Николай I Освободителью. Книга 4

Пролог

В первой половине девятнадцатого века Лондон — столица Великобритании, империи, над которой никогда не заходит Солнце — представлял себя настоящий город контрастов. Куда уж там Стамбулу или тем более Нью-Йорку. В последнем пока и вовсе проживало чуть больше ста тысяч человек, что было по любым меркам совсем не много.

Блистательный Вэст Энд, с монументальными дворцами, соборами, богатыми домами, театрами и музеями, сюда стекались товары со всего мира: меха из Канады, вина из Италии, чай, шелк и фарфор из Китая, сахар с Ямайки, селитра из Индии, воск и деготь из России, ювелирные украшения из Франции, диковинные животные из Африки; Сити, где во всем чувствовалось биение жизни и огромных денег, чуть ли не ежедневно меняющих своих владельцев; и мрачный грязный Ист Энд, где люди вкалывали по шестнадцать часов в сутки просто для того чтобы иметь возможность заплатить за место в ночлежке и кусок хлеба, где дети становились полноценными работниками в пять лет, а стакан поганого джина и один «раз» с уличной проституткой стоили примерно одинаковых денег; клоака Уайтчепела, куда подобно нечистотам из центральной канализации — которой в Лондоне в эти времена и вовсе не было — стекались все человеческие отбросы, где правят банды, а человеческая жизнь не стоит вообще ничего.

— Давай не отлынивай, хватит курить! — Окрик бригадира отдернул нерадивого работника, попытавшегося вместо укладки брусчатки немного сачкануть. — Бери молоток и вперед, тебя хе-хе, сегодня ждет еще десять футов работы.

— Рон, какого дьявола? — Бригада рабочих, не торопясь перекладывающих мостовые камни, состояла сплошь их рыжеволосых ирландцев, поэтому никого не удивляло то, что разговор велся на гэльском, недоступном для понимания большей части жителей столицы. — Мы здесь не для того чтобы вкалывать!

— Заткнись Кеннет, иначе я тебя сам заткну. Сказано работать, значит будешь работать!

— Действительно, Рон, — отозвался второй рабочий, который как раз стоял на коленях и подгонял деревянной киянкой дорожный камень к уже улаженному соседу. — Сколько можно вкалывать? Если бы я хотел горбатиться на английских скотов, делал бы это в другом месте. И за другие деньги.

Бригада постепенно «перебирала» подмытый участок по Флиит Стрит и за прошедшую неделю уже успела примелькаться обывателям. В первые дни прохожие, кэбмены и даже пассажиры курсирующих тут экипажей регулярно материли «сраных ирландцев» за то, что те перегородили проезд, и на улице, соединяющей Сити с Вестминстером постоянно образовывались заторы, но буквально за несколько дней привыкли и вообще перестали обращать на эту деталь пейзажа внимание. Копается там кто-то в грязи, ну и ладно. Именно это ирландцам, собственно говоря, и было нужно.

— Меньше слов, — вновь прикрикнул бригадир. — Больше старания, не надо привлекать к себе внимание. Ждем клиента, как только появится сразу работаем! Есть команда.

По рядам псевдорабочих пронесся слитный вздох облегчения — изображать из себя дорожных каменщиков было весьма утомительно. А учитывая, что работу командир требовал делать тщательно, да еще и совершенно бесплатно — договор с городской ратушей был заключен на фиктивное лицо, и естественно никакой оплаты им в итоге не грозило — ситуация становилась вообще грустной.

Еще и погода как на зло была совершенно типичной для марта в Лондоне. Плюс пять, мелкий моросящий дождь и пронизывающий ветер. В такую погоду возле печки сидеть хорошо да бабу за теплую ляжку щупать, а не вот это вот все. Впрочем, перспектива отправить на тот свет шишку из английского парламента, легко примиряла сынов зеленого острова с необходимостью помокнуть на открытом воздухе.

— Все помнят свои действия? — Несмотря на тщательное планирование, командир ирландцев нервничал, что было видно невооруженным глазом. Он хоть и был одним их тех, кто прошел двухгодичную боевую подготовку в далекой России, однако собственный опыт пока ограничивался только парой мелких нападений на зеленом острове, после которых его перекинули в метрополию и поставили командиром десятки. Это было первое их «громкое» дело и — если говорить совсем уж честно — первая подобного масштаба акция для всего ирландского сопротивления. Крайне важно было тут не налажать. — Приготовить оружие. Напоминаю, что нужно дождаться подрыва и только потом начинать самим.

— Все нормально, командир, — откликнулся Кеннет, самый разговорчивый из бойцов, — не суетись. Мы свое дело знаем.

Рон, привыкший в России к армейской дисциплине, от такой вольности только тяжело вздохнул. Впрочем, другого личного состава под рукой все равно не было, оставалось только смириться. И так ему, по сути, выдали лучших из лучших.

Еще минут через пятнадцать, мальчишка продающий газеты дальше по улице — Флитт стрит здесь плавно изгибалась, образовывая пологую дугу — свистнул условным образом и дополнительно помахал рукой над головой. Вдоль улицы были расставлены несколько наблюдателей, которые должны были подать условный сигнал. Свист мальчишки означал, что цель выехала со стороны Парламента и будет на месте через несколько минут.

— Приготовиться! Когда я крикну, падаем на землю, — еще раз проговорил сто раз оговоренный план ирландец.

Ремонт дороги — идеальное прикрытие. Кто вообще рассматривает, ковыряющихся в земле рабочих? И кто может подумать, что эти рабочие в процессе ремонта брусчатки заложили в одном месте под дорожным полотном бочонок с порохом, от которого по уложенной внизу трубе тянется двадцатиметровая нить. На одном конце нити — капсюль детонатор, а на другом — боевик свежесозданной ИРА. Злой боевик, очень не любящий англичан, за что его, с другой стороны, винить очень сложно. После всего, что британцы натворили на соседнем острове за прошедшие триста лет, рыжие ребятишки-католики впитывали ненависть к соседям-протестантам буквально с молоком матери.

Нужная бомбистам карета с гербом 1-ого герцога Веллингтона, запряженная четверкой лошадей, появилась из-за изгиба дороги через пару минут. Тут она была вынуждена притормозить, поскольку из-за дорожных работ и вызванного им сужения, образовалась небольшая тянучка. В нужный момент — когда экипаж поравнялся с дверью ювелирной лавки — Рон скомандовал.

— Ложись! — И дернул за вытянутый из трубы шнур.

Дорожные рабочие, неторопливо ковырявшиеся до этого в грязи, разом бросились на землю, за большую кучу из сложенных пирамидой камней. Кто из прохожих мог догадаться, что это не просто гора строительного материала, которая потом займет свое место в мостовой, но еще и неплохой бруствер, долженствующий при взрыве защитить боевиков от ударной волны и осколков?

Спустя секунду рванул заложенный под брусчаткой стофунтовый бочонок с порохом. Яма, в которую он был засунут, была любовно выложена снизу камнем и стальными полосами, а верхняя «крышка» наоборот была составлена из более тонких кусков гранита, поэтому вся энергия от взрыва рванула почти строго вертикально вверх.

Находящуюся прямо над местом взрыва карету буквально подбросило в небо на добрых пять ярдов. Колеса, сорванные со своих мест взрывной волной, разлетелись в разные стороны снося случайных прохожих и громя витрины расположенных вокруг магазинов.

Дерево, из которого было сделано днище кареты, тоже не выдержало удара и разлетелось мелкими щепками, обратно на землю упал уже не представительский экипаж, который положен английскому лорду, а куча горящих и перекореженных дров, шансов выжить у находящихся внутри практически не было.

Относительно спокойная и респектабельная лондонская улица мгновенно превратилась в филиал ада. Кричали раненные и оглушенные люди, истошно ржали покалеченные лошади. Передняя пара скакунов, отделавшаяся легким испугом, но при этом пришедшая в полнейший ужас, бросилась куда глаза глядят, не обращая внимания ни на что вокруг, снося разбегающихся людей и разгоняя панику дальше вдоль улицы. Билось, выпадая из рам стекло, гудел полыхающий посреди улицы огонь. На вскочивших и бросившихся куда-то ирландцев никто и не думал обращать внимание.

— Работаем! — Перекрикивая адскую какофонию звуков скомандовал главный, — Кеннет, контроль.

Болтливый ирландец на этот раз молча кивнул и бросился к полыхающей карете. Несмотря ни на что, нужно было убедиться, что герцог убит, все остальное было уже вторично.

Тем временим, бомбисты выполняли вторую, побочную задачу. Вытащив их сумок небольшие чугунные фитильные гренады, типа тех, которыми сотню лет назад были вооружены гренадеры армий Европы, ирландцы принялись забрасывать ими окрестные лавки, и просто группы людей, добавляя происходящему ужаса и паники. Едва начали раздаваться хлопки, как замершие было люди, окончательно потеряли рассудок и принялись с воплями убегать, не видя ничего вокруг. Именно этого ирландцам и нужно было: второй их целью была, как это не пошло, ювелирная лавка.

Борьба за национальную свободу, как известно, требует немалых средств, а Ирландия никогда не была особо богатой. Да, кое-что подбрасывали русские, кое-что французы, иногда доллар другой приходил из-за океана, однако все равно вопрос финансирования в только недавно созданной и еще не успевшей обрасти мясом ИРА, оставался весьма острым. Патриотизм, в конце концов, приходит и уходит, а кушать хочется всегда.

— Живее! — Рон первым ворвался в ювелирную лавку и сходу разрядил пистолет в оглушено ползающего по полу охранника. Тот, получив тридцать грамм свинца в спину, дернулся и тут же затих. — Ниалл дуй в подсобку, ты знаешь, что делать.

Двое бойцов рванули в глубину помещения, еще пара принялась сноровисто собирать то, что было выложено на прилавках для общего обозрения. Прочие же остались на входе для прикрытия от возможных неожиданностей. Неожиданностей вообще-то — что логично — не ожидалось, на улице англичанам было явно не до каких-то ирландцев, пусть даже они бросились грабить ювелира. Но, как говориться, береженного бог бережёт.

С улицы послышался выстрел, за ним еще один и еще.

— Что там?

— Офицер какой-то, — тут же отозвался Кеннет. Он удостоверился в смерти герцога — во всяком случае два обезображенных окровавленных трупа в карете присутствовали, а уж был это Веллингтон или кто-то другой, после взрыва сказать было достаточно сложно — и занял позицию у входа. — У него русский барабанник. Стоит поторопиться!

— Ах, дерьмо! — Выругался ирландец, — вот же ж не повезло! Быстрее парни! Сворачиваемся!

— Но мы еще не все собрали, — откликнулся один из тех, кто потрошил витрины.

— Мертвецам золото ни к чему, — кинул через плечо Рон, и выглянул наружу. Там уже во всю шла перестрелка. — Все, уходим!

Русские многозарядные барабанные пистолеты были на островах штукой достаточно редкой. Они, собственно и в России встречались не так чтобы очень часто, все же цена этого, без сомнения крайне полезного оружия, изрядно кусалась. Тем не менее, часть продукции Сестрорецкого Великокняжеского — узнаваемое уже клеймо СОЗ с короной в пятиугольнике — завода уходила и за границу. И вот теперь бомбистам пришлось на своей шкуре познакомиться с пистолетом, способным за пару минут выпустить десять пуль — по пять в двух сменных барабанах.

Рон выскочил на улицу и не слишком целясь бахнул в сторону засевшего в магазине на другой стороне улицы офицера. Расчет был скорее не в том, чтобы попасть, а в том, чтобы отвлечь. Ну и еще и дым от пороха, горящей кареты и прочего тлеющего мусора создавал не слабую завесу, в которой вполне можно было укрыться.

— Дарби ранен!

— Ах… Сука! — Вот и первые потери пошли, а как хорошо все начиналось, — идти сможет?

— Не далеко.

— Помоги ему, — скомандовал Рон и еще раз осмотрел поле боя. Из ювелирной лавки уже выбегали отоварившиеся там налетчики, двое парней при этом поддерживали раненого и еще двое прикрывали. Сам командир быстро перезарядил пистолет — руки сделали все сами, не привлекая к участию голову — и рванул назад. — Уходим! Уходим!

Ирландец подскочил к груде ящиков, за которой укрылся один из его бойцов, хлопнул того по плечу и жестами показал команду на отход. Видимо взрыв и последовавшая перестрелка изрядно ударили того по ушам, потому что он только кивнул и не слишком твердой походкой двинул дальше по улице. В ту сторону, где в двух кварталах их ждал подготовленный заранее транспорт.

Вновь бахнул выстрел, ирландец инстинктивно втянул голову в плечи, а где-то чуть выше и правее клацнула по деревянной стене пуля. За ней еще одна, потом еще. Видимо офицер успел поменять барабан на запасной, и теперь имел запас выстрелов. Впрочем, с такого расстояния — футов семьдесят-восемьдесят было до позиции противника, попасть в цель размером с торчащую над штабелем голову можно было только случайно.

Воспользовавшись паузой, ирландец залез в сумку, перекинутую через плечо, и достал оттуда пачку отпечатанных типографским способом листовок. В них говорилось о том, что ответственность за акцию берет на себя Ирландская Республиканская Армия, а также, что аналогичная судьба ждет всех поганых английских угнетателей, которые веками уничтожают свободолюбивый ирландский народ. Такие же пачки были у каждого из бомбистов, и они должны были по плану «засеять» этой пропагандой как можно большую площадь. Сам Рон о листовках чуть не забыл и вот теперь, не мудрствуя лукаво, дернул за перевязывающий их шнурок и бросил на дорогу. С другой стороны раздался еще один выстрел.

Все в общем-то было бы не плохо, вот только времени у командира бомбистов перестреливаться с неизвестным офицером не было. Да и желания тоже. Его товарищи уже прилично оторвались, пора было и ему делать ноги.

Рон вновь выпалил куда-то в сторону засевшего противника и бросился со всех ног бежать. Не самая героическая тактика, но в данной ситуации вполне рабочая. Когда даже у длинноствольного оружия прицельная дальность в сто шагов, а про короткоствол и говорить нечего, убежать от пули вполне возможно.

На ближайшем перекрестке ирландец завернул за угол, а потом выскочил на параллельную улицу. Здесь его у ждал транспорт, который благополучно вывез налетчиков из центра Лондона. Плана «перехват» тут пока не существовало, как собственно и дорожной полиции. Как и любой полиции если уж говорить прямо. До создания службы столичного Скотленд Ярда оставалось еще семь лет.

Убийство герцога Веллингтона ирландцами, да еще и совершенное столь громко, нагло, демонстративно, с жертвами среди случайных прохожих и очевидной политической подоплекой имело глубокие последствия.

Во-первых, это был откровенный плевок всей английской армии. Веллингтон был единственным английским генералом, который имел в послужном списке победу над войсками Наполеона. Да, пусть не над самим Бонапартом, но даже его маршалам англичане на суше регулярно проигрывали. В свете же войны, которая должна была начаться буквально со дня на день, теракт выглядел еще и как устранение потенциального главнокомандующего экспедиционным корпусом. Такой тебе первый укол, пустивший островитянам кровь. В британском генералитете это было воспринято крайне болезненно и стало причиной ускорения подготовки экспедиционного корпуса для действий на континенте.

Во-вторых, не малую важность имел национальный вопрос. В английском парламенте, где балом правили тори, уже несколько лет носились с идеей эмансипации католиков. Дело в том, что до этого времени католики, которых было не мало и на главном острове, а в Ирландии и вовсе составляющие абсолютное большинство населения, банально не допускались до политической жизни страны. Они не могли занимать государственные должности или быть выбранными в парламент империи.

Ирландские элиты с таким положением вещей мириться не хотели, но по большей части склонялись к мирным способам решения проблемы. Переговоры, уговоры, дипломатия, иногда подкуп и обещания в своей политике отставить интересы… Чьи нужно, в общем, интересы. Совершенный же теракт мгновенно сменил баланс весов в иную сторону: английские консерваторы во главе с лордом Ливерпулом задвинули идею дарования католикам политических прав в долгий ящик, а на зеленом острове вновь начали ответные репрессии.

Жесткие действия англичан, которые с другой стороны просто никак иначе отреагировать на теракт не могли, были восприняты католическим населением крайне враждебно. Открытых бунтов практически не было, но вот назначенные из Лондона чиновники стали пропадать с завидной регулярностью. Это приводило к новым карательным акциям англичан, что в свою очередь опять раскручивало маховик насилия.

Вопрос же о предоставлении католикам каких-либо политических прав сам собой отложился на неопределенный срок.

Глава 1

— Дамы и господа! Сим объявляю стройку начавшейся! — Я под взглядами сотен человек немного театрально поплевал на руки, ухватил черенок лопаты, воткнул ее в подсохший уже более-менее грунт и забросил вытащенную землю в оперативно подставленную для этого дела тачку.

Раздались аплодисменты, оркестр грянул каким-то весёлым маршем, в воздухе витало настроение праздника. Церемония начала строительства — на самом деле оно уже во всю шло, но только не возле Питера, где подходящие погоды устанавливались позже, а ближе к югу, в районе Твери — была проведена 11 апреля. Под это дело на выезде из города мы собрали журналистов столичных газет, представителей соответствующих министерств, и просто всех желающих посмотреть на великого князя с лопатой столичных зевак. Толпа получилась вполне приличная.

Пока весна ещё только начинала вступать в свои права, на просторах континента таял снег, пробивалась из-под земли первая зелёная травка, с юга возвращались зимовавшие там перелётные птицы, а страны Европы поспешно занимались мобилизацией армии, готовясь к предстоящей рубке, мы торжественно приступили к строительству будущей Александровской железной дороги.

Наконец вся подготовка была окончена, трасса утверждена, земля выкуплена, где нужно, люди отселены, а общий проект одобрен Госсоветом и завизирован самим императором.

Ветка, долженствующая соединить две столицы, выходила примерно в семь сотен километров длинной. Срок строительства был рассчитан на семь лет, на участке планировалось 42 станции разной значимости, три больших и несколько десятков малых мостов и путепроводов, локомотивные депо, разъезды, сортировочные станции, водонапорные башни, угольные склады, водокачки, ремонтные мастерские и многое другое.

Одновременно с началом строительства самого полотна в Питере и в Москве приступили к возведению больших вокзалов. В их проектировании я принял непосредственное участие, продавив тот облик будущих шедевров архитектуры, который был по душе лично мне.

Питерский вокзал я во многом слизал с Антверпенского. Когда-то давно в прошлой жизни мне довелось побывать в этом бельгийском городе и я был восхищён красотой утилитарного в общем-то сооружения. Полностью скопировать его естественно не представилось возможным, хотя бы потому что расположенные в три этажа перроны нам пока были просто не нужны, однако саму идею, как мне кажется, я местным архитекторам донести смог вполне сносно. Скруглённые башенки, шпили, огромные дающие море света витражи и громадный выполненный из стекла и стали дебаркадер на две полноценные платформы с четырьмя путями. Должно было получиться одновременно монументально и стильно.

В Москве я же хотел заложить основу целого будущего архитектурного направления, которое мне очень нравилось в той жизни. Я ориентировался на псевдорусский стиль в котором работал Щусев. Красный кирпич с белой отделкой, ориентация на «теремные» национальные мотивы, выполненные из других, современных, материалов. Башенки, растущие друг над дружкой, отсылки к Кремлю — тот правда был еще белый, но я его обязательно перекрашу — и собору Василия Блаженного. Что ни говори однако национальная идентичность в архитектуре — да и не только в ней — это хорошо.

— Какие масштабы, — вздохнула Александра, когда после окончания церемонии мы с ней и маленьким Сашей погрузились в карету и двинули обратно в Михайловский. Жена за прошедшие годы научилась говорить по-русски почти без акцента и только на сложных словах иногда запиналась. — У нас в Пруссии такого и представить невозможно, одна только война на уме. Ни на что другое денег нет.

Я в ответ на этот пассаж только хмыкнул. Забавно звучат такие высказывания с учётом послезнания, впрочем, кто знает, как теперь сложится история немецкого «Дойчебанн».

— Не переживай, солнышко, — я покачал головой, — и до Берлина дотянем железку и даже до Лиссабона. Постройка железных дорог очень быстро отбивается, если не прямыми прибылями, то косвенными — точно. Скоро все это поймут и начнётся…

Примером таких «косвенных» прибылей стала работа Гатчинской ветки. Хоть формально в ноль даже по текущей операционной деятельности она стала выходить только спустя пару лет после открытия — а теперь с началом укладки второй колеи, сальдо опять ушло в глубокий минус — положительный эффект, который эта дорога буквально за пять лет оказала на юго-западные пригороды столицы, оказалось невозможно переоценить.

Банально выросла в цене земля. Началось активное строительство дворянских усадеб: хорошо когда до «дачки» за городом можно добраться за пару часов и не нужно трястись в карете два дня. Ну ладно — полтора, тоже не мало.

Деревни расположенные вдоль дороги стали богатеть на глазах, переориентируясь на торговлю свежими продуктами со столицей. Тут тоже логистика играла немалую роль.

И даже промышленные предприятия города начали переползать на юго-запад. Это ещё не было заметно невооружённым глазом, однако после того как я заказал специальный отчёт столичному отделению МВД, которое раздаёт разрешения на стройку, все стало очевидно: за последние шесть лет семьдесят процентов участков были проданы в пешей доступности от железной дороги. Остальные тридцать приходились на берегах Невы и ее притоков, которые тоже были важными транспортными артериями. Что ни говори, а людям нравится перемещаться в пространстве быстро и с комфортом.

Или взять Пермь — ее население на 1815 год — около двенадцати тысяч человек. Мелкий, с какой стороны не посмотри, городишко. А к началу 1822 года она выросла уже до 22 тысяч и это явно был не предел. На следующий год там было запланировано открытие коммерческого училища и школы младших путевых рабочих, должны были заработать обширные ремонтные мастерские, уже был согласован проект строительства большого речного порта, через который кроме стали на запад должен был пойти ещё и уголь, началось строительство театра, про всякие церкви, лавки, трактиры и говорить нечего. Можно сказать, в город пришла цивилизация.

Все это я Александре и изложил.

— Ты прав, — согласилась жена, поглаживая сына по голове. Саша набегался, накрутился среди кучи новых людей и едва залез в карету, как тут же начал выпадать в осадок. Слишком много впечатлений. — Вот только где взять столько денег? Подобную стройку Пруссия бы просто не потянула.

— Ничего, солнышко, — я улыбнулся, — если нужно будет, мы твоим поможем.

«Не бесплатно, конечно,» — мысленно добавил я, но озвучивать эти соображения вслух естесвенно не стал.

Ещё на этапе подготовки стало понятно, что со всеми моими хотелками в шестьдесят миллионов мы вряд ли влезем. Одни столичные вокзалы суммарно должны были потянуть больше чем на миллион. Мосты опять же. Длинные.

Самым сложным сооружением на строящейся трассе обещал стать мост даже не через Волгу — эта река у Твери имеет «всего» двести метров в ширину — а через Волхов, который в районе Великого Новгорода не только сам по себе шире, но и протекает по расположенной в низине заболоченной местности. Если мост через Волгу по проекту был трехпролётный, длинной в те же двести с небольшим метров, то Новгородский мост, обещал «вытянуться» — по большей части в виде насыпи над заболоченной низиной правда, но тем не менее — километра на полтора. И цена у него была соответствующая.

Но опять же, даже зашкаливающая цена данного сооружения, если посмотреть на проблему с другой стороны, вполне себе шла на пользу государства. Поскольку 90 % денег — за исключением кое-каких отделочных материалов, стоимости проектировки мостов и других не основных затрат, — уходили на товары произведённые в Российской империи, стройка должна был дать очередной толчок всей экономике страны. К счастью на фоне разгорающегося на западных границах конфликта, отток денег в ту сторону вновь замедлился, и более того кое-кие семьи — не первого правда эшелона — начали прощупывать почву на предмет переезда и переноса своих операционных центров в Россию. Все же в стабильном, постепенном развитии без войн, катастроф и прочих революций есть своя прелесть.

Стабильным развитием не смотря на все свои победы не могла похвастаться Франция. Там после короткой схватки за место у трона — не смотря ни на что, авторитет почившего в бозе императора Наполеона I был столь велик, что у его сына право наследовать трон никто даже не пытался оспаривать — сформировался триумвират регентов. Первым регентом стал железный маршал Луи Николя Даву. Преданный своему императору до его последнего вздоха, он и после смерти Наполеона не позволил ситуации пойти на самотёк. Впрочем, имя маршала в армии да и просто по всей империи весило так много, что только посредственное здоровье — Даву мучал застарелый туберкулёз — могло помешать ему подхватить упавшее знамя империи.

Вторым регентом стал министр государственного казначейства Никола Франсуа Мольен. Это был мощнейший профессионал, занимавший свой пост больше пятнадцати лет и никогда не лезший в высокую политику. Мольен в тройке регентов отвечал за экономику и внутреннюю политику, не лез на первые роли и стал той самой рабочей лошадью на которой следующие годы держалось хозяйство империи.

За политику в тройке отвечал Талейран, куда без него. Поразительной изворотливости человек, можно только позавидовать. Казалось, что его Наполеон убрал из большой игры ещё в шестнадцатом году, тогда в очередной раз закончилась европейская война, отгремели пушки сначала на военных фронтах потом на дипломатических, и достоинства хромого — во истину можно поверить, что это сам дьявол по плоти, все по Гёте — министра стали корсиканцу не нужны. Ну а учитывая то, что Талейран чуть ли не в открытую брал деньги у представителей всех европейских стран, подобный персонаж в мирное время мог принести государству исключительно вред.

Казалось бы, отправили тебя доживать в имение — Талейрану к тому времени было уже за шестьдесят, с какой стороны не посмотри — пенсионный возраст — не забрав при этом ни титул, ни заработанные честным трудом деньги. Насчёт честного труда — это шутка, если что. Живи и радуйся.

Но нет, не таков был наш Шарль-Морис, князь Беневентский. Просидев пару лет без дела, он вновь начал плести интригу и вскоре нащупал потенциальную лестницу, способную вознести его обратно на вершину. Этой лестницей стала жена Наполеона, мать французского дофина, австрийская принцесса Мария-Луиза. А вернее даже не сама женщина, а ее не ослабевшая с годами связь с родиной.

