущих на южном берегу партийцев не пускают домой. Некоторые часами пытались прорваться через разные пропускные пункты, но теперь страшно устали и отчаялись.

Джулия подумала было повернуть назад и сделать попытку выбраться из Лондона севернее. Ее документы были оформлены на выпущенного заключенного: в них предусматривалось место для штампа о приведенной в исполнение казни; предъявлять такие на контрольно-пропускном пункте было рискованно даже в лучшие времена. Но опять же, если она собиралась уехать из Лондона, рано или поздно ее ожидал пропускной пункт. Здесь общий хаос мог сыграть ей на руку. Требовалось лишь удачно придумать правдоподобную ложь. В чрезвычайных ситуациях всегда возникал повышенный спрос на механиков, а она — механик; это могло сработать. Вполне логично, что министерству мира сейчас потребовались механики к югу от реки.

При всей решительности своих намерений она, приближаясь к барьеру, обнаружила, что дрожит от страха. Трудно было не коситься на полицейские дубинки и вереницу фургонов. Ее сломанная рука нещадно болела, как и всегда, когда ей бывало страшно, и, конечно, жутко хотелось по-маленькому. Она полезла в рабочую сумку за документами, но передумала: решила попытать счастья и заявить, будто они утеряны. В уме она уже строила разные варианты обмана, пытаясь предугадать, где может проколоться. Добравшись наконец до барьера, она положила руки на руль велосипеда так, чтобы скрыть шрамы.

Все эти приготовления оказались излишними. Солдата заинтересовал только знак на воротнике Джулии.

— «Великое Будущее»? — переспросил он, озабоченно нахмурившись. — А где ваш сопровождающий, товарищ? Только не говорите, что вам не назначен сопровождающий.

— Сопровождающий? — повторила за ним Джулия. — Я не совсем уверена…

— Не уверены? Он что, взял да и бросил вас?

— Именно так.

— Черт! Не можете же вы двигаться дальше без сопровождающего.

— У меня велосипед… — осторожно начала она.

Он с отвращением помотал головой:

— Да где вы его взяли? Велосипед! Ничего не понимаю.

Тут к ним подошел старший по званию:

— Что здесь такое? Почему задержка?

— Сэр, — пустился в объяснения солдат, — у меня здесь девушка из программы «Великое Будущее» — на велосипеде, без сопровождающего.

— Приветствую, товарищ, — обратился к Джулии офицер. — Куда вас эвакуируют? Скажите мне, и я найду человека, который проводит вас до сборного пункта.

— О… — засомневалась Джулия. — Название знал мой сопровождающий.

— Скорее всего, это Льюишем, Далидж или ПАЗ-один, — предположил офицер.

Ни одно из этих названий ничего не говорило Джулии.

— Льюишем! — наугад выбрала она. — Точно.

— Ваши фургоны будут около министерства изобилия, — сказал офицер. — Будьте любезны, отойдите в сторонку, и я найду человека, который вас проводит… ага, вот и он. Джексон!

Солдат, которого он окликнул, оказался парнишкой лет восемнадцати; черная форма указывала, что он базируется в Лондоне: надо думать, его родители пустили в ход свои связи, чтобы мальчика не отправили на фронт, а оставили в городских казармах. Такие типы были знакомы Джулии по танцам в общественном центре, и она всегда находила, что они туповаты, но, как ни странно, свободны от благоговения перед партией. Ей вновь повезло: о таком удачном сопровождающем можно было только мечтать. С выпученными от страха глазами Джексон выслушал инструкции, но стоило ему повернуться к Джулии, как лицо его изменилось. С замиранием сердца та поняла, что для него она все еще миловидна.

— Не беспокойтесь, товарищ, — хрипло заверил он. — Доставлю вас в целости и сохранности.

Ее велосипед отогнали в сторону, а ей предложили сесть на заднее сиденье Джексонова мотоцикла. Она не сразу смогла заставить себя обхватить паренька за талию: статус нелица отучил ее от привычки дотрагиваться до окружающих. Но когда он, взяв ее руки в свои, уложил их по всем правилам, ей оставалось только беспомощно улыбнуться. Трогаясь с места, он откинулся на нее — и мгновенно крутым виражом обогнул фургон, так что Джулия от удовольствия ахнула. Когда они набирали скорость, она прижималась к нему все теснее и наконец почувствовала его запах наперекор бодрящему ветру. От него пахло юношей — ну или тем мылом, что используют юноши. Теперь ее ненависть, раскрывшись, превратилась в безудержную жажду авантюр. Никто даже не взглянул на ее документы. Ей везло. Она будет жить.

Министерство изобилия занимало тридцатиэтажную стеклянную башню; перед ее фасадом стояла гигантская статуя обнаженного мужчины, который размахивал косой и одновременно держал перед собой сноп колосьев, благопристойно прикрывающий его пах. Пролы называли этот монумент «Голожопый убивец» и рассказывали домашним, что по ночам он слезает с пьедестала и косой сносит головы непослушным детям. С учетом сцены на мосту Джулия была почти готова увидеть выбитые стекла министерства и побоище в самом разгаре. Ее слегка огорчило, что «Голожопый убивец» стоит, как прежде, выпятив квадратную челюсть и подставив грозную косу палящему солнцу, а минизо, сверкающее в дымке желтым заревом огней, не утратило ни единого стеклышка.

Рядом с монументом были припаркованы два полицейских фургона, к которым прислонились несколько солдат. Джексон остановился позади них и придерживал мотоцикл, пока слезала Джулия, а потом спешился сам, широко улыбаясь от облегчения.

— Ну вот! — сказал он. — Теперь видите, что это пустяки. Бояться нечего, как я вам и говорил.

— Да, — согласилась Джулия. — Напрасно я боялась.

За эти слова она получила еще более широкую ухмылку от Джексона, который положил руку ей на плечо и повел к открытой задней дверце фургона. Когда стало понятно, что он намерен сделать, она инстинктивно замерла как вкопанная. Ей как-то не приходило в голову, что фургоны, о которых шла речь, окажутся полицейскими. Увидев, что она волнуется, Джексон напустил на себя еще более самоуверенный вид:

— Не беспокойтесь. Вас доставят прямиком в Льюишем. Там ничего не было.

— Ничего? — переспросила Джулия. — Что значит «ничего»?

— Ну, просто ничего. — Он неловко пожал плечами. — Не пошлют же они мамочек «Великого Будущего» туда, где небезопасно.

Джулия еще секунду колебалась. Но прочь из Лондона — это прочь из Лондона. И она позволила завести себя в полицейский фургон, стоящий с дверцами нараспашку.

Как принято в фургонах такой конструкции, в заднем отсеке не было ни окон, ни сидений. Все освещение обеспечивалось крошечной лампочкой в потолке, а единственной уступкой комфорту служил брошенный на пол неряшливый кусок ковра. На нем сидели семь женщин на разных стадиях беременности. У каждой комбинезон были подпоясан кушаком антиполового союза, а на груди красовался знак «Великое Будущее». Среди них находилась пухленькая и сильно беременная Гарриет Мелтон.

Гарриет выглядела, как всегда, прелестно: ее сияющее личико и рыжие пряди выделялись даже в еле освещенном кузове фургона. Совершенно новый синий комбинезон, выпущенный в боках по размеру живота, был подозрительно хорошо подогнан по фигуре. Кушак антиполового союза, наоборот, смотрелся как подлинный, но с годами поизносившийся. Знак «Великое Будущее» тоже был изрядно потерт, лента засалилась и обтрепалась. Должно быть, миссис Мелтон нашла перекупщика, предложившего ей эти подержанные вещи. Теперь Джулия вспомнила мешковатую одежду, в которой видела Гарриет во время их последней встречи; видимо, Гарриет уже тогда была беременна — несомненно, от того молодчика, Фредди. Неудивительно, что она пошла в его общественный центр и навела там шороху.

При виде Джулии на лице у Гарриет отразилась настороженность. Джулия с ободряющей улыбкой сказала:

— Ого, и ты тут? Здорово!

— Да, я чрезвычайно рада тебя видеть, — ответила Гарриет, включив свое наилучшее партийное произношение. — Полагаю, ты и не рассчитывала найти здесь свою старинную приятельницу Мэрион Паркер.

Джулия едва не начала озираться в поисках этой Мэрион Паркер, но вовремя поняла, что это псевдоним Гарриет. Ну разумеется, миссис Мелтон определенно раздобыла вместе с этим кушаком и почетным знаком еще и фальшивые документы.

Джулия вклинилась между Гарриет и угрюмой брюнеткой, которая с явным раздражением подвинулась, чтобы освободить место. Гарриет застенчиво и благодарно посмотрела на Джулию. Сама же Джулия редко так радовалась внезапной встрече. После этих месяцев дружеское приветствие казалось настоящим чудом. Успокаивала и мысль о том, что Гарриет находится именно здесь: если миссис Мелтон пустилась во все тяжкие, чтобы гарантированно пристроить сюда дочку, то, по всей видимости, это было самое безопасное место в Лондоне.

Когда один из солдат взялся закрывать задние дверцы, рядом с ним возник Джексон, который начал ему что-то доверительно втолковывать, активно жестикулируя. Тот пожал плечами, и Джексон запрыгнул внутрь, с довольной ухмылкой оглядывая находящихся вокруг него женщин.

— Спокойно, товарищи, — сказал он. — Довезем вас в лучшем виде.

Завелся двигатель. Когда фургон тронулся, пассажирки приободрились, и в течение некоторого времени всеми владело только приятное ощущение беззаботной поездки. Женщины умиротворенно переглядывались. Каждая светилась легким самодовольством, как будто только она резонно сохраняла спокойствие, пока остальные сдуру мотали себе нервы. Но буквально через минуту фургон внезапно ускорился, и это подозрительно смахивало на панику. Секундой позже сверху раздался мерный гул, который рос и рос, сотрясая стенки фургона; тогда все пригнулись и заткнули уши. Фургон гнал все быстрее, словно уходя от погони. Достигнув высшей точки прямо над ними, гул стал наконец удаляться. Послышались рыдания; Джулия поняла, что одна из женщин плачет уже не первую минуту. Кто-то выкрикнул:

— Что это было?

— Да это наши самолеты! — ответил Джексон странно звенящим голосом. — Учения, только и всего! Просто учения!

Миниатюрная луноликая девушка в тревоге спросила:

— Но скажите… по какой причине нас эвакуируют? Никто не потрудился объяснить. Что-то случилось?

— Обычные меры предосторожности, — объяснил Джексон. — Ничего страшного!

— Меры предосторожности против… Евразии, так ведь?

Теперь со всех сторон доносился взволнованный ропот, и Джексон, приуныв, сказал:

— Незачем говорить о Евразии. Партия предпринимает все…

Его оборвала пальба, шокирующе близкая и оглушительно громкая. Одна из женщин помоложе пронзительно взвизгнула. Фургон снова дернулся, как от толчка, потом внезапно вильнул. Брюнетка повалилась на Джулию и выдохнула: «Простите!» Все остальные вцепились друг в дружку: одни с нескрываемым ужасом, другие с притворной невозмутимостью. Неподалеку опять грянула пальба, и Джексон вскинул винтовку, словно бы вознамерившись отразить атаку на дверь. Тут фургон вильнул сильнее прежнего, и ствол бешено заходил из стороны в сторону. Опять истошный крик — и брюнетка злобно рявкнула:

— Смотри, куда стволом тычешь!..

Но голос ее утонул в оглушительном раскате взрыва, от которого фургон стал дергаться и раскачиваться. Последовала серия резких отрывистых ударов. Никто не понимал, бьют в бок фургона пули или рикошетят шальные обломки.

Фургон затормозил, потом снова набрал скорость, дрожа и подпрыгивая на каких-то препятствиях. Он выровнялся, и шум заглох как по волшебству. Опять слышались только рокот двигателя и редкое дребезжание на дорожных выбоинах. Все пассажирки подняли головы и теперь вертели потными лицами, озираясь по сторонам. Джексон, нагнувшись, аккуратно и быстро блеванул между коленками. В замкнутом пространстве запах казался особенно резким, и брюнетка проговорила Джулии на ухо:

— Ну вот, только этого не хватало.

Потом время замедлилось. Никто не разговаривал. Все прислушивались, не последуют ли новые выстрелы и взрывы. Но единственное происшествие выразилось в том, что одна из девушек наклонилась вперед и ее тоже стошнило. От этого зловоние сделалось невыносимым, и, когда фургон, сбросив скорость, остановился, Джулия была уже на последнем издыхании. Джексон распахнул дверцы и осторожно выглянул наружу. Открывшаяся им улица оказалась совершенно обычной: сплошной ряд стандартных убогих домов и лужи на тротуаре после дневного дождя. Проходивший мимо мужчина с граблями на плече прочел табличку на фургоне и слегка удивился.

Джексон расплылся в улыбке и с ликованием сказал:

— Ну, что я говорил? Вот мы и на месте, в целости и сохранности!

Выползая наружу, все неуверенно оглядывались по сторонам; их провели в кирпичное здание, построенное в позднекапиталистическом стиле. Внутри оно походило на ангар, верхнюю часть которого опоясывала галерея. Вдоль стен тянулись стеклянные выставочные стеллажи, которые сейчас пустовали. Над ними висел ряд телекранов, призрачно немых и безжизненных. При входе все женщины боязливо поднимали к ним лица. Не стала исключением и Джулия. Несомненно, имела место какая-то неисправность в электрике, и все же этот ряд бездействующих экранов леденил кровь.