В Вене одной рукой готовились к войне: вооружали армию, собирали резервистов, готовили магазины. Тут все понятно, под это дело они смогли пощипать немного турок и получить с островитян бочку варенья и корзину печенья, благо там всегда готовы были платить каждому, кто выказывал желание повоевать против Наполеона. Другой же рукой австрияки готовили переворот в Париже. По задумке императора Франца Мария-Луиза должна была занять пост единоличного регента, ну а потом они бы с ней по родственному порешали насчёт всех территориальных споров. Англия же с Пруссией в такой ситуации пролетели бы как фанера над там самым — хе-хе — Парижем. Более того, союз Франции и Австрии Пруссия могла бы вовсе не пережить: в Вене отлично помнили, что не так уж давно, всего восемьдесят лет назад Силезия, эта богатейшая провинция Пруссии, принадлежала Габсбургам, и именно с ее завоевания началось восхождение страны Фридриха Великого в когорту европейских тяжеловесов.

Так вот насчёт Талейрана. Он сначала взял деньги за организацию переворота с австрияков и на них навербовал лично ему верных людей. Потом связался с островитянами и уже с них слупил бочку золота за недопущение такого переворота и лоббирование интересов британской короны. А потом — в самый ответственный момент — в чисто своём стиле сдал весь этот кардебалет французам. Таким образом он и свою команду собрал, и денег заработал, и в новую власть вошёл, и вообще стал героем отечества, который не позволил захватить власть предателям! Великий человек, черт побери, даже завидно иногда становится, что у французов есть такой гений, а у меня нет, и приходится все своими руками делать.

Впрочем, если посмотреть чуть шире, хрен бы я стал терпеть все эти махинации и совершенно точно уже давно отправил бы его куда-нибудь за полярный круг. С белыми медведями дипломатию вести.

Что касается самих же боевых действий, вошедших в историю под названием «войны седьмой коалиции», то начались они при всей их ожидаемости неожиданно. Вот такой парадокс. Началось все с того, что в королевстве Вестфалия, которое входило в Рейнский союз, и где правителем сидел младший брат французского императора Жером, случился переворот. Тут нужно немного отступить в сторону и дать краткую характеристику тому, что происходило с западно-германскими землями после окончания последней войны и до смерти Наполеона.

Еще в 1813–1815 годах Бонапрат тут провёл натуральную административную реформу, разделив все земли, на 6 относительно больших образований — Мекленбург потом ушёл Пруссии и их осталось пять. Для сравнения до этого всяких княжеств, герцогств, королевств было в Германии больше сорока. Плюс еще пять десятков отдельных самоуправляемых вольных городов.

Естественно пользы от нищего клочка земли, населённого двумя с половинами землекопами для французского императора не было никакой. Ни денег оттуда не добудешь, ни солдат, да и управлять этим «парадом суверенитетов» просто неудобно, поэтому процесс укрупнения немецких государств был в общем-то логичным.

В дальнейшем был собран союзный рейсхтаг, местом для которого определили как раз Кассель — столицу Вестфалии, а номинальным главой этого все еще достаточно рыхлого образования — Жерома Бонапарта. Парламент начал ни шатко ни валко деятельность по унификации законодательства королевств-членов союза, однако до реального объединения было еще очень далеко. Вероятнее всего, ну во всяком случае, я так думаю, Бонапарт сам не был уверен в необходимости создания хоть сколько-нибудь мощного немецкого государства. Как ни крути, глупо создавать своими руками под боком себе конкурента. Вот и зависло все это дело в полупозиции.

Что же касается внутренней ситуации описанной выше пятёрки, то она все это время оставалась весьма и весьма тяжёлой. Во-первых, немцы обязаны были выплачивать Парижу ежегодную контрибуцию, а так же содержать расквартированные тут войска. Плюс, каждое из королевств должно было в случае войны выставить по тридцать тысяч обученных и полностью обеспеченных бойцов. А во-вторых, немцев постоянно давили таможенными тарифами, вынуждая существовать на положении сырьевых колоний, покупать дорогие французские товары и продавать на запад дешёвые ресурсы, что естественно на их внутренней экономической ситуации сказывалось весьма плачевно. В общем, резюмируя все вышесказанное, особо любить западным немцам Наполеона было не за что.

11 апреля 1822 года возглавивший переворот Эрнест Мюнстер — Жером Бонапарт успел сбежать, прихватив с собой казну и часть оставшихся верными лично ему войск — провозгласил выход из Рейнского союза, призвал граждан королевства взяться за оружие и обратился к соседним странам с просьбой о помощи. На эту просьбу тут же откликнулись Пруссия, Австрия и Англия. Собственно последняя и так находилась в состоянии войны с Французской империей еще с 1803 года, так что тут ничего не поменялось. 29 апреля в войну вступила Испания.

Вступление в войну Испании означало то, что Фердинанд окончательно смирился, с потерей колоний в западном полушарии — хотя до сих пор дела у ребелленов шли в общем-то ни шатко не валко — и посчитал возвращение Каталонии для себя и страны более важным чем все попытки отстоять Южную Америку. Для нас же это открывало на том направлении массу возможностей, что отдельно приятно.

Единственный, кого так и не смогли убедить присоединиться к коалиции оказался Фердинанд IV Неаполитанский. Ему к этому времени было уже 70 лет, и влезать в новые военные авантюры он уже просто не хотел. Ну и конечно десятилетнее сидение на Сицилии, пока материковая часть его владений была захвачена Бонапартом, тоже изрядно повлияло на данное решение. Однажды обжегшись на молоке потом всю жизнь будешь на воду дуть, тут ничего удивительного.

Так или иначе, но даже тех сил, которые могла выставить на поле боя седьмая коалиция было более чем достаточно, чтобы создать Франции целую кучу проблем. Впрочем, об этом будет дальше.

Глава 2

— Как же так, чудо-богатыри⁈ Как вы могли⁈ Вы же гвардия! Первые! Самые лучшие! Петровская, вашу мать, бригада!

Я прохаживался вдоль строя лишённых оружия Семеновцев выстроенных, на плацу Петропавловской крепости и разорялся, пытаясь одновременно заглянуть в лица людей, и что-то там рассмотреть. Некоторые почувствовав на себе прямой взгляд наследника тушевались, другие наоборот хмурили лоб проявляя на лице признаки мрачной решимости и уверенности в собственной правоте. Проникнуть же в головы этих людей мне к сожалению пока не удалось, этим еще придётся заниматься.

Все началось 17 апреля. Поначалу идти в караул отказалась рота Его Величества, они просто вышли на плац и стояли там пока инцидент уже нельзя было скрывать. Сначала только эту роту отправили в Петропавловку, но за ней пришлось направить туда и остальную часть полка: солдаты высказали своим товарищам полную солидарность.

Когда все это произошло никто вообще не знал, что делать в таком случае. Как такового бунта не случилось, солдаты не оказывали вооружённого сопротивления не высказывали никаких требований, не собирались свергать царя или уставить какие-либо другие непотребства. Просто отказались выполнять приказы.

Дело осложнялось еще тем, что императора не было в столице, Александр отправился с инспекционной поездкой по западным губерниям. Россия хоть и не планировала вступать в войну, но порох все равно стоило держать сухим. Ну и брат мне телеграфировал, чтобы я находясь на месте разобрался с проблемой по своему усмотрению. Этим я в данный момент и занимался.

— Его императорское величество поручил мне разобраться с данной ситуацией, — я остановился, развернулся на каблуках на сто восемьдесят градусов и пошёл вдоль строя в обратную сторону. — Я хочу решить все по справедливости. Для этого мне необходимо выслушать мнение от нижних чинов. Есть добровольцы?

Добровольцев ожидаемо не оказалось. Я поморщился. Не смотря на весну и приятное солнышко пригревающее сверху, настроение было откровенно паршивое.

— Через час я жду пять выборных от полка, которые смогут мне ясно и чётко изложить суть проблемы. Господ офицеров попрошу присмотреть за солдатами, но не мешать их выбору. Кстати от офицеров полка мне тоже нужны представители. Будем разбираться!

Я махнул рукой, и развернувшись двинул в сторону комендантского дома, который мне любезно уступили на время ведения следствия. Первыми ко мне через пол часа пришли офицеры: командир первого батальона и ротный из второго батальона. Майор и штабс-капитан.

— Ваше императорское высочество, — вытянувшийся по струнке майор видимо был главой депутации и представлялся за двоих. — Лейб-гвардии майор Ларионов по вашему приказанию прибыл.

— Штабс-капитан Протопопов, — отозвался второй.

— Присаживайтесь, господа, — я взглядом указал на стоящие напротив стола стулья. Кабинет был отделан не слишком богато, но в целом все необходимое тут было. Кроме меня и офицеров-семёновцев в комнате присутствовал Бенкендорф, который явно чувствовал во всем случившемся и свою вину, младший брат, который числился командиром первой гвардейской бригады, а также стенографирующий все происходящее секретарь в дальнем углу. Потому что коммунизм — это учёт и контроль. А еще электрификация всей страны. С последим пока было туго… Впрочем с учётом и контролем в России также традиционно было ни шатко ни валко. В общем, нихрена у нас коммунизма не было. — Рассказывайте, как вы докатились до такой жизни. Любимый полк императора. Семёновцы, свято блюдущие законы чести, и вот так оконфузились…

— Ваше императорское высочество, — после долгой паузы начал докладывать майор. — Дело в новом командире полка, которого назначили вместо генерала Потёмкина.

— Якова Алексеевича? — Переспросил я, пытаясь вспомнить, что-нибудь об этом генерале. Выходило, что особо нечего: пересекались конечно же, как ни крути высший свет столицы весьма узок, но ничего конкретного в голову не приходило.

— Да, — кивнул Ларионов. — Яков Алексеевич был прекрасным командиром, его уважали как офицеры так и нижние чины.

Сидящий по левую руку Бенкендорф раскрыл толстую папку и протянул мне лист бумаги, на котором был доклад на высочайшее имя составленный Аракчеевым о неспособности Потемкина к командованию, о его мягкотелости и проблемах с дисциплиной в полку.

— Вы продолжайте, господин майор, — я поднял взгляд от документа и вопросительно посмотрел на замолчавшего комбата. Тот откашлялся и продолжил излагать свою версию.

В общем имела место стандартная в общем-то дворцовая интрига. Не имеющий достаточно сильных покровителей Потёмкин был смещён с поста совместными усилиями Аракчеева и Михаила, которые протолкнули на тёплую должность более подходящего, по их мнению офицера.

Тот мало того, что сходу начал круто завинчивать гайки, так еще и — видимо от большого ума — принялся перекраивать установившиеся задолго до него порядки. Если раньше в семеновском полку вообще не применялись телесные наказания, то новый командир полка принялся выписывать «палки» и «плети» даже тем, кто по уставу их получать вообще не мог — обладателям георгиевских крестов. Были запрещены подработки солдат в свободное время, а объем муштры вырос в разы.

Рассорился Шварц — новый командир полка — не только с солдатами но так же и с офицерами, своим высокомерием и пренебрежением традициями быстро настроив против себя буквально всех.

Пока офицеры — а потом и солдаты, которые обрисовали в общем-то схожую картину — рассказывали обстоятельства произошедшего, я одним глазом поглядывал на Михаила. Это же в его хозяйстве раздрай начался, его человек довёл образцовое ранее подразделение до бунта. Всего за полтора года, нужно сказать, довёл. Мне было интересно, как брат отреагирует на озвученные тут факты, и его реакция мне совершенно не понравилась. Было видно, что брату не приятно, но и особого раскаяния у него на лице я не увидел. Плохо.

— Спасибо, господа, — выслушав всех и сделав собственные выводы, я закруглил разбор полётов. — Все свободны. Александр Христофорович жду от вас отчёта насчёт наличия в деле политической составляющей. Всех по отдельности допросить, определить насколько то, что мы сегодня услышали, соотносится с реальным положением вещей. А вас Михаил Павлович, а попрошу остаться.

Поднявшийся было младший брат удивлённо на меня посмотрел но подчинился. Формально звание у меня было выше — я был генерал-лейтенантом, а Михаил — генерал-майором, но с другой стороны он не был моим прямым подчинённым.

— Что? — Не понял Михаил моего длинного взгляда.

— Скажи ка, Миша, — дождавшись пока мы останемся одни, начал я «семейный» разнос. — Какого хера творится у тебя в бригаде? Как за два года ты успел все испоганить? Почему, человек, твой человек, чьё назначение ты продвигал, за столь короткое время доводит лучшую часть в империи до бунта?

— Как ты… — Вскинулся было брат.

— Молчать! — Я с силой прихлопнул раскрытой ладонью по столешнице, отчего господин генерал-майор заметно вздрогнул, а писчие приборы на столе тихонько зазвенели. — Кто тебя надоумил поставить Шварца на полк?

— Аракчеев, — тихо ответил как-то сразу сдувшийся брат.

— То есть вот этому вас в лицее учили? — Ехидно переспросил я, — брать под крыло непроверенных людей и пороть чернь покрепче, дабы порядок был? Ну я обязательно свяжусь с ректором, уточню насчёт их учебной программы.

— Ники… — Попробовал было влезть Михаил, но я снова его перебил.

— Что Ники⁈ Что Ники, блядь⁈ Тебе сколько лет? Пора начинать думать головой, а не жопой! — Я ткнул указательным пальцев в грудь брату, — нахера ты вообще полез что-то менять, если и так было хорошо? Ты что не знаешь первое правило управленца? Работает не трогай! Двадцать лет лбу, — на самом деле брату уже двадцать четыре было, но учитывая обстоятельства, это уже не столь принципиально, — а мозгов как не было так и нет.

— Я был не прав, — после короткой паузы тихим голосом признал Михаил. — Поспешил. Доверился непроверенному человеку. Не проконтролировал.

— Почему твои офицеры тебе не доложили о происходящем в полку?

— Они докладывали, — еще сильнее поникнув головой ответил брат. Что ни говори, а бунт подчинённого полка — это был натуральный позор. Не был бы Михаил великим князем, его карьера в армии закончилась бы мгновенно. А может и под суд бы пошёл, во всяком случае в том, что Шварца нужно показательно судить, у меня не было ни малейшего сомнения.

— Но ты никак не отреагировал, — закончил за братом я не высказанную до конца мысль. — Ну что ж. Будем считать, что это станет для тебя в будущем хорошим уроком, который запомнится тебе, надеюсь, на долго.

Разговор у нас с братом в общем получился достаточно тяжёлый, однако в итоге мы смогли прийти к единому мнению. Что ни говори, но в этой истории, учитывая воспитание под приглядкой Воронцова, а потом шесть лет в Александровском лицее, из Михаила получился вполне вменяемый человек. Не совсем дубовый. Ну а то, что накосячил, так все ошибки совершают, тут ничего не поделаешь. Просто у великого князя и ошибки случаются соответствующие. Великие.

Бенкендорф в итоге никакого политического подтекста в случившемся так и не нашёл. Просто люди устали от того, что с ними обходятся как со скотом, и выразили свой протест. С одной стороны сложно их за это винить, а с другой — и без наказания это дело оставить тоже было просто невозможно. Во-первых, этого никто не поймёт, а во-вторых, все же давать плохой пример остальным полкам, многие из которых находятся в еще худшем положении чем гвардейские Семеновцы, точно не стоило.

25 апреля, изучив материалы короткого расследования, я приказал вывести провинившийся полк на плац и толкнул перед ними речь.

— За совершенное вами воинское преступление будет наказан полк целиком. Кто-то может думал отделаться несколькими ударами палок и переводом в другую часть, но так просто вам не соскочить. Тем более раз уж вы взбунтовались именно из-за строгости телесных наказаний, — я оглядел тысячу с лишним стоящих передо мной мужчин. То, что их не будут наказывать телесно, вызвало в рядах семеновцев небольшое оживление, что ни говори, но мало кому нравится, когда его бьют. Впрочем, дальнейшее сказанное мной им понравилось меньше. — Я лишаю вас гвардейского знамени, знаков различия и самого имени. Теперь вы первый штрафной полк. Часть будет отправлена на Кавказ под команду генерала Ермолова до тех пор, пока он не посчитает, что вы искупили свой проступок кровью. Надеюсь это произойдёт скоро, и я смогу вновь приветствовать вас как Семеновцев… Что касается вашего полкового командира, генерал-майора Шварца, возможно эта новость вас порадует, он будет отдан под суд, и я лично прослежу за тем, чтобы приговор максимально строгим.

Последняя новость, вновь вызвала оживление, густо замешанное на злорадстве, однако в целом моральное состояние бойцов было подавленным. Никогда до этого не наказывали целый полк и никогда до этого полки в русской армии не лишали гвардейского звания. Пусть даже на время.

Вообще подобное решение мне протолкнуть оказалось не так просто. Дело решала спешно собранная комиссия из меня, Михаила, Бенкендорфа, генерал-губернатора Милорадовича и командующего гвардейским корпусом генерала Васильчикова.

Генералы хотели обойтись привычными им методами: телесными наказаниями, каторгой для зачинщиков, увольнением офицеров и раскассированием полка. Я же после долгой дискуссии сумел убедить их, что вопрос тут не столько военный, сколько политический, затрагивающий основы существования строя. И соответственно, подходить к решению проблемы нужно аккуратно, дабы дать армии правильный посыл. Не уверен, что со мной все согласились, но и слишком уж ожесточённо спорить с потихоньку перебирающим на себя основные бразды правления наследником не стали.

Бунт Семеновского полка потянул за собой целую кучу последствий, как явных так и скрытых. Суд над генералом Шварцем был сделан открытым и широко освещался в прессе, что для подобных процессов уже потихоньку становилось нормой. На опального генерала в итоге повесили всех собак, сделав, по сути, его одного виновным в сложившейся ситуации. Его обвиняли в издевательстве над нижними чинами, нарушением порядка службы и пренебрежении традициями славного гвардейского полка. В итоге суд суд приговорил генерала к смертной казни, которую император милостиво заменил на пожизненную ссылку в Русскую Америку.

Понятно, что делать виновным в сложившейся ситуации только Шварца было не совсем честно. К сожалению такова была вся армейская система в России, где жизнь и здоровье нижнего чина не стоили вообще ничего. Фёдор Ефимович, можно сказать, был еще не самым худшим представителем русского генералитета, он во всяком случае был кристально честным человеком и не пытался набивать свои карманы за счет солдат. Собственно, как выяснилось потом, именно это качество заставило Аракчеева — а он все же много лет не был строевым офицером и рассматривал людей немного под иным углом — рекомендовать неудачливого генерала на должность командира Семеновцев.

С другой стороны, и жалеть его я тоже не собирался. По собранным Бенкендорфом данным, Шварц был не просто жесток а патологически жесток к своим подчинёнными. Судя по всему он натурально получал удовольствие от муштры и выписывания телесных наказаний своим солдатам, чего я, как человек воспитанный в другом времени, принять не мог совершенно.

— Присаживайтесь, Александр Христофорович. Я полагаю, что вы догадываетесь о причинах вашего вызова, — я дождался пока глава СИБ сел на стул и предложил, — может чаю или кофе. Разговор у нас будет долгим, так что готовьтесь.

— Догадываюсь, — вздохнул генерал.

Приказав лакею чай — Бенкендорф попросил кофе — с печеньем, мы вернулись к главному вопросу.

— Расскажите-ка мне, дорогой Александр Христофорович, как у нас так получилось, что в одном из двух самых старых гвардейских полков империи созрел бунт, а мы об этом ни слухом, ни духом. Не хорошо как-то получается, ситуация у Семеновцев зрела явно не первый месяц, и не допустить случившегося в итоге можно было в любой момент. Кто в этом виноват и что с этим делать?

— Не могу знать, ваше императорское высочество! — Не смотря на то, что я говорил спокойно, без крика, генерал видимо услышал в моем вопросе какие-то особые нотки. Вскочил на ноги, вытянулся в струнку и принял тот самый пресловутый «лихой и придурковатый» вид.

— Саша, ты меня сколько лет знаешь? — Чуть ли не впервые я обратился к Бенкендорфу на «ты», тут это было не очень принято. — Лет пятнадцать? Чего ты мне тут дурочку включаешь?

Глава СИБ от такой отповеди смутился и сел обратно на стул, подумал немного и произнёс.

— Не ставилась нам задача по прямой работе в войсках, — он пожал плечами. — Присматриваем за отдельными личностями, общие настроения отслеживаем и то в основном среди генералов, и в меньшей степени — гвардейских штаб-офицеров. За персонами внесёнными в особый список следим, конечно же. На плотный контроль просто людей не хватит, да и не особо любят нас военные, если уж честно говорить.

В особый список попадали уже замеченные в политической нелояльности офицеры а так же бывшие-будущие декабристы. Ну тех кого я смог вспомнить, их к сожалению оказалось не так много: Пестель, Рылеев, Трубецкой, Бестужев-Рюмин, Муравьев. Или Муравьев-Апостол. При чем если подходящий Трубецкой был один, его выискивать не пришлось, то тех же Муравьевых было как блох на собаке, кто из них мог попасть в декабристы вопрос был непростой. Вертелась еще где-то в районе мозжечка фамилия какого-то Желябова, но насчёт него я не был уверен.

— Понятно… — Задумчиво протянул я. Собственно примерно так я себе положение дел и представлял. Учитывая, что штат СИБ насчитывал меньше тысячи человек на всю империю, и на них были возложены задачи не только политической полиции, но еще и разведывательной-контрразведывательной деятельности, присмотра за иностранными гражданами и всяческими сектами, в случившемся не было ничего удивительного. — На, глянь.

Я протянул Бенкендорфу лист бумаги.

— Что это? — Тот нахмурил брови вглядываясь в кружочки и стрелочки.

— Проект структурного расписания отдельного корпуса жандармов. Чисто военной структуры, которая должна работать изнутри.

Я хотел ввести в штат каждого полка — а может даже каждого батальона — заместителя командира по воспитательной и политической части. Такие офицеры должны были иметь двойное подчинение — своему непосредственному начальнику и отдельно по линии жандармского управления. Плюс аналитический отдел и части прямого подчинения выполняющие функции внутренних войск: разгон демонстраций, карантинная служба, силовая помощь полиции. В общем, еще одна спецслужба занимающаяся внутренней безопасностью имперской армии. Не только в политическом смысле но и в обычно-криминальном. Взяточников там ловить и казнокрадов.

— Не сочтут это новой опричниной? — Спустя несколько минут тишины высказал осторожное сомнение Бенкендорф.

— А мы много войск в жандармы верстать не будем, — я пожал плечами, — по батальону на две столицы, по роте на губернский город, по взводу на уездный. Тысяч может десять человек на все выйдет. Два-три полка для новой опричнины маловато.

— Пожалуй, — согласился генерал, — если позволите, я заберу бумаги, изучу их более подробно.

— Конечно, Александр Христофорович, берите, размышляйте… — Я улыбнулся, — вы же знаете, я люблю, когда мои подчинённые умеют думать. А если они это умение еще и применяют на практике почаще, так и вовсе замечательно. Обмозгуйте за одно возможные персоналии, может есть у вас подходящие кандидаты.

Естественно говорить Бенкендорфу о том, что складывать все яйца в одну корзину и позволять ему подбирать кадры для параллельной спецслужбы никто не позволит, я не собирался. Но пусть посидит подумает, может чего полезного придумает.

Забегая чуть в будущее процесс формирования корпуса жандармов оказался не простым и затянулся на несколько лет. Сложнее всего оказалось подобрать подходящие для этой работы офицерские кадры. Нужны были офицеры с одной стороны умные, с другой — честные, а с третьей верные. Естественно люди с подобным сочетанием качеств были мягко говоря нарасхват, так что отдавать их неизвестно кому и зачем старшие начальники отнюдь не горели желанием. Наоборот норовили подсунуть всякий третий сорт. Который, как известно, не брак.

Настоящим кадровым кладезем для формирующегося корпуса жандармов стал Кавказ. Не заканчивающаяся там десятилетиями война сформировала целый отдельный класс боевых офицеров, которые нигде кроме Линии не приживались: были решительными, резкими, любителями говорить правду в лицо и не терпящими воровства и казнокрадства. Это в центральных губерниях офицер мог третировать солдат и разворовывать выделяемые из казны деньги, и ему зачастую за это ничего не было. На Кавказе, такому горе командиру просто прилетела бы «шальная» пуля от неизвестного стрелка и адью. Такие случаи хоть и не афишировались, но вполне случались. Все, кто надо, во всяком случае, были в курсе.

Уже в следующем 1823 году была создана школа жандармских офицеров, куда направлялись строевые поручики и штабс-капитаны для переподготовки по новому профилю, а так же начался набор нижних чинов в местные жандармские команды. Тут предпочтение отдавалось старослужащим, беспорочно оттарабанившим свою десятку и желающим продолжить работу в армейских структурах уже на вольнонаемной основе. Таким нижним чинам предлагалось повышенное жалование и возможность учёбы для производства в следующие чины.

Реакция же на подобные нововведения в армии и гвардии оказалась смешанной. Естественно соглядатаев — а цели реформы никто особо и не скрывал — не любят нигде, с этим ничего не попишешь. Более того некоторые гвардейские полки: те же преображенцы или гусары с кавалергардами — самой возможностью внедрения в их ряды наушника от тайной канцелярии — жандармов быстро стали ассоциировать с безопасниками не смотря на совершенно разное подчинение — были изрядно оскоблены. Пришлось долго и нудно вести разъяснительную работу. Уговаривать, объяснять, что никого конкретно императорская фамилия не подозревает, и что полностью — ага, конечно — доверяет своей гвардии.

Проще всего тут оказалось с «моими» полками — егерским и измайловским. Там люди были собраны мной лично максимально адекватные и потому достаточно быстро смирились с неизбежным. Ну а потом и другие полки тоже приняли к себе жандармов. Армейцев же и вовсе никто не спрашивал, впрочем те восприняли реформу кардинально иным образом.

Тут нужно остановиться и сделать отступление для рассказа о принятой в эти времена системе повышения в званиях. Дело в том, что большую часть офицерского корпуса империи составляли обер-офицеры — подпоручики, поручики, штабс-капитаны. Это были в основном либо командиры взводов-рот, либо их заместители и 70 % офицеров в итоге так и выходили в отставку с должности ротного, поскольку для получения следующего звания требовалось место командира батальона. При том, что батальону в эти времена собственный штаб не полагался, горлышко выходило весьма узкое. По штату пехотного полка в составе полагалось иметь 7 штаб-офицеров и 54 обер-офицера. Не сложно догадаться, что батальонов в империи было существенно меньше чем рот, и для всех места банально не находилось. Появление же новых штаб-офицерских должностей пусть даже в небольшом количестве, позволяло хоть как-то двигаться дальше по карьерной лестнице.

Поэтому в среде армейских офицеров, где выходцы из крестьян, мещан и солдатских детей составляли большинство, к возможности найти себе обходную тропку наверх отнеслись куда более положительно. Одно дело если ты потомственный князь, имеющий поместья в сотни десятин и тысячи душ крепостных, в такой ситуации очень легко смотреть на три сотни рублей капитанского жалования свысока и не сильно рваться наверх по карьерной лестнице. Другое дело если у тебя за душой только жалование и ничего больше, тут к возможности увеличить денежные поступления на четверть а то и на треть начинаешь относиться совсем по другому.

Глава 3

Боевые действия в Европе меж тем развивались достаточно неспешно. С одной стороны, немцы явно по привычке опасались французской армии, от которой огребали так часто, что это уже практически вошло в привычку. С другой — французские маршалы, лишившиеся присмотра гениального Наполеона, явно были не столь уверены в своих собственных силах.

20 апреля основная французская армия численностью в 200 тысяч человек пересекла границу и вошла в мятежную Вестфалию, одним своим появлением поставив на бунте местных дворян жирную точку.

Оттуда, соединившись с корпусами союзников, Даву двинулся на юго-восток в сторону Вены, считая это направление более опасным. Для прикрытия Прусского направления был выделен пятидесятитысячный корпус под командованием маршала Груши, который выдвинулся к Эльбе и создал видимость угрозы Берлину.

Фридрих Вильгельм, лично вставший во главе армии не пожелал вновь терять столицу — в конце концов это уже было не смешно — и со своей стадвадцатититысячной армией не пошел на соединение с австрийцами. Вместо этого пруссаки смогли незаметно для противника переправиться через Эльбу ниже по течению и зайти Груши во фланг. 8 мая не далеко от города Гарделеген состоялось сражение, в котором прусская армия смогла отбросить французов на юг и тем самым ликвидировать угрозу своей столице. О самом сражении рассказывать особо нечего, себе в актив его вряд ли смогла бы занести хоть одна из сторон. Пруссаки, имея двукратное численное превосходство в силах позорно не смогли его реализовать, а Груши, прозевав выдвижение противника, тем не менее сумел грамотно отступить, сохранив армию, хоть и потеряв выгодную позицию.

Южнее Даву, имея под рукой сто пятьдесят тысяч французов и семьдесят тысяч немецких союзников столкнулся с основной австрийской армией под командованием фельдмаршала — он получил это звание за войну с Турцией — Фримона возле городка с сомнительным для русского уха названием Писек. У австрийцев было сто восемьдесят тысяч человек, преимущество в опыте — все же в отличие от французов Австрияки поучаствовали в относительно серьезной войне не так уж давно, поэтому солдаты смогли поднабраться опыта — и лучшая укрепленная позиция.

Не смотря на все вышеперечисленное Даву сходу атаковал австрияков, желая разгромить противника в одном генеральном сражении, как это не раз делал покойный французский император. Тут, однако, произошел натуральный конфуз. Окопавшиеся на возвышенности австрийские части, вооруженные капсюльными штуцерами, ружейным огнем наносили атакующим в плотных батальонных колоннах французам просто ужасающий урон. Обстрел начинался с шестисот шагов и за пять-семь минут, что атакующей пехоте требовалось на сближение, защищающиеся успевали дать порядка пятнадцати-двадцати залпов. Очевидно было, что с изменившимся оружием, нужно менять и тактику, и первыми это прочувствовали именно австрийцы.

Результатом полного хаоса сражения стали большие — примерно шесть тысяч человек убитыми и раненными — потери французов, которые добиться хоть какого-то успеха тут не смогли. Стало понятно, что быстро войну закончить не удастся.

В это время Англичане, не став выдумывать велосипед и не желая рисковать сверх необходимого, начали переброску восьмидесятитысячного экспедиционного корпуса на Пиренеи, на соединение с испанскими союзниками. Все прошлые недопонимания между двумя великими — Испания уже в прошлом, а Англия прямо сейчас — империями были быстро забыты, время как будто повернулось вспять и откатилось на восемь лет куда-нибудь в 1814.

В Каталонии южные рубежи французской империи вновь прикрывал знающий этот театр военных действий лучше всех Сульт. После заключения мира в 1815 году Наполеон понимая, что как минимум еще одна война, неизбежна назначил Сульта генерал-губернатором Каталонии с задачей подготовить провинцию к обороне.

На самом деле этот Наполеоновский маршал никогда не скрывал своих политических амбиций. По примеру покойного Мюрата — хотя тому это и не принесло счастья, но тут уж что поделать, военная Фортуна, она дама ветреная — Сульт отчаянно желал обрести кусок «своей» земли, собственно на этом честолюбии и сыграл Наполеон. Маршал, которому на выполнение основной оборонительной задачи был, по сути, дан карт-бланш, развернулся по полной. Он провел в ускоренном темпе социальные и экономические реформы по французскому образцу, что дало определённую долю лояльности местного населения, которое вздохнуло чуть посвободнее. Опять же на контрасте с остальной Испанией, где Фердинанд выжимал из подданных последние соки, дабы наскрести деньги одновременно на подготовку новой армии и на войну в колониях, ситуация в этой оторванной северной провинции виделась относительно приемлемой.

После этого Сульт развернул призыв в имперскую армию каталонцев — последние испанцев традиционно недолюбливали, — а также строительство нескольких мощных крепостей на самых важных с точки зрения возможной войны направлениях. Лерида, прикрывающая Барселону с запада была превращена неприступную твердыню, одних только орудий в этой крепости насчитывалось больше двухсот.

Впрочем, с началом войны Сутьт не стал отсиживаться в обороне, а оставив в Барселоне небольшой гарнизон с пятидесятитысячной армией ударил на запад в вдоль Пиренеев в сторону Бискайского залива, обеспечивая себе более надежную связь с метрополией и за одно прикрывая Байону с юга.

В первом же столкновении с испанцами, которое случилось 3 мая близ селения Барбастро французы наголову разгромили не успевший убраться с из дороги восьмитысячный испанский заслон. Хотя, если быть совсем честным, то как таковой битвы не получилось: испанцы, которым на несколько месяцев задерживали жалование, вооруженные старыми еще кремниевыми ружьями, принялись разбегаться едва только попали под обстрел. Генерал Мурильо, командовавший этим корпусом также не проявил чудеса храбрости и предпочел «отступить».

В целом начало войны, пришедшееся на весну и первую половину лета 1822 года, больших сражений не явило. Стороны предпочитали больше маневрировать чем бросаться в оголтелые атаки, подстраивали тактику под новое оружие, а также заканчивали мобилизационные мероприятия, формируя в тылу войска второго эшелона. Основные события сами собой перенеслись на вторую половину года.

18 июня после долгих приемно-сдаточных испытаний на баланс Балтийского флота был принят первый в мире экспериментальный пароходофрегат — вернее просто пароход — «Генералиссимус Суворов» полностью избавленный от парусного вооружения. Около 900 тонн водоизмещения, 24 орудия, две паровые машины по 150 лошадей каждая, крейсерский ход в районе 10 узлов, максимальный — 14.

Корабль получился, по правде говоря, не слишком красивым, во всяком случае до раскидывающих во все стороны белые крылья парусников ему было далеко. Две торчащие над низкой палубой трубы, источающие черный, пахнущий отнюдь не французскими духами дым, закрывающие чуть ли не треть борта, шлепающие по воде колеса, утилитарный, лишенный всяческой романтики вид. Низкий по сравнению с парусниками борт, отсутствие выраженных надстроек делали корабль похожим на коптящий утюг, какая уж тут красота.

Жители столицы к этому времени уже успели привыкнуть к ползающим по реке пароходам, никто на очередную «коптилку», путь даже она была больше других, особого внимания не обращал. Хотя поначалу люди собирались вдоль набережных, кричали, махали руками, некоторые пытались — от большого ума — святым крестным знамением изгнать в ад чадящих монстров.

— А все ж обычные корабли мне больше нравятся, — покачал головой Александр, которого я позвал прокатиться на боевом пароходе. — В них больше души что ли.

На это заявление я смог только хмыкнуть.

— А вы что скажете, господин капитан первого ранга?

Оказавшийся первый раз в столь высокой компании Лазарев отчаянно робел, но старался держать марку. Вернувшийся год назад из первой антарктической экспедиции Михаил Петрович Лазарев был осыпан наградами с головы до ног. Получил орден Александра Невского третей степени, а также производство в капитаны 2-ого ранга минуя звание капитан-лейтенанта. Почти как Гагарин, впрочем, достижение по значимости были похожего порядка.

Хотя формально главой экспедиции был не он, а князь Меньшиков, вообще попавший на флот случайно — благодаря очередной придворной интриге его спровадили подальше от монаршего тела — всем было очевидно, что основную тяжесть организации экспедиции вынес именно Лазарев, а непосредственно командовал командир 1-ого ранга Лисянский, занявший в этой истории место Беллинсгаузена.

Я с Лазаревым пересекся на награждении — просто было интересно посмотреть на очередную историческую личность — и неожиданно проникся. Михаил Петрович оказался умным, знающим моряком, талантливым военным и отличным организатором, знал толк не только в географических открытиях, но и, например, в кораблестроении. Ну и в общем, такого ценного кадра я быстро сгреб в охапку и зачислил к себе в свиту, сделав штатным консультантом по морским делам. Так что «Генералиссимуса Суворова» Лазерев видел, мягко говоря, не в первый раз, можно сказать, вся достройка корабля проходила под надзором этого специалиста.

— А мне нравится, ваше императорское высочество, — в присутствии императора, капитан не решился называть меня по имени отчеству. — Чувствуется дыхание нового времени.

— Весьма зловонное дыхание, — ехидно откликнулся Александр. Именно в момент диалога ветер изменился и нас обдало частью «выхлопного» шлейфа. А еще из-за несовершенства машин в воздух во множестве попадали мелкие неперегоревшие части сажи, которые потом выпадали на палубу и суетящихся на ней матросов.

— Зато от ветра не зависит, можно плыть в любую сторону по своему желанию.

— Но не далеко, — покачал головой Император.

Его как и большую часть военного ведомства идея строительства пароходного флота совсем не вдохновила. Впрочем, тут их судить сложно, преимущества пара перед ветром были пока еще откровенно неочевидны. Пароходы зависили от угля, как в логистическом плане, так и в денежном, а на флоте у нас традиционно экономили. Плюс большие бортовые колеса, закрывающие треть палубы, сокращали возможность установки пушек. С последним мы собирались бороться установкой гребного винта вместо колес, однако задача эта с технологической точки зрения оказалась весьма непростой, и пока она находилась в стадии, так сказать, отработки.

В общем, как уже было сказано, моряков боевые пароходы не заинтересовали, что, впрочем, не означало ненужность пароходов вовсе. Нам был выдан заказ на постройку пяти паровых буксиров и пяти разъездных паровых катеров в течении следующих двух лет. Плюс на верфях Берда, разросшихся к этому времени и вплеснувшихся за пределы Матисова острова, весной заложили две паровых землечерпалки.

С ними получилась вообще забавная штука. Я поначалу было поручил своим инженерам подумать над самой возможностью такого корабля, но вскоре выяснилось — спасибо информационному отделу — что подобные суда уже давно и вовсю строят в Голландии. Да, эта страна сейчас была частью Франции, но такое положение вещей совсем не мешало голландцам продолжать строить корабли, в том числе и такие вот специализированные.

Дабы не множить сущности, я банально купил одну землечерпалку, привез ее в Россию и отдал своим корабелам и механикам на растерзание. Те несколько месяцев ее курочили, что-то там себе думали и в итоге сказали, что смогут сделать такую же только лучше. При этом голландский аппарат собрать заново, что характерно уже не смогли…

— Построим угольные станции, — вернулся я к предмету обсуждения. — В Ревеле, Риге, Мемеле и на Рюгене и все Балтийское море будет для пароходов вполне доступно. На Чёрном море у нас тоже в достатке пунктов где можно сосредоточить запасы угля. И в Крыму, и в устье Дуная и на восточном побережье. В открытый океан пароходам пока еще, конечно, рано, но для внутренних морей они уже вполне годятся. Думаю, адмиралы за возможность маневрировать, не завися от ветра вполне согласятся пожертвовать красотой парусов.

— Думаю, что, учитывая более низкий центр тяжести пароходов, можно попробовать обшить борта листовым железом, задумчиво протянул Лазарев, глядя вдаль. Туда где Маркизова лужа выходила в Финский залив. — И тогда из открытых уязвимостей останутся только колеса да трубы.

Император заинтересованно обернулся на капитана 1-ого ранга, я перехватил этот взгляд и с улыбкой подмигнул брату, мол: «Знай наших».

Идея обшивать корпуса деревянных кораблей металлом была в общем-то не нова. Это уже во всю практиковали, обшивая днища медью не для защиты, правда, от вражеских ядер, а чтобы всякая гадость в океане меньше на корабле нарастала. Борта обшивать металлом не было возможности из-за потери остойчивости, которая неминуемо бы произошла из-за дополнительного «поднятия» центра тяжести.

Проблема была в том, что очень большая часть водоизмещения парусного корабля «пожиралась» балластом, укладываемым на самое днище, и необходимым для парирования массы высоко задранных в небо мачт и парусов. Пароход был естественным образом этого недостатка лишен, и соответственно высвободившееся водоизмещение можно было пустить на более полезные вещи. Во-первых, загрузить корабль хорошим запасом угля, а во-вторых подумать о броне.

— Для этого нужно машину существенно мощнее, иначе будет стальная колоша телепаться по воде со скоростью в три узла. Это не серьезно.

Мимо нас, стоящих у левого борта парохода, рядом с размеренно плюхающим по воде колесом, укрытым в деревянный кожух, пробежала пара матросов из машинной команды. Белые из традиционные для русского флота морские робы, были плотно припорошены угольной пылью, а на лицах были видны грязные разводы. Следующие сто лет, до перевода кораблей на жидкое топливо уголь будет спасением и одновременно проклятием моряков. Чего стоит только процедура погрузки топлива в недра корабля. Скорее всего в будущем для этого придумают облегчающую это дело машинерию, возможно внесут в конструкцию кораблей какие-то изменения… Но пока единственным используемым средством был обычный мешок из грубого конопляного холста. В лучшем случае еще можно лебедку какую-нибудь задействовать, дабы хотя бы на палубу уголь забрасывать не вручную. Ну а дальше по всем лестницам и переходам корабля на своих двоих с четырьмя пудами угля на горбу. А потом отмывать все помещения, поскольку главное на флоте — это чистота и порядок. В общем, переход с парусов на пар очевидно никакого облегчения морякам не обещал.

И кстати насчет жидкого топлива. Я наконец добрался до Кавказской нефти, и за пару недель до описываемых событий в Петербург пришла самоходная баржа, доверху заполненная сырым черным золотом. Теперь на экспериментальном химическом заводе собирали установку по перегонке нефти и добычи из нее керосина. Потом под него нужно будет сделать подходящую лампу: масляные светильники в принципе уже существовали, но я подозревал, что без дополнительной переделки все равно не обойдется. Ну вот не бывает так, чтобы все получалось легко и непринужденно, обязательно какая-нибудь хрень вылезет. Так или иначе, на керосин и лампы я возлагал немалые надежды в плане увеличение экспортных доходов Империи. Вероятно, это одновременно подорвет мой свечной бизнес, но что поделать, движение вперед неразрывно связано с отмиранием старого и появлением на его месте нового. Такова жизнь.

«Суворов» меж тем вышел из устья Невы и на всех парах двинул в сторону Котлина острова, где были приготовлены мишени для показательных стрельб. Ну а к нам подскочил молоденький вестовой и козырнув предложил подняться на мостик, откуда действия команды будут видны лучше.

— Ну пойдем, что ли, посмотрим, — хмыкнув согласился Александр. Он, видимо, свое мнение уже составил, и теперь его переубедить было бы крайне сложно. Такой он был русский император. Упертый.

В отличии от кораблей будущего мостик на пароходе располагался в корме, так же как это было на парусных судах. Такая компоновка упрощала конструкцию — не нужно было тянуть рулевой вал через весь корпус, — но делала нахождение на кормовой части корабля не слишком комфортным. Не смотря на высоко задранные трубы, запах гари тут чувствовался сильнее чем спереди.

На мостике капитан стоял возле переговорных труб, идущих в машинное отделение и командовал.

— Правый борт увеличить ход, — заметив появление императора со свитой он козырнул и пояснил. — Отрабатываем управление водяными колесами на случай повреждения руля.

На мой взгляд подобные экзерциции были совершенно излишними, в бою современными пушками враг скорее колеса разобьёт, чем руль сумеет повредить, но, как говорится, чем бы дитя не тешилось. Впрочем, метод был очевидно рабочий: правое колесо чуть ускорилось — по палубе пошла дополнительная вибрация — и нос корабля начал доворачивать в нужном направлении.

— Понятно, — кивнул Александр, — продолжайте командовать. Как будто нас тут нет.

Сделать это было конечно куда сложнее чем сказать: в рубке банально места было не так много, чтобы присутствие даже нескольких лишних человек могло не мешать нормальной работе. С другой стороны, говорить этого капитан не стал, а только кивнув скомандовал.

— Левый борт готовность! — Высыпавшие, а палубу матросы принялись сноровисто расчехлять пушки и готовить их к стрельбе. Вид обычных чугунных орудий на палубе парохода вызывал у меня натуральный когнитивный диссонанс. «Суворов» довернул вправо, выводя мишени в зону обстрела пушек левого борта и по команде дал залп. Борт корабля внизу окутался клубами белесого дыма, а в сторону заякоренных плотов с деревянными щитами полетели чугунные ядра. Из всех десяти орудий, давших залп, в цель попало только одно, чего с другой стороны хватило, чтобы разметать щит на мелкие щепки.

— Выглядит жалко, — вырвалось у меня. К счастью услышали комментарий только стоящие рядом брат и Лазарев.

— Кхм-кхм, — поперхнулся от такой характеристики император, а потом переспросил вполголоса чтобы офицеры «Суворова» не слышали, — и что же тебе не нравится?

— Чугунные ядра — это совсем не серьезно. Может хоть ракетами попробуем вооружить пароходы?

— Пробовали, — не согласился Лазарев, который явно был в курсе морских новинок лучше, чем мы с братом вместе взятые. — Практически невозможно попасть по отдельно маневрирующему кораблю. Слишком большой разброс — только боеприпас переводить.

— Значит нужно думать над другими пушками, иначе нам с трона Владычицу Морей не сбросить, — задумчиво резюмировал я, заставив закашляться уже Лазарева. Учитывая количество наличных вымпелов, общее состояние флота и вечную недофинансированность моряков, сама идея бросить вызов англичанам звучала несколько еретически. Вот только в самом ближайшем будущем, — с появлением первых же броненосцев и нормальных казнозарядных орудий — все наличные силы, по сути, обнуляться. Существующие ныне корабли можно будет пускать на дрова. Ну или в музеи превращать, нужно будет, кстати позаботиться чтобы сохранить наши первые опыты в пароходостроении. Для следующих поколений.

Глава 4

— Ваше величество, — я насколько мог галантно поклонился, — позвольте представить мою дорогую супругу Александру Федоровну. А этот серьезный молодой человек мой сын, Александр Николаевич.

Жена при представлении ее шведскому королю мило улыбнулась и сделал книксен. Сын только насупился и кивнул. Ему короткое путешествие по бурной осенней Балтике совсем не понравилось. Мальчика сильно укачало, и даже его страстная любовь — которую я безмерно поощрял — ко всяческой машинерии, в достатке имевшейся на «Генералиссимусе Суворове» не могла отвлечь великого князя от тошнотных позывов изнутри. И это при том, что все путешествие заняло меньше четырех суток с учетом двухдневной остановки в Гельсингфорсе, где мы посетили резиденцию местного генерал-губернатора и поприсутствовали на данном в нашу честь приеме.

Губернатором Великого Княжества Финляндского с начала этого года был поставлен природный швед на русской службе и давний товарищ императора Александра Густав Армфельд. Как можно было назначать на эту позицию шведа, учитывая относительно недавний переход княжества из-под шведской руки, мне было не понятно совершенно. Впрочем, мне много чего тут было непонятно, например, почему в императорской академии в Або преподавание ведется на шведском языке, но я в эти вопросы не лез. Великое Княжество Финляндское было любимым детищем императора, таким себе витринным образцом, как можно было бы устроить все в России, если бы у самодержавного монарха действительно была возможность управлять государством, не оглядываясь на мнение остальных. Поэтому, я с изрядной долей накопленной годами житейской мудрости просто отложил этот вопрос на потом. У меня к чухонцам никаких сантиментов не было, а значит после смены правящего монарха в России тут ожидались большие изменения, хоть об этом пока еще мало кто знал.

— Очень рад видеть моего любезного брата на шведской земле, — Густав V встретил нас женой прямо на пристани, куда пришвартовался наш пароход. Молодой монарх, только пару лет назад сумевший избавиться от опеки регентского совета, весь лучился доброжелательностью. И было достаточно сложно понять, какова тут доля искреннего отношения, а какова — обычной вежливости. — Прошу вас давайте быстрее в карету, кажется сейчас начнется дождь, мои люди позаботятся о вашем багаже. Доставят все в целости и сохранности.

Само попадание Густава на шведский престол было во многом заслуга русской дипломатии. Когда в 1809 году придворные свергли его отца, ригсдаг своим решением лишил право наследовать престол заодно и всех его родственников по нисходящей линии. Вот только подходящей кандидатуры на замену свергнутому королю, тем более такой, с которой согласились бы еще и окружающие Швецию — находящуюся в тот момент в весьма плачевном положении после проигранной войны и лишившуюся чуть ли не половины площади, — банально не нашлось. По слухам, несколько потенциальных кандидатов, от такой чести просто отказались, не пожелав связывать свою жизнь с государством-неудачником. В итоге, в том числе и при посредничестве Санкт-Петербурга, королем стал именно сын Густава Адольфа. В том числе и благодаря этому между двумя государствами последние годы сохранялись относительно теплые отношения.

Действительно, едва мы уселись в объемную, хоть и достаточно скромно, по-протестантски, украшенную карету, на улице начли падать с неба первые капли дождя. Осень в этом году в Швецию пришла строго по расписанию — с началом сентября.

— Как добрались? — Густав явно был заинтересован причинами нашего визита, однако изо всех сил скрывал любопытство. — Я слышал о российских паровых кораблях, у нас тоже проводят с подобного рода движителем эксперименты, однако полноценный паровой боевой корабль это… Необычно.

— Нас немного поштормило, — ответил я за всех. Не смотря на объемность транспортного средства, в котором вполне могли поместиться и шестеро на слишком упитанных человек, одна великая княгиня в своем не самом пышном платье заняла добрую половину пространства. — Но в целом добрались удачно. Паровое сердце корабля позволяет не зависеть от направления ветра и ходить по морям кратчайшими путями. Если бы не заход в Гельсингфорс, то семь сотен километров между двумя столицами мы бы могли преодолеть часов за сорок. А если бы дали полный ход, то и за тридцать вполне возможно.

Уточнять, то что тридцать часов полного тринадцатиузлового хода машины могли бы и не выдержать, я естественно не стал.

— Удивительно! — Обычный переход от Санкт-Петербурга до Стокгольма занимал вдвое больше времени, впрочем, и стоил существенно дешевле.

До дворца доехали буквально на несколько минут, если бы не дождь и не официальный статус приема, проще было бы дойти пешком. Стокгольмский королевский дворец мягко говоря не впечатлял роскошью: строгие геометрические линии, отсутствие богатых украшений, колонн, балконов и прочей привычной ампирной лабуды формировало непривычное впечатление. Честно говоря, больше всего дворец был похож на увеличенный в размерах картонный ящик, в котором прорезали несколько рядов окон. Плюс, было видно, что последние несколько лет средства на содержание королевской резиденции выделялись с известным скрипом, фасад совершенно точно нуждался в перекраске. Я бросил мимолетный взгляд на Александру — она подобной архитектуре совсем не удивлялась, в Берлине в общем-то недалеко ушли от шведов.

В отличии от многих прочих царственных домов Европы шведы были Романовым весьма далёкими родственниками. Собственно, даже официальное наименование их династии — Гольштейн-Готторпские — намекало на родство с Петром III, моим неудачливым дедом, который в какой-то момент мог занять престол северного королевства. Тем не менее, принимали нас весьма радушно — за неделю мы успели побывать на паре балов и по-быстрому смотаться на охоту. Густав, не смотря на уже подходящий возраст, жениться еще не успел — скорее всего этот недостаток вскоре ему придется исправлять, тут никуда не денешься, стране нужен наследник — и пока что отрывался по полной. Можно только позавидовать человеку.

Понятное дело, что в Швецию я поперся отнюдь не из любви к местным красотам — этого добра и дома навалом — и не для поиска утерянных родичей. Я хотел лично провентилировать вопрос насчет возможного вступления этого королевства в войну. За лето в Европе ничего принципиально не изменилось: французы с немцами гонялись друг за дружкой, не доводя, однако дело до решающих сражений: несколько мелких стычек, с суммарными потерями в тридцать тысяч человек на всех на стратегическую ситуацию повлиять не могли. Испанцы же с высадившимися на Пиренеях англичанами уперлись в Байону и сорокатысячный корпус Удино, прикрывающий крепость с севера, и на решительный штурм с прорывом в материнские области Франции пока не решались. В этой ситуации пошел активный слух, что англичане склоняют молодого короля на поучаствовать в войнушке, обещая в случае удачи Норвегию.

— И что вы думаете по этому поводу, ваше величество? — Мы ехали на конях бок о бок и возможно впервые за время визита могли поговорить, не оглядываясь на чужие уши. Молодой король хоть и избавился формально от опеки регентского совета, свое окружение пока контролировал еще не на сто процентов.

— Думаю… Что шведская армия не готова к участию в большой войне. Мы в отличии от других государств перевооружение еще не начали, да и выставить на поле боя сможем при всем напряжении сил тысяч сорок штыков. Вряд ли это может на что-то всерьез повлиять.

Ответ короля был максимально уклончив, но по моим данным в целом отражал объективно сложившуюся в Швеции политическую ситуацию. Количество сторонников участия в войне и сторонников нейтралитета было примерно равно, и будь обстоятельства иными, я бы, наверное, даже согласился со статусом кво. Вот только упускать шанс поживиться на чужой войне совсем не хотелось.

— Россия может выдать Швеции кредит, в том числе оружием, — предложил я.

— Зачем вам это? — Удивился Густав, — если вы желаете уничтожения Франции, России достаточно просто вступить в войну. Париж будет вынужден пойти на переговоры без промедления, пока русские полки еще не успели взять французскую столицу.

— Нет, — я покачал головой, — все что мы хотели взять с Французов, мы уже взяли, помогать всем остальным ценою жизней русских солдат мы не будем.

— Справедливо, — согласился король, — так чего же вы хотите от нас?

— Не от вас, ваше величество, — я усмехнулся. — Я бы хотел купить у Швеции территорию Норвежского Финнмарка.