Помимо них, в помещении находилось еще только два предмета. Первый — это складной стол, на котором стояли тарелки со сваренными вкрутую яйцами, столбик бумажных стаканчиков и кувшин с некой желтой жидкостью — возможно, соком. Другой предмет был куда более примечателен: стоящее на постаменте чучело какого-то существа, немного похожего на тюленя, но раз в пять больше. Фактически это существо было размером с фургон, очень толстое, с маленькой, смущенно потупившейся головкой. Длинные, направленные вниз бивни придавали ему комичный вид мужчины со свисающими белыми усами.

— Некоторым из вас, очевидно, знакомо данное место, — оживленно заговорил Джексон. — Это Музей социалистической науки, а вот там — знаменитое на весь мир животное. Более мелкие экспонаты вывезены в сельскую местность.

— Меры предосторожности, видимо, — заметила брюнетка.

— Да, так и есть. В целях сохранности.

— Значит, для экспонатов это место небезопасно, а для нас и так сойдет?

— Здесь даже стульев нет, — вставила луноликая девушка. — Где мы будем спать? Разве может такое быть, что нам велено оставаться здесь?

Лицо Джексона слегка напряглось.

— Возможно, вас переведут. Там видно будет.

— Там видно будет? Посмотрим? — переспросила луноликая девушка. — Но…

Все остальные сгрудились вокруг Джексона, засыпая его вопросами, от которых он отбивался все более отчаянными выражениями оптимизма. Тем временем Гарриет отошла в сторону, чтобы осмотреть животное. Джулия составила ей компанию.

Некоторое время обе девушки молча изучали табличку, которая идентифицировала зверя как моржа, сетовала, что чучело было слишком туго набито руками буржуазных ученых, и восхваляла социальные механизмы бытования моржей как пример природного коммунизма. Наконец Джулия отважилась и сказала, предусмотрительно понизив голос:

— Послушай, Гарриет… Ты хоть примерно представляешь, что вообще творится?

— Представляю, — небрежно бросила Гарриет. — Война творится. А ты не догадывалась?

Джулия поморщилась, а Гарриет одарила ее недоброй улыбкой и продолжила:

— Соглашусь, не очень-то приятно, когда война затрагивает тебя лично, правда? Досадно, когда не знаешь, что происходит, так ведь? Нам всегда было интересно знать. Но нас только бомбили, а мы понятия не имели, что к чему.

— Не надо, Гарриет. Я же тебя не бомбила. Вижу, ты знаешь, что к чему.

— Ну, допустим. Всему виной Братство, так? Это гребаное Братство свободных людей. Хочу верить, ты уже сама вычислила. Даже эта толпа, похоже, догадалась, но помалкивает.

— Голдстейнисты?

— Не замечала, чтобы им было какое-либо дело до Голдстейна. Моя мать откупалась от них точно так же, как от патрулей. Насколько я могла понять, единственное, что их заботило, — это свои пять процентов.

— Но ты клялась, что в них не веришь. Ты отрицала их существование. Сама мне так говорила.

— Стоп, прежде чем ты начнешь меня бранить… ну конечно, мы тебе лгали. На что тебе было знать истину? И кто вообще думал, что истина имеет значение? «Свободные люди» существуют с незапамятных времен, но мне до них никогда дела не было. Просто очередное скопище громил, которые требовали отступные у моей матери и по-всякому обзывали меня за дружбу с «синими». Но теперь они объединились с Евразией, или Евразия с ними объединилась, а это совсем другая игра. И вот я тут. Девушкам вроде меня нынче опасно оставаться у себя на районе. Слишком много развелось мстительных «Свободных людей».

— Так ты думаешь, они реально могут победить?

— Нипочем не победят, — строго сказала Гарриет. — Они воюют с Океанией. Подожди, сама увидишь. Янки найдут на них управу. По крайней мере, я так думаю.

— Но все же есть вероятность, что они победят, — сказала Джулия. — Здесь все непросто.

— Ой, только не говори мне, пожалуйста, что ты в восторге от «Свободных людей»! Послушай, у тебя никак не выйдет к ним переметнуться. Ты же из министерства, дурында этакая. Да они тебя на вертеле зажарят. Ты ведь мамочка «Великого Будущего», настоящая. За одно это «Свободные люди» тебя прикончат.

Джулия на миг спасовала. Гарриет ковыряла шов на своем комбинезоне и зло хмурилась на огромного зверя. И все же потребность Джулии в знании возобладала над осторожностью.

— Но, Гарриет, — тихо произнесла она, — разве ты не видишь, как обстоят мои дела? Я ведь не… Вот, смотри. — Джулия вытянула вперед руки и показала ей израненные ладони, а затем перевернула их, чтобы Гарриет увидела так и не отросшие ногти.

У Гарриет расширились глаза.

— Ох! Какой ужас! Ой, Джулия… Я так погрязла в своих проблемах, что дальше носа ничего не видела. Прости. Это было… тебя арестовали?

— Да. И здешние солдаты об этом не знают. Им нельзя знать. Как видишь, я такая же мошенница, как и ты. Разве что не обзавелась фальшивыми документами. Есть только старые, облепленные штампами «Казнь: на рассмотрении».

— Как подло. Ты, которая и мухи не обидит! Ну и кровожадные же они твари.

— И как по-твоему, способны ли на такое «Свободные люди»?

— Слушай, не спрашивай меня. Если хочешь знать мое мнение, все мужики — дрянь. «Свободные люди» хвалятся, что они самые замечательные, что не обидят никого… кто этого не заслуживает. Ну, по их меркам, я этого заслуживаю, а потому не могу сказать, что тянусь к ним всей душой. Но до минилюба им еще далеко. Во всяком случае, пока далеко.

— А что, они все пролы?

Гарриет кисло усмехнулась:

— Нет, это расхожий штамп. Пролы находятся на дне, а такие, как ты, — на самом верху. «Свободные люди», конечно, говорят, что совершенно не похожи на остальных и озабочены лишь тем, чтобы дать свободу пролам. Мне-то без разницы. Я просто хочу жить. Видимо, это ужасно буржуазно с моей стороны. Или, если ты из «Свободных людей», очень социалистично с моей стороны. Хоть так, хоть так, мне этого не разрешат.

— Но ты настроена здесь остаться? Знаешь же, что у тебя отберут ребенка.

— Пускай! Плевать мне на ребенка. И раньше так было, когда Фредди мне его заделал, а сейчас и подавно.

— Что ж, если не ради младенца, то ради себя самой. Вряд ли мы здесь в безопасности.

Гарриет неодобрительно посмотрела на Джулию:

— Ну-ка, погоди. Что ты задумала?

— Думаю уйти, и все.

— Уйти отсюда? С ума сошла!

— Нельзя мне тут оставаться. Если найду «Братьев»… «Свободных людей» — разве они не оценят, что я плохомысл? Что побывала в минилюбе?

— Может, и оценят, — нехотя сказала Гарриет. — Такие руки должны привлечь их внимание. Если они разглядят их прежде, чем тебя пристрелят.

— Ну а если б я была не в этом комбинезоне?

— Ой, это все разговоры. В любом случае идти тебе некуда. Кругом солдаты, они тебя остановят. А навести шороху — это самый верный способ заставить их посмотреть твои документы.

По коже Джулии пробежал огонек страха. Потом она с вызовом сказала:

— Как они меня остановят? К нам приставлен только этот юнец. И они думают, что нас защищают, а не держат в плену.

— А ты попытайся сбежать — и увидишь, как быстро это изменится.

— У них не будет времени на раздумья. Послушай, это всего лишь один парнишка, он даже не дежурит у двери.

— Тогда давай. Но, чур, меня не винить за то, что случится.

Джулию распалил этот спор; она с легкостью развернулась и направилась к выходу. Сделав несколько шагов, она кинула взгляд назад и увидела, что Гарриет с отсутствующим видом таращится на моржа, как будто недавний разговор был пустым сотрясением воздуха. Это придало Джулии храбрости; как бы ни расценивала Гарриет ее план, поднимать шум она не станет. И вообще, пролы отродясь не стучали властям на плоходелов, за исключением разве что убийц.

Когда Джулия дошла до двери, Джексон, которого все еще осаждали другие подопечные, встревоженно крикнул ей вслед:

— Товарищ! Пожалуйста! Мы все должны оставаться здесь!

— Я только туда и обратно, — беззаботно ответила Джулия. — Не беспокойтесь!

Отворяя дверь, она в последний раз посмотрела на Гарриет, которая прижимала ко рту кулак, будто давясь от смеха. Джулия улыбнулась и запросто вышла в серый послеполуденный день.

Смущенно доложив: «Все туалеты заняты!», она прошла мимо двух водителей, которые несли караул на улице. Те с пониманием отвернулись, когда она сворачивала за угол. Теперь путь был свободен. Некоторое время она бежала трусцой, поворачивая то налево, то направо, пока у нее вконец не разболелись ноги и набухшие груди. К этому времени стало ясно, то ее никто не преследует. Сомнение, которое посетило ее в разговоре с Гарриет, развеялось, и Джулия, замедлив шаг, огляделась по сторонам с хорошо знакомым ощущением бесшабашности. Ничто не могло выбить ее из колеи. Это был все тот же степенный внешнепартийный район — ряды аккуратных домиков, каждый с овощными грядками перед фасадом, с обилием флагов Океании на заборе и с транспарантами «Старший Брат смотрит на тебя!».

Вдали прокатился и замер треск ружейной пальбы. Джулия прислушалась, но не поняла, в какой стороне. Там были Братья — но где точно? И как ей пробраться под пулями? Импульсивно забирая велосипед для побега из города, она воображала, как встретит в лесу повстанцев или же будет держать курс на юг, пока не достигнет побережья, а там, если повезет, проберется на какое-нибудь судно, чтобы всеми правдами и неправдами уговорить владельца переправить ее в Евразию. Теперь она понимала, что отважиться на такой план можно только от безнадежности. Как только план начнет сбываться и воплощаться в жизнь, трудность его возрастет стократ.

И все же юг — это был тот путь, что уводил ее из Лондона, уводил от партии. На юг, подумала она, и нужно держать курс.

За считаные минуты это решение привело ее в проловский район, более обычного разрушенный. Половина строений лежала в руинах, и ущерб казался преимущественно недавним: среди руин еще не вырос кипрей, над обломками не трепыхались палатки. Но самое зловещее впечатление производило безлюдье: пустынные улицы и молчаливые дома. В проловском районе такое немыслимо: там люди круглый год живут на открытом воздухе, вечно хохочут, дерутся, поют и включают свои транзисторы на полную громкость. Впереди она увидела груду обломков, над которой еще курился дым, — вполне привычный вид проловской улицы, куда постоянно падают ракеты и бомбы… но, подойдя ближе и как следует приглядевшись, Джулия замерла как вкопанная. Перед ней были не завалы, оставшиеся после бомбежки. Это был вертолет — настоящий военный вертолет, разбившийся посреди улицы. Две лопасти сорвало со ступицы винта, над покореженным хвостом поднимался тонкий черный дымок. Стекло кабины разлетелось вдребезги, но внутри не оказалось никого: ни мертвых, ни живых. Экипаж, по всей видимости, либо сбежал, либо был извлечен.

Теперь тишина сделалась по-настоящему страшной. Джулия подумала о том, чтобы повернуть назад, но когда оглянулась через плечо, ей на глаза попалась какая-то колышущаяся фигура. Та находилась ниже по узкому переулку, в котором из мостовой, превратившейся в грязевой канал, были выломаны все булыжники. Над всем этим кто-то натянул бельевые веревки от дома к дому напротив. Среди облепленных грязью руин простыни сверкали ослепительной белизной. Джулии привиделись лавка Уикса и соседка-прачка, а потом на нее накатила странная ностальгия: как будто это было счастливое время; как будто она хотела его вернуть.

Следом за этими мыслями пришли другие, и Джулия с осторожностью рискнула пройти вперед по переулку. Она прислушивалась ко всему происходящему вокруг. Ничто не шелохнулось. Даже ветер утих, и белье лишь вяло шевелилось на коротких веревках. Ее так и тянуло в полный голос спросить, есть ли тут кто живой, но она передумала. Пусть уж лучше ее застукает какой-нибудь разгневанный домовладелец — это будет наименьшее из зол. Она ступила башмаком в грязь и стала крадучись пробираться вперед.

Морось не унималась, и белье, конечно же, было мокрым от дождя. Предположительно, его развесили в солнечный день, а потом семейство, вынужденное спасаться бегством, о нем забыло. На веревке Джулия выбрала длинную черную юбку и серую рубашку с пуговичками спереди.

Чтобы переодеться на месте, пришлось бы ступать босыми ногами в грязь, которая, судя по запаху, естественным образом вбирала в себя содержимое ночных горшков. Поэтому Джулия вернулась на улицу и полностью разделась там, где на нее смотрели окна всех домов, а над головой продолжал витать тонкий дымок от крушения вертолета. Находясь обнаженной на открытом воздухе, она всегда испытывала возбуждение, которое сейчас лишь усугублялось страхом и непривычностью обстановки. Джулия с минуту постояла голышом, всем телом ощущая морось, а когда проводила пальцами по гусиной коже возле плеч, вызывала упоительную дрожь и нащупывала неглубокие шрамы на животе и груди. Она пока что оставалась собой. Она была жива.