— Хм… — Было видно, что Густав переваривает полученную информацию с трудом, — зачем вам эти северные скалы?

В начале 19 века ценность этой земли была мягко говоря сомнительна. Никаких полезных ископаемых там еще не нашли, население составляло три с половиной рыбака, ну а о перспективах освоения Арктики никто еще не будет думать лет сто пятьдесят. Опять же русский суверенитет над Шпицбергеном, который пока еще вполне себе Грумант, после приобретения Финнмарка никто не сможет оспорить даже теоретически, а это в будущем — сотни километров исключительной морской экономической зоны. Единственный же резон, который я смог придумать, и который будет понятен местным — защита северных вод от английских и американских контрабандистов и браконьеров. Именно это я и озвучил шведу.

— Ну и в целом прикрытие наших северных границ.

— Интересно… — Пробормотал Густав, было заметно как у него в голове зазвенели потенциально падающие в казну золотые монетки. Казна Швеции после всех войн последних пятнадцати лет была мягко говоря дырявая, а продать что-нибудь ненужное и вообще чужое — дело с какой стороны ни посмотри выгодное. Особенно если продать задорого. Протестанты они такие протестанты. — О какой сумме идет речь?

— Двадцать тысяч капсульных штуцеров прямо сейчас и еще миллион рублей сверху, после того как Норвегия окажется под властью Шведской короны. Если же не окажется, то штуцера пойдут в рассрочку, скажем, на пять лет.

— Миллион рублей сейчас, в качестве кредита, с правом его погашения за счет уступки указанной территории, — тут же отозвался шведский король.

— Со штрафными санкциями в случае если ригсдаг не одобрит передачу Финнмарка, — выставил свое условие я. — Скажем в виде роста процентной ставки в два раза.

— Согласен… Но вы же понимаете, что я не смогу дать вам окончательный ответ прямо сейчас. — С неба начли срываться первые капли очередного сентябрьского дождя, Густав подставил ладонь и с сомнением посмотрел на нависшую над нами тучу, как бы прикидывая нужно ли уже торопиться или можно еще поговорить. По всему выходило, что если мы не хотим мокнуть, то стоило бы перейти на рысь. — Это зависит не только от меня.

— Понимаю и не требую от вас ответа прямо сейчас. Думайте, советуйтесь. «Попробуйте еще с англичан слупить чего-нибудь», — мысленно добавил я. В том, что шведы не упустят возможности, поживится еще и за счет островитян я был уверен на сто процентов. С другой стороны — в этом благородном деле я их мог только благословить.

Главным же событием сентября в Санкт-Петербурге стало открытие первого в мире коммерческого фотографического салона, предоставляющего услуги всем желающим. Ну тем, у кого есть деньги, конечно.

За прошедшие два года с начала работы над идеей создания полноценного фотоаппарата, мои химики смогли добиться огромных успехов. До десятков мегапикселей камер будущего нам было еще очень далеко, но первые рабочие образцы, способные запечатлеть реальность на твердом носителе удалось более-менее удалось довести до ума.

Самой большой проблемой оказался поиск вещества-закрепителя, которое не давало бы проявившейся на обработанной йодидом серебра пластине быстро выцветать. Без этого под действием солнечных лучей фотографии теряли контрастность буквально за считанные дни. Не знаю, сколько времени понадобилось изобретателям в той истории, чтобы подобрать нужные составы, но мы справились за полтора года. Впрочем, и силы на решение этой задачи были брошены более чем солидные: целый отдел из полутра десятка человек не имел вообще никаких ограничений по финансированию и работал по двенадцать часов в день, но проблему решил.

Хотя, если честно, результат все равно можно было считать в лучшем случае удовлетворительным. Фотографии продолжали выцветать пусть и не так быстро и не до полной потери четкости изображения.

Ну а главным прорывом, который позволил поставить дело на коммерческие рельсы, стала магниевая вспышка. Она, на сколько я помнил, использовалась аж до тридцатых годов 20 века — во всяком случае у Ильфа и Петрова я о ней точно встречал упоминание. Магний давал очень яркую одномоментную вспышку, позволяющую сократить время нахождения перед объективом с десятков минут до нескольких секунд и практически исключить случаи «смазывания» изображения от движения человека. Нет, такие неудачные кадры все равно случались, но тут уже от кривизны рук фотографа больше зависело, чем от техники.

Естественно, одной из первых фотографий, — «светописей», от «писать» «светом», именно такое коммерческое название получила фотография в этом мире, зачем использовать греческий язык, когда можно продвигать русский — сделанной еще до официального открытия салона, стал снимок императорской семьи. Ради такого случая Александр даже мамА разрешил приехать в столицу. Нужно признать, что за прошедшие годы их — да и мои с ней тоже — отношения изрядно сгладились. Марии Федоровне было уже 63, во всю шалило здоровье, а былая тяга к политическим интригам постепенно сошла на нет. Вдова императора Павла давно осознала, что стать новой Екатериной Великой ей не светит, и успокоилась. Это, можно сказать, пошло на пользу всей нашей семье.

Буквально с первого дня, наслышанные о новой чудо-машине, способной автоматически рисовать — писать светом — картины, быстро разнеслась по городу, вызвав немалый ажиотаж. Запись на посещение «светосалона» стартовала задолго до его непосредственного открытия и уже вскоре стало ясно, что одной точкой мы просто не отмахаемся. За зиму 1822–1823 годов было спешно подготовлено оборудование и технический персонал — второе было гораздо важнее, все же в эти времена фотография была куда более сложным процессом нежели в цифровом будущем — для еще двух салонов в Питере и одного в Москве.

Не смотря на достаточно высокую цену фотографических услуг — одна быстрая, фотография стоила целый рубль, а стоимость заказываемых некоторыми семьями фотосессий порой исчислялась сотнями целковых — обусловленную в первую очередь стоимостью производства пластин и общей дороговизной процесса, еще несколько месяцев у нас не было отбоя от клиентов. В мае 1823 года второй салон открыли в Москве, в июне — в Варшаве, в августе — в Риге и Казани. За следующие пять лет фотосалоны открылись в каждом губернском городе России и в некоторых городах Европы.

Причины такой бурной популярности фотографии были кроме культурных еще и насквозь экономическими. До этого запечатлеть себя для потомков — ну или для поднятия ощущения собственной важности, что тоже немаловажно — можно было исключительно нарисовав портрет. Красками. Собственно, именно данное ремесло обеспечивало хлеб многочисленной художественной братии, для которой теперь наступали весьма сложные времена. Один портрет стоил у более-менее приличного портретиста-профессионала от 15 рублей и примерно до бесконечности, верхней планки тут просто не имелось. Нет ничего удивительно в том, что получив более дешевую и простую альтернативу, многие из тех, кто потратить 15–20 рублей на художника просто не мог себе позволить, тут же бросились записываться на съемку в «светосалоны». Понятное дело, после первоначального насыщения рынка спрос на услугу непременно должен был упасть, но вряд ли существенно. Как показала история, люди — при наличии возможностей — могут фотографировать вообще все и практически бесконечно.

О чем обычные пейзане — да и не обычные в общем-то тоже — не знали, так это о том, что деятельность фотосалонов активно поддерживалась со стороны СИБ. В штате каждого салона был по меньшей мере один человек, работающий на безопасников, который делал копии фотографий интересующих службу людей для их внутренних картотек. Особенно это было актуально за границей, где фотографы занимались сьемкой не только отдельных людей, но также делали подборки карточек различных достопримечательностей, красивых улиц, мостов и других объектов. Причем все это делалось совершенно официально, поскольку о какой-то серьезной секретности тут вообще мало кто еще задумывался.

Самым большим успехом СИБ, связанным с фотографией за границей и ставшим впоследствии общеизвестным, стал заказ на съемку Австрийского генералитета в 1832 году. Наши люди сначала отсняли всех генералов, вхожих в кабинеты Хофбургского дворца, а потом сделали коллективные снимки всех столичных гвардейских полков. Это впоследствии изрядно облегчило нам агентурную работу в австрийской столице.

Если же брать коммерческий успех предприятия, то он оказался более чем значительным. Только за 1823 год сеть фотосалонов, выросшая до одиннадцати филиалов, дала чистой прибыли в двести пятьдесят тысяч рублей, что позволило примерно четыре раза отбить все затраты на изобретение фотоаппарата сделанные за предыдущие годы. Да, учитывая мое общее состояние, потихоньку ползущее к ста миллионам рублей, какие-то жалкие сотни тысяч могли показаться не слишком большой суммой, однако это были свободные деньги, которые можно было в любой момент потратить при первой же необходимости. Большая же часть моего состояния представляла собой доли в промышленных и торговых предприятиях, огромные участки земли, которые я потихоньку начал выкупать из числа заложенных в государственном земельном банке, акции пароходств и железных дорог, патенты, привилегии и прочие активы, которые быстро перевести в деньги представлюсь немалой проблемой. Ну или было связано с заметными потерями.

Единственное, о чем я не знал, что сеть фотосалонов кроме прибыли принесет мне в будущем еще и целую пачку проблем, впрочем, было делом еще сильно не близким.

Глава 5

Конец осени ознаменовался большими переменами на фронтах продолжающейся в Европе войны. 17 октября пруссаки сумели подловить на переправе через реку Боде у городка Эгельн сорокатысячный корпус маршала Груши, прикрывающий левый фланг французского построения, и буквально за два часа разгромили его начисто. Груши потерял только убитыми семь тысяч человек, еще четыре с половиной пруссаки взяли в плен. Плюс большую часть артиллерии и почти весь обоз, что в условиях наступления зимы и недружественной территории вокруг делало положение французов откровенно бедственным.

Образовавшаяся во фронте дыра и угроза тыловым коммуникациям — а также сомнение в лояльности королевств-членов Рейнского союза — от вырвавшейся на оперативный простор прусской армии заставили Даву действовать незамедлительно. Он спешно отступил из Богемии на территорию Баварии. Сам железный маршал чувствовал себя крайне паршиво и уже с трудом руководил армией, однако и недооценивать его значение для французов тоже было просто невозможно. Он был символом былых побед, и потому, даже понимая, что походная жизнь изрядно бьет по его и так пошатнувшемуся здоровью, все равно оставался в войсках. До конца.

Естественно немцы — и те которые со столицей в Вене, и те которые со столицей в Берлине — почуяв запах крови тут же бросились в атаку. 2 ноября в 20 километрах к северу от города Бамберг состоялось главное сражение кампании 1822 года. Объединенная армия Австрии и Пруссии численностью в 245 тысяч человек атаковала французскую армию, в которой на тот момент оставалось около 180 тысяч штыков и сабель. В ходе тяжелого двухдневного сражения итоговую победу одержали немцы, заставив Даву оставить позицию и отступить на запад, отдавая Баварию на растерзание австриякам. Впрочем, победа была добыта ценой крайне тяжелых потерь: союзная армия потеряла больше сорока пяти тысяч человек против тридцати французских, что делало эту викторию не столь яркой. В очередной раз себя показали нарезные штуцера, с помощью которых окопавшиеся французы безвозмездно отстреливали немецкую пехоту с недоступных ранее расстояний, артиллерия же коалициантов хоть и была более многочисленна мало что могла сделать с закопавшимися в землю солдатами противника. Исход боя в такой ситуации решил дерзкий обходной маневр австрийского генерала фон Нейпперга, который за ночь с двумя дивизиями прошел сорок верст и вышел французам в тыл. Даву отступил, но сохранил армию в полном порядке.

Эта битва была примечательна еще тем, что в ней первый раз австрияки применили построение цепями в разреженном строю, как возможное противодействие против усилившегося на поле боя ружейного огня. Опыт получился не слишком удачным, гренадеры хоть и смогли добраться до вражеской позиции, но опрокинуть французов в таком строю им не удалось, однако те, у кого были глаза, все что нужно увидеть успели. Ведь если добавить атакующим огневой мощи — скажем за счет русских барабанных пистолетов — то подобная тактика вполне могла совершить революцию в военном деле. Впрочем, это было пока делом не близким, прямым же следствием поражения у Бамберга стало вступление в войну Швеции, которая на английских судах в конце ноября начала высадку тридцатитысячного экспедиционного корпуса на севере Ютландии.

— Со духи праведных скончавшихся душу рабы Твоея спаси, упокой сохраняя яю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюче, — заунывно тянул священник, размахивая дымящимся кадилом и крестясь в нужных местах.

Ненавижу церковные запахи. Может кого-то они настраивают на высокий лад, но у меня всегда вызывали лишь легкую тошноту и приступы головной боли.

— Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей, молим Ти ся, услыши и помилуй…

23 декабря 1822 года перед самыми рождественскими праздниками умерла сестра Екатерина. Умерла от банальной простуды, переросшей в воспаление легких. То, что в будущем лечилось несколькими дозами антибиотиков, тут было одной из самых распространённых причин смерти. Собственно, если я правильно помню, изначальный хозяин этого тела в той истории умер именно от этого недуга. Есть от чего задуматься над смыслом бытия.

— Воскресый из мертвых, Христос, истинный Бог наш, молитвами Пречистыя Своея Матере, преподобных и богоносных отец наших, и всех святых Своих, душу от нас преставльшияся рабы Своея Екатерины, в селениих святых вселит, и с праведными причтет, и нас помилует, яко Благ и Человеколюбец.

Я бросил быстрый взгляд на стоящего рядом брата. Александр как будто разом постарел еще лет на пять. Он и раньше-то выглядел весьма замучанным, в свои сорок пять больше смахивая на пятидесятилетнего. А то и старше.

Екатерина была его любимой сестрой, с которой брат был очень близок. Не зря же он просил меня достроить железную дорогу до Гатчины, где жила великая княгиня с детьми и вторым мужем. Александр часто мотался туда — благо на поезде это занимало всего два часа в один конец, — любил возиться с племянниками.

Неосторожно оброненные двадцать лет назад слова насчет расплаты молодого тогда императора за участие в убийстве отца, после которого Александр потерял двух маленьких дочерей и трех молодых еще сестер, не прошли даром.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится. Речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него, — после короткого перерыва затянул новый псалом священник.

Где-то чуть в стороне тихо, прислонившись к отцу всхлипывали дети. Смахивали набегающие слезы, облаченные в траурные наряды женщины.

Не могу сказать, что сам с Екатериной был слишком близок, скорее наоборот. Одно время, в дни Отечественной войны она занимала откровенно противоположную позицию по поводу возможности заключения мира с Наполеоном, однако после смерти от тифа первого мужа, практически перестала лезть в политику. После этого отношения с ней сразу наладились.

Постепенно убаюкивающий речитатив священника подействовал и на меня. Я потихоньку начал уплывать и только рука жены, сильно сжавшая мою ладонь, немного вернула меня обратно на землю. Я бросил взгляд на стоящую рядом Александру и коротко, одними глазами, поблагодарил ее. Жена тоже чуть кивнула и отреагировав на слова священника перекрестилась.

— Господь наш Иисус Христос, Божественною Своею благодатию, даром же и властию, данною святым Его учеником и Апостолом, во еже вязати и решити грехи человеков, — церемония наконец подошла к концу. Гроб вынесли из собора и погрузили на открытый катафалк, запряженный четверкой лошадей.

Путь наш лежал в Александро-невскую лавру, традиционную усыпальницу для великих князей и прочих родственников императора, которых в Петропавловском соборе хоронить было как бы не по чину. Такое вот сословное разделение, действующее даже в посмертии, почему-то сразу Безенчук вспомнился с его классификацией покойников.

Вся императорская семья шла за катафалком пешком. Благо здесь по Невскому идти было всего минут двадцать. Постепенно вокруг собралась толпа людей, обычных горожан, желающих проститься, поддержать или просто поглазеть на императора с ближниками, что получается сделать далеко не каждый день.

Удивительно, но не смотря на всю творящуюся в стране дичь с нищетой и бесправием населения, императора в России уважали и любили. Он был фигурой сакральной, можно было сколько угодно ругать бояр, но сам самодержец всегда оставался в глазах народа добрым и милостивым. Толика этого отношения соответственно перепадала и ближайшим родственникам императора.

Еще и погода подыграла. Всю предыдущую неделю стоял жуткий дубарь с противным холодным и сырым ветром со стороны залива, который пронизывал насквозь, выдувая тепло из всех мест, а сегодня ветер стих, немного потеплело, а с неба начал потихоньку сыпаться крупный пушистый снег. Если бы не обстоятельства, можно было бы с большим удовольствием выйти поиграть в снежки или слепить с детьми снежную бабу.

Не буду описывать саму церемонию прощания и захоронения, они все во многом похожи между собой, можно сказать, если ты видел одну — видел все. Количество же позолоты на гробе, оно в общем-то ни на что особо не влияет, а главному действующему лицу так и вовсе без разницы.

Смерть Екатерины имела большие последствия для России и для меня лично. 14 января, после того как отгремели все рождественские и новогодние празднества — изрядно, надо сказать, смазанные неожиданным трауром — Александр попросил меня подъехать в Зимний. За прошедшие три недели после похорон он успел смотаться в Москву и даже заскочить на пару дней в Троице-Сергиевою лавру, поэтому после рождества мы с братом толком и не общались. Я в целом понимал его моральное состояние и не хотел тревожить еще не зажившие душевные раны.

— Проходи Ники, — в бордовой гостиной за круглым столом сидела весьма представительная компания. Константин — я даже не знал, что он приехал из Варшавы, — Михаил, столичный губернатор Милорадович, Сперанский, Аракчеев, Голицын. Бенкендорф и военный министр Кульнев. Можно сказать, что в зале собрались все люди кто в действительности, — по политическому весу, а не по должности — влиял на политику империи. — Присаживайся.

Я, не слишком понимая, что происходит занял оставшийся свободным стул. Судя по быстрой перестрелке взглядами, не все собравшиеся тут понимали, что именно стало причиной вызова. Бенкендорф на мой вопросительный взгляд только отрицательно дернул уголком губ, а вот Сперанский — судя по тому, как он отвел глаза — явно что-то знал.

— Господа, — Александр обвёл всех собравшихся взглядом, — я собрал вас сегодня для того, чтобы сказать, что я устал.

— «Ну нет, только не это», — мысленно простонал я, начав догадываться о сути происходящего.

— Двадцать один год я нахожусь на этом, Богом данном мне посту, посвящая себя всего делам и заботам об империи. Сегодня я хочу отречься от престола в пользу своего брата и наследника Николая Павловича. Вы все прекрасно его знаете, я уверен Николай станет отличным правителем.

Одновременно со словами брата Сперанский достал подготовленную бумагу с текстом отречения и пустил ее по кругу. Я тоже мельком на нее взглянул — там оставалось только поставить подписи свидетелей отречения для придания ей окончательной легитимности.

Свидетели же сидели в полнейшем шоке. Никогда раньше такого не было, чтобы российский император подписывал отречение. Перевороты были, цареубийства, заключения монарха в тюрьму… Но именно отречения — не было.

— Ваше императорское величество, возможно о таком решении стоило сначала предупредить меня? — Сарказм в моих словах был столь очевиден, что даже сидящий напротив меня Аракчеев, славящийся своей невозмутимостью и даже холодностью, дрогнул и слегка улыбнулся.

— Мне далось это решение нелегко, — проигнорировал мой возглас Александр, — однако последние события показали мне совершенно недвусмысленно, что… В общем, думаю, что время передать власть пришло.

Понимая, что нужно что-то делать иначе прямо сейчас мне сунут корону на голову, я перехватил у изучающего текст отречения генерала Кульнева и свернув сунул в карман, чем вызвал зримую волну удивления, прокатившуюся по столу.

— Прошу прощения, господа, — я встал из-за стола, — мне нужно переговорить с братом наедине. Мы вас оставим на несколько минут.

После чего решительным шагом вышел в соседнюю курительную комнату, куда измучанные нарзаном и длительными заседаниями чиновники могли выйти для короткого отдыха. Для этого тут стоял стол с несколькими стульями, маленький бар, и необходимые курительные принадлежности.

— Что за херня, Александр? Мы же с тобой договаривались, что ты мне дашь еще хотя бы лет пять? — Зашипел я, стараясь не поднимать голоса. Со звукоизоляцией во дворце было достаточно сложно.

— Я устал, Ники, — тяжело вздохнул император, сел за стол, потянулся было к куреву, но потом передумал, закинул ногу на ногу и поднял взгляд на меня. — Не хочу больше находиться в столице. Не могу. Еще и Лиза плохо себя чувствует, ее этот климат убивает. Мы хотели куда-нибудь на юг уехать.

— И ты вот это вот все решил за две недели⁈

— Не горячись, Ники, — император кивнул головой на соседнее кресло, — присядь. Я ездил в первопрестольную помолился в Успенском соборе, пообщался с настоятелем Троице-Сергиевской лавры.

— И что тебе сказали попы?

— Ники! — Отдернул меня брат, — сказали, что это мой крест и я должен нести его до конца.

— Но ты не хочешь, — понятливо кивнул я.

— Не могу. Весной Семеновцы восстали, а перед Рождеством умерла Екатерина. Я просто больше не могу.

— Но ты мне обещал еще пять лет! — Шепотом, переходящим в крик, ответил я. — Черт побери, Александр, почему ты не предупредил заранее⁈

— Я думал, — пожал плечами император. В этот момент от могущественного самодержца, под рукой которого одна шестая часть суши, у брата был только мундир. Он скорее напоминал уставшего актера, которого силой засунули в театральный реквизит и выпихнули на сцену. Примерно такая же растерянность и непонимание, что он вообще тут делает.

— Черт! Черт! Черт! — Я вскочил с кресла и принялся расхаживать туда-сюда по небольшому в общем-то помещению. Лежащий на полу толстый ковер явно восточных мотивов полностью скрадывал звук шагов. Вот только мне наоборот хотелось кричать. Страшно даже представить, от какого количества проектов придется отказаться просто по причине нехватки времени, в случае занятия престола. — Давай поищем компромисс.

— Компромисс? — Император вопросительно приподнял бровь.

— Да, компромисс, — я вытащил из кармана бумагу с отречением и бросил ее на стол. — Я пока не готов стать императором. Если не хочешь, чтобы я тоже отрекся в пользу Михаила, давай делить тяжесть Мономаховой шапки. По-честному, пополам?

— М-м-м? — Вторая бровь брата непроизвольно полезна на лоб. — Как ты себе это представляешь?

— Я уже предлагал, — вспомнил я разговор двухлетней давности. — Соправление.

— Нет, — брат отрицательно мотнул головой. — Это, Ники, полнейшая чушь, ты меня извини. Император может быть только один.

— Хорошо… — Принялся я в уме перебирать варианты, — ну пусть будет «регентство». Ты если хочешь — едешь на юг, хоть на год, хоть на два, отдохнешь, развеешься. А меня оставишь регентом или местоблюстителем, как хочешь это назови, результат будет тот же.

— То есть ты не против взять на себя текущие дела, но ответственность за все брать не хочешь? Я правильно понимаю?

— Нет, — не согласился я. — Я и текущие дела тоже не хочу на себя брать, но, видимо, отвертеться от этого не удастся.

— Не удастся, — согласился Александр. — Я для себя уже все решил.

— Пять лет, — я протянул руку брату, — потом можешь отрекаться. А пока мне нужен переходной период, когда я могу иногда прикрываться тобой. В плане принятия решений и дележа ответственности. Хотя бы так.

— Договорились, — император некоторое время просидел в задумчивости, но в итоге все же принял положительное решение, кивнул и пожал мою ладонь. Взял со стола лист с отречением и разорвал его пополам, потом еще раз пополам.

— Зря. Такой музейный экспонат для потомков испортил, — я с сожалением посмотрел на бумажные обрывки.

— Ничего, — император задумчиво почесал свои примечательные бакенбарды. — Еще сделаем.

Вот так вместо оформления отречения, ради которого император собрал в одном месте самых важных людей империи, пришлось срочно составлять документ о назначении меня регентом и местоблюстителем трона на моменты отсутствия Александра в столице. Регентом с правом решения всех вопросов по своему усмотрению. Очевидно, что просто мне не будет, но так я получил в распоряжение хоть какой-то переходной период, для выстраивания вертикали власти под себя.

Ну а брат уже в начале февраля — то есть по местным меркам феерически быстро — бросил все и забрав жену уехал на юг к Черному морю, оставив меня в Питере «на хозяйстве». Начался очередной этап моей жизни и «карьеры».

Глава 6

— Апорт! — Я бросил вдаль палку и сопроводил это дело соответствующей командой. Фенрир посмотрел вслед улетевшей деревяшке, потом перевел взгляд на меня и с сомнением наклонил голову. Скотина все отлично понимал, но бежать за брошенным предметом совсем не торопился. Пришлось достать из кармана специально заготовленную вкусняху показать ее собаке и продублировать команду. — Апорт!

Вот такой, деловой, подход псу был понятен гораздо лучше. Он тут же звонко тявкнул и стартанул с места во весь опор, разбрасывая в стороны комья еще влажной, непросохшей после холодов земли. В секунду унесся в поисках искомой палки.

Сценка эта, которую сидящая радом жена с сыном на коленях наблюдала с большим интересом, вызвала у нее звонкий переливчатый смех. Александра и сама с удовольствием играла с нашим домашним псом, ворча на того за то, что Фенрир — особенно во время линьки весной — везде разбрасывал клочья шерсти. Впрочем, слава Богу, у нас были специальные люди, которые вполне могли хорошенько собаку вычесать, чтобы эта проблема не становилась слишком уж насущной. Пока до изобретения пылесосов было еще далеко, приходилось делать это вручную.

— Ты его совсем разбаловал, — констатировала очевидный факт великая княгиня.

— Ну и ладно, — улыбнулся я, подошел к столу, ухватил кусочек сыра и закинул его себе в рот. У нас был такой себе семейный выход на природу только в усеченном по составу и масштабу варианте. После смерти Екатерины и отъезда Александра с женой на юг, в столице из близких родственников остался только Михаил, но этого гуляку соблазнить семейными посиделками было не так просто. Собственно, ничего удивительного в этом нет, поэтому мы сидели в беседке Екатерининского дворца вчетвером. Ну как сидели вчетвером: маленькая Маша уже вполне набегалась и тихонько посапывала в вынесенной на улицу кроватке, а снующих туда-сюда слуг и мелькающую вдалеке охрану вроде как тоже считать не имело смысла. Разве что Фенрира пятым записать.