Еще не одевшись, Джулия воспользовалась случаем и присела пописать. До ее слуха вновь донеслась ружейная стрельба. Она гремела где-то вдалеке, но все равно поток мочи превратился в жалкую, перепуганную струйку. Посмеявшись над собой, Джулия впервые обратилась к своему ребенку вслух:

— Не переживай. Мамочка не всегда будет такой трусихой.

Юбка сидела плохо, впивалась в живот и не давала застегнуть последний крючок. Мокрая рубаха, как назло, оказалась страшно холодной, хотя понятно было, что она согреется от тела. Джулии пришло в голову поискать в домах пальто, но вряд ли кто-нибудь оставил бы такую ценную вещь. Как бы то ни было, в этот миг изменился ветер, который принес звук голосов — множества одновременных голосов. Она сунула ноги в ботинки и быстро затянула шнурки, дрожа от холода и нервов.

Сумку для инструментов, какую вполне могла носить пролка, Джулия решила захватить с собой. Комбинезон свернула в узел вместе с кушаком и значком, чтобы оставить на низкой садовой стене: глядишь — и пригодится какой-нибудь Гарриет. Собравшись уходить, она заметила трепещущий на ветке листок бумаги, огляделась и поняла, что такие же листки во множестве белеют по всей улице. Она с любопытством сорвала с ветки ближайший и прочла:

Зачем погибать за партию?

Борясь и погибая за партию, вы поколениями приносите себя в жертву на алтарь злостной лжи. На фоне бесконечных и беспричинных войн вы видите, как ваших родных — детей, родителей, дедов — бьют, истязают, морят голодом в темницах тирана, бессмысленно разрывают на куски. Всю свою жизнь вы трудитесь на благо чужого человека, приумножая его богатства; вас кормят крошками и одевают в рубище, чтобы угнетатель-партиец мог купаться в порочной роскоши, предаваясь злосексу и сваливая вину на вас, честных людей, которым предъявляют ложные обвинения. Каждый англичанин, отдающий жизнь за партию, становится потерей не только для своей страны; он становится потерей для общего дела порядочности…

Далее в плотном печатном массиве все шло в том же духе до самого низа страницы, где более крупным шрифтом значилось: «Послание Братства свободных людей». Джулия слишком нервничала, чтобы дочитывать до конца, а потому сложила листок и убрала в карман. Затем она двинулась дальше, придерживаясь, насколько позволяли извилистые улицы, южного направления. Она все яснее сознавала, что гомон толпы раздается где-то впереди, с каждым шагом становясь более четким и слитным. При этом в нем не было тревоги, не звучало и грома схватки. Наверное, было бы не так уж плохо повстречать других людей, особенно теперь, когда она отделалась от изобличающего ее комбинезона. С этими мыслями Джулия зашагала на гомон и вышла на более широкую улицу, где у железнодорожного вокзала собралась многосотенная толпа, состоявшая, судя по виду, из пролов. Вход охраняли мужчины с винтовками, что само по себе было обычным делом: любые вокзалы и станции зачастую спонтанно превращались в контрольно-пропускные пункты. Необычным, даже из ряда вон выходящим сейчас казалось другое: эти мужчины не были одеты в форму. По сути, с виду они не отличались от пролов. Большинство вышло в серых рубашках, очень похожих на ту, что совсем недавно своровала Джулия. На одном было какое-то нелепое подобие кителя, истрепанного и засаленного, с высоким угловатым воротником.

От вида пролов с винтовками у Джулии возникло странное чувство. Как будто она увидела собаку с зажатой в лапе авторучкой. Это зрелище несло в себе радость, но то была радость абсурда, скрывавшая страх. Где-то совсем рядом прогремел ружейный выстрел, и Джулия вздрогнула. Люди в толпе тоже переполошились и стали озираться. Охраняющие вокзал мужчины что-то выкрикивали. А затем, когда прогремел еще один выстрел, все пролы разразились смехом и аплодисментами.

Джулия продвигалась по краю толпы, не отваживаясь проникнуть вглубь. Она запоздало вспомнила, что обута в партийные башмаки, которые по-прежнему ее выдавали. Но вроде как никто не возражал против ее присутствия, а женщина, с которой она встретилась взглядом, улыбнулась. Джулия рискнула улыбнуться в ответ — здесь можно было не стыдиться выбитых зубов — и почти решила проталкиваться к вокзалу. Поезд из города был бы очень кстати, а вооруженные мужчины, скорее всего, относились к повстанцам, так ведь? Ей, вероятно, выпал желанный шанс. Но раздался еще один выстрел. С той же стороны послышался резкий, невнятный крик, заглушаемый следующим выстрелом. Только теперь до Джулии дошло, что здесь происходит. Таких звуков она не слышала с детства: на улице расстреливали.

Это определило ее решение. Она отошла в сторону, пытаясь не суетиться. По пути ее осенило мрачное подозрение, что Гарриет Мелтон была права: Джулия не сможет быть в безопасности у людей из Братства. Пролы чаще всего оказывались правы в том, что касалось жутких дел. Джулия на секунду задумалась, не пойти ли назад — отыщет свой комбинезон, вернется в тот странный музей с охраняющим его моржом…

Но она упрямо шагала в южном направлении, сделав лишь небольшой крюк, чтобы оторваться от толпы. Вскоре она вышла на узкую грунтовую дорогу между двумя рядами разрушенных домов, которая шла более или менее в нужном ей направлении. Как ни удивительно, дорога упиралась в плотную темную стену деревьев. Ее надежды оправдались: это был лес, такой дремучий, что деревья загораживали весь обзор. Она с благодарностью нырнула под их сень, склоняясь под низко нависающими ветвями, и рассмеялась, когда неосторожно задетый сук обрушил на ее голову целый ливень.

Впрочем, через некоторое время стало очевидно, что это не настоящий лес, а один из пригородов, уничтоженных зажигательными бомбами во время массовых налетов пятидесятых годов. За последующие три десятка лет руины превратились в подобие холмистой местности, на которой сам по себе сформировался лес. Тут и там среди деревьев все еще просматривались жмущиеся друг к другу дома без окон и без крыш, полностью одетые мхом и плющом. Внутри их стен теперь росли взрослые деревья. В долинах, некогда служивших улицами, среди корней кое-где виднелись островки асфальта. Но любопытнее всего выглядел наклонившийся под лихим углом уличный фонарь с жутко грязным, но еще целым стеклянным колпаком.

В одной развалюхе без крыши Джулия обнаружила прямоугольный «бассейн» со стоячей водой, подернутой рябью от накрапывающего дождика. Опустившись на колени, она смахнула в сторону сор и жадно припала к воде. Потом вспомнила, что у нее от купленного утром каравая хлеба осталась горбушка. Джулия достала ее из сумки для инструментов и съела в приливе небывалого счастья. Попади она в тот момент под пулю, ее душа была бы спокойна. Не иначе как впервые в жизни она делала то, что считала правильным.

Ей даже захотелось обустроить себе какое-нибудь лесное прибежище. Вечерело; здесь было сыро и неуютно, зато безопасно. Но вслед за тем она заметила, что впереди листва редеет и виднеется открытое пространство. Любопытство одержало верх, и Джулия рискнула пойти дальше.

За лесом до самого горизонта простирался травянистый луг. На востоке вился дымок от костра, очень тонкий и бледный, как ожившая паутина. Это была единственная деталь на фоне открытого серого неба. Джулия зашагала дальше, наслаждаясь приятной усталостью в ногах и саможитом; мысль ее курсировала свободно и беспрепятственно. Здесь было даже приятнее, чем в Лондоне. Как будто она осчастливила эту землю своим нежданным присутствием. Она брела по колено в траве. Из-под ног искрами порскали маленькие кузнечики. Солнце начало садиться в дымке, и по горизонту на западе разлилось рассеянное свечение. Джулия уже собиралась идти всю ночь напролет. Она помнила, что существует способ ориентироваться по звездам, но как именно найти юг? Да и звезды на затянутом облаками небе могут быть неразличимы. А нет ли способа определить юг по Луне? Даже усиливающийся голод ее не беспокоил. Дитя ПАЗ, она знала, что в крайнем случае даже прыгающие под ногами кузнечики и те сойдут за пищу.

С холмов потянуло ветром, и отовсюду вокруг послышался чудесный шелестяще-льющийся звук. Ощущение было такое, что травы — это море, которое несет ее по волнам, а может, это она вместе с травами плывет над пульсирующей землей. Она спустилась на дно маленькой долины, а при подъеме по другому склону почувствовала знакомую боль в спине от веса ребенка и была этому рада. Ей вспомнилось, как еще недавно она днями напролет ходила пешком — до изнеможения, до боли; это была подготовка. Те дни вытащили ее из тюрьмы. Те дни сделали из нее то, к чему она стремилась.

Сквозь этот восторг она каким-то чудом услышала новый шум. Пока он нарастал, его можно было принять за предвестие ливня или же за гром, слишком отдаленный, чтобы придавать ему значение. Но сейчас ей было важнее преодолеть подъем и увидеть, что откроется на другой стороне. Там открылись огни — но испуга не вызвали. Ей казалось, что она пока невидима. Никогда прежде Джулия не ощущала такого надежного спокойствия.

Все приобрело четкие очертания в миг, когда ее окликнул мужской голос. Огни были фарами, а шум — рокотом автомобильного двигателя. Выше на холме остановился джип. Ветер опять утих, и она услышала, как открываются дверцы. Из автомобиля выскочили двое: мужчины в тех самых серых рубашках и темных брюках, заправленных в высокие черные сапоги. У каждого в руках была винтовка; когда они приблизились, один вскинул свою к плечу, целясь в Джулию. Но не выстрелил. Он окликнул ее повторно, и, когда она заслышала этот интеллигентный говор, у нее екнуло сердце. На ум пришли и Братья, и летчики. Она подняла руки, показывая, что безоружна. Через минуту мужчины увидят шрамы у нее на ладонях. Они признают в ней свою.

Только теперь на некотором расстоянии в долине она заметила ряд аккуратно подстриженных черных деревьев. За ними возвышались сверкающие купола и серебряное кружево Хрустального дворца.

23

Они посадили ее к себе в джип. Эта поездка — с горки на горку, бешеный ветер в волосах — была не менее захватывающей, чем катания с летчиками в ее детстве. Но теперь она отказалась подчиняться Океании, избежала пыток и смерти — и вот мчится со «Свободными людьми» в Хрустальный дворец. Время от времени ей передавали бутылку — нет, не джина, а персонального вина Старшего Брата, которое добыли при разграблении его погребов. Оно отличалось насыщенным вкусом и ударяло в голову — таких качеств не было и в помине у вина, которое она пила с Гербером или у О’Брайена. При ней находились два молодых человека, которые застенчиво ей подмигивали, сыпали галантными фразами, а увидев, как она дрожит, настояли на том, чтобы принести из багажника одеяло и как следует ее укутать; которые так расчувствовались при виде ее рук, что это потянуло бы на сцену из «Фронтовой санитарки».

У Рейнольдса, взъерошенного блондина, был такой вид, будто он ночевал на улице, выполняя развеселое, по его мнению, задание. Он постоянно болтал, перекрывая шум джипа и вертясь на переднем сиденье, и широко улыбался Джулии. Каждый раз, когда она смеялась его шуткам, он изображал изумление и тоже разражался счастливым смехом, поглядывая на своего товарища, чтобы проверить, не укрылся ли от того такой успех.

Управлял автомобилем Бутчер; под этим предлогом он больше помалкивал и почти не участвовал в разговорах. Был он темноволос, мрачноват и вроде бы шефствовал над Рейнольдсом. Голос подавал главным образом для того, чтобы приструнить напарника, и, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке, обращаясь непосредственно к Джулии, хотя именно он подумал об одеяле.

Они выезжали на проверку караулов и заверили Джулию, что кое-кому теперь достанется по первое число, раз дозорные ее проворонили. Однако переживать не стоит. Такая, как она, заблудившаяся одиночка еще может проскользнуть, но основное наступление происходит за несколько миль, а на территории Хрустального дворца полно солдат Братства. Война, можно считать, уже выиграна. Рейнольдс взволнованно распространялся на эту тему: Лондон, дескать, окружен, а решающий штурм ожидается через пару недель и результат его не вызывает никаких сомнений. Ну еще бы: Хрустальный дворец был взят без единого выстрела!

— Эти партийцы сдаются толпами. Буквально толпами. Невтерпеж им! Нет, в Лондоне, надо думать, остались еще лояльные войска, — проговорил он с гримасой шутливой свирепости, подразумевая, что очень огорчится, если таковых не окажется. — Но уже много дней мы только и видим что деревенский сброд и колченогих пролов. Причем некоторые в таком состоянии! При виде нас все бросают свои винтовки.

— Некоторые не бросили, — заметил Бутчер.

— Точно, некоторые сбежали, — подтвердил Рейнольдс. — Как видно, не нашли белую тряпку, чтобы размахивать. Те лохмотья, что они нацепили вместо формы, оказались немыслимо грязными. Вы не представляете, Джулия, какая это была замызганная компашка. Даже те, что стояли в оцеплении ХД — так мы называем Хрустальный дворец. Спали вповалку, без палаток. Сами — будто из грязи слеплены. Да, не любил старик Хамфри якшаться со своим народом. Боялся небось, что ему горло перережут.

— Хамфри — это Старший Брат, — вставил Бутчер.

— О, да! Вы же этого не знали, правда, Джулия? Его настоящее имя Хамфри Пиз. Старший Брат — довольно детская кличка, как мне всегда казалось. Но я считаю, он бы недалеко ушел под именем Хамфри Пиз! «Пиз Великий»! Как-то не звучит, правда? Вот я и говорю: в тухлый ХД не пускали никого, кроме важных шишек и обслуги, а они все сбежали и его бросили. Когда мы здание брали, там не было ни души. В главный зал никто носу не казал. Кроме Пиза.

— Ну почему же, там еще тигр был, — уточнил Бутчер.

— У тигра души нет, он не считается, — возразил Рейнольдс. — Нет, но каково, Джулия? Можете представить: он себе тигренка завел! Черт-те что. Вот на такую дребедень разбазаривалось богатство Англии — на тигров, на древнегреческие статуи, на гоночные автомобили! Да, и еще на золотые ванны! У него их было с десяток. Вот это, надо признать, и вправду шик. Из крана горяченная вода идет. Пока будете здесь, вы непременно должны принять ванну.

— По-моему, не слишком вежливо указывать даме, что ей неплохо бы принять ванну, — заметил Бутчер.

— Да я не это имел в виду. Я другое хотел сказать… — Рейнольдс, вытянув шею, обернулся к Джулии. — Нет, кроме шуток: вы ведь не подумали, что я намекаю, будто вы грязная?

— Знаете, я и в самом деле довольно грязная, — ответила Джулия.

— Вовсе нет! Но в любом случае самый маленький чуток грязи будет смыт с большим шиком. От этих ванн все наши с ума посходили. Там даже есть особый краник, из которого течет пена для ванн.

— Пена для ванн? — удивилась Джулия. — Что это?

— Такое мыло… я даже затрудняюсь описать. До чего вкусно пахнет! Ландышами. Только вы не подумайте, что от вас невкусно пахнет.

Джулия расхохоталась в голос. Рейнольдс расплылся от удовольствия и тоже хохотнул, поглядывая на Бутчера, дабы убедиться, что триумф засвидетельствован должным образом. А затем продолжил:

— Так вот, Пизу устроят настоящий судебный процесс. В славных традициях старой доброй Англии. В числе присяжных может оказаться любой из нас! Там будут адвокаты в париках! Судья!

— Думаю, исход дела не вызывает особых сомнений, — заявил Бутчер.

— Спору нет: его надо повесить, — сказал Рейнольдс. — Какие могут быть сомнения? А кроме того, ни один из виновных не должен избежать кары. Ни зачинщики, ни подпевалы, ни дармоеды. Все должны, как полагается, предстать перед судом при ярком свете дня. Не удивлюсь, если они появятся на телекранах. А если какому-нибудь партийцу это придется не по нраву — что ж, пусть помалкивает, не то сам окажется гвоздем программы! Я, разумеется, слишком упрощаю, и вы наверняка думаете, что я круглый дурак. Но ведь я пробыл в Англии всего три недели! — Он обернулся к Джулии, чтобы увидеть эффект, который произвели эти слова, и залился счастливым смехом от ее замешательства. — Да-да! Когда я был еще ребенком, наша семья сбежала в Евразию. На плоту! Мы чудом не утонули. Ла-Манш — это серьезно. Но оно и к лучшему, ведь я получил добротное образование среди «Свободных англичан» города Кале. Задачки на умножение как орехи щелкаю, хотя не больно смышлен. В эти дни повсюду бегаю — цитирую Вордсворта любому, кто согласен послушать. «А юностью как были мы сильны! Блажен, кто жил в подобный миг рассвета!»[12] Образование! Великая штука! Здесь, в тухлом ХД, нас, «Свободных англичан», уйма. Крупными делами ворочают наши парни.

— А вы тоже бывали в Евразии? — обратилась Джулия к Бутчеру.

— Нет, — ответил за него Рейнольдс. — Бедняга Бутчер никогда не выезжал из Англии. Натуральный новоязец — вот он кто. Не спрашивайте его о Вордсворте, потому как ответить он не сможет. Никакого образования, видите ли.

— Я выскочил только шесть месяцев назад, — сказал Бутчер.

— Хотя новоязных парней надо уважать, — великодушно заметил Рейнольдс. — Даже если новоязец и не знает Вордсворта, он может объяснить нам, как мыслит враг. В бою это, черт подери, полезнее, чем «Прелюдия». Беда в том, что не всем можно доверять. Вот Бутчер — парень что надо, но полно таких, что увязли в партии по уши. Ну-ка, а вы чем занимались, Джулия?

— Работала механиком.

— Вот именно, — кивнул Рейнольдс, — девушка-механик! Ничего плохого в этом нет. Но многие из них служили в этих министерствах — минимире, миниправе, мини-хрен-знает-каком. У нас даже был парень, который сотрудничал с полицией мыслей! Сам-то он нам не признавался. Кто-то его узнал, а то этот аспид и дальше скрывался бы в наших рядах.

— Ужасно, — сказала Джулия. — Там вино еще осталось?

Бутылку держал у себя Бутчер; он с участливой миной передал ее Джулии, которая усомнилась, что ей была бы оказана такая же любезность, будь он в курсе дела. Но она сама себе напомнила, что здесь никто знать не может. Уикс, О’Брайен, Мартин — все они в Лондоне. Уинстон и Амплфорт тоже, а бедного Тома Парсонса, конечно, нет в живых.

С жуткими мыслями о Парсонсе она подняла бутылку и поймала себя на том, что от удовольствия закрывает глаза, как сосущий молоко котенок. Бутылку она вернула Рейнольдсу, который все еще упивался трескотней о грядущей победе. Джулия откинулась назад, глядя, чтобы успокоиться, на свою искалеченную правую руку. С таким доводом никто не мог бы поспорить.

Все это время джип как бешеный скакал по кочкам, кидая своих пассажиров из стороны в сторону. Теперь он нащупал дорогу и пошел более гладко, а дворец впереди них обрел устойчивость, внезапно сделавшись безмятежным и огромным. Его центральные купола мерцали в ореоле мелкого дождя. Главную конструкцию со всех сторон окружали залы пониже, с изящно изогнутыми стеклянными крышами. Некоторые помещения были ярко освещены, в них бурлило какое-то мелкое движение, тогда как остальные — погружены в темноту. Теперь, после заката, серебряное кружево каркаса напоминало тонкий карандашный рисунок, похожий на изящный растительный орнамент. Зрелище становилось поразительно живым и настоящим, хотя глаза отказывались в это верить. Чересчур масштабно, чересчур идеально. Окружавшие дворец взрослые деревья выглядели карликовыми даже в сравнении с более низкими залами.

Теперь они подъехали к наспех сооруженному ограждению из колючей проволоки, подобные которому встречались в ПАЗ повсеместно. Где-то в темноте злобно надрывалась собака. Тут Джулии впервые пришлось предъявить свои документы. В каком-то смысле это ее обнадежило: штампы, подтверждающие статус бывшей заключенной, приговоренной к отсроченной казни, здесь только помогут. Тем не менее она пожалела, что не запасла пятидолларовую банкноту, которую можно положить между страничками, как она в свое время делала привычным жестом.

Оказалось, впрочем, что в этом нет необходимости. Охранник, мельком просмотрев документы, вновь перевел на Джулию потрясенный, благоговейный взгляд. Дрожащим от эмоций голосом он выговорил:

— Добро пожаловать в Свободную Англию, мисс Уортинг. У нас вы в безопасности.

Оттуда они покатили прямо к дворцу. Он неясно маячил в вышине, разрастаясь до невероятных размеров, пока не возникло ощущение, что ты едешь под ним. Наконец джип свернул и выехал на дорогу, идущую вдоль здания. Их зыбкое отражение перетекало с одного стекла на другое, удивительным образом перескакивая наиболее ярко освещенные окна. Здесь витражи вспыхивали живописными сценами с элегантной мебелью среди перепачканного снаряжения и неопрятных мужчин в военной форме.

Наконец они минули оконечность здания и въехали в мощеный двор, где уже вперемешку угнездился выводок всевозможных грязных автомобилей. Они припарковались рядом с другим джипом, на дверце которого был грубо намалеван красный флаг Евразии. Вылезая из машины, Рейнольдс широко улыбнулся Джулии и сказал:

— Сегодня вы будете ночевать во дворце.

Он подал ей руку, чтобы помочь выйти. Опершись на нее, Джулия внезапно ощутила забытую романтику отношений той поры, когда с ней обращались как с привлекательной девушкой, — или это все беременность? Нет, прибедняться не стоило: когда она уже выбралась из машины, он отпустил ее руку с явной неохотой и задержал взгляд на лице, пока они шли ко входу. Сопровождавший их Бутчер все время оглядывался со снисходительной веселостью.

— Только не тревожьтесь, — предупредил Джулию Рейнольдс, — тут бедлам, иначе не скажешь. Персонал выписали из Парижа и Кале, чтобы устроить нечто вроде празднования победы, так что вы увидите много народу в штатском. Но потом здесь будут офисы: старый ХД станет штаб-квартирой «Свободных людей». О, сейчас все бросятся вас обнимать. По-моему, у нас еще не было такого гостя… такой гостьи… кому бы посчастливилось выйти из застенков минилюба, а тем более на своих собственных ногах.

Над входом возвышался тент в зеленую и белую полоску. Под ним находились низкие мраморные ступени, частично покрытые грязным брезентом — для каких целей, Джулия понять не смогла. Можно было подумать, военным требовалось недвусмысленно самоутвердиться на фоне хилых гражданских утех. Солдаты-постовые проверили документы Джулии. Как и у того охранника возле забора из колючей проволоки, реакцией их стало восхищение; в какой-то момент упомянули ее «героизм», но, словно извиняясь, сказали, что для прохода дальше ей потребуется специальный пропуск. Чтобы его оформить, Рейнольдс побежал вглубь здания, а Бутчер с Джулией остались ждать в стороне от лестницы.

Поначалу Джулию так очаровал сам дворец, что ничего другого она не замечала. Стеклянные стены были завешены тяжелыми гардинами, и свет проникал наружу лишь через потолок, пленительной дымкой мерцая сквозь нескончаемый дождь. Изнутри доносились счастливые голоса и похожая на джаз музыка из детства Джулии, однако более мелодичная и томная. Через стекло виднелись только драпировки штор, уложенные в интимной компактности; Джулия представила, как уютно было бы в них затаиться и подглядывать за танцующими — так в детстве она однажды пряталась в куче пальто. Снаружи по стеклу бежали потоки дождя, в которых отражались огни проезжавших автомобилей, сверкая белым и красным. Из всего этого складывалась невероятная магия. Сказочная — и в то же время волнующе реальная. Лишь мало-помалу Джулия стала различать на фоне дождя тусклое отражение забора из колючей проволоки и кишащей за ним толпы.

Она нервно обернулась и увидела в одном конце двора, там, где они оставили джип, грубую загородку. В нее набилось столько народу, что все спрессовались в сплошную массу, стараясь не налегать вплотную на колючую проволоку. Хотя у них отобрали оружие и снаряжение, форма выдавала в них солдат Океании. При этом они совсем не походили на солдат, которых Джулия видела на парадах победы или в последних известиях. Большинство составляли мальчики; некоторым на вид нельзя было дать и тринадцати лет. Их позы выражали почти комическую удрученность: они стояли повесив головы и неприкаянно обхватив себя руками. Один в открытую плакал, шмыгая носом, как несчастный ребенок, и утирая сопли. Другие, перепуганные до смерти, затравленно озирались, будто в ожидании нового удара. Самый мелкий мальчуган, задрав голову, с тоской смотрел на Джулию. У него был ужасающе разбит, практически расплющен нос и середина лица темнела от запекшейся крови.

— Пленные, — объяснил Бутчер, поймав направление ее взгляда. — Отправки ждут.

— Отправки, — повторила Джулия. — А куда?

— Здесь поблизости образовалось несколько свободных лагерей. Всех заключенных оттуда выпустили. Вот как-то так.

— Ага, хорошо. Но эти…

— Они — военнопленные. Такие вот дела.

— Понимаю… Да, конечно.

— Кстати… — Бутчер понизил голос. — Невольно думаю, что, помедли я чуток с побегом, оказался бы среди них. Или на кладбище. Партия мне, конечно, ненавистна, но, думаю, сдаться в плен я бы не захотел.

Мальчуган все еще пристально смотрел на Джулию, и тут сознание ей изменило. Она перенеслась во дворец; через многолюдные комнаты интуитивно проникла дальше, в тихий зал под высокими сводами, куда музыка наподобие джаза доносилась издалека, приглушенно. Перед нею среди знакомой по ее старым фантазиям мебели сидел Старший Брат. Сидел он, как прежде, за массивным письменным столом — широкоплечий, мудрый, сурово-красивый. Под ногами у него был ковер — тот самый, из ее фантазий, только шелковая пряжа теперь хранила грязные следы солдатских сапог. За стеклянными стенами раскачивались на ветру деревья и простирались поля. Она хотела спросить: за что эти мальчики должны страдать, если у них никогда не было выбора? Почему из всех людей именно их необходимо отправить в лагерь? Почему даже сейчас детей нужно карать за то, чего им не дано изменить?