— Ваше императорское высочество? — Из-за кустов материализовался дежурный флигель-адъютант. Александр уехав на юг — с собой император взял лишь самую малую свиту из числа близких друзей и слуг — сбросил на меня управление еще и придворным аппаратом, поставив некоторым образом в двойственное положение. Я же не император, но и вся свита уехавшего брата без него фактически осиротела и сделалась ненужной, что тоже непорядок. Ну и как-то так само получилось — свитские вообще в этом плане умели очень четко чувствовать политический момент — что уже на следующий день после занятия мною поста регента и местоблюстителя престола, у меня в приемной появился дежурный офицер так как будто я был настоящим импертаором. Типа так и нужно, ну а я и не протестовал, пусть будут, не на улицу же всю эту камарилью выбрасывать — не выживут поди в дикой природе. Шутка, — господа Карамзин и Грибоедов по вашему приказанию прибыли. Ожидают во дворце.

— Хорошо, — я перехватил недовольный взгляд Александры, которая не любила, когда я отрывался от нечастых моментов семейного времяпрепровождения и вновь погружался с головой в работу. — Проводи их в ближнюю беседку, я сейчас подойду.

— Так точно, — козырнул капитан и, развернувшись на каблуках, рванул выполнять распоряжение.

— Ты как всегда, — тяжело вздохнула Александра.

— Что поделать, государственные дела. Но я быстро, буквально минут двадцать, — я пожал плечами и обратился к сыну. — Саша, пойдешь с папой общаться с нашими великими литераторами?

Сыну через месяц должно было исполниться пять, и он рос очень серьезным и обстоятельным мальчуганом. Иногда я в порядке приобщения его к основам государственного управления брал будущего наследника на всякие встречи и заседания. Черт его знает, на сколько это пойдет ему на пользу, но хуже будет вряд ли, во всяком случае обычно прямого недовольства от такого времяпровождения сын не высказывал.

Вот и сейчас он очень серьезно кивнул, слез с коленей матери, подошел ко мне и взял за руку, демонстрируя готовность следовать за своим сюзереном хоть на край света.

— Добрый день, господа, — я поприветствовал сидящих на деревянной лавке писателей. Те если и были удивлены моим сопровождением, то особо вида не показали. — Прошу прощения что выдернул вас за город, но по правде говоря просто нет лишней минуты. А сегодня у меня выходной вроде бы как.

— Хм… Ваше императорское высочество, — литераторы дружно поднялись на ноги, — не думаю, что вам нужно извиняться. Для нас всегда честь быть полезным императору и, хм… Регенту… — Карамзин, который более-менее близко общался с Александром, выглядел более собранным. Грибоедов же явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Хорошо, в таком случае присаживайтесь, в ногах, как говорится, правды нет, — я помог сыну забраться на лавочку и сел сам, после чего достал из поданного адъютантом портфеля стопку бумажных листов. — То, о чем я сегодня буду говорить, является важным секретом, я надеюсь не нужно упоминать о важности сохранения тайны?

— Конечно, ваше императорское высочество, мы все понимаем, — откликнулся Грибоедов, поправив свои знаменитые очки в тонкой оправе.

— Отлично. Как вы понимаете, господа, печатное слово — это важная часть формирования мнения общества по поводу тех или иных проблем. Поэтому государство в моем лице просто не может не интересоваться новинками и современными течениями в этой области.

— Да, мы в курсе, — кивнул Карамзин. — Я с удовольствием покупаю «Колокол» каждый месяц.

— Прекрасно, тогда вам будет проще меня понять, — я запнулся, с трудом формулируя необходимую мысль. — Дело в том, что в обществе есть определенная предубежденность по отношению к Службе Имперской Безопасности или к тайной канцелярии, если вам ближе это название. Меж тем, государство, поверьте мне, без подобной структуры просто не может существовать. Всегда будут враги внешние и внутренние, с которыми нужно бороться. Так вот… Я хотел бы попросить вас поспособствовать в написании нескольких театральных пьес и возможно рассказов, или даже цикла романов о деятельности СИБ. Осветить их работу в положительном ключе.

— Хм… Неожиданно, — Грибоедов снял очки, достал платок и принялся старательно натирать стекла. По лицу писателя было совсем не видно, что он воодушевлен озвученным мною предложением. И это при том, что Грибоедов находился на государственной службе и был максимально заинтересован в укреплении страны, — Как вы это видите, ваше императорское высочество.

— Очень просто, — этот вопрос я продумывал заранее, — в пьесу вводится второстепенный персонаж — не нужно подобную агитацию выпячивать сверх необходимого минимума, — вскользь упоминается о его месте службы и делается акцент на его основных качествах — уме, честности, неподкупности. Опять же исключительно мимоходом. Я же со своей стороны поспособствую проталкиванию подобных произведений на сцены. При соответствующем качестве конечно.

Предложение выглядело заманчивым. Театральных сценаристов в эти времена было куда больше чем самих театров, поэтому конкуренция в их среде была жесточайшей. Пьеса — не фильм, театр не может иметь в своем репертуаре бесконечное их количество. Обычно труппа играет десяток постановок по кругу, постепенно обновляя репертуар, добавляя новые и выбрасывая старые уже приевшиеся зрителям спектакли. Не сложно догадаться, что некоторые не слишком удачливые писатели-драматурги за всю жизнь могли ни разу и не увидеть свое творение на большой сцене.

— То есть строить всю пьесу вокруг агента Тайной канцелярии не нужно, я правильно понимаю? — Повеселел Грибоедов.

— Да, все так, — я отвлекся от писателя, потрепал сидящего рядом с открытым ртом Сашу и спросил, — господа, может чаю? А то как-то зябко еще.

— С удовольствием, ваше императорское высочество, откликнулся Карамзин, — я кликнул местного лакея и приказал чаю, сладкого и бутылку коньяку. Исключительно «для сугреву». — А что насчет прозы? Рассказы или даже полноценные произведения… Будут какие-указания на этот счет?

— Да, Николай Михайлович, для вас я заготовил отдельный сюрприз, — я пододвинул Карамзину стопку исписанных убористым почерком листов. — Честно говоря не уверен, что вам стоит заниматься этим самостоятельно, но думаю, вы сможете найти подходящего человека, который сможет воплотить мою задумку в жизнь.

Принесли самовар, сладкое, расставили на столе рюмки. Тут же в беседке материализовался Фенрир, который просто не мог допустить, чтобы кто-то рядом что-то ел и не поделился с этой серой ненасытной утробой на четырех ногах. Пришлось скормить ему кусочек пряника, и отправить явно заскучавшего великого князя играться с собакой.

Карамзину — Николай Михайлович считался среди местных своеобразным патриархом, пользующимся безграничным уважением, хоть именно в качестве прозаика он был не столь силен как в качестве редактора, историка, критика и издателя — я ничтоже сумняшеся впарил наработки по несуществующему еще в этом мире жанру классических детективов. Все что я помнил, начиная от Эдгара Алана По, считавшегося изобретателем этого жанра, с его убийцей-обезьяной, разговаривающей на непонятном языке, до Шерлока Холмса, мисс Марпл и даже Эраста Фандорина. Описал саму структуру классического детектива на примере «Десяти негритят»: замкнутое пространство, ограниченный круг подозреваемых, наличие у каждого из них мотива и возможности и так далее. Расписал про дедуктивный метод, привел примеры его использования и даже накидал синопсисы десятка-другого рассказов о том же Шерлоке Холмсе из тех, что помнил из прошлой жизни.

— Поразительно! — Карамзину понадобилось минут двадцать чтобы пробежаться глазами по составленным мною документам, — я восхищен, ваше императорское высочество, не думал, что среди сонма ваших талантов есть еще и литературные.

— Вы обо мне очень многого не знаете, Николай Михайлович, — усмехнулся я и отсалютовав наполненной рюмкой, опрокинул горячительную жидкость в себя. Коньяк пробежал по пищеводу и разлился горячей волной в желудке. Прохладная весенняя сырость, успевшая залезть под мундир тут же отступила, стало чуть комфортнее. — Сможете найти подходящего человека, или возможно даже творческий коллектив, способный в полной мере реализовать потенциал этой задумки.

— Хм… — Карамзин задумчиво почесал подбородок, с видимым удовольствием сделал глоток чая, — думаю да. Начнем с коротких рассказов, синопсис которых вы уже в целом сформировали, ваше императорское высочество, посмотрим на реакцию публики. После этого будем экспериментировать с полноценными романами. Материал более чем достойный, я уверен, справимся.

Карамзин явно не горел желанием отдавать потенциальную славу кому-то другому и мои слова о творческом коллективе принял близко к сердцу. Ну и флаг ему в руки, барабан на шею, главное, чтобы дело делалось качественно.

В феврале 1823 года от давней застарелой болезни прямо в ставке армии скончался глава регентского совета, главнокомандующий Французской армией, величайший из сподвижников императора Наполеона, железный маршал Луи Николя Даву.

Предвидя свою скорую кончину, Даву и на смертном одре повел себя как настоящий государственник и верный друг умершего годом ранее Наполеона. Он собрал все руководство армией, всех маршалов, генералов, вплоть до командиров дивизий и передал свои полномочия как государственного, так и военного деятеля Мишелю Нею. При всем богатстве выбора, особых вариантов у Даву просто не было. Учитывая идущую во всю войну, одним из регентов должен был очевидно стать военный, а среди оставшихся в строю маршалов Наполеоновской когорты именно Ней был наиболее популярен в войсках. Это свойство Нея возможно было даже важнее, чем какие-то особые полководческие таланты, которыми, впрочем, Мишель тоже обделен не был.

Такой передачей власти Даву удалось избежать политического кризиса и немедленного начала борьбы за власть — что, с другой стороны, не отменяло ее сразу после окончания боевых действий — которая могла стать для Франции смертельной.

С приходом весны возобновились боевые действия на всех фронтах европейской войны. 23 апреля близ города Гейдельберг — знаменитого в первую очередь своим древним и уважаемым университетом — состоялось так долго ожидаемое генеральное сражение между Французской армией и войсками австро-прусской коалиции.

За зиму, не смотря на потерю командующего французы смогли восстановить численность армии, домобилизовать резервистов, и даже закупить у нас дополнительную партию вооружения. Благо корабли, ходящие под русским триколором были нейтральными и свободно курсировали как по Балтике, так и по Северному морю. В итоге французы смогли выставить 230 тысяч человек включая 60 тысяч штыков, предоставленных своими немецкими союзниками, австро-прусские силы насчитывали 260, из которых правда 70 тысяч к месту сражения подошли только тогда, когда победитель был уже, по сути, определён.

В тяжелом продолжавшемся от рассвета и до заката бою французы сначала сумели удержать позицию перед наступающими немецкими колоннами, а потом перейти в контрнаступление и обрушить левый фланг коалициантов, где натиска не выдержали укомплектованные резервистами австрийские части. Разгром получился знатный, хоть в итоге из-за подхода к полю боя корпуса генерала Йорка добить поверженного врага французы все же не смогли.

Австрияки с пруссаками потеряли суммарно 23 тысячи человек убитыми и раненными, в плен попало еще 8. Плюс — а вернее минус — 198 орудий. Французы же потеряли всего 15 тысяч человек. Такое поражение конечно не могло окончательно решить исход кампании, однако война вновь переместилась на территорию Австрии, что естественно было достаточно болезненно с экономической точки зрения.

На испанском же ТВД союзные силы сумели после тяжелого штурма овладеть Леридой, закрывающей проход в глубь Каталонии. Потери при этом они — особенно это касалось непосредственно испанских частей — понесли крайне значительные, что позволило французам в относительном порядке отступить за Пиренеи.

В учебниках я ничего, откровенно говоря, не понимал. Был крайне далек от педагогики, а свой собственный опыт получения школьного образования, имевший место в другом мире и семьдесят лет назад по субъективному ощущению времени, понятное дело, нельзя было считать релевантным даже близко. Поэтому пришлось полагаться на местные кадры.

— Что скажешь, Ники? — Жена, которая последний год занималась организацией создания линейки учебников для младшей двухгодичной школы и наконец получила предварительный результат, встала рядом и внимательно посмотрела на меня пытаясь отследить мою реакцию.

Передо мной на столе лежали учебники по письму, чтению, математике, естествознанию и обществознанию. Последние два предмета должны были дать ребенку общие представления о науке — физике, химии, биологии — и обществе вокруг него — географии, истории, социальном устройстве. Понятное дело, много впихнуть в двухгодичный курс обучения было просто невозможно, но хотя бы минимальные знания для расширения кругозора, мне казалось, детям будут полезны.

В программу был еще включен Закон Божий, однако эта дисциплина меня интересовала в последнюю очередь.

Учебники получились красивыми. Это было одно из моих немногих условий: сделать так, чтобы от одного вида книги ученика не клонило тут же в сон. К сожалению, возможности сделать учебники цветными, яркими, красочными пока просто не было. Если обычная книга не лишком большого объема имела себестоимость в 2–5 рублей, в зависимости от тиража, качества бумаги, обложки, отделки и количества иллюстраций, то попытка сделать ее цветной сразу увеличивала ее стоимость на 200–300 %. Что поделать, синтетические красители еще не изобретены, а натуральные — дороги и капризны в использовании.

Пришлось ограничиться черно-белыми картинками. А еще схемами, таблицами, диаграммами и другими элементами наглядной подачи материала. Тут такой подход был полностью внове, однако составляющая линейку учебных пособий команда педагогов достаточно быстро оценила их преимущества. Все же не стоит считать предков идиотами, то что у них уже кругозор не значит, что жители девятнадцатого века глупые и не способны воспринимать новое. Впрочем, если говорить совсем уж честно, то такие тоже встречались, но с этим уже ничего поделать нельзя, разве что отстреливать. Богата дураками земля Русская, тут уж можно только смириться.

— Честно говоря, не знаю, — я раскрыл учебник по математике, вернее по «счету», как он назывался согласно надписи на обложке. — Вроде бы все не плохо сделано. Картинки для детей понятные есть.

— Это все что ты можешь сказать? Про картинки? — Было видно, что Александра обижена в лучших чувствах. Понятно, она привыкла, что у меня по каждому вопросу есть свое обоснованное мнение, а тут я ничего полезного выдавить из себя не смог.

— Ну я, солнышко, никогда не занимался обучением детей, — я пожал плечами, — не знаю, что им подойдет лучше, а что нет.

— И что делать? Ты же говорил, что учебников нужно будет сотни тысяч, нельзя же тратить такие деньги, если не уверен в результате, — жена забавно надула губки, я ухватил ее за талию и усадил себе на колени.

— Тут я тебе подсказать могу, — улыбнулся я и поцеловал девушку. — Нужно отпечатать несколько сотен, может тысяч экземпляров и разослать по всем школам. Пусть пробуют, смотрят на то, как ученики воспримут эти книги, и обязательно пишут отзывы: что понравилось, что нет, что добавить, что убрать. Через пару лет все поправим, отпечатаем второе издание.

К началу 1823 года в России действовало всего лишь чуть больше 400 начальных школ всех типов, в которых одновременно могло учиться около 30 тысяч учеников. При шестидесятимиллионном населении это было не то что мало, это было мало до смешного. Или до слез, тут уж как посмотреть. Получалось, что только 1 мальчик подходящего возраста — пока в школы брали только их, о женском образовании говорить было вообще рано — из 70 имел возможность получить хотя бы минимальные знания. Мягко говоря, есть куда расти.

На практике конечно образование получало существенно большее число детей, но это была заслуга домашнего обучения. Большинство дворянских детей учились на дому приглашенными педагогами и оценить качество такого образования можно было с очень большим трудом. Хотелось же подвести это дело под общий знаменатель, ведь, в конце концов, детское образование — это еще и идеологический вопрос, а пускать идеологию на самотек — смерти подобно.

— А если получится плохо? Если детям будет тяжело учиться? — Александра, у которой образовательный проект был, по сути, первым серьезным делом, изрядно нервничала насчет того, чтобы все шло идеально. Сколько я не пытался объяснить девушке, что невозможно заранее предусмотреть все «овраги», достучаться до нее пока не получалось. Что поделать воспитание принцесс оно такое — все должно быть идеально. «Ноблес оближ» мать его.

— Солнышко, — я повернул жену лицом к себе и внимательно посмотрел ей в глаза, — я тебе одну умную вещь скажу, над которой нужно будет подумать. Очень часто, почти всегда, паршивое, но своевременное решение лучше, чем идеальное, но полностью запоздавшее.

— А выкинутые на ветер деньги? — Александра, как истинная пруссачка была достаточно прижимистой, и лишние траты воспринимала как личное оскорбление.

— А что деньги? — Я пожал плечами, — проведем еще пару благотворительных балов, дадим статью в газету о сборе средств. Твой муж, в конце концов может пару копеек подкинуть, тоже не самый бедный человек в империи.

«Фонд вспоможению начальному образованию», которым рулила Александра, и который организовал первое специализированное трехгодичное педагогическое училище а теперь собирался издавать учебники, был сугубо благотворительным и некоммерческим, как бы сказали в будущем. Понятно, что, будучи женой наследника престола, собрать необходимые деньги на организацию первых школ было не так уж и сложно. Едва я внес свои кровные сто тысяч, — и об этом узнали в обществе — различного пошиба патриоты просто завалили Александру деньгами. За первые полгода существования фонда удалось аккумулировать чуть меньше миллиона рублей. Учитывая цену на учебник в 3 рубля, годовое жалование учителя в 80, а общую прикидочную стоимость содержания сельской двухгодичной школы рублей в 500, сумма как ни крути не маленькая. Вот только если посмотреть на объем, который нужно охватить, получается, что даже миллион — это капля в море.

В будущем я собирался передать эти школы на баланс когда-нибудь учреждённых земств, если такая реформа все же случится, а пока помогал собирать на них деньги среди богатых дворян и купцов.

А вообще образование империи было одной из тех проблем, даже прикасаться к которой было просто страшно. На столько там все было тухло и запущенно — именно в образовании по моему ощущению мы отставали от Европы больше всего, именно отсюда в дальнейшем проросли корни будущих проблем империи — что просто ужас.

И только осознание того, что вместо тебя этого все равно никто не сделает, добавляло осторожного оптимизма. Что бы я не сделал, все равно будет лучше, чем вышло в другой истории, когда ликвидацией безграмотности пришлось заниматься через сто лет большевикам. Если я начну на семьдесят лет раньше решать эту проблему, то может и результат выйдет тоже, на те же семьдесят лет, раньше. Не к 1930-м годам ликвидируем безграмотность, а к 1870-м. Только эти мысли и позволяли не опускать руки видя на сколько большой объём работы еще предстоит сделать.

Глава 7

— Нда… Забавно получилось, — несколько раз перечитав ноту испанского посла, чтобы хоть как-то вкурить, что от меня хотят, я отложил документ в сторону — нужно будет сохранить для истории, — откинулся на спинку кресла и на несколько минут отрешился от реальности, прокручивая в уме неожиданно сложившуюся ситуацию. Вот уж действительно тот случай, когда предугадать последствия своих действий практически невозможно.

— Ваше императорское высочество? — Христофор Андреевич Ливен, министр иностранных дел, которому этим утром испанский дипломат вручил ноту протеста, осторожно окликнул меня, не зная, как реагировать.

Отъезд из столицы Александра — судя по письмам и коротким телеграммам он на юге отлично проводил время — вызвал изрядный переполох во властной верхушке. Никто не мог понять, как долго продлится совершившаяся рокировка, и вернется ли Александр к своим императорским обязанностям вообще когда либо. Я же со своей стороны, несколько парадоксальным образом, не торопился менять назначенных братом чиновников. Это когда у тебя власти нет, ты весь такой резкий и безапелляционный: этот дурак, этот подлец, всех разогнать, назначить новых. Только массовые расстрелы спасут родину. А когда такая возможность непосредственно предоставляется, начинаешь задумываться, по какой причине тот или иной вельможа был поставлен на свой пост, и не сделаешь ли ты только хуже, поменяв его на кого-либо другого. В общем, за первые полгода работы я, не оправдывая ожидания высшего света, никого из назначенцев брата так и не поменял. Что с другой стороны не избавляло отдельных персонажей — Ливен был в их числе — от определенной неуверенности в своем будущем.

— Что сами скажете, Христофор Андреевич?

— Никаких новостей от атамана Незмаевкого по линии моего министерства не поступало, ваше императорское высочество…

— Просто Николай Павлович, пожалуйста, — перебил я министра, тот кивнул.

— Если все то, что посол передал, — правда, то это казус белли. Испания вполне может объявить России войну.

— Ну это, предположим, меня не сильно волнует, пусть Фердинанд сначала с Наполеоном разберется, — отмахнулся я. Испанцам в эти дни было чем заняться и без России даже если не учитывать, продолжающуюся войну за независимость в колониях

— Хм… То есть мы никак на ноту реагировать будем?

— А что будет, если мы признаем независимость Мексики? — Я посмотрел на опешившего от такого предложения Ливена и усмехнулся. Все-таки тут люди слишком скованы своими предрассудками, это порой мешает им взглянуть на картину как бы сверху, отбросив личные пристрастия. Даже дипломаты руководствуются в первую очередь скорее принципами дворянской сословной солидарности, а не привычной мне «реалполитик». Как дети малые, ей Богу.

После заключения мира с Турцией по окончании последней войны вылезла проблема части казаков Задунайской сечи, которым в стремительно сужающейся Османской империи места было все меньше и меньше. Я их недолго думая отправил — ту часть, которая согласилась сотрудничать с русскими властями, конечно — на условиях, так сказать, частного подряда в Никарагуа, охранять перешеек в том месте, где через него на другую сторону переправляются наши переселенцы. Три тысячи человек с женами, детьми и всем хозяйством, пришлось даже у англичан транспортники арендовать, своих кораблей не хватило.

Мысль была проста — чем дальше от дома, тем меньше проблем они смогут доставить. А так глядишь: приживутся в Южной Америке, станут агентами влияния, когда задумаемся о рытье канала, свои люди будут в тех местах не лишними. В общем, ошибся я. Оставшись без присмотра двух больших империй, казаки тут же развернули бурную деятельность — надо признать, что переправу при этом они охраняли хорошо — и начали лезть в местную политику. Ну и долазились.

Тут надо понимать, что население всей Новой Испании, колонии в которою входили земли от Калифорнии до Колумбии, было в начале девятнадцатого века крайне невелико. Несколько миллионов человек, а если брать территорию будущего Никарагуа, то можно с уверенностью сказать, что больше трехсот-пятисот тысяч человек там точно не обитало. При этом политической властью и какой-то собственностью обладали исключительно «белые» выходцы из метрополии. Плюс еще креолы. Таких было суммарно процентов двадцать. То есть появление еще нескольких тысяч — вместе с казаками, отправленными за океан ранее — белых, прирожденных бойцов, полжизни отдавших военному дело, не могло не повлиять на расклад сил.

Ну и в общем, то ли по большой собственной дурости, то ли посулили ему что-то, но бывший кошевой Задунайской Сечи ввязался со своими людьми в местные разборки на стороне революционеров. Вроде как сумел, взяв в качестве ядра свой отряд сколотить боле-менее пристойное войско и хорошенько наподдать лоялистам. А потом и местным, желающим отделиться от остальной Мексики. Такой вот конкистадор, хренов, из средней полосы. Батька Махно, мать его.

— Независимость Мексики? — Мысль явно не укладывалась в голове дипломата.

— Да, черт побери, Христофор Андреевич, хватит удивляться, давайте думать, что можно получить из этой ситуации! — Я с силой прихлопнул ладонью по столу, отчего Министр иностранных дел аж подпрыгнул. Определенно, Ливена нужно менять, он совсем не того уровня вельможа, которого я бы хотел видеть на этом ответственном посту. Человеку очень сильно не хватает фантазии. Где бы только подходящую замену найти. — Мы можем надавить на атамана и извиниться перед испанцами, но что это нам даст? Отношения с Фердинандом все равно лучше не станут, да и нужен он нам как собаке пятая нога, испортим отношения и с казаками, и мексиканцами. Потеряем дорогу через перешеек. Очевидно, что Испания свои колонии не удержит, а значит рано или поздно с ними какие-то отношения налаживать придется. Почему бы не сделать это первым и не навариться сильнее всех?

— Хм… — В глазах министра мелькнуло понимание. Принципы «реалполитик», оторванные от идеологической мишуры, моим дипломатам еще только предстояло усвоить. Талейрана на них нет. — Что нам вообще можно у Мексики потребовать? Подтверждение договора между нами и Фердинандом об аренде Калифорнии? Продолжение транзита наших переселенцев через Центральноамериканский перешеек. Какие-то торговые преференции? Может аренду порта на Атлантическом побережье, не лишним будет там иметь морскую базу, учитывая отказ от островов в Карибском море.

Отданное нами бриттам Гаити те пока взять к ногтю не успели. Слишком уж там дикое было черное население, готовое в любой момент начать резать белых, ну армия англичанам пока нужна была в другом месте. В том, что островитяне в итоге гаитян задавят, я нисколько не сомневался, вот только получится ли у них из этого выжать хоть какую-нибудь пользу? Хороший вопрос.

— В будущем меня еще будут интересовать телеграфные и железнодорожные концессии, — добавил я к списку министра свой пункт. — Впрочем, это дело вероятно не ближайших десяти лет. Еще земля под посадку каучуковых плантаций… Что Мексиканцы могут дополнительно потребовать за всю эту красоту?

— Честно говоря, ваше императорское высочество, — Ливен был явно смущен, — я практически ничего о Мексике не знаю, боюсь, что просто не могу без дополнительного изучения вопроса ответить хоть сколько-нибудь по существу.

— Понятно… — Что поделать, сейчас вся мировая дипломатия так или иначе крутится вокруг Европы. Все что находится чуть дальше покрыто плотным туманом войны, который местные совсем не торопятся рассеивать. Им просто не интересно. Европоцентризм такой европоцентризм. Ладно хоть про людей с песьими головами уже не вспоминают. — Так давайте, Александр Христофорович, ваш регент и великий князь расскажет главному дипломату страны, о том, чего нам ждать от ситуации вокруг Мексики в ближайшие годы. Раз уж министерство наше не сподобилось этот вопрос провентилировать.

— Давайте, — упавшим голосом согласился Ливен, понимая, что это, как ни крути, его личная недоработка. Уж получив ноту от испанцев можно было изучить вопрос.

— Стабильности в Мексике не будет в ближайшие лет двадцать. «Лет двести, если говорить честнее, но такой прогноз министр не поймет», — добавил я мысленно. — Вероятно часть территорий на перешейке попробуют отделиться от Новой Испании и образовать либо даже несколько государств. Ну а потом я вижу неизбежное столкновение Мексики и США с очевидно плачевными последствиями в плане территориальных потерь для первой. Так что наша цель — усилить Мексиканцев, чтобы в случае начала войны, они могли как минимум немного посопротивляться. Ну и конечно за помощь свою слупить с латиносов по полной. Нужно будет прощупать вопрос насчет окончательной покупки Калифорнии и всех северных незаселенных ныне Мексиканских северных областей. Можно им за это наше оружие предложить или еще что-нибудь. А еще вроде в Мексике есть добыча серебра, не плохо было бы и в ней как-нибудь поучаствовать.

В последнем я, впрочем, был совсем не уверен. То, что Мексика была одним из мировых лидеров по добыче серебра в 20 веке совсем не означало, что его добывали уже сейчас. С другой стороны, никто не мешает нам этот вопрос изучить подробнее и уже потом делать выводы.

— Прогноз понятен, ваше императорское высочество, — согласился Ливен. Еще бы он не был понятен, если я на послезнание ориентируюсь. Хотя теперь уже и не факт, что дело пойдет именно таким образом, раздавленная мною бабочка была явно размером со слона. — А что по Мальвинским островам?

С Фолклендами-Мальвинами получилось совсем смешно. Достаточно приличного размера острова лежали на крайнем юге континента и имели весьма скверный, холодный климат, отчего все на них претенденты до сих пор основать там постоянно поселение так и не сподобились. Вернее попытки были однако сплошь неудачные.

Нам же опорная база на пути вокруг Южной Америки — хоть людей и переправляли в основном через Никарагуанский перешеек, большая часть грузов перевозимая на тяжелых океанских транспортниках так и ходила вокруг, и вероятно ходить будет не одно десятилетие до открытия рукотворного канала призванного соединить два океана прямым проходом — все равно нужна была как воздух.

И вот пользуясь тем, что в Европе вновь началась большая война, и основные мировые акторы заняты в другом месте, я дал кличь среди казаков, приглашая переселяться их на новые территории. Очевидно что данные острова далеко не райские Карибы или какие-нибудь Сейшелы, где 26–28 градусов круглый год, и большие черепахи ползают по белому песку, отнюдь. 7 градусов среднегодовой температуры, бесконечные холодные ветра и холодные же воды вокруг. Из приятного наверное только пингвины, хотя вряд ли суровые казаки сочтут наличие птиц во фраках существенным плюсом.

С другой стороны поскольку я, как наследник, по должности был еще и атаманом всех казачьих войск в стране, подобная инициатива от меня никого в общем-то не удивила. В конце концов и в Гренландии люди живут как-то, а там всяко климат не лучше. Ну и условия здесь были предложены максимально вкусные: оплата переезда, щедрые подъемные, отмена всех видов и податей на следующие пятьдесят лет. Дополнительное жалование для «оружных» людей способных в случае чего оборонять острова от интервентов. Можно бить зверя, ловить рыбу, обслуживать приходящие в обе стороны Магеллановым проливом суда, иметь собственный военный флот — более того на него выделалось отдельное ассигнование — и просто жить никак не завися от начальства с Большой земли.

Возможно человеку из 21 века такие условия не покажутся особо привлекательными, впрочем интернета тут не было по всей планете, поэтому основную потребность человека будущего все равно удовлетворить бы не получилось никак, однако тут добровольцы вполне нашлись. Несколькими рейсами на «Южные» — в 1850 году после смерти Крузенштерна они получат имя великого русского мореплавателя, до того двадцать лет архипелаг просуществует фактически со временным названием — острова были в течение 1821–1823 года переправлены полсотни казачьих семей и отдельно несколько десятков вольнонаемных работников, командированных туда на временной основе.

Первое время их присутствие, видимо, оставалось незамеченным, тем более что Аргентина как раз в это же время активно воевала за независимость от Мадрида, и на какой-то выстуженный клочок земли на юге всем было откровенно положить. А тут видимо дошли до Фердинанда новости о нашем «самозахвате», и он решил второй протест присовокупить к первому. До кучи, так сказать.

— А что с островами? — Я пожал плечами, — поселений там не было, они такие же наши как скажем английские или вообще аргентинские. Пусть сначала со своими колониями разберется, а потом претензии выставляет.

— И что мне ответить, ваше императорское высочество? — Ливен был явно сбит с толку. Раньше Россия такое себе по отношению к другим европейским странам не позволяла. Ничего, то ли еще будет.

— Хм… Ну вы же дипломат. Ответьте уклончиво, — я пожал плечами, — что мол сожалеем, но ничего за неимением связи с атаманом не можем ни подтвердить, ни опровергнуть. И вообще он не наш подданный, а турецкий, российское подданство казакам никто не предоставлял. Возьмите паузу, мне ли вас учить?

На этом аудиенция и закончилась, министр ушел, оставив меня в задумчивости и с твердым ощущением, что половину чиновничьего аппарата нужно гнать ссаными тряпками. Где бы только других взять?

Тем временем летом 1823 года наступил перелом в войне седьмой коалиции. Ней после апрельской победы над соединенными австро-прусскими силами получить из сложившейся ситуации политические дивиденды не смог. Протоптавшись месяц близ Вены на полноценный штурм маршал так и не решился, а потом уже стало поздно.

11 июля о своем выходе из состава Рейнского союза и переход под знамена коалиции объявил король Саксонии Фридрих Август I. Одновременно с этим его войска составляющие половину корпуса Груши, действовавшего на Берлинском направлении, под покровом ночи снялись с места и ушли на юг, где в районе Лейпцига соединились с оставшейся частью саксонской армии. Такой Маневр поставил французского маршала в катастрофическое положение: на севере у него были шведы, на востоке пруссаки, а на юге — саксонцы, а под рукой маршала всего двадцать тысяч штыков.

23 июля саксонская армия вторглась в пределы королевства Вестфалия, где практически без сопротивления принялись занимать один за другим города и посёлки. 27 июля о выходе из войны и объявлении нейтралитета объявил король Баварии Максимилиан.

1 августа англичане предприняли попытку высадить десант на севере Франции в районе Гавра, косвенно подтверждая своими действиями участие в предательстве союзников Парижа. Явно неспроста островитяне решили ударить в тыл французам именно в этот момент.

Затея с высадкой десанта, однако полностью провалилась. Опять. Оставленный в резерве тридцатитысячный корпус под командованием маршала Макдональда скорым шагом пролетел расстояние от столицы до берега Ла-Манша всего за три дня и обрушился на не ожидавших такой скорости британцев под командованием генерала Хилла.

Британцы не смогли захватить сходу причалы города — те были защищены береговыми батареями — и были вынуждены десантироваться на необорудованный берег, потом затянули с переправкой на сушу артиллерии и в итоге с подходом французов предстали перед ними буквально со спущенными штанами. И не важно, что новобранцы Макдональда, набранные с бору по сосенке и лишь немного разбавленные возвратившимися с излечения ветеранами, сами едва стояли на ногах после стасемидесятикилометрового марша. Не готовые к сражению десантные части начали паниковать уже с первыми выстрелами, и лишь присутствие на рейде английских линейных кораблей, способных немного прикрыть свою пехоту у самой линии прибоя, спасло англичан от полного уничтожения. Тем не менее неудачный десант стоил им две тысячи убитыми и четыре с половиной тысячи пленными.

Все это вынудило Нея спешно отступить из-под Вены, забрав войска необходимые для обороны самой Франции. Понятно, что свое влияние в центральной Германии империя уже потеряла, но тем не менее большую часть завоёванного покойным Бонапартом еще можно было спасти.

Так или иначе в Париже были настроены драться до конца и не пустить захватчика на свою территорию. Все же поражения где-то там, на другом конце континента воспринимались населением совсем не так болезненно и скорее наоборот способствовали подъёму патриотизма. А победа под Гавром и вовсе вызвала натуральную истерику с призывами идти на восток до самой русской границы и вновь напомнить немцам 1805–1807 года.

Оставшиеся в столице регенты спешно формировали резервные дивизии, укомплектованные мобилизованными из резерва призывниками второй очереди, что буквально за пару месяцев дало Нею запас в девяносто тысяч более-менее обученных штыков. Очевидно, что без каких-то коренных изменений Франция в том же стиле способна была сопротивляться еще очень долго. Годами.

В этой ситуации я приказал своим дипломатам активизировать деятельность и призвать стороны к переговорам. Для усиления своей позиции, я приказал 1-ой и 2-ой западным армиям покинуть свои места дислокации и выдвинуться к границам. Естественно воевать я не собирался, однако и допускать полного деребана Бонапартовского наследия тоже не хотел. Сильная Франция мне нужна была в качестве противовеса возможной объединенной Германской империи. Сильная Франция виделась всяко лучше сильной Германии. Да и англичанам давать неограниченное влияние в Западной Европе тоже не слишком хотелось. Ладно бы Российская империя могла реально занять место французов, но нет, без войны сделать это было не возможно, а воевать я категорически не хотел.

Активизация русской армии — даже без дополнительной мобилизации мы имели на западных границах порядка 200 тысяч штыков — вызвала немалый переполох в Европейских столицах. Тут же в Питер поспешили дипломаты всех причастных стран, чтобы понять «на чью сторону забора» мы собираемся упасть, ведь вступление России в войну на стороне Франции та же Австрия могла просто не пережить. Ну а наше присоединение к седьмой коалиции делало сопротивление Парижа совсем безнадежным — приятно, черт побери, быть на месте любящих прийти к шапочному разбору и в итоге получить больше всего профита американцев.

Всего за неделю мне пришлось поучаствовать в двух десятках дипломатических встреч — как один на один так и в процессе многосторонних консультаций, — обозначивая вышеизложенную позицию России. Мол война уже всех достала, пора мириться, а если кто-то не хочет, русские готовы прийти и рассказать, почему худой мир лучше доброй ссоры.

Наше предложение провести мирный конгресс нашло отклик в сердцах партнеров далеко не сразу. Дольше всех сопротивлялись все те же англичане, и лишь неприятная перспектива остаться один на один против всего континента — выбор Вены и Берлина между полным уничтожением и переходом на сторону возможного франко-русского союза был очевиден и особо даже не обсуждался — заставила Лондон согласиться на перемирие. Большой общеевропейский мирный конгресс с участием всех сторон решено было провести в претендовавшем на нейтралитет Мюнхене.

Для участия в этом балагане пришлось из отпуска выдергивать Александра, чему император был крайне недоволен, однако в итоге согласился с тем, что на таком мероприятии империю должен все-таки представлять правитель, а не наследник или какой-то там регент-местоблюститель.

Конгресс проработал четыре месяца — весьма, нужно сказать, бурных месяца, — и перед самым рождеством стороны наконец смогли прийти к единому знаменателю.

Условия многостороннего мирного договора были такие:

— Все европейские страны признают династию Бонапартов законными правителями Французской империи, а Наполеона II — непосредственно императором;

— Испания возвращает себе Каталонию;

— Папскую область возвернули Папе;

— Рейнский союз объявлялся распущенным;

— Пруссия получала Любек, французские земли на правом берегу Эльбы вместе с Гамбургом, и восточную часть бывшего королевства Вестфалия с Магдебургом;

— Голандоговорящие Земли по берегу Северного моря отсоединялись от империи и создавалось Королевство Нидерланды. Франкоговорящая Валлония оставалась в составе Франции;

— Королевство Вестфалия упразднялось, его южная часть передавалась Саксонии, а из северной и западной части создавалось королевство Ганновер, которое уходило Английской короне в качестве личного владения монарха не входящего в состав Великобритании;

— Австрия получала южную часть Баварии вместе с городами Инсбрук и Зальцбург, а также Венецианскую область Итальянского королевства, ограниченную течением рек Адидже и По;

— Бавария и Швейцария — последняя осталась в своих довоенных границах — признавались нейтральными странами, не входящими ни в какие союзы;

— Восточная граница Франции от Швейцарии до Нидерландов устанавливалась по реке Рейн;

— Королевство Берг и королевство Вюртемберг оставались вассальными Французской империи, с правом назначения там правителей по желанию Парижа но без присоединения непосредственно к империи;

— Дания как союзник Франции теряла Норвегию, которая уходила Швеции;

— Оставшиеся после Французов, Австрияков и Папы итальянские земли целым куском отдали в Сардинское королевство как компенсацию за отобранный некогда Пьемонт;

— Англия получала Ганновер, право назначить монарха в Нидерландах, остров Гельголанд, отказ Франции от Мальты и всех других занятых Англичанами французских земель за пределами Европы. А также небольшую чисто символическую контрибуцию в миллион франков;

— Все страны соглашались соблюдать данные границы и отказывались от всех высказанных ранее территориальных претензий.

Большим успехом я считал то, что удалось не дать Пруссии забрать кусок западногерманских земель, способных стать для Берлина настоящим экономическим локомотивом. Кусок же итальянских земель скорее ослаблял Австрийскую лоскутную империю, чем усиливал, что тоже приятно. Плюс то, что Англии удалось напарить Ганновер в прямое управление — это, как мне кажется, делало островитян уязвимыми и более зависимыми от внутриевропейской политики. В такой ситуации ни о какой «блестящей изоляции» и речи идти не могло.

Опять же сложилась ситуация, в которой никакого Германского союза не могло быть и близко. Если англичане еще теоретически готовы были войти Ганновером в такое образование, Французы, отвечающие за Берг и Вюртемберг, были против, но на них можно было надавить, а Саксонию просто никто не спрашивал, то Максимилиан Баварский уперся рогом и входить в какие-нибудь отказался категорически. Возможно дело было в том, что его просто задолбало то, что во время каждой войны, бои проходят на его земле, что понятным образом сказывалось на экономике не лучшим образом. А может дело в займе, который мы ему организовали с условием что Бавария останется нейтральной. Так или иначе хоть как-то объединиться немцы не смогли.

Покупку Российской империи Финнмарка оформили дополнительным соглашением прямо на конгрессе. Александр конечно возмущался с подобной расточительностью — миллион рублей за кусок еле-еле населенного побережья, которого и в России завались — но в итоге не только согласился с моими размышлениями насчет Арктики, пока еще не существующего Северного морского пути, Груманта и так далее, но даже выделил миллион из своих личных денег.

Шведский король, со своей стороны оказался в шоколаде со всех сторон. Отбил затраты на войну, присоединил Норвегию, повысил международный авторитет страны после череды поражений и в итоге смог поднять собственные акции для окончательного перехвата управления государством.

Плюс Россия же легитимизовала все приобретённые за последние тридцать лет территории, которых, если говорить совсем честно, было изрядно: Финляндия, Польша, Мемель, часть Галиции, Ионические острова. Если не считать англичан — с этими соревноваться по выдавливанию прибылей из любой заварушки не мог решительно никто, — то Россия от всей продлившейся почти три десятилетия войны получила больше всех.

На этом затянувшаяся почти на три десятилетия лет эпоха Наполеоновских войн в Европе официально была закончена. Можно было немного выдохнуть и сосредоточить на внутреннем развитии.

* * *

В доп материалы добавлена карта заключенного по итогам Мюнхенского конгресса мирного договора. Жду ваших комментариев по этому поводу — я старался сидел рисовал для наглядности.

Там же лежат мои фотки из музея науки Лондона. Самый старый сохранившийся паровоз, телеграфные аппараты, зеркало телескопа и прочие интересные вещи примерно этой эпохи.

Ну и конечно напоминаю, что мы пробили 1000 лайков и бонусная глава будет выложена после 1500. Учитывая количество читающих, думаю, что мы эту планку вполне можем осилить.

Интерлюдия 1

— Приветствую вас достопочтимый Али-паша, — грек поклонился, как полагается, и продолжил рассыпаться в восточных славословиях. — Пусть ваш путь освещает солнце и звезды, а в делах сопутствует неизменный успех.

— Бросьте, дорогой друг, — мятежный турецкий чиновник, небрежно махнул рукой, хотя по его глазам было видно, что такое внимание к традиционному этикету ему приятно. Впрочем, природный албанец уже давно предпочитал окружать себя европейскими советниками и во внешней политике ориентировался скорее на Лондон, Париж и Вену чем на Стамбул, что с одной стороны позволило ему сохранить свою власть в течение последних весьма, надо признать, неспокойных лет, а с другой — логичным образом привело к конфликту в сидящем во Втором Риме султаном. С другой стороны, у того сейчас было столько проблем, что неповиновение какого-то там албанского вассала была лишь наименьшей из них. — К чему эти церемонии? Мы оба понимаем, какой важности эта встреча, и что поставлено на кон.

После подписания Варненского мирного договора, закончившего короткую и не слишком удачную для османов войну, почувствовавшие слабость султана недоброжелатели массово начали поднимать голову.

Началось все с персов, которые недовольные изменением баланса сил на Кавказе, откуда их потихоньку выдавливали турки с русскими — со вторыми, по правде говоря, сделать они ничего объективно не могли и старались наоборот поддерживать хорошие отношения — объявили войну Стамбулу в начале 1821 года. Потрепанная армия Султана, ослабленная потерями в прошедшей войне и бунтом янычарского корпуса, была в моменте неспособна хоть как-то достойно ответить традиционному противнику. На севере командующий армией талантливый и уже опытный военачальник Аббас-мирза разбил османов в пограничном сражении и осадил так и не взятый — но изрядно потрепанный — чуть ранее русскими войсками Эрзерум.

На юге же только вспыхнувшая в войсках эпидемия холеры не позволила персам взять оставшийся практически без защиты весь Багдадский пашалык. Персидские солдаты начали умирать буквально сотнями, ни о каком наступлении в такой ситуации Тегерану мечтать уже не приходилось.

Еще после окончания русско-персидской войны 1804–1806 годов, закончившейся для южан не слишком удачно — потерей кое-каких земель на Кавказе, в Тегеране было принято решение о модернизации армии по европейскому образцу. Сначала персы «выписали» себе инструкторов с Туманного Альбиона, потом по мере охлаждения отношений между Персией и Великобританией — бриттам кроме того и у себя дома было чем заняться — из-за пересечения интересов в Афганистане, англичан постепенно заменили русские. Последние за несколько лет до того уверенно доказали всему миру, что в военном деле смыслят поболее других и достойны того, что бы у них учиться.

Так же по Каспийскому морю из Российской империи вместе с советниками шло в Персию и кое-какое вооружение, артиллерия, военные припасы и прочие новинки. Были в войсках — в небольшом правда количестве — даже отлично зарекомендовавшие себя полевые кухни, которые однако в этот раз не спасли солдат шаха от заразы в воде. Просто иметь средство и реально его использовать — две большие разницы.

В общем, персы потрепали часть прикрывающих границу османских войск, привели к покорности мятежный Арабистан почти дошли до Багдада, «облизали стены» города и вынуждены были повернуть обратно. Заключенный в конце 1823 года мирный договор фактически оставил довоенные границы, и только на юге стороны согласились с переходом Арабистана под руку Тегерана.

Одновременно с этими событиями подчиняться центру отказался вызванный «на ковер» и понимающий, что его ждет, правитель Албании, начались крестьянские волнения в дунайских княжествах, и как вишенка на торте зашевелились греки, снабжаемые оружием с находящихся в руках русских ионических островов. В общем, ситуация в некогда великой османской империи выглядела в целом весьма и весьма безрадостно.

— Благодарю на добром слове, — Иоан Каподистрия, покинувший свой пост главы министерства иностранных дел Российской империи следом получил назначение на небольшую должность в имперской администрации на острове Корфу. Казалось бы — ужасное понижение, граничащее с оскорблением, однако для природного грека порученное дело было гораздо важнее, чем собственная политическая карьера. Ему поручили администрирование готовящегося восстания на Пелопоннесе. Обученный лучшими российскими специалистами по малой войне полк, набранный из греков, проживающих на юге империи и собственно ионических островах, к войне 1820–1821 годов банально не успел и был переброшен на Корфу уже после подписания Варнского мира. Вместе с бойцами, долженствующими стать ядром греческого восстания прибыл сюда и сам Каподистрия.

— Возможно вы устали с дороги? Вам нужен отдых? — Продолжал изображать из себя радушного хозяина мятежный паша.

— Я бы предпочел, как можно быстрее обсудить все самые насущные вопросы, и как можно быстрее пуститься в обратный путь, — ответил грек, представляющий тут в том числе и интересы русской короны. — И да, мое присутствие здесь — само по себе тайна. Я бы предпочел поменьше сталкиваться с посторонними людьми.

Собственно, от острова Корфу до Янины, где сидел Али-паша расстояние было не больше ста верст, с другой стороны, горные извилистые дороги с постоянными подъемами и спусками могли измотать и за меньший отрезок пути.

— Посторенних тут нет, — мягко, но не допуская никаких возражений, ответил албанец. — Тут только самые проверенные слуги, которым я доверяю.

Само наличие русского чиновника высокого ранга, коим являлся Каподистрия, на территории официально принадлежащей османам было нарушением ранее заключенных договоров и являлось casus belli. Российская империя же пока не хотела ввязываться в новое противостояние с османами, предпочитая сосредоточиться на внутренних проблемах, поэтому греки должны были рассчитывать в первую очередь на свои собственные силы. Ну и на некоторые тайные поставки оружия и припасов, организованные «старшим братом».

Пролив между островом Корфу — самым большым из доставшихся России по итогам Наполеоновских войн Ионических островов — и материковой Грецией в самом узком месте не превышал трех километров. Для привыкших передвигаться по воде между многочисленными островами Эгейского моря эллинов это было примерно ничего, поэтому они шныряли туда-суда с завидной регулярностью. Все попытки вполне осознающего проблему Стамбула пресечь поток контрабанды стабильно проваливались. Султан скрипел зубами, ругался но фактически предпринять ничего не мог — воевать в одиночку с Россией Османская империя сейчас была просто не способна.

— Хорошо, — принял такой ответ Каподистрия. — В таком случае, с вашего позволения, достопочтимый Али-Паша, в первую очередь я хотел бы обсудить линию разграничения между землями, которые вы считаете своими, и тем, что в случае удачи нашего предприятия, отойдут Греции.

— Мне чужого не нужно, мой дорогой друг, — улыбнулся Али-паша. — Достаточно тех земель в пределах Янинского пашалыка, которые в него официально входят. Все что южнее я буду рад видеть в составе Греческой республики… Или Греческого королевства.

Тут хитрый албанец затронул сразу два болезненных вопроса. Дело в том, что хоть формально Янинский пашалык занимал территорию от берега Ионического до берега Эгейского моря, восточную его часть Али-паша уже давно не контролировал. Там резвился во всю посланный против мятежного вассала Омер-паша Вриони. При этом население тех краев, было сплошь греческое, собственно это был древний греческий регион Тессалия с центром в городе Лариса. С одной стороны, греки не слишком желали признавать чью-либо власть над этой территорией, с другой — смысла ссориться с потенциальным союзником из-за того, что тебе не принадлежит — вообще не было никакого. Тем более, что конечный итог восстания был делом мягко говоря гадательным, не смотря на все проблемы, свалившиеся разом на османскую империю.

Второй болевой точкой был вопрос управления Грецией. Отправляя Каподистрию на юг император Александр приказал прощупать почву насчет возможного назначения греческим королем кого-то лояльного Санкт-Петербургу, в идеале — великого князя Михаила Павловича. Вот только местные греки, при всем желании заиметь православного государя, принимать себе в правители брата русского императора совсем не горели желанием. Слишком это было похоже на откровенный вассалитет. Плюс с окончанием большой войны на континенте, ситуацией в Греции не могли не заинтересоваться другие большие европейские страны, что дополнительно вносило в достаточно плотный политический ландшафт Балканского полуострова еще большую неразбериху.

— То есть вы, уважаемый Али-паша не против возможного образования независимого Греческого Королевства, которое мог бы возглавить природный православный правитель? — В достаточно обтекаемых формах задал вопрос Каподистрия. Имя природного правителя названо не было, однако кому нужно, тот поймет.

— Вопрос в другом, мой дорогой друг, — Али-паша потянулся к стоящему посреди стола кувшину и налил себе в бокал вина, ни капли, не смущаясь религиозными запретами. — Кого вы сегодня представляете? Мятежных греков или Российскую империю? С кем я веду диалог?

Вопрос был на самом деле не прост. Грек, всей душой болевший идею национального освобождения соплеменников, при этом оставался фактически на службе Российской империи. Более того все финансирование восстания, в том числе и снабжение оружием, фактически легло на плечи Санкт-Петербурга, где в конце концов явно ожидали в будущем дивидендов от вложенных в греков инвестиций. И было очевидно, что интересы первых и вторых отнюдь не всегда будут идти рука об руку.

— Сейчас я представляю и Санкт-Петербург, и восставших греков, — покачал головой дипломат, показывая, что поддаваться на мелкие провокации не собирается.

— А что думает греческое население островов насчет новых приезжих? — Поинтересовался албанец.

На самих же Ионических островах во всю шла программа переселения. Греческое население — надо понимать, что на всех семи островах суммарно его было меньше сорока тысяч человек, — при этом постепенно выдавливалось либо на континент, либо, по желанию, переселялось в Крым, Причерноморье и Северный Кавказ. За прошедшие десять с копейками лет, в течение которых сначала только Корфу, а потом и остальные острова находились под рукой белого императора, сюда переселилось почти двадцать тысяч душ русских православных крестьян. К концу 1823 года соотношение греков и русских на островах было примерно 2 к 3 пока еще в пользу потомков эллинов, но одновременно было понятно, что достаточно скоро услышать какой-то другой акцент кроме рязанского на местных весьма живописных улочках будет весьма и весьма сложно.

— Островные греки с большим удовольствием переселяются подальше от войны и от османов, — почти искренне ответил Каподистрия, который тоже был совсем не в восторге от всего происходящего. При этом от отлично понимал причины переселения и теоретически, как чиновник Российской империи, поддерживал необходимость освоения новых территорий за счет переселения на них русских крестьян. Такая вот двойственность. — И с прибывшими их России православными братьями у них проблем нет.

Последнее было не совсем правдой, стычки на межэтнической почве случались регулярно, однако присутствие на островах русской армии перерасти им во что-то серьёзное просто не позволяло.

Что же касается греческого населения как островов, так и материковой части, то действительно далеко не все из живущих тут горели желанием воевать с османами до последнего. Многие вполне себе предпочитали воспользоваться предложением русского императора и отправиться на восток, заселять пустые земли северного Причерноморья и Кавказа.

— Ну конечно, русские крестьяне — это же не последователи Мухамеда, с ними грекам делить нечего, — с нескрываемым сарказмом произнес Янинский паша и отсалютовал греку бокалом. Намек на то, что русские с одной стороны помогают православным избавиться от зависимости от Стамбула а с другой — фактически действуют в том же ключе, был более чем прозрачным. — Однако я хотел поднять другой вопрос.

— Удивите меня, — Каподистрии подначка собеседника не понравилась, но он по профессиональной привычке не повел и бровью, прекрасно держа себя в руках.

— Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? — Наконец Али-паша добрался до главного вопроса, — и под вашей я имею ввиду Санкт-Петербурга не греческих восставших.