Впрочем, Джулия знала, что все эти рассуждения бессмысленны. Старший Брат, скорее всего, сам в камере. Не он решал судьбы этих детей, не ему и отменять решение. У Старшего Брата теперь не было никаких возможностей, даже тех, что остались у этих бедных мальчишек, — например, надеяться на лучшие времена.

Рядом с ней, засунув руки в карманы, стоял Бутчер и хмуро смотрел в землю. А потом тихо сказал:

— Если вас что-то тревожит, спрашивайте. Возможно, я смогу хоть что-нибудь прояснить. «Свободные англичане» — такие, как Рейнольдс… они очень хорошие парни, но не всегда и не все понимают.

— Что ж… — осторожно начала Джулия. — Я тут размышляла насчет… ну, Хамфри Пиза.

— Смешно, правда? — улыбнулся Бутчер. — При звуке этого имени я всякий раз ощетиниваюсь, хотя уверен, что ненавижу его сильнее, чем они все, вместе взятые.

— Представьте, у меня была такая же уверенность. Но он и вправду существует? То есть это реальная личность? Живой человек?

— Реальней некуда. Я и сам поначалу никак не мог поверить.

— Вот-вот, — подтвердила Джулия, благодарная за понимание. — Мне казалось, его попросту не может быть. По крайней мере, в человеческом обличье.

— Он человек. Хотите его увидеть?

— Увидеть его?

— Если не прекращен доступ, это вполне возможно. Мы все сходили.

— Разве его… ну, не допрашивают?

На лице Бутчера промелькнуло некое смутное беспокойство.

— Его — нет. И боюсь, я не смогу вам поведать ничего в дополнение к сказанному. Входящие туда обязаны дать подписку о неразглашении. Начальство очень хочет пресечь слухи. Для большинства было бы предпочтительно, если бы никто не знал, что он здесь. Но генерал Дормер, который тут за главного, полагает, что все пострадавшие от рук Старшего Брата имеют право посмотреть ему в глаза. Даже меня пустили, хотя уж я-то здесь в немилости.

— Вы? Но почему? Вы служили в министерстве? — с надеждой спросила Джулия.

— Отнюдь. Я был летчиком.

Джулия на секунду утратила дар речи. Она отвернулась от Бутчера, опасаясь, что тот прочтет ее чувства. Она была на грани слез, в одном шаге от того, чтобы рассказать о ПАЗ и о том, как вешали летчиков. Но что можно было рассказать? И какой смысл говорить о том, что Бутчеру и без того хорошо известно? Возможно, он сам из ПАЗ. Наверняка ему случалось терять товарищей. А заговорить, заплакать — это все равно что потребовать рассказов от него. Ее глаза нашли в загородке того маленького солдата. Он уже не смотрел в ее сторону и теперь ощупывал кончиками пальцев свой сломанный нос. Джулия на долю секунды представила, как Старший Брат стоит со сломанным носом и как в него врезается ее кулак. И поделом ему…

— По-моему, вам надо на него посмотреть, — тихо заметил Бутчер. — Вдруг пригодится. Это всем не вредно, я считаю.

— Да, — ответила она. — Да, непременно.

Тут как раз вернулся Рейнольдс, жизнерадостнее обычного; он размахивал бумажкой с бледным шрифтом, куда черными чернилами было вписано «Джулия Уортинг», а внизу стояли две подписи. Он сунул бланк Джулии:

— Не возникло никаких проблем. Я так и думал.

— Послушай… — обратился к нему Бутчер. — Мы тут перекинулись парой слов: она хочет увидеть старика Пиза. Думаю, лучше мне самому ее сопроводить. А пока нас не будет, запусти-ка ты ее документы на проверку.

В первый момент могло показаться, что Рейнольдс может и возразить. Но он только нахмурился и сказал:

— Ясно. Нам, «Свободным англичанам», до конца по-настоящему не понять, честно говоря… но мне, значит, сейчас приступать к оформлению?

— Да-да. У тебя это гораздо лучше получается.

— Точно, — подтвердил Рейнольдс Джулии. — Бутчер тверд как скала, но у него нет навыка работы с документами. Нужно все сделать правильно с первого раза, а то потом неприятностей не оберешься. Там такие въедливые черти сидят: вцепятся в человека — и уже не отвяжутся.

— Это точно, — согласилась Джулия. — Плюсхор.

— Вот, оно самое! — отметил Рейнольдс. — Вас ведь никто больше не заставляет говорить «плюсхор». Это новояз. Но вы быстро переучитесь.

— Ну да, — терпеливо подтвердил Бутчер. — Короче, приступай к оформлению, а мы вернемся и сами тебя найдем. Мы недолго.

— Заметано. — Повернувшись к выходу, Рейнольдс бросил Джулии через плечо: — Но помните: «А юностью как были мы сильны! Блажен, кто жил в подобный миг рассвета!»

Он отворил дверь, и наружу вырвался поток громкого, безумно сложного звука, который утих, когда дверь закрылась. Бутчер бросил на Джулию иронически-предостерегающий взгляд, а затем распахнул дверь — снова взрыв того же звука — и жестом пропустил Джулию вперед. Она робко двинулась на шум, будто отважилась войти в бурное море, и оказалась в темном вестибюле, лишь тускло освещенном и на удивление холодном. Но в конце был открытый дверной проем, светившийся ослепительно-ярко.

Здесь находился главный зал под тремя куполами — но совсем не такой безмолвный и величественный, как ей всегда представлялось. Из установленных повсюду динамиков неслась музыка, полная невероятного и какого-то потустороннего очарования, вырастающая из чувственного стона духовых и хрипловатого, страстного вокала. Во всех направлениях сновали, ловко маневрируя, сотни людей, которые, как могло показаться, говорили все разом. Их одежда озадачивала и удивляла. На взгляд Джулии, уместной смотрелась здесь только военная форма, такая же, как у Бутчера и Рейнольдса. Однако мужчины большей частью щеголяли в нарядах, какие у пролов приберегались для походов в танцзалы: необычные «костюмные» пиджаки и брюки на ремне — но скроенные по-иному, причудливые и не поношенные, в отличие от проловских, а свежие, с иголочки, почти сверхъестественной новизны. Немногие присутствующие женщины поражали броской роскошью. Все в ослепительно-ярких платьях, наподобие тех, какие встречались в гардеробе Гарриет Мелтон, но могли носиться разве что дома. Одну юбку украшал цветочный узор, и Джулия даже засмотрелась. У всех были роскошные волосы: очень длинные, они струились блестящими локонами и у некоторых ниспадали по всей спине. У многих девушек за ушком красовалась роза — красная, желтая или белая, но обязательно не полностью распустившаяся и удивительного размера. Розы иногда откреплялись и торчали под диковинными углами, тем не менее живые цветы придавали всем праздничный вид.

Джулия заключила, что это все, наверно, евразийцы, когда мимо прошла девушка в огненно-красном атласном платье, с такого же цвета губной помадой и в изящных красных туфельках. Она махнула какому-то мужчине и раздраженно сказала с безошибочно узнаваемыми партийными интонациями:

— Что вы себе думаете, мистер Фаулер?! Полковник, знаете ли, ждет уже полчаса!

Джулия старалась не отставать от Бутчера, который прокладывал путь сквозь толпу, но сейчас подняла на него вопросительный взгляд.

— Нам вот туда, еще немного вперед, — ответил Бутчер. — Пробьемся, будьте уверены.

— Ага, хорошо. Ну не прекрасно ли здесь?

Он с улыбкой замедлил шаг:

— Да. Чистенько.

— А какие у девушек розы — чудо!

— Из оранжерей Старшего Брата, — объяснил Бутчер. — Попросите Рейнольдса, он и вам такую раздобудет.

— А вы? — спросила Джулия, отважно посмотрев ему в глаза.

— Нет, увольте. Я человек серьезный.

Она рассмеялась и чуть не столкнулась с бегущей через зал девушкой, чей наряд составляло, как ни странно, одно только полотенце — белоснежное махровое полотенце невероятных размеров, которое закрывало ее от подмышек до колен. Девушка хихикала, едва переводя дыхание; ее преследовал улыбчивый солдат в мокрой насквозь форме: он двигался размашистой, пружинисто-петляющей походкой. Эти двое оставляли за собой головокружительный, просто с ног сбивающий шлейф цветочного запаха.

А появились они из элегантной, легкой конструкции, установленной в центре. Она походила на изящную кабинку из покрытого лаком дерева, украшенную миниатюрными плакетками с изображениями павлинов и — что уж совсем не укладывалось в голове — прелестных обнаженных девушек. Дверь оставалась открытой, и Джулия увидела золотистый отблеск. Она была потрясена: здесь, посреди многолюдного парадного зала, стояла одна из пресловутых золотых ванн.

У дальней стены, перед дверью с серебряными накладками, несли караул два солдата. Бутчер что-то сказал им, но Джулия не расслышала. Когда он пропускал ее в дверь, она со сдержанным душевным подъемом напоследок окинула взглядом главный зал, тщетно выискивая глазами тигренка. А потом улыбнулась и переступила через порог.

Она ожидала увидеть следующий парадный зал, но вместо этого они оказались в низком застекленном переходе, ведущем через лесопарк. Ветви плотно посаженных деревьев и кустарников дрожали под дождем, и создавалось впечатление, будто через бурлящую черноту проложен длинный тоннель. От тысяч ламп, умело встроенных в каркас потолка, шел мягкий свет. Тьма соседствовала с его сиянием, лампочки многократно отражались в стекле, и этот рой огней перемещался с каждым шагом. Джулия с Бутчером также отражались с обеих сторон, и отражения их отражений расплывчато уходили вдаль: получалось, что они шагали в сопровождении множества призрачных версий самих себя.

Здесь Джулия начала по-настоящему осознавать, что идет посмотреть на Старшего Брата. Не просто Хамфри Пиза, комическую фигуру, по поводу которой злорадствовал Рейнольдс, а Старшего Брата. Рядом с Бутчером из головы никак не шло повешение летчиков — как приговоренных заставляли срезать тела своих товарищей, чтобы можно было занять их место на виселице. Вернулась ненависть, ощущаемая более туманно, однако и более уверенно. Джулия вспомнила свои фантазии, в которых видела Старшего Брата повешенным, заколотым, разорванным на куски. Она имела право встретиться с ним лицом к лицу — что это означало? Допустим, ей разрешат его ударить; под взглядом Бутчера устыдится ли она это сделать? Нет, Бутчер понимал. Она могла вновь показать ему свои руки. Он бы дал ей сигарету, чтобы прижечь Старшего Брата, как однажды прижигали ее. Никто не поставит ей это в вину.

Крытый переход повернул. Здесь дежурил охранник, который затребовал документы Джулии. Метрах в пятистах от него, в самом конце перехода, стоял письменный стол, а по сторонам от него — пара военных. Одним из них была женщина в форме с аккуратной шерстяной юбкой. За ними находилась странная и чудесная вещь — винтовая лестница из чугунных ступеней, выкованных в виде цветочного орнамента. Выше, сквозь стеклянный потолок, виднелись смутные очертания башни.

Женщина-солдат вышла вперед. Она тщательнейшим образом обыскала Джулию, извиняясь, когда ощупывала ягодицы и пах. Затем Джулии предложили присесть и расписаться в нижеследующем: «Обязуюсь не делать каких-либо заметок или записей, не вести разговоров с какими-либо лицами или иным образом сообщать информацию касательно моей встречи с Хамфри Пизом, ранее известным как Старший Брат, под угрозой тюремного заключения или смертной казни».

Джулия, нахмурившись, с минуту изучала эту фразу, чтобы создать видимость серьезности. На самом деле содержание расписки для нее мало что значило. Всю свою жизнь она хранила тайны под угрозой смерти. Заставь ее в каждом подобном случае давать расписку, через нее каждую неделю проходили бы горы бумаг. Когда женщина-военнослужащая участливо посмотрела ей через плечо, Джулия кивнула, как будто приняв решение, и коснулась ручкой бумаги, но обнаружила, что само письмо как физическое действие для нее затруднительно. Указательный и средний пальцы на той руке, которой она писала, все еще не сгибались, и толку от них не было. Изображенная в качестве подписи закорючка смотрелась вполне приемлемо, а вот с расшифровкой своей фамилии печатными буквами она билась так долго, что военнослужащая любезно предложила сделать это за нее.

Наконец формальности были завершены, и ее пригласили наверх. Бутчер сказал: «Когда закончите, буду ждать здесь», и она почувствовала холодок паники оттого, что дальше пойдет одна. В его тоне слышалась тяжесть. Он знал, что скоро ей предстоит узнать… о пытках, не иначе. У нее в голове чередой замелькали образы: вот богоподобный молодой Старший Брат выскакивает из окопа; вот Старший Брат на телекране над ее подушкой: говорит спокойно, а она просыпается от ночного кошмара; вот Старший Брат из девических фантазий — ведет ее в спальню и страстно вжимает в белоснежную постель. Она вспомнила то немногое, что слышала от людей, знавших его лично: по словам Дианы, он залезал к ней в окно ради секса; по рассказам матери, та встречалась с ним на митингах протеста и предлагала ему грушевый сок. Лестница, ведущая наверх, терялась в угрюмых потемках, а сверху еще и давило нечто гнетущее. Когда Джулия начала подниматься, все это приняло физический облик и вслед за тем с чудовищной внезапностью превратилось в запах. Едва ощутимый смрад гнили, кала, мочи, к которому примешивалась резкая вонь хлорки: запах министерства любви.

Она приостановилась от нахлынувшей тошноты и слабости. Ненависть все еще присутствовала, но была ужасающим образом перемешана с жалостью. В любой момент Джулия могла сдаться и попасть в разряд забытых, потерянных, уничтоженных. В пьесе «Грех Старшего Брата» старый революционер поучает Старшего Брата: «Никогда не жалей врага. Он ведь тебя не жалеет». Пьеса заканчивается тем, что Старший Брат формулирует свой третий завет: «Оставляя в живых врага, ты совершаешь тройное убийство: своего товарища, своей семьи и того человека, которым ты мог бы стать». Джулия играла в этой пьесе, а затем пошла домой и убила свою мать, но, по сути, мать ее убил Старший Брат. Он убил ее товарищей, ее семью и ту женщину, которой она могла бы стать. Какой-то Хамфри Пиз, потребитель грушевого сока, убил всех, кого она любила. Она его не пощадит. Он ведь не пощадил ее.

Наверху она сперва заметила двух охранников, которые стояли у перил в непринужденных позах лицом друг к другу. Судя по всему, они вели доверительную беседу, прерванную ее появлением. Комната представляла собой роскошную спальню, где стеклянные стены были полностью скрыты темно-красными бархатными шторами, будто специально для того, чтобы удерживать внутри этот запах. Кровать столь же плотно была завешена пологом, сейчас отдернутым назад и прихваченным тяжелыми золотыми шнурами. Сверху свисала люстра, а в углу находилась изящная деревянная конструкция наподобие ванной кабины, которую Джулия видела внизу. Только прикрепленные к ней плакетки изображали евразийских женщин и бабочек у ручья.

В центре возвышалось кожаное кресло, в котором сидел изможденный старик. Поначалу он напомнил Джулии Уинстона Смита — не того Уинстона, которого она когда-то любила, а того, которого видела в комнате 101, с ввалившимся лицом и немощным телом. Старческая кожа подернулась желтой пигментацией, и только опухшие веки розовели на этом фоне. Уши, нос и дряблый второй подбородок казались непомерно большими на скукоженном лице. Усы почти сплошь поседели, а их редкие, жесткие волоски выглядели болезненно мокрыми. Губы скорбно шевелились; в углах беззубого рта белой коркой застыла слюна. Старик был почти лыс; макушку, покрытую старческими пятнами, испещряли струпья и кровоподтеки. Иссохшие конечности словно бы лишились плоти, отчего рукава тяжелого шелкового халата казались пустыми. Несмотря на присутствие охранников и очевидную немощь старика, он был пристегнут к креслу толстыми кожаными ремнями, на которых криво обвисал, будто не способный поддерживать собственный вес.

Даже когда мозг Джулии зафиксировал эти черты и подсказал: «Да, это он», она не прекратила обшаривать глазами комнату — где же Старший Брат? И по ходу поиска ей стало предельно ясно, чего она на самом деле хочет. Карать Старшего Брата ей не хотелось. Не хотелось видеть его унижение. Нет, ей требовалось лицезреть его красивым, мудрым и могущественным, как всегда… и пусть объяснит, что партия — совсем не то, чем она кажется. Пусть придаст смысл всему случившемуся, растолкует, чем оправданы убийства и почему все жертвы не напрасны. Ей требовалось рассказать свою историю и разрыдаться в объятиях его сильных, умелых рук, и пусть он докажет, что все это — к лучшему. Пусть узнает, что она носит его ребенка, пусть чтит ее и любит. Тогда наконец ее мечты станут явью.

Заметив ее, это убожество тяжело насупило брови. Она и раньше видела этот хмурый взгляд каждый день своей жизни: в тысяче телепрограмм и на бесчисленных плакатах, смотревших с каждой городской стены.

На одну последнюю секунду у нее вспыхнула надежда. Пусть он стар, но это он — Старший Брат! В этот миг она почувствовала его харизму, ошеломляющую проницательность человека с телекрана. Возможно, все еще можно исправить. Он болен, с ним дурно обращались, но это именно он.

Тут, повернувшись к охранникам, он прошамкал брюзгливой пародией на свой прежний голос:

— Чего от меня хочет этот парень? Гоните в шею. Видеть его не желаю!

Джулия затаила дыхание. По спине пробежал холодок. Она сделала пробную попытку:

— Старший Брат… товарищ. Видите ли…

— Резерфорда сюда! — заорал охранникам Старший Брат. — Он примет меры. Болваны проклятые, водят сюда посторонних… нет, я все понял. Скоро на самолет, верно? Этот парень дотащит мои чемоданы.

Джулия повернулась к охранникам и в смятении прокричала:

— Как так, что вы с ним сделали? Это из-за побоев? У него поврежден мозг?

— Нет, мисс, — невозмутимо сказал охранник. — Он уже был таким, когда мы заняли дворец. Можно сказать, это он собственной персоной. Просто старый.

— Старый! — повторила Джулия. — Просто старый!

— Все убирайтесь, — сварливо потребовал Старший Брат. — Мне пора кушать банан.

Придя к такому заключению, он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Еще раз она увидела его дряблое лицо, покрасневшие веки, струпья и кровоподтеки на старческом темени. Но теперь ей открылись и приметы ухоженности. Последние пряди волос были аккуратно расчесаны, лицо выбрито вокруг всем знакомых усов. Среди животной вони она сейчас различила и пыльный, но не лишенный приятности запах талька.

Джулия попыталась вспомнить свою ненависть. Если нельзя найти утешение, можно хотя бы почувствовать себя отмщенной. У нее даже не возникало желания его ударить. Старший Брат был беспомощен, как совсем недавно беспомощна была она; пристегнут, как пристегнута была она; опозоренный, обескураженный, неопрятный — совсем как она в минилюбе. Он бесспорно терзался от неудобства и боли. Она могла бы позлорадствовать.

Но нет. Она была не способна пожелать ему слепоты, помрачения рассудка, болезней. Нет-нет: она страстно желала ему здоровья. Если исцеление невозможно, она страстно желала, чтобы к Старшему Брату относились по-доброму. Ее передергивало при мысли о том, что прежде она мечтала его избить, загасить сигареты о его кожу. Нет, невозможно желать, чтобы тот, кто страдает, страдал еще сильнее. Она не находила в себе таких желаний.

А потом ее отвлек еще один страх: ребенок! Естественно, ребенок — не от него; эти жалкие чресла не способны дарить новую жизнь. Даже партия не могла бы этого потребовать. Значит, кругом ложь. Не исключено, что «семенной материал» был всего лишь чуть теплой водичкой. Ни для кого не секрет, что большинство ископл-девушек забеременели раньше, а потому никакого риска провала у этой партийной программы не было. Дети будут появляться на свет, а окружающие — соглашаться, что каждый ну просто копия Старшего Брата. Никто не осмелится это оспаривать, даже в тишине собственных мыслей.

Кругом обман. И все знали, что это обман, но лгали о лжи, пока сами не переставали понимать, где начинается ложь и где заканчивается. Что вся жизнь обернулась притворством и все вместе дурачатся, как малые дети. Даже в минилюбе играли в пытки и убийства, зная, что все это инсценировка. Всем было плевать, что Джулия никакая не голдстейнистка, однако правила игры требовали притворяться.

Но что заставляло людей убивать ради лжи? Кто-кто, а Джулия должна знать: она предавала мужчин и видела, как их пытают. Она играла в эту проклятую игру. Но тут другое: она это делала из страха. Ох… жуткая мысль: только ли из страха? Разве не сыщутся такие партийцы, которые совершали убийства по причинам, отличным от страха?

Потом прошло и это. Не осталось ничего. Она закрыла лицо руками и ощутила невыносимую гулкую пустоту. Ей был позарез необходим Старший Брат. Он не имел права! У нее перехватило дыхание, ноги подкосились. На секунду ей показалось, что за ней пришла смерть, и она приготовилась встретить ее с благодарностью. Но это были всего лишь слезы. У нее вырвался всхлип, и она расплакалась.

Она оплакивала утрату общежития и его шумный дух товарищества, койку, в которой спала, окруженная в темноте подругами. Оплакивала и годы в лито, и гордость за хорошо сделанную, полезную работу. Оплакивала собрания и марши, где она играла свою роль, и встречалась с товарищами, и верила. Да-да, порой она верила, и это ощущение было сродни радости и преданности. Все скандировали как один и вместе маршировали в будущее, полное силы и добра. Они пели, и песни эти были прекрасны. Люди, такие решительные и добрые, оказывались настоящими смельчаками, даже когда сжимались от страха и один позволял тащить другого в тюрьму. На что они только не отваживались друг ради друга! Подумать только: как она организовала знакомство с Уинстоном, как они, рискуя жизнью, занимались любовью в лесу и восхищались шальным пением птиц. Что это был за мир! Жизнь Джулии… не просто ушла в небытие, но была затоптана, с глумлением отвергнута, единым махом превращена в никчемный мусор.

Она опустилась на пол, неизбывно рыдая и ловя ртом воздух. Все лицо намокло, в горле по-прежнему саднило. Под тяжестью слез она не могла дышать. Охранник коснулся ее плеча, и она хотела отвернуться. До нее не сразу дошло, что он протягивает ей носовой платок.

— Простите, мисс. Мы их по возможности стараемся просушить, но люди реагируют точь-в-точь как вы. Да что там говорить: я и сам…

— Вот оно как! — поразилась она. — Вы прол!

Пара охранников добродушно посмеялась. Тот, что с носовым платком, проговорил:

— Да ладно, чего уж там, мисс. Но… да, все правильно. Я не в обиде. Ну да, я прол, и ничего зазорного в этом нету.

— Все мы чувствуем то, что чувствуем, — добавил его напарник. — Всем нелегко. И всем по-разному.

Теперь Джулия сквозь слезы подняла на них взгляд и в первый раз как следует рассмотрела обоих. Тот, что с носовым платком, был молод, черноволос и с трехдневной щетиной, похожей на россыпь перца. Второй оказался рыхлым мужиком в возрасте чуть за сорок, с розовыми щеками пьющего человека. Она улыбнулась и взяла платок. Влажный, как и предупреждал охранник, но она воспользовалась платком без брезгливости и обнаружила, что неприятное ощущение утихомирило ее слезы. Когда она осмелилась опять посмотреть на Старшего Брата, тот уже вновь открыл глаза и не спускал с нее любопытного взгляда.

Более молодой охранник сказал:

— Получается, только мы, пролы, можем выполнять эту работу. «Свободные англичане» слишком заняты — еле успевают всеми командовать, а за «синими» в одиночку не уследишь. Половина так и норовит покалечить старика, а он-то нужен целый и невредимый, чтоб предстать перед судом. А вторая половина тоже сходит с ума по-своему — пытается его освободить. Ну, мы и сами с усами, маленько соображаем. Точнее, это «Свободные» так рассуждают, но, я бы сказал, эти ребята не сильно ошибаются.

— Соль земли — вот мы кто, — сообщил второй.

Джулия с молодым охранником рассмеялись, а с ними вместе хохотнул и Старший Брат, бормоча:

— Смешно, смешно. А банан мой где?

— Мисс, — сказал молодой охранник, — не хотелось бы вас торопить, но с минуты на минуту медсестричка придет. Мистер Пиз дело говорит: пора ему банан кушать. А нам нужно перед тем его искупать да переодеть. Вам не стоит при этом присутствовать. — Он повернулся к Старшему Брату. — Мы, кажись, проштрафились, а? Небольшая авария.

— Авария, — подтвердил Старший Брат, а потом серьезно добавил: — Это все голдстейнисты. Их происки.

Охранник постарше рассмеялся:

— Ну что ты будешь делать? Он считает, это голдстейнисты наложили ему в портки. Тяжко, понятное дело, так долго на свете жить. Кому охота? Болячки с головы до пят, а он и в ус не дует. Ну, по заслугам и честь.

— Да, все так и есть, мисс, — подтвердил молодой охранник. — Вы уж ступайте. А что глаза у вас на мокром месте — ничего страшного. Тут многие плачут. Как говорится, сперва поплачь, а посмеяться успеешь… Или наоборот?

Когда она спустилась, у лестницы поджидал Бутчер с обеспокоенно-вопросительным видом. Увидев ее, он изменился в лице. Вместе они прошли мимо двух солдат, которые кивком пропустили их дальше с выражением сдержанного сочувствия. На обратном пути по стеклянному коридору Бутчер выговорил:

— Всегда трудно решить, надо ли туда идти, и если надо, то кому. Надеюсь, я верно рассудил.

— Да, вы рассудили верно, — ответила она. — В любом случае я бы пошла, как только узнала, что можно. И плевать, кто что скажет.

— Да, и со мной было так же.

Бутчер остановился, и Джулия задержалась рядом с ним. Стеклянный зал предстал в одно и то же время ослепительным и мутным. Он был ей теперь до боли знаком, как будто она прожила здесь не один год.

Бутчер негромко сказал:

— Верите ли, мальчишкой я всегда себе представлял, что так или иначе с ним встречусь и расскажу, как в реальности обстоят дела. Я-то считал, что он не в курсе, что не может он знать, а иначе бы живо порядок навел. Вот доложат ему, говорил я себе, — и все образуется.