— О каких объемах идет речь? — Тут же приободрился грек, которому подобные переговоры с точки зрения силы были куда как более приятны. Тем более согласно полученным из России указаниям Каподистрия мог предложить союзнику весьма щедрые субсидии. — И что вы готовы предложить в ответ?

— А что может предложить бедная разоренная земля Янины великой могучей Российской империи? — Тут же перешел в режим торга и Али-паша.

Торг в итоге вышел долгим и упорным. С одной стороны всем было очевидно, что помогать мятежному паше России выгодно по определению. Враг моего врага — мой друг. С другой стороны и пускать на Балканы французов с англичанами, с которыми Янинский правитель поддерживал хорошие отношения Санкт-Петербург тоже не желал. Тем более, что после окончания европейской войны обозначенные страны вновь обрели возможность заниматься второстепенными направлениями. В конце концов, кому понравиться, когда плодами твоих трудов пользуется другой. Ну а в-третьих, что тоже немаловажно, самому албанцу предложить русским было особо нечего. И это — отсутствие взаимных интересов — делало почву под возможным негласным союзом достаточно зыбкой.

Балканы вообще всегда были той еще банкой с пауками. Османы умудрялись здесь сохранять свою власть в течение полутысячи лет благодаря тонкому сочетанию жестокости и умения найти компромисс с местными элитами. Вот только в началу 19 века данные методы стали уже совсем не так эфективны. С одной стороны начали проклевываться первые ростки национальных идей а с другой — и тут во многом виноваты газеты и телеграф — вырезать под корень всех недовольных стало уже не модно. Нет к такому инструменту как геноцид все еще местами прибегали в некоторых случаях, однако уже совсем не так безапелляционно как раньше.

Эти факторы вылились в то, что собранная из отдельных лоскутов — похлеще чем даже Австрийская империя — Порта начала активно трещать по швам. Кроме восстаний в Греции и Албании регулярно восставала Сербия, бузили болгары с валахами — братьям православным кстати тоже постоянно шел тонкий ручеек помощи из-за Прута, а в России кроме греческого полка уже вполне себе существовали болгарские, валашские и армянские национальные части, — про африканские и ближневосточные владения Стамбула и говорить нечего. Некоторыми из них султан уже давно владел только номинально.

В целом, не смотря на все усилия русских дипломатов и тайных агентов, сколотить против Стамбула полноценную коалицию из мятежных вассалов у империи не получилось. Египет пока был еще не готов к тому, чтобы поднять голову, сербы не отошли от предыдущей попытки обрести независимость, жестко подавленной османами, да и относительная автономия, полученная по Варнскому договору, их в целом на данный момент устраивала. Восстания в Дунайских княжествах и вовсе были достаточно быстро подавлены. Персы же в свою очередь удовлетворились отторжением куска земли в низовьях Шатт-эль-Араба и больше были заняты борьбой с эпидемией холеры, чем войной со своим извечным врагом.

Время для окончательного развала Османской империи пока не пришло.

Глава 8

(Cat Stevens — Father Son https://www.youtube.com/watch?v=P6zaCV4niKk)

— It’s not time to make a change

Just relax, take it easy

You’re still young, that’s your fault,

There’s so much you have to know. — Я неторопливо перебирал струны гитары, а сидящий напротив сын, одетый в мундир кавалергардского полка, с интересом слушал слова песни. Английский он в отличии от французского и немецкого понимал с пятого на десятое, но общий смысл уловить был вполне способен, тем более что текст песни был достаточно простым для восприятия.

— Find a girl, settle down,

If you want, you can marry,

Look at me, I am old,

But I’m happy. — Мы ждали маму. Александра была шефом кавалергардского полка, который 11 января 1824 года праздновал 25 лет своего учреждения. Учитывая, что первые кавалергарды появились в России в 1724 году, некоторые считали этот год и вовсе юбилейным сотым в истории полка. Естественно мы как старшие представители дома Романовых находящиеся в столице, просто не могли не посетить такое мероприятие. Тем более, что для кавалергардов у меня был запасен нехилый подарок.

— I was once like you are now,

And I know, that it’s not easy,

To be calm when you find,

Something going on. — Кавалергарды на ряду с конным и кирасирским — этот после событий неудачного заговора 1814 года был лишен гвардейских привилегий и фактически собран с нуля уже как армейский — полками русской гвардии относились к тяжелой коннице и традиционно носили металлические кирасы. Причем если у конногвардейцев кирасы были чернеными, выкрашенными темной краской, но у кавалергардов они были блестящими полированными, что вызывало определенные бытовые трудности. Я вообще хотел в обозримом будущем избавиться от чрезмерного украшательства строевой формы, сделав разбивку на парадную, повседневную-строевую и полевую, что дало бы изрядную экономию особенно в гвардейских полках, однако тут нужно было быть осторожным чтобы с водой не выплеснуть ребенка. Все же каждый элемент формы что-то означал и порой был наградой, пожалованной за прошлые подвиги. В конце концов, кто я такой, чтобы отбирать награды?

— Take your time, think a lot,

Think of everything you got,

You will still be here tomorrow,

But your dreams may not. — Так вот насчет кирас. У кавалергардов они были стальные полированные. Отдельно нужно осветить способ их производства: для начала брался кусок железного листа, вырезанный по шаблону, укладывался на выпуклую форму, а потом долго и нудно выстукивался молотком, пока не вытянется в нужную форму. А потом все это дело заполировывалось сверху до необходимой гладкости. Естественно цена кирас была запредельной, а качество — весьма гадательным. При этом железо панцирей имело свойство ржаветь и требовало регулярной полировки, отчего некоторые кирасы натурально протирались до дыр. Более того подобные кирасы — в отличии от пострадавших во время боевых действий: прорубленных там или простреленных — подлежали замене не за счет казны, а за счет полковых денег. На взгляд человека из будущего звучит как бред, но таковы были реалии этого мира.

— Что вы тут? Музицируете? — В комнату зашла Александра, одетая по случаю в нечто напоминающее мундир полка-именинника. Белый цвет основного сукна, с алыми выпушками и золотым основным приборным цветом. Оказалось, что подобным — мундирными платьями в цветах того или иного полка — развлекалась еще доброй памяти бабушка Екатерина, большая была затейница, поэтому подобному заказу никто и не удивился. Я вообще-то хотел эпатировать публику еще сильнее и нарядить будущую императрицу в полноценный мундир со штанами, однако в этом желании понимания не нашел. Не те времена. — Не знала, что ты сочиняешь на английском.

— Это не мое, — я немного смущенно пожал плечами откладывая гитару в сторону. Так и не смог привыкнуть называть стыренные из будущего песни и стихи своими. Вроде и за руку словить было некому, однако каждый раз в груди что-то неприятно екало.

— Ну да, ну да, — улыбнулась Александра, естественно мне не поверив. Все же песня сильно отличалась от современных образцов. — Вы готовы?

— Только вас ждали, ваше императорское высочество! — Вклинился в разговор маленький Саша, явно перенявший интонацию у меня. Порой жена действительно перебарщивала со сборами отчего мы нередко опаздывали. Впрочем, правильнее будет говорить «задерживались», учитывая социальный статус.

Казармы кавалергардов располагались вдоль Невы на Шпалерной улице, так что от Михайловского — в Зимний, который все больше превращался в административный центр, мы так и не переехали, оставшись жить «дома» — тут ехать было всего ничего — десять минут.

Кавалергардам я вез подарки в виде новых образцов кирас. На моем механическом заводе — которому в Питере уже становилось тесно и который я собирался вынести куда-нибудь в другой город — построили большой паровой штамповочный молот, который был способен вырубать целую кирасу — вернее одну из двух ее половинок — за один удар. Плюс после этого опытную партию панцирей гальваническим способом покрыли слоем хрома, что с одной стороны являлось способом борьбы с ржавчиной, а с другой было просто красиво. Настоящее зеркало. Ну и крепость таких изделий была не в пример выше чем у тех, что выстукивали молоточком, что тоже имело значение. Во всяком случае пистолетную пулю такая броня с десяти шагов держала в пяти случаях из пяти, про всякий холодняк и говорить нечего.

Собственно, такие же кирасы нацепили и мы с Александрой. Я полноценную, которая, надо сказать не слабо давила на плечи, а жена — из тонкого металла, практически жести. Естественно на самом приёме мы их сняли, однако правильное впечатление произвести смогли. Платье же Александры и вовсе произвело фурор. Военные же они как дети, достаточно показать, что тебе нравятся те же игрушки, и все они твои с потрохами.

Кирасу естественно тут же решили опробовать. Для этого вышли во двор приладили стальную пластину к деревянному шесту и несколько раз пальнули в нее из пистолета. Вернее, из нашедшегося у кого-то из офицеров «Бульдога».

— Изрядно! — Присвистнул неизвестный мне поручик, тыкая пальцем в образовавшуюся на панцире вмятину. Естественно мягкая свинцовая пуля пробить два миллиметра закаленной стали — что со стоящими нынче на вооружении бронями порой случалось — не могла. Однако стреляющий был отличным снайпером и попал в одно и тоже место — с разбросом в несколько миллиметров — трижды из пяти попыток. И все равно кираса выдержала такое испытания с честью.

Хромовое покрытие естественно облупилось, но человек по ту сторону — будь кираса надета на живого бойца — без сомнения выжил. Что собственно и требовалось доказать.

Естественно в паровой пресс я не только для изготовления кирас сорок тысяч рублей вложил. И даже не для изготовления противошрапнельных касок, технологию производства которых потихоньку обкатывали на будущее в ожидании нового оружия. С помощью пресса, а также технологии вырубки из листа можно было производить огромное количество мелких деталей сложной формы, на которые сейчас уходит просто уйма человеко-часов, дорогие инструменты и лишний материал.

Вообще прошедший год стал крайне продуктивным не только в внешнеполитическом плане. Мы достроили однопутную ветку от Нижнего Тагила до Екатеринбурга, и подключили к железнодорожной сети большое угольное месторождение в районе поселка Кизел. Получив в руки доступный уголь начали экспериментировать с коксовыми печами, рассчитывая в течение нескольких лет полностью перейти на уголь на наших с Демидовым металлургических заводах.

Так же однопутная железная дорога вскоре должна была дотянуться до Верхнетурья, что не только позволило бы включить в сеть Уральской железной дороги россыпь разной величины металлургических предприятий региона, но и выйти на берег реки Туры. Река эта имела важнейшее значение в разрезе транспортной доступности всей Сибири, поскольку текла в восточном направлении, пролегала рядом с Тюменью, впадала в Тобол, а тот в свою очередь в Иртыш. А Иртыш впадал в Обь, что делало возможным переброску речным транспортом грузов на полторы тысячи километров в глубь континента.

Тура, конечно, была тем еще шоссе: русло реки сильно меандрировало, извиваясь подобно огромной синей змее, так что речной путь выходил длиннее сухопутного как бы не в три раза. С другой стороны даже такое соотношение виделось весьма и весьма выгодным по сравнению с путешествием на обычной телеге по суше. Фактически до прокладки на восток железной дороги, — а полноценный Транссиб, как не крути, нам не светит в любом случае еще лет тридцать — река была лучшей логистической альтернативой их всех доступных.

Опять же учреждение на этой водной артерии пароходного движения позволил бы куда более активно заселять те достаточно пустынные в плане населения края, на которые у меня были большие планы. Во всяком случае северо-восток Пермской и север Тобольской губерний уже вполне были включены в переселенческие планы на ближайшие пять лет. Места там может и не слишком благодатные для земледелия, однако весьма богаты другими природными ресурсами, которые вполне можно было поставлять по складывающейся «трассе» на Уральский Горно-металлургический район, что было выгодно для всех заинтересованных сторон.

На втором этапе — впрочем это виделось делом весьма отдаленного будущего — я хотел пробросить дорогу длинной в шестьсот километров от Томска до Красноярска, что позволило бы по Енисею и Ангаре добраться до самого Байкала.

Ну а третий этап виделся самым сложным из-за гористой местности Забайкалья. Там нужно было проложить дорогу минимум до Читы, что вроде было и не далеко, но сложный рельеф усложнял задачу многократно. От Читы по рекам Шилка и Амур уже можно было достичь Тихого океана. Впрочем, пока последний участок такой гипотетической трассы был в руках Китая — по Нерчинскому договору русско-китайская граница проходила севернее Амура, — но к моменту прихода туда железки я в любом случае собирался это исправить. Очевидно, что следующие лет сорок у Китая будут очень тяжелые, и навариться на этом я собирался по полной.

Такой железнодорожно-пароходный путь хоть и проигрывал во всем сквозной железной дороге, но виделся вполне реальным к постройке не к 1915 году, как было в нашей реальности, а лет на шестьдесят раньше. Вместо путешествия длинною в год — а именно столько в начале 19 века занимал путь от Питера до Охотска — подобный маршрут позволил бы добираться до края земли месяца за два. Пусть даже только летом по высокой воде однако разница, нельзя не согласиться, огромная.

Получалось что путь от Питера до Охотска по большей части приходился бы на речной транспорт и только 1,5–2 тысячи километров приходилось на железную дорогу. Вместо восьми тысяч оригинального Транссиба. Неслабая такая экономия.

Впрочем, это пока был даже не уровне плана, а на уровне мечтаний, когда я стоял у карты и водил по предполагаемым местам прокладки дорог пальчиком. Еще не проводилось никаких исследований в этом направлении, и даже имеющиеся карты тех мест были зачастую неполные и отрывочные. Север же Сибири вплоть до Ледовитого океана и вовсе зачастую представлял собой одно большое белое пятно, так что до реализации сего плана нужно было проделать еще столь титанический вал работ, что я поневоле робел, воображение просто пасовало перед бескрайними просторами востока нашей страны.

Активно строилась дорога Москва-Санкт Петербург, даже немного опережая план, что для местных было настоящим чудом. Впрочем, никакого чуда не было: мы заранее закладывали сроки с запасом, плюс железнодорожные бригады уже частично были опытные, что на скорость строительства влияло сугубо положительно. Ну и пригляд от СИБ. За два года безопасники отправили на каторгу шестерых нечистых на руку поставщиков, пытавшихся впарить некондицию, девятерых подрядчиков, пытающихся махинировать с качеством и сроками выполнения работ, а также любящих штрафовать работников на право и на лево, экономя, таким образом, на зарплате. Все причастные достаточно быстро поняли, что воровать тут нельзя — вернее, если говорить совсем честно, что нельзя воровать совсем нагло и в открытую, полностью этот недуг вылечить естественно невозможно даже массовыми расстрелами — и дело пошло веселее.

Единственным узким местом, которое не удалось одолеть с наскока стали железнодорожные мосты. Ну не было у нас еще опыта — ни у кого на самом деле не было — строительства конструкций, предназначенных для прохода по ним полностью загруженного грузового состава в 200–300 тонн. Но эту проблему мне тоже обещали вскоре решить. Сначала инженеры собирались возвести деревянные времянки, а потом уже со временем заменить их на полноценные каменные и стальные сооружения.

Видя успехи на межстоличной — Александровской, как она официально величалась в газетах — дороге, я отдал распоряжение начать трассировку дороги Великий Новгород — Варшава, которая больше должна была сразу пойти на Позен и Берлин. На эту трассу предполагалось нанизать Псков, Динабург, Вильну, Гродно и Белосток «включив» таким образом в железнодорожный оборот весь запад империи. Впрочем, до этого было еще много лет, сначала нужно было текущую большую стройку закончить.

В Саратове открыли завод по производству конных сельхоз машин. Пока делали только сеялки, способные за один проход поддевать пласт земли, укладывать семечко и закапывать его обратно. Конструкция надо признать была целиком и полностью до последнего винтика слизана с английских сеялок, которые я до этого завозил с британских островов. В этом компоненте, к сожалению, островитяне нас изрядно опережали.

Впрочем, взяв за основу чужую конструкцию мои механики тут же принялись ее улучшать и обещали вскоре представить на испытания модель уже собственной разработки. За ней должны были последовать аналогичные конные жатки, веялки и прочие средства малой механизации.

Смешны и местами ироничны причины размещения завода в Саратове. Я продолжал ратовать за перенесение основного фокуса развития империи на юг и изначально хотел расположить завод в Царицыне. Поближе к осваиваемым переселенцами территориям. Вот только город этот насчитывал в начале 19 века всего 4 тысячи жителей и больше напоминал какую-нибудь деревню переросток, чем будущий главный промышленный центр нижнего течения Волги. Естественно, что подходящего количества работников в городе просто не нашлось, поэтому пришлось остановиться на Саратове, в котором проживало около 30 тысяч человек.

А еще в Санкт-Петербурге на базе экспериментального комплекса Электротехнического института началась постройка опытной металлургической дуговой печи. Петров еще в 1803 году теоретически обосновал возможность такого агрегата — тут мое послезнание пасовало, утверждая лишь что плавить металл электричеством возможно, без каких-либо подробностей — и вот теперь спустя двадцать с лишним лет, теория начала переходить в практику. С другой стороны, до реального результата было еще очевидно очень далеко, пока студенты и преподаватели лишь занимались проверкой своих предположений и расчётов на реальном образце и до промышленного внедрения технологии были еще годы.

— Господа! — Взял бокал вина и окликнул собравшихся, кавалергарды и их гости, включая дам, примолкли и обернулись на голос наследника-регента. — Кавалергардам России уже сто лет. За это время вы успели прославиться как на поле боя, так и за его пределами, всегда оставаясь верной опорой трону и прекрасным примером для подражания. Кавалергарда век не долог, но оттого так сладок он! Виват!

Собравшиеся поддержали меня одобрительными возгласами и дружно опустошили бокалы. К сожалению, из всей песни про кавалергардов я смог вспомнить только две строчки — четыре если считать еще те две, где говорится, что не нужно обещать деве юной вечной любви, но они сами по себе с первыми двумя никак не сочетались — поэтому продекламировал только их. Впрочем, гвардейцы восприняли это как мимолётный экспромт и приняли его сугубо положительно.

Кавалергарды были, наверное, самым аристократичным полком русской гвардии, изначально здесь даже нижними чинами были дворяне. До 1805 года кавалергарды ни разу в сражениях не участвовали, а во время Аустерлица эти собранные в одном месте восторженные юноши толпой ринулись в самоубийственную атаку спасая попавших в окружение Семеновцев. Пехоту они спасли, но сами потеряли треть от списочного состава полка. Говорят — я тогда был маленький и в свете не вращался, — что потери кавалергардов впечатлили столицу чуть ли не больше чем само поражение под Аустерлицем. Очень многие женщины высшего света тогда облачились в черное…

Прием у кавалергардов затянулся далеко за полночь. Сашу естественно отправили спать раньше, а сами с женой решили остаться «до победного». Мы в очередной раз отбыли череду обязательных рождественских мероприятий и хотелось просто чуть-чуть отдохнуть душой и телом.

В этом плане начало девятнадцатого века было крайне интересным временем, когда император — а тем более великий князь — после тяжелого рабочего дня мог прыгнуть в карету и заехать в дом какого-нибудь своего подданного, дающего в тот вечер прием. И это даже не считалось каким-то экстраординарным случаем.

Я старался подобным не злоупотреблять по причине желания дожить до старости, но порой позволял себе расслабиться. Как показало дальнейшее развитие событий, 1824 год оказался достаточно сложным и не очень богатым на хорошие события. Впрочем, это совсем не мешало нам именно в тот вечер развлечься на полную.

Глава 9

В Марте 1824 году в Петербург прибыл полномочный посол Мексиканской республики, и, таким образом, Российская империя стала первым европейским государством установившим с бывшей Испанской колонией дипломатические отношения.

Казус заключался в том, что в середине прошлого года посла мы отправляли в Мексиканскую империю, но за прошедшие несколько месяцев императора горячие южные парни успели попятить, и теперь приходилось работать с тем, что есть. Как по мне, разница была не велика — республика, монархия, нам-то какое дело до их политического строя — однако спешно созванный по такому поводу Госсовет неожиданно постановил мексиканскую республику не признавать. Против высказались даже «мои», что меня изрядно удивило. Вот уж не ожидал от либерала в девичестве Сперанского такой искренней приверженности монархическим идеям.

— Господа! — Попытался я урезонить нарывающихся на дипломатический скандал членов госсовета, — мексиканцы согласны с условиями аренды Калифорнии, которые мы заключали с Фердинандом. Более того, за они готовы даже расширить арендуемую нами территорию до размеров всего штата Верхняя Калифорния за совершенно смешные деньги. Мексиканцы готовы покупать наше оружие и принять у себя военных специалистов. А еще через их территорию осуществляется транзит переселенцев в Русскую Америку. Не все ли равно республика у них или монархия? Вы действительно желаете получить войну на другом конце земного шара и потерять все преференции от наклевывающейся дружбы? Неужели у нас все более насущные проблемы уже решены?

— Было бы с кем воевать, ваше императорское высочество, — залихватски подкрутил свои гусарские усы военный министр. Кавалерийское, хуже того — гусарское, прошлое порой мешало Якову Петровичу думать более обстоятельно. Так сказать — стратегически.

— Тем не менее тысяч десять-пятнадцать штыков мексиканцы выставить вполне способны. А у нас в Калифорнии в лучшем случае пятнадцать тысяч русского населения вместе с детьми и бабами наберется, — кем вы там воевать собрались?

В зале совета повисла тишина. Совсем уж идиотов тут как не крути не водилось.

Понятное дело, никакой реальной способности навредить русским поселениям в Калифорнии мексиканцы не имели. Они просто не смогли бы туда дойти через горы и две тысячи километров слабозаселенных земель, а море в свою очередь полностью контролировалось русским флотом. Но вот какая мелочь — не малую часть продовольствия для более северных поселений, в том числе на Аляске, мы закупали именно у мексиканцев. Не то что бы без их зерна сразу настанет голод, но даже идиоту было понятно, что никаких выгод от войны с латиноамериканцами Российская империя получить просто не в состоянии. Ну и какой смысл тогда начинать?

— И все же не хорошо это, ваше императорское высочество, — покачал головой Голицын. — Без царя-то. Может предложим им кого-нибудь из своих, пускай даже не самодержавным… А с конституцией.

Последнее слово обер-прокурор священного Синода разве что не выплюнул.

— Ну нет, — об истории Мексики я знал мало, но то, что где-то в середине века они какого-то назначенного из Европы императора из немцев прибить не побоялись, помнил. Не хватало еще, чтобы на этот раз жертвой стал кто-то из Романовых. — В незнакомую страну на другой конец мира, где мы даже помочь, если что, не сможем. Спасибо не надо.

— Так что, — удивляясь собственным словам вздернул брови вверх Сперанский, — получается будем признавать республику?

— Париж стоит мессы, господа, Париж стоит мессы.

В начале 1824 года на рынок были выброшены экспериментальные керосиновые лампы. Доставка нефти из Баку была худо-бедно налажена, а значит пришла пора переходить от свечей на новый технологический уровень.

На самом деле, похожие по принципу работы масляные лампы тут уже существовали не одну сотню лет, благо с точки зрения теории в простой лампадке с воткнутым в нее фитилём нет ничего сложного. Я же видел перспективу именно в более сложных конструкциях, где и фитиль можно было поправлять, не залезая внутрь пальцами, и топливо для лучшего горения заранее подогревалось.

Изначально я даже хотел применить технологию с подкачкой воздуха, но тогда цена лампы становилась совсем неприличной, и всякий коммерческий смысл такого предприятия терялся начисто.

Над конструкцией ламп работали очень долго. Больше трех лет. Это был, возможно, первый одновременно потенциально массовый — я оценивал европейский рынок такой продукции в сотни тысяч штук — и с другой стороны достаточно сложный товар.

Мое требование заключалось в максимальном использовании штамповки — в первую очередь для изготовления керосиновой емкости, — простой токарки и минимизации сложных трудоемких процессов, требующих большого количества ручного высококвалифицированного труда.

Были разработаны и изготовлены лекала и шаблоны буквально под каждую запчасть, расписана достаточно подробная технологическая карта, описывающая пошагово процесс изготовления каждой детали.

Керосиновые лампы стали первым в истории товаром при изготовлении которого использовался конвейерный метод производства. Не в смысле использования самой конвейерной ленты, это было просто не нужно, а плане идеологии. Мы наняли полторы сотни хоть как-то обученных — ну или просто сообразительных на вид, поскольку нужного количества рабочих не нашлось даже в столице — парней и девушек, и выдали каждому очень узкую технологическую операцию. Так чтобы ошибиться было действительно сложно.

Вместо покраски требующих защиты от коррозии деталей, которая не вписывалась по времени в техпроцесс использовали гальваническое омеднение. Да, каждую отдельную деталь покрасить вроде как быстрее, но если считать большими партиями, то тут омеднение явно выигрывало. Плюс получалось более красиво и аккуратно.

А сколько мы намудохались с топливом. Это только в теории все просто: налил нефть в перегоночный куб и собирай текущий керосин. Хрена с два! Сначала пришлось изобретать фильтры, потому что даже в перегнанном топливе обнаружились мелкие части сажи, забивающие капилляры горелки.

Потом вылезла проблема с неиспользуемыми нефтяными остатками. Ладно ацетон можно было продать в качестве растворителя, может его в эти времена нужно было не так уж много, но хотя бы область его применения была очевидна. А что делать с бензином, дизелем и мазутом? Самого керосина то из нефти получается около десяти процентов, куда девать остальное? В реку сливать, как тут же предложили кое какие несознательные личности, за что получили суровый начальственный втык с занесением в грудную клетку?

Проще всего оказалось с мазутом. Его можно было использовать как топливо в паровых котлах, более того переделка в качестве эксперимента пары паровиков на питание от жидкого топлива показала просто прекрасные результаты. Энергоемкость мазута в два раза выше, чем энергоемкость каменного угля, а еще жидкое топливо гораздо проще использовать. Не нужно таскать мешки с углем вручную, нет вездесущей забивающейся во все щели — а также в глаза и легкие — угольной пыли. Красота! Вот только нефтепереработка пока еще была у нас даже на в зародыше, а примерно на уровне нескольких готовых к делению клеток и, соответственно, удовлетворить растущие экспоненциально потребности в топливе пока не могла.

Битум пустили на эксперименты с асфальтовым покрытием, а все остальное пока тупо сжигали. Расточительно, но ничего не поделаешь, невозможно разом объять необъятное.

В общем, проблем с рождающимся из ничего нефтекомплексом было столько, что словами этот вал просто не описать.

Обиднее всего при этом было от того — тут я забегаю несколько наперед, — что керосиновые лампы отнюдь не взорвали рынок и не стали мгновенно главным товаром столетия. Да, какие-то продажи пошли, но путь тех же стеариновых свечей, керосинки повторить не смогли. Если я рассчитывал с самого начала продавать тысячи штук, то на практике их стали покупать десятками. Слишком необычный товар.