— Да, — согласилась Джулия. — Все образуется.

— Я лежал в постели и продумывал свою речь. Опасался, что времени у меня будет в обрез, и хотел назубок выучить.

— Я думала, он меня полюбит. Теперь-то я понимаю: об этом, наверное, мечтала каждая девушка.

— Когда я увидел, каким он стал, мне захотелось убить либо его, либо себя. В голове не укладывалось.

— Да, — подтвердила Джулия. — Как можно доверять себе самому или кому бы то ни было? После этого…

Бутчер еще понизил голос:

— Знаете, Рейнольдс… «Свободным англичанам» этого не понять. Думают, мы были круглыми дураками — то есть в тех случаях, когда не вели себя как трагические герои. Но вы за это не судите их строго. Кто среди всего этого не вырос, тому не понять. — Тут он вгляделся в проход с легко узнаваемым видом человека, проверяющего, нет ли рядом прослушки, а затем продолжил: — С ними нельзя откровенничать. Я надеялся, что смогу вас предупредить. Попробовал я быть откровенным, так меня чуть не расстреляли. Не повторяйте моих ошибок.

— Да уж, — с благодарностью откликнулась Джулия. — Я тоже насторожилась, когда Рейнольдс завел о министерствах. — Она запнулась, а затем добавила почти шепотом: — Я же служила в миниправе. Это там я была механиком.

— Да, я бы ни с кем не стал этим делиться. Нас ведь никто за язык не тянет. Это была моя ошибка. Я прямо так и сказал открытым текстом, что, мол, служил в Народных военно-воздушных силах. Думал, что смогу быть полезным, да только под подозрение попал. Теперь меня и близко к самолету не подпустят, будьте уверены. Имейте в виду: не только у «Свободных англичан» бытует такое предубеждение. В лондонской толпе многие ничем не лучше. Так сильно хотят стереть прошлое, что забывают, как сами в нем жили. Но они не станут без причины раскапывать компромат на кого-нибудь вроде вас. Каждый из нас кое о чем помалкивает, и они готовы не ворошить твое прошлое, пока ты не начнешь раскачивать лодку. Но при этом, когда будете проходить оформление с Рейнольдсом, следите за тем, чтобы не сболтнуть лишнего. Делайте то, что вам скажет Рейнольдс, и никто второй раз в вашу сторону не посмотрит.

— Да, хорошо. Я умею держать язык за зубами.

— Здесь и вправду лучше. Просто… — Он поморщился и как будто растерялся.

— Я понимаю. Честное слово.

— Что ж, пойдемте искать Рейнольдса. Хорошо бы покончить с оформлением. А Рейнольдс позаботится, чтобы все прошло гладко. Вы ему вроде как приглянулись.

Тут его что-то отвлекло, и он стрельнул глазами в сторону. Джулия проследила за его взглядом и увидела одетую в белое девушку, идущую им навстречу по длинному коридору. Она несла поднос, и когда поравнялась с караульным, тот вытянул руки, предлагая избавить ее от этой ноши. Она с улыбкой помотала головой и легким шагом продолжила путь.

Что-то в ней растревожило Джулию, хотя она понимала, что это всего лишь медсестра.

Бутчер сказал, уже веселее:

— Ну, вот человек, с которым вы должны познакомиться. Тоже из Лондона. Покажет вам, что к чему. Она в Братстве не первый месяц и уже освоилась.

Лицо его смягчилось. Джулия ревниво оглянулась на медсестру. Сначала ее отвлек яркий банан, плывущий на отдельном подносе. Такой фрукт она видела только раз в жизни и даже не представляла, каков он на вкус. Когда она все же посмотрела на медсестру, то не удивилась, обнаружив, что девушка прелестна, восхитительно молода и особенно трогательна оттого, что держится просто и носит крахмальную сестринскую шапочку. Сразило ее другое: это была Вики.

В первый момент Джулия подумала, что совершила роковую ошибку. Вот перед ней знакомое лицо, которому ничего не стоит ее разоблачить. Вики может сейчас повернуться к солдату и закричать: «Это Джулия Уортинг! Она служит в полиции мыслей! Сама мне говорила!»

Потом Вики ее узнала, и Джулия поняла, что подозрения здесь неуместны. Вики споткнулась и раскрыла рот. В глазах мелькнула какая-то странная радость. У Джулии — возможно, как и у Вики, — возникло такое чувство, будто лицо ее смягчилось и светится изнутри. Теперь сама мысль о предательстве Вики стала казаться постыдной, бессмысленной. Ну о чем тут говорить? Быть такого не может! Джулию захлестнуло головокружительное, какое-то детское счастье, какого — так она привыкла думать — у нее больше не будет.

— Виктория! — сказал Бутчер. — Хочу тебя кое с кем познакомить.

Вики неуверенно подошла, вцепившись пальцами в поднос. Глаза ее смотрели на Бутчера, но все тело ощущало только Джулию.

— Это мисс Уортинг, — представил Бутчер. — Прибыла только сегодня. Из Лондона выбралась пешком, как и ты. Когда выкроишь время, помоги ей тут сориентироваться. Ей требуется спальное место, она, возможно, захочет принять ванну, не знаю…

Теперь Вики осмелилась посмотреть на Джулию. Губы ее тронула улыбка, которую она, казалось, сдерживала.

— Сдается мне, мы уже знакомы.

— Верно, — сказала Джулия Бутчеру. — В Лондоне мы были соседками по общежитию. Двадцать первое женское.

— Старое доброе двадцать первое! — сказала Вики. — Комендант Аткинс! Тигр и Комиссар!

— Это наши коты.

Джулия опять повернулась к Вики и несмело заглянула ей в глаза:

— Я очень-очень рада, что ты здесь. Это просто замечательно.

— Да, — сказала Вики. — Это… Я так рада.

Бутчер весь сиял, переводя взгляд с одной на другую.

— Что ж, отлично! У тебя будет подруга. У каждой из вас будет подруга.

— У меня работы еще на двадцать минут, — сказала Вики. — Потом перерыв. Можем встретиться… вы сейчас куда?

— На оформление, — пояснил Бутчер, — к Рейнольдсу.

— Ой, он прелесть! — обрадовалась Вики. — Тогда все в порядке. Да, я сама тебя найду. Понимаю, тебе может показаться глупостью, что я теперь называю себя Викторией. Да я и вправду глупая. Счастлива все время. А теперь буду еще счастливей.

— Надеюсь, — сказала Джулия. — Я тоже очень счастлива.

— Обняла бы тебя, если б не этот проклятущий поднос. — Вики рассмеялась и покосилась на Бутчера, а потом, уже более сдержанно, обратилась к Джулии: — Договорились: я за тобой приду. Очень скоро.

Она ушла стремительной, чуть скованной походкой. Джулия смотрела ей вслед, но недолго. Ее посетило давнее убеждение, что не все чувства можно проявлять на людях. У Бутчера определенно не было таких терзаний, и его прорвало, как только Вики поднялась по лестнице.

— Ну не душка ли? Вы знаете, другие медсестры грубо обращаются со стариком, и я не могу их винить. Но Виктория славится своей добротой, даже по отношению к нему. А она пережила… ну, не то, что вы, но тоже достаточно. Когда я встречаю такое чистое сердце и вижу, как эту девушку здесь уважают, мне становится ясно, что у нас все наладится. Иначе и быть не может.

— Это точно, — подтвердила Джулия. — Я знаю: теперь с нами все будет в порядке.

— Мы, парни, все у нее в плену. Она вырывалась из Лондона пешком, как и вы. Работала, между прочим, в центральном комитете — и все бросила. И — верите ли? — никто не попрекает ее центральным комитетом. Да, у нее возникли некоторые трудности при проверке, как и у меня. Но об этом скоро забыли. С первого взгляда видно, что это за девушка…

На обратном пути он без умолку расписывал замечательные качества Вики. Все это интуитивно угадывала и сама Джулия, но его рассказ звучал фантастично и даже пошловато. Он — душа-человек, но неужели настолько слеп? Вики и Джулия — особенные. То, что держало их вместе, указывало: теперь все наладится. Но как же здорово, что он этого не замечает! Верно он говорил: есть истины, которые не обсуждают вслух. Она благодарила судьбу, что оказалась рядом с теми, кто ее понимает, и в таком месте, где тайны не сулят беды.

С этими мыслями, улыбаясь болтовне Бутчера, она вернулась вместе с ним в величественный, оглушительно шумный хрустальный зал. Тут Бутчеру пришлось умерить свои восторги, прокладывая дорогу через стягивающуюся сюда толпу. Во время этого хаотического продвижения Джулия заметила тигренка, которого дразнила кушаком антиполового союза девушка в солдатской форме, но при этом босая. Джулию заворожило, что ногти на ногах у девушки покрашены красным лаком — в тон помаде. Она представила, как сама накрасит ногти на ногах Вики — каждый пальчик, — а потом расцелует. Тигренок будет спать у Вики в ногах. Какая у нее могла оказаться кровать? Когда кроватей на всех не хватало, девушкам нередко выделяли одну на двоих. Не станет ли препятствием беременность Джулии? Нет, Вики наверняка это заметила, но ни о чем не спросила. Этот факт ничего не изменит… Тигренок поднял на девушку свою нескладную лапу, а потом бесцеремонно завалился на спину животиком кверху и потянулся, свернув в кольцо полосатый хвост. Девушка очень робко погладила светлое пузико. Тигренок мгновенно извернулся, чтобы броситься в атаку, и она отдернула руку, залившись мелодичным смехом. Так забавлялись Тигр и Комиссар. Очень кстати Вики назвала их имена! Вот умница!

Комната, в которую привел ее Бутчер, оказалась одной из тех, что они мельком видели на подъезде: богатая мебель соседствовала здесь с грудами перепачканных вещмешков, касок и облепленных грязью сапог. С примыкающей к главному залу стороны ее не слишком эффективно отгораживал брезентовый полог. На стеклянной двери чем-то вроде губной помады было выведено: «Оформление». Джулия с улыбкой подумала о лаке для ногтей и о ландыше, вспомнив: «Блажен, кто жил в подобный миг рассвета». Она с благодарностью заметила на письменном столе, среди бумаг, бутылку вина и даже обрадовалась Рейнольдсу, который встретил ее широкой восхищенной улыбкой.

Бутчер их оставил, сказав, что они еще встретятся за ужином. Рейнольдс налил два бокала вина. Что-то в этом жесте растревожило память Джулии, но он, не дав ей времени подумать, пустился в жизнерадостные рассуждения о том, что процедура оформления пройдет легко: невозможно провалить ситуацию, если рядом с тобой человек, которому ты доверяешь.

— Понимаете, там всего два этапа. Когда закончите, получите новые документы Братства. Ваши старые документы нам, конечно, придется изъять. Они пойдут куда-то в личное дело; думаю, после войны в них наведут хоть какой-то порядок. Конечно, если человек вызывает подозрения, его документы проверяют куда внимательней. Здесь есть настоящие знатоки по расшифровке всяких там маркировок, идентификационных номеров и прочей всячины; если они в ком-то усомнятся — будут копать, пока человек не пожалеет, что на свет родился. Взять Бутчера: в свои партийные дни он изрядно отличился. Будь он просто летчиком, это еще полбеды, но он умудрился стать командиром эскадрильи. Что ж, наши ребята устроили ему натуральный допрос третьей степени; засадили корпеть над его документами человек десять, которые вдобавок его провоцировали, чтобы на чем-нибудь подловить. — Рейнольдсу это явно казалось забавным, но, взглянув на Джулию, он опомнился и сказал: — У вас-то, конечно, все будет по-другому. Думаю, не займет и десяти минут.

Он проявил двойную заботу, когда Джулия призналась, что не сможет заполнять бумаги сама — рука не позволит. Он был только рад прочесть ей вопросы и зафиксировать ее ответы. На самом деле, сказал он, это даже и хорошо: по крайней мере, он будет уверен, что она ничего не перепутает.

Это утверждение доказало свою полезность уже на первом этапе, который состоял из одного-единственного вопроса: «Какова была ваша роль в партии ангсоца?» Ответ надо изложить минимум на трех листах, сказал Рейнольдс, но лучше, если будет шесть.

— Если будет меньше шести, они заподозрят утайку. Конечно, все это ерунда, но такая вот у них логика. Ох уж эти бюрократы!

Джулия поняла без напоминаний, что главное — не сознаваться ни в чем. Соответственно, в рассказе, который она надиктовала Рейнольдсу, не фигурировали ни министерство правды, ни Молодежный антиполовой союз, не говоря уж о программе «Великое Будущее» или медали «Герой социалистической семьи». Она ни словом не обмолвилась, что, вероятно, сыграла определенную роль в чьей-то гибели. Сколь ни странно было представить члена партии, который никогда не участвовал в полицейских расследованиях, никогда не вливался в толпу, поджигающую дом врага, никогда не подписывал прошений о казни коллеги, нарушившего некое новое правило, но именно за такого партийца ей и предстояло себя выдать.

Конечно, столь неправдоподобная ложь требовалась от Джулии всю жизнь и стала ее второй натурой. Десятилетней школьницей она вместе с одноклассниками писала письма Старшему Брату с просьбой отправить все продукты из ПАЗ в Лондон, объясняя, что не чувствует голода, так как целиком отдается общему делу.

Однако Рейнольдсу пришлось подсказывать ей там, где полагалось клеймить других членов партии «кровопийцами» и «лютыми подлецами»; и он же напомнил, что смерть ее родителей заслуживает описания на полных двух страницах. Еще он настоял, чтобы две страницы были посвящены ее пребыванию в минилюбе. Что-то из этого удалось написать вообще без ее участия: требуя тишины, он только поднимал одну ладонь, а сам строчил со зверски серьезным видом. Еще одну страницу с необходимостью занимали выражения ненависти к Хамфри Пизу. Это он тоже написал сам, заверив ее, что в этом пункте всем новоязовцам требуется помощь. Джулия позволила себе отключиться, попивая вино и поглядывая на дверь в ожидании Вики. Мысли ее вернулись к тигренку и к лаку на ногтях ног. Золотая ванна… ландыш… Они с Вики войдут в кабину вместе.

Рейнольдс бесцеремонно прервал ее грезы:

— Извините за такой вопрос, но тут надо уточнить… простите, если я ошибся… но вы ведь ждете ребенка?

— Да, — виновато ответила Джулия. — Так и есть.

— Ну, если ваши надзиратели силой… в тюрьме… Мне, честное слово, очень не хочется об этом расспрашивать.

— Ну нет, ничего такого не было, — ответила Джулия, чувствуя, как у нее пересохло в горле. — Нас с отцом ребенка арестовали вместе. Он предал меня там, в минилюбе.

У нее на кончике языка вертелось: «Я его тоже предала», но, естественно, об этом следовало помалкивать. Вместо этого она добавила:

— Конечно, его жутко пытали, иначе он ни за что бы не проговорился.

Лицо Рейнольдса вновь окаменело от гнева.

— Тем не менее должен заметить, что он показал себя трусом.

— Не знаю. Но можете так и записать, если им это требуется.

Он опустил взгляд на лист бумаги, потом посмотрел на Джулию:

— Нет, думаю, это упоминать нам не следует… предательство. Я напишу, что его там запытали, ладно? Мы же не хотим, чтобы над ребенком довлело нечто подобное?

— Конечно, — с благодарностью отозвалась она. — Вам лучше знать, как будет правильно. Может, так: его запытали потому, что он им сопротивлялся, стараясь меня защитить?

— Да! — Лицо Рейнольдса просветлело. — То, что надо!

Он еще с минуту лихорадочно царапал по бумаге, затем скрепил исписанные листы степлером и отложил в сторону со вздохом удовлетворения.

— Так вот… — сказал он. — Теперь важно не истолковать превратно второй этап. По сути, это не более чем формальность. Не пугайтесь, если некоторые из вопросов будут жутковатыми. Это просто традиция такая.

— Хорошо, — с сомнением произнесла Джулия.

— Да ладно, не тревожьтесь. Я вам подскажу, как отвечать.

С некоторой нервозностью отложив бумаги, он зачел вслух:

— «Вы готовы посвятить свою жизнь делу свержения красной диктатуры?» — Он поднял глаза и добавил: — Это, понимаете ли, партия.

— Да.

— «Да» — это ответ на вопрос или же?..

— «Да» — ответ на вопрос. Пока действительно ничего сложного.

Они улыбнулись друг другу.

— Если вдуматься, — сказал он, — все ответы должны быть «да». Но видимо, задать их все равно придется. — Он посмотрел на лист бумаги и огорчился. — А вот и первый каверзный вопрос: «Готовы ли вы совершить убийство, если это потребуется Братству свободных людей?»

— Убийство? — переспросила Джулия. — Значит…

— Да это не более чем смехотворный старый штамп. Я хочу сказать, немыслимо даже представить, чтобы вас попросили убивать!

В памяти Джулии что-то неприятно шевельнулось. Как-то это было связано со вкусом вина…

— Я тут ставлю «да», — сказал Рейнольдс.

— Конечно… На ваше усмотрение.

— Да. В конце-то концов, идет война. Вы же не скажете, что нельзя убивать людей на войне.

— Точно. На войне — можно.

— Теперь мы подходим к самому неприятному. Соберитесь с духом. «Вы готовы совершить вредительство, которое будет стоить жизни сотням ни в чем не повинных людей?»

С некоторым содроганием Джулия поняла, что это за вопросы. Они были взяты из списка преступлений, на которые, по словам О’Брайена, должны быть готовы поборники правды… из того списка, с которым он заставил согласиться Уинстона Смита, когда делал вид, что вербует его в Братство.

— Подождите, это настоящие вопросы? — спросила Джулия. — Которые задают при вступлении в Братство?

Рейнольдс слегка поморщился:

— Я знаю, это очень похоже на какие-то шпионские дела. Разумеется, я вас не упрекаю за осторожность. Но, вас, конечно же, никогда не попросят совершать ничего такого. Как вы могли подумать?

Он неловко рассмеялся.

— А он вообще существует, этот ваш Голдстейн?

— Голдстейн? — Рейнольдс озадаченно нахмурился. — Ну, был такой. Но никакой он не наш. По правде говоря, он ничем не отличался от прочих партийных бонз. Просто его угораздило стать слишком популярным, ну и казалось, что он может сместить Пиза. Но старый Пиз успел первым — приказал, чтобы с ним разделались.

— Вот как? Понятно.

— Ладно, естественно, вы расстроены последним вопросом, но от этого я не стал думать о вас хуже. Человеку со стороны этакая традиция кажется жуткой, но старики и слышать не хотят об ее отмене. Это же все чисто для красного словца. Знаете, как говорят: «Ты мне так нравишься — я для тебя Луну с неба достану». Это же не буквально… — Он вспыхнул румянцем и вернулся к бумагам. — Не воспринимайте всерьез. Пишу «да».

Он вписал это слово и с дерзким видом поднял глаза.

Вопреки себе самой Джулия почувствовала некоторое облегчение оттого, что с ее плеч убрали эту проблему. Она откинулась на стуле, поставив бокал с вином поверх живота.

— Ну, если вы так считаете…

— Отлично. Вижу, следующий вам тоже не понравится. Не могу сказать, чтобы мне самому он очень нравился, но попытайтесь запомнить — просто традиция. Итак: «Если для целей Братства потребуется плеснуть серной кислотой в лицо ребенку — вы готовы это сделать?»

— Нет, — гневно отрезала Джулия. — Этого я не сделаю.

Он с тревогой опустил авторучку. Только сейчас Джулия спохватилась, что зашла слишком далеко, и струхнула. А вдруг Рейнольдс в ней усомнится? Нет, она должна быть вне подозрений. Если однажды как следует проверят ее документы — те, кто знает, что к чему, — ее не спасут ни шрамы, ни приятные манеры. В лагерь отправят или расстреляют.

— Простите, — сказала она. — Это так, шутка. Можете написать… ну, на свое усмотрение.

Рейнольдс схватил ручку и поспешно вписал слово, а затем опять посмотрел на нее с неуверенной улыбкой.

— Тогда ладно! Я теперь вижу: сам нарывался. Все мы нарываемся, когда девушке нервы мотаем. Но худшее уже позади. Продолжим?

— Ага. Теперь понимаю. Все в порядке.

С этого момента Джулия чувствовала, что отстраняется. Почти такое же ощущение возникло у нее в минилюбе, когда вылетала из своего тела и витала под потолком. В конце концов, она не в силах остановить то, что сделает или заставит ее сделать Братство. Она — преступница. Хуже того, она беременна. Ей ли рассуждать о том, что правильно. Она должна делать то, что безопасно. Как говорил Амплфорт, выбора у тебя нет, а жить приходится так, будто он есть.

Рейнольдс продолжил, а она отвечала с притворным оживлением. Подлив им обоим еще вина и залпом выпив свое, Джулия следила за дверью в ожидании прихода Вики и не противилась, когда мысли улетали к ее мягким волосам, к запаху мыла и чистого пота. Выбора нет. Тебя несет течением, и ты стараешься по возможности проявлять доброту. Главное — выжить, а сокрушаться будешь после. И они с Вики зайдут в кабинку и станут потешаться над золотой ванной. Как принято у девушек из Братства, у Вики в волосах будет роза. От стен будет отражаться музыка, похожая на джаз, восхитительная, из другой вселенной. Сбросив одежду, Джулия встанет обнаженной. И расцелует Вики в обе щеки.

— Вы готовы подвергнуться полному превращению и до конца дней быть другим лицом?

— Да.

— Вы готовы расстаться со всеми, кого знаете, и никогда больше их не видеть?

— Да.

— Вы готовы обманывать, совершать подлоги, шантажировать, растлевать детские умы, распространять наркотики, способствовать проституции, разносить венерические болезни — делать все, что могло бы деморализовать население и ослабить могущество партии?

— Да, — повторяла Джулия. — Да, готова. Да.

Благодарности

Огромная благодарность, как обычно, Виктории Хоббс, моему бессменному литагенту. Она всегда делает все возможное и невозможное, но в этот раз превзошла саму себя, когда предложила мне написать эту книгу. Большая благодарность и Биллу Гамильтону, который доверил мне «1984» и помогал на всем пути. Спасибо Джессике Ли, а также Приме Радж, Табате Леггет, Александре Макниколл и Джеку Сардженту за их невероятную работу по продажам «Джулии» на такое количество языков по всему миру.

Я также хочу поблагодарить всех сотрудников издательства «Гранта» за их превосходный труд: Джейсона Артура, Прю Роулендсон, Беллу Лейси, Ламорну Элмер, Сигрид Раузинг, Ноэля Мерфи, Кристин Ло, Сару Уосли, Даниэлу Сильву, Джорджа Стампа; и команду «Маринера»: Николь Энджелоро, Питера Хаббарда, Тесс Дей, Лиз Псалтис, Элизу Розенберри и Тавию Ковальчук.

Спасибо за моральную поддержку и советы моим первым читателям, Джону Маклу и Клэр Макхью, и всем, кто оказывал мне помощь и поддержку во время работы над книгой: это Джефф Ньюмен, Салли Гринауолт, Анита Ванка, Тимоти Полсон, Клайв Мерредью, Бетани Реймонд, Арлин Хейман, Пегги Рейнольдс, Джим Готтье, Пол Бравманн, Мэнди Кейфец, Уэнди Джонс, Гейл Вашон, Эллен Тарлоу. Особая благодарность — моим друзьям в Small Twitter. И наконец, как всегда, спасибо моему мужу Говарду Миттельмарку, умнейшему редактору, лучшему другу, самому долготерпеливому соседу, который, кстати, ответствен за то, что у меня — непостижимым образом и очень несправедливо — до сих пор нет собаки.

От переводчика

Данное произведение сопряжено с романом Джорджа Оруэлла «1984», который неоднократно переводился на русский язык. Из этого произведения автор, Сандра Ньюмен, заимствует ряд персонажей, эпизодов, названий и отдельных фраз, скрепляющих своеобразную дилогию, в которой соединены и противопоставлены мужская и женская картины мира. При переводе романа «Джулия» указанные элементы соотносились с переводом романа «1984», выполненным В. П. Голышевым. Не умаляя достоинств других переводов, следует признать, что перевод В. П. Голышева, один из первых по времени публикации на русском языке, заслуженно получил наибольшую известность в российской книжной культуре и считается каноническим; по этой причине он был выбран в качестве прецедентного текста при работе над переводом романа «Джулия». Низкий поклон Виктору Петровичу Голышеву за его труд и за разрешение использовать отдельные фрагменты его перевода.

Примечания

1

Сэр Уолтер Рейли (тж. Рэли) (ок. 1554–1618) — английский государственный деятель, мореплаватель, один из первых колонизаторов Северной Америки, завезший, как принято считать, в Британию картофель и табак. Название телепередачи «Картофель — наш товарищ» отсылает к фразе на латыни, вышитой на кисете, который был найден в камере Рейли после его казни: «В самые тяжелые времена он был моим товарищем» («Comes meus fuit in illo miserrimo tempore»). — Здесь и далее примеч. З. Смоленской

2

Ежегодный британский бал дебютанток.

3

Мейдстон — административный, промышленный и торговый центр графства Кент.

4

Dog and Trumpet — реально существующий паб в лондонском Сохо; его вывеска навеяна эмблемой фирмы грамзаписи His Master’s Voice («Голос его хозяина») — собака, сидящая перед раструбом граммофона.

5

Winter (англ.) — зима.

6

Перевод Е. Кассировой. (Цит. по: Оруэлл Дж. 1984. Перевод В. Голышева.)

7

Перевод Е. Кассировой.

8

«Кубла-Хан, или Видение во сне» С. Т. Кольриджа здесь и далее цитируется в переводе К. Бальмонта.

9

Клемент Эттли (1883–1967) — лидер Лейбористской партии (1935–1955), премьер-министр Великобритании (1945–1951).

10

Имеется в виду эпическая поэма Джона Мильтона «Потерянный рай» (1667).

11

Стихотворение Руперта Брука «Солдат» (1914) цитируется в переводе В. Набокова из его эссе «Руперт Брук» (1920).

12

Вордсворт У. Прелюдия, или Становление сознания поэта. Книга X. Перевод Т. Стамовой.

Content

Сандра Ньюман
Джулия

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть третья

21

22

23

Благодарности

От переводчика

Примечания