Учитывая, достаточно значительные вложения в это производство, а также в организацию непрерывной доставки нефти и ее переработки, предприятие вместо больших прибылей тут же стало приносить значительные убытки. Только жалование работникам выходило под десять тысяч рублей ежемесячно, а еще материалы… В общем впадать в отчаяние было вероятно еще рано, благо финансовая подушка худо-бедно наличествовала, но поводов озадачиться при этом было хоть отбавляй…

— Добрый день, Алексей Андреевич, присаживайтесь. Может чаю?

Аракчеев зашел в мой кабинет, поприветствовал, и присел на указанный мною стул. Как всегда, его лицо было абсолютно бесстрастно, и по нему абсолютно нельзя было понять, что этот вельможа думает.

— Спасибо, не откажусь, Николай Павлович, — кивнул тот, чьим именем в моем времени назвали целый период в истории государства. В этом варианте истории подобного не случилось.

— Скажите, Алексей Андреевич, чего вы хотите? — Лицо собеседника наконец проявило какую-то эмоцию — левая бровь удивленно взлетела вверх. — Деньги вам не нужны, царские подарки тоже, от званий вы отказываетесь. Что вам нужно в жизни?

Широко стала известна история, когда Александр подарил фавориту свой портрет в рамке, украшенной бриллиантами, а Аракчеев, вытащил из оправы все драгоценности и вернул в казну. В чем, в чем, а в особом корыстолюбии этого человека обвинить было точно невозможно. Скорее наоборот.

— Хм, — грустно усмехнулся вельможа. — Не думал, что стану первым.

— Первым?

— Первым из чиновников императора Александра, кого регент решит убрать за ненадобностью, — в голосе Аракчеева послышалась неподдельная горечь. — Я, как и большинство посвящённых, ставил на Голицына. Александр Николаевич всегда вас раздражал, вы этого почти и не скрывали. И нате же, такой кунштюк! Голицын остаётся сидеть на своей должности, а меня убирают.

— Вы подумали, что я пригласи вас чтобы дать отставку? — В этот момент внесли чай с пряниками, вареньем и шоколадом, от алкоголя я всегда мог отказаться, а вот от кусочка хорошего шоколада, да с орехами… Подождав пока лакей закончит свою работу и затворит двери кабинета, я продолжил мысль. — Впрочем, вы оказались не далеки от истины. Такой себе министр без портфеля, отвечающий за все и ни за что одновременно, мне действительно не нужен.

— Кхм… Но?

— Но, — я взял чашку с чаем и с удовольствием сделал глоток. Горячий напиток прокатился по пищеводу и свалился в желудок. — Но и терять такого прекрасного профессионала у меня совершенно нет желания. Да, мы с вами не каждый раз сходились во мнениях по различным вопросам, однако я всегда ценил ваш ум, неподкупность и профессионализм.

— Вы мне льстите, — пожал плечами Аракчеев, хоть и было видно, что похвала ему приятна.

— Отнюдь. С другой стороны, это вопрос пятнадцатый. Сейчас я хочу понять, что вами движет. Чего вы хотите добиться, как человек, как чиновник, возможно просто как русский патриот.

Последнее прозвучало несколько высокопарно, однако Аракчеев совсем не смутился такому определению.

— Зачем вам это, Николай Павлович? — Видя, что разговор пошел совсем откровенно, поинтересовался вельможа.

— Видите ли, Алексей Андреевич, — я откинулся на спинку кресла и еще раз оглядел собеседника. Не смотря на откровенно неформальную обстановку Аракчеев сидел прямо будто проглотив железный лом, по его позе вообще нельзя было понять, о чем чиновник сейчас думает. — Чтобы человек хорошо работал, нужно дать ему то, что он хочет. Не сложная сентенция, которую, однако многие объять умом решительно неспособны.

— Хм… — Мой собеседник лишь немного наклонил голову демонстрируя полнейшее внимание, но от комментариев воздержался.

— С обычным рабочим просто — ему нужно плотно поесть и, возможно, иногда выпить. Легко работать с теми, у кого мотивация заключается в банальном золоте. Понятны те, кто хочет славы, признания, горит желанием оставить след в истории. Знаете… Чтобы через сто лет, маленькие детишки на уроках истории учили параграф посвященный деяниям этого вельможи и грезили о чем-то подобном. Таким, думается, был, например, светлейший князь Потемкин-Таврический. А что движет вами, мне не понятно.

— Я, ваше императорское высочество, — Аракчеев был явно удивлен моим спичем, — всю жизнь служил России и императору. Просто не знаю, как может быть по-другому.

— А хотите, я дам разрешения на брак с вашей крепостной? Как ее там… Настасья Шумская? — Аракчеев был давно и безнадежно влюблен в свою крепостную, которая жила у него в поместье практически на правах законной жены. Это не афишировалось, но в принципе все, кому было нужно, об этом факте знали. Естественно официально жениться на крепостной вельможа столь высокого ранга не мог, и это, возможно, было единственным больным местом моего собеседника.

— Общество все равно не примет такого брака, — только по дернувшемуся на мгновение уголку глаза я понял, что сумел пробить толстую шкуру главного сподвижника императора Александра.

— Насрать, — я рубанул рукой воздух. — А кто будет много трепать языком, поедет осваивать бескрайние просторы Чукотки. Там места много, для всех болтунов место найдется. Разве это не достойно уважения — продолжить собственный род? Передать фамилию сыну? А то ведь не порядок — у вашего батюшки трое сыновей было, и никто из вас продолжить род так и не сподобился.

— Вы не боитесь нажить себе недоброжелателей подобными решениями, ваше императорское высочество? — Только по приподнятой вверх брови можно было понять, что Аракчеев немало удивлен такой постановкой вопроса.

— Проблема в том, что без этого все равно не обойдется, так или иначе, — я пожал плечами. — Находясь на вершине властной пирамиды все равно придется наступать кому-то на ноги. А кому-то и на головы. А значит, нужно думать не о том, как всем угодить, а как соблюсти баланс. В конце концов, зачем нужен царь, если он не может принимать подобные решения. Иначе будет, как в той присказке про три бесполезный в России вещи.

— М-м-м? — Аракчеев вопросительно поднял бровь. Очевидно, что пока еще присказка не стала общеизвестной.

— Царь-пушка, которая не стреляет, царь-колокол, который не звонит и царь-царь, который не правит.

— Кха-кха, — от такой крамолы Аракчеев аж подавился чаем. В устах любого другого человека это вполне тянуло на уголовную статью. — Не ожидал, право слово.

— Ладно, — подождав пока собеседник откашляется, я перешел к собственно деловой части встречи, ради которой и попросил Аракчеева прибыть в этот день. — Как я уже говорил, советник по общем вопросам мне на данный момент не нужен, поэтому я предлагаю вам Алексей Андреевич возглавить Министерство путей и средств сообщения.

— Министерство путей и средств сообщения? — Удивление Аракчеева было понятно, такого министерства пока не существовало, был только аналогичного рода департамент в составе МВД. Вернее, два отдельных департамента — почтово-телеграфный и дорожный. Министерство внутренних дел было вообще таким себе многоликим монстром, которое объединяло несовместимые с моей точки зрения направления. Его разделение на отдельные куски было лишь вопросом времени.

— Да, я полагаю в связи с активизацией строительства железных и шоссейных дорог, увеличения количества пароходов и компаний их эксплуатирующих на наших реках, а также распространение телеграфной связи, необходимым выделить все это богатство в отдельное министерство.

— Почему я?

— Все из-за названных уже раньше качеств. Я планирую развернуть в ближайшие годы сразу несколько масштабных строек. — Я встал, Аракчеев тут же тоже подскочил на ноги, и подошел к карте европейской части страны, висящей на стене, — после уже ныне строящейся железной дороги, вторым этапом будет трасса Питер-Варшава, Москву соединим с Нижним Новгородом. Потянем дорогу на юг в Причерноморье и на Кавказ. Плюс за Уралом будем тянуть дорогу в сторону Восточного океана. Будем рыть каналы, расширять сеть телеграфной связи. На эти проекты будет уходить значительная часть бюджета. Десятки миллионов рублей ежегодно. Сотни. Нужен человек с одной стороны честный, чтобы держать уровень воровства на приемлемой отметке, а с другой — работящий и способный объять умом всю грандиозность моих замыслов.

— А где империя возьмет на все это деньги? — Задал вполне резонный вопрос чиновник. Французскую контрибуцию уже давно не только съели, но и переварили, а новых больших вливаний вроде бы не намечалось.

— Будем урезать другие статьи расходов, — я пожал плечами. — Расходы на двор можно урезать. Армию сократим. Войн у нас вроде как в обозримом будущем не намечается.

— Вы серьезно? — Кажется Аракчеев впервые на моей памяти был действительно обескуражен. В России могли срезать деньги на образование, на медицину, на дороги… Флот порой вообще ничего не получал, за несколько лет превращаясь в кучу дров. Но армию и двор всегда финансировали в полном объеме.

— Конечно, — я кивнул. — У меня вообще большие планы на армейские реформы. Форму нужно менять, не дело это, когда гусара одеть становится в несколько тысяч рублей, казармы строить нужно опять же. А то у нас по полгода солдаты неизвестно где находятся, случись кому-то на Россию зимой неожиданно напасть, так только гвардию быстро поднять и получится. Оружие новое на подходе… В общем, очень много изменений нас ждут в следующие лет десять-пятнадцать. Не только в армии, но во всей империи. Я бы хотел, чтобы вы в этом процессе поучаствовали, Алексей Андреевич.

— У вас действительно обширные планы, Николай Павлович, — признал очевидное Аракчеев. — Все вышеперечисленное даже звучит грандиозно. Я готов служить вам так же верно, как служил императору Александру.

— Приятно это слышать, Алексей Андреевич, — я протянул министру руку, которую тот с удовольствием пожал. — Готовьте проект. Структурное деление, штаты, необходимое финансирование. Подумайте над подходящим для министерства отдельным зданием. Я насчет дворца Безбородко прикидывал, но все же проинспектируйте его сами. Думаю, пары недель вам хватит, не так ли?

— Постараюсь успеть, — поняв, что аудиенция окончена, Аракчеев поднялся и попрощавшись покинул кабинет. Я же вызвал лакея и приказал еще чая. Впереди был еще длинный рабочий день.

* * *

Тут в комментариях задали интересный вопрос. Зачем мол ГГ забрал себе Ионические острова и тем более переселяет туда русских людей. Ведь случись война с Турцией, эти люди могут пострадать, а пользы от этих островов мол вообще нет нисколько.

Я хотел поинтересоваться у читателей, что вы вообще думаете насчет приобретения разных кусков земли на дальних берегах и заселения их русскими крестьянами. Нужное это дело или ГГ лучше забить на экспансию и просто осваивать то, что уже имеет в «шаговой доступности» без попыток забрать себе большее?

Глава 10

В середине 1824 года мы запустили в тестовом, пока ограниченном масштабами одной губернии, режиме крестьянскую реформу, о которой я думал последние двадцать лет. В качестве испытательного полигона была выбрана Пермская губерния, которая по многим причинам подходила для этого дела лучше любой другой.

Во-первых, тут было банально немного кормящихся от земли крепостных, и соответственно — потенциально страдающих от реформы поместных дворян. Существенную часть населения составляли рабочие частных или казённых горнозаводских предприятий, для которых с упразднением крепости вообще мало что должно было поменяться — жалование должно было вырасти, да возможность распоряжаться своей судьбой появиться.

Во-вторых, Пермская губерния с постройкой первой полноценной железнодорожной сети с центром в Нижнем Тагиле сразу начала стремительно развиваться в экономическом плане. Начали появляться разного рода промышленные предприятия: открылось несколько ткацких производств, фарфоровая фабрика, частные механические мастерские, берущие подряды на обслуживание железной дороги и ее подвижного состава. Плюс возможность прямого сообщения от Екатеринбурга до Перми через Уральский хребет тут же притянула к этому маршруту Китайские и частично Казахские торговые пути. Неожиданно для себя Пермь стала большим перевалочным пунктом, где грузы перегружались с волжских барж в вагоны и обратно. Все это требовало рабочих рук, которых как обычно постоянно не хватало.

Таким образом, получившие волю крепостные имели сразу несколько возможных вариантов для изменения своей судьбы: можно было переселиться за Урал на свободные земли, можно было уйти работать на высасывающие всю доступную рабочую силу промышленные предприятия, а можно было не делать ничего и оставаться на том же самом месте где и раньше. Только не в качестве крепостного, а в качестве вольного арендатора.

Учитывая опять же нехватку рабочей силы в регионе, даже последний вариант, на первый взгляд, казался достаточно неплохим. Помещики в данной ситуации будут просто вынуждены конкурировать за рабочие руки, что автоматически повысит уровень жизни крестьян. Ну во всяком случае, именно этот эффект предполагался на берегу.

И да крестьян освобождали от крепости без земли. Это было сложное решение, однако продумав над проблемой чуть ли не полтора десятка лет, я понял, что сейчас с землей мне отпустить крестьян не дадут. Физически. Пристрелят к чертовой бабушке. Был такой великий князь Николай Павлович и весь выйдет, подобно его неугомонному батюшке. И никакие СИБ и жандармы не спасут: обязательно найдется какой-нибудь «активист-одиночка», который захочет отомстить за поруганные права всего дворянского сословия.

В итоге я пришел к выводу, что лучше дать волю сейчас без земли, с возможностью переселения на юг, восток или за море, чем ждать еще сорок лет и потом повторять путь Александра II, который тоже не смог просто так дать людям землю и вынужден был городить историю с выкупными платежами, превратившуюся в итоге в тяжелейшее ярмо на шее обычного крестьянина. Из двух плохих вариантов я выбрал тот, который мне казался менее плохим.

С процедурной точки зрения я попытался обыграть отмену крепостного права в одной отдельно взятой губернии как инициативу снизу. Еще в конце 1823 года с местным предводителем губернского дворянства Михаилом Федоровичем Раевским была проведена разъяснительная беседа о том, что хочет он или нет, но эксперимент с освобождением крестьян будет проводиться именно в Пермской губернии, и вариантов тут у него ровно два: либо подыграть, заработать почет, уважение и войти в историю как человек нового времени или стоять на пути несущегося вперед паровоза с очевидными для себя последствиями. Михаил Федорович был человеком разумным поэтому сделал правильный выбор и сам развил бурную деятельность. Провел опрос местных дворян, купцов и промышленников, на кого нужно надавил, кого нужно уговорил и выдал в начале года открытое письмо на имя императора и регента с просьбой об упразднении крепостного права на Пермщине.

После этого само принятие решение о реформе оказалось делом техники, и даже ретроградам из Госсовета не нашлось что возразить. Тем более, подобный прецедент уже имелся с прибалтийскими губерниями пять лет назад, поэтому аргументов «против» просто не нашлось.

Тем не менее проблем с непосредственной реализацией всего этого дела на практике — было бы странно, случись по-другому — навалилось выше крыши. Например, банально оказалось, что в Российской империи не хватает землемеров. Уж не знаю, как с этим справлялись во время реформ 1861 года в моей реальности, но тут пришлось собирать их по всей центральной России и плюс дополнительно обучать на ходу еще с полсотни специалистов. Ведь задержка с межеванием помещичьей и отдельно выделенной для переселения государственной земли вполне могла обернуться натуральным бунтом. Впрочем, чем-чем, а крестьянскими бунтами тут удивить кого-то было достаточно сложно, по статистике такие случаи имели место не реже одного-двух раз в год. Это те, которые с жертвами и поджогами помещичьих усадеб, мелкие инциденты никто вообще даже не считал.

В целом все мероприятия, связанные с межеванием, переписью населения, переселением, и оформлением новых документов — как личных, так и определяющих собственность на земельные участки, заняли в отдельно взятой губернии почти двенадцать месяцев и закончились только в середине 1825 года.

Отмена крепостного права в отдельной губернии привела в итоге к интересным последствиям. Резко повысилась стоимость рабочей силы, что с одной стороны несколько ударило по местным промышленникам, вынужденным теперь закладывать в себестоимость новую для себя статью расходов, а с другой — привлекла на Урал полноводный поток переселенцев из других областей империи. Это достаточно быстро насытило рынок труда и одновременно сформировало относительно большую прослойку потребителей, способных обеспечивать спрос не только на дешевые продукты питания, но и на простейшие промышленные товары.

Уже к 1827 году Пермская губерния неожиданно для всех вышла на первое место по закупкам сельскохозяйственной техники. Земля на Урале была далеко не самая плодородная, да и климат совсем не тот что в Причерноморье, а всю понаехавшую ораву нужно было чем-то кормить. Везти же зерно откуда-нибудь с Северного Кавказа было весьма накладно. Поэтому местные помещики, понимая, что по старому вести хозяйство уже нельзя и стремясь частично заменить относительно дорогой труд наемных рабочих механизмами, принялись активно скупать продукцию саратовского завода сельхоз машин.

Конечно далеко не все было так однозначно благостно. Случилось и несколько локальных бунтов с поджогами помещичьих усадеб, многие старые дворяне, привыкшие жить на широкую ногу и при этом не интересоваться хозяйством, очень быстро пошли по миру, в чем естественно потом долго обвиняли реформу и лично меня. Обанкротилось несколько мелких частных металлургических производств, а большинство казённых Уральских заводов потребовали полной перестройки своей деятельности дабы «вписаться в рынок». И тем не менее, успешность реформы невозможно было не признать. Буквально за следующие четыре года население губернии увеличилось в полтора раза, а численность жителей самой Перми выросло до пятидесяти тысяч человек, обогнав по этому показателю такие города как Воронеж, Вильна, Киев, Нижний Новгород и вплотную подобравшись к Туле и Казани.

Тут, правда, еще государственная переселенческая программа активно помогла этому процессу. К середине двадцатых на юге страны самые лакомые куски земли уже оказались порезаны на делянки, а те что еще оставались, были оставлены «на вырост». Поэтому направление деятельности переселенческой комиссии само собой сместилось на восток, в чем построенная железнодорожная ветка до Екатеринбурга была немалым подспорьем.

Ну а на следующий 1825 год планировалось проведение аналогичной реформы в Архангельской губернии. Там было не так много населения и опять же количество пострадавших должно было быть невелико. Потом по плану на «освобождение» стояли остальные северные губернии и дальше — наоборот южные, населенные в основном свободными хлебопашцами, переселенными из центральных регионов страны и тоже не слишком боящиеся реформ. Идея заключалась в том, чтобы приучить помещиков центра России к мысли, что рано или поздно реформа доберется и до них, не кидать лягушку в кипяток, а медленно нагреть воду до нужной температуры. Вся же реформа должна была продлиться лет восемь-десять и закончиться в середине тридцатых полным изничтожением крепостного права.

Утро 7 ноября 1824 года началось раньше обычного и совсем не так приятно, как могло бы, учитывая наличие посапывающей жены под боком. Впрочем, из-за того, что Александра была на восьмом месяце беременности, любовные утехи в ближайшем обозримом будущем мне в любом случае не грозили. Во всяком случае не с женой.

— Ваше императорское высочество! — Из объятий морфея меня вырвал громкий шепот и легкое, но настойчивое прикосновение к руке. — Ваше императорское высочество, просыпайтесь.

— Что случилось? — Я попытался собрать глаза в кучу и сел на кровати. Рядом зашевелилась потревоженная жена.

— Наводнение в городе, — лакей из дворцовой прислуги явно был не восторге от необходимости будить меня посреди ночи, однако на этот счет имелись совершенно однозначные инструкции. В случае любых потрясений природного или, как бы сказали в будущем, техногенного характера докладывать регенту в любое время дня и ночи. Не зависимо от того спит он или нет.

Я с трудом продрал глаза, встал, накинул халат и вышел из спальни чтобы окончательно не будить беременную женщину. Ребенок нещадно пинался, и Александра далеко не всегда могла нормально проспать всю ночь.

— Насколько все плохо?

— Не знаю, ваше императорское высочество, — пожал плечами выполнивший роль посланника, принесшего плохие вести, лакей. — К вам человек от генерал-губернатора. Ожидает в приемной.

— Хорошо, в таком случае, кофе туда же. Крепкий, сливки, сахар и что-нибудь пожевать. Только быстро.

— Сделаем в лучшем виде, — кивнул слуга и испарился.

Я кофе не очень жалую, да и не сильно он меня берет, но учитывая время — я бросил взгляд на большие напольные часы с маятником: четыре утра — имело смысл хоть немножко взбодриться.

— Доброе утро, — ожидавший меня в приёмной капитан при моем появлении спешно вскочил, попытавшись придать лицу осмысленное выражение. Очевидно, что ранние побудки ненавидел не только я.

— Здравие желаю, ваше императорское высочество! Капитан Рождественский от генерала Милорадовича.

— Тише, капитан. Не обязательно всех будить. Проходите в кабинет, — я сел за свой рабочий стол, указал посетителю на стул напротив. — На сколько все плохо.

— Плохо, ваше императорское высочество. Вода уже поднялась на почти на три фута от ординара и стремительно прибывает дальше. Сильный ветер со стороны залива.

— В городе есть какие-нибудь планы на такой случай? Что обычно делают во время наводнений?

— Не могу знать, ваше императорское высочество!

— Бардак, мать вашу, — процедил я сквозь зубы, борясь с подступающей зевотой.

Последнее большое наводнение произошло в январе 1822 года, но тогда все произошло ночью и очень стремительно. Вода быстро пришла и быстро ушла. До этого же наводнений столица не знала аж с 1802 года, люди банально отвыкли от стандартной в общем-то в этих местах напасти. И именно после того раза я отдал распоряжение предупреждать меня о возможных наводнениях едва станет понятно, что катастрофы избежать не удастся.

— Генерал Милорадович запрашивает приказаний, — видя, что начальство не в духе, капитан вновь подскочил на ноги.

— Приказания… — Я потер щеки, пытаясь собрат мысли в кучу. Что вообще имеет смыл делать в таких случаях. — Привести столичный гарнизон в боевую готовность. Вывести солдат на улицы для оповещения о беде и оказания помощи гражданским. Оповестить флот, пусть подумают, чем помочь могут. В тех зданиях, где есть риск затопления начать к этому готовиться: заколачивать окна укреплять двери. А вообще я разрешаю действовать Михаилу Андреевичу на свое усмотрения в рамках требуемых для защиты города. Понятно?

— Так точно! — Согласился капитан. Вряд ли я смог за пару минут придумать что-то новое, до чего бы местные сами не смогли дойти своим умом, однако порой и понимание того, что начальство поддержит твои разумные инициативы, стоит само по себе не мало.

— В таком случае свободен, — отпустил я офицера. — Докладывать мне каждые два часа.

Капитан щелкнул каблуками и испарился. Принесли кофе. Горький, пришлось заедать шоколадом. В голове немного просветлело, чего не скажешь о городе за окном. До рассвета было еще полноценных два часа и небо на востоке еще даже не начало светлеть. На улице было темно, шел дождь, с воем дул западный ветер, шатая деревья и бросая на стены домов мелкие капли воды. Отвратительная погода.

«Надо переносить столицу куда-нибудь на юг», — в очередной раз пришла в голову привлекательная мысль. — «Вот только куда? В Крыму с водой проблемы постоянно, на берегу Азовского моря тоже с этим не слишком хорошо, да и глубины там порт нормальный построить не дадут. Восточное побережье Черного моря — там горы нависают близко, городу некуда будет расширяться, а на западном — граница близко. Николаев разве что, он уже и назван как будто в мою честь».

Допив кофе и еще раз прикинув, что можно сделать в случае наводнения, внезапно вспомнил, что на верфи Берда на Матисовом острове как раз сейчас должны были готовиться к передачи флоту два паровых колесных буксира, заказанных в том году морским министерством. Идеальное плавсредство в качестве экстренного спасателя в непогоду: мощная машина с легкостью выгребет против любого течения, а малая осадка позволит в случае затопления города проходить прямо по улицам.

Быстро приняв решение, я принялся одеваться, отдав заодно приказание готовить взвод охраны к выходу из дворца. Полгода назад была сформирована особая рота дворцовых гренадер, состоящая исключительно из сверхсрочников с идеальным послужным списком, каждый из которых был награжден георгиевским крестом. В отличии от прочих гвардейских подразделений, почти все время проводящих в столице и практически не имеющих боевого опыта, в дворцовые гренадеры брали только настоящих ветеранов в возрасте от 25 до 40 лет. Они были не только украшением дворца, но и вполне реальной боевой силой.

От Михайловского замка до находящихся рядом с устьем Невы верфей доскакали за пятнадцать минут. Погода на проверку оказалась еще более мерзкая чем казалось изнутри дворца. Картину с ветром и дождем дополняла еще и низкая — всего несколько градусов — температура. Очень быстро пробирало холодом до костей, не смотря на теплую одежду.

Вода в каналах к этому времени уже заметно подошла к обрезу, потихоньку начав выплескиваться на столичные мостовые, и, судя по неутихающему ветру, дальше могло быть только хуже.

На верфях по раннему времени почти никого не было: только немногочисленная охрана, которая с тревогой смотрела на прибывающую воду и была несказанно рада появлению хоть какого-нибудь начальства, на которое можно перекинуть ответственность. И это при том, что при наличии почти готовых судов, как раз им-то беспокоиться было особо не о чем.

— Быстро разыскать мне местных мастеров, — принялся я раздавать приказы. — Пошлите кого-нибудь в адмиралтейство, пускай пришлют моряков. Найдите что-нибудь, что можно будет прицепить к буксиру и использовать как спасательный плот. Разводите пары на буксирах! Свистать всех наверх! Йохо-хо и бутылка рома!

Последнее я правда добавил уже мысленно. Почему-то, не смотря на обстоятельства, мною овладело странное возбуждение и непривычное ожидание приключений. Видимо постоянная бумажная работа на самом деле достала меня гораздо сильнее, чем я сам предполагал. Такой вот неожиданный выверт подсознания.

Появление на верфи гвардейского отряда во главе с самим регентом вызвало немалый переполох. Тут же все принялись суетиться и готовить оба буксира к выходу. Светало. Вода в Неве меж тем уже поднялась больше чем на метр и потихоньку — хотя, как потихоньку, весьма стремительно на самом деле — двигалась к полутора.

Плотов на верви не нашлось, а мастерить их из подручных средств было слишком долго, зато обнаружилось несколько весьма вместительных весельных катеров, которые тут же были принайтованы к буксирам цугом. В каждый такой катер спокойно влезало полтора — а если потесниться, то и два десятка — человек.

К этому времени на верфь прибыли моряки, с помощью которых были сформированы временные экипажи буксиров, и два спасательных отряда отправились в город.

К десяти часам утра вода поднялась на два метра и полностью затопила ближайшие к устью реки районы. Дома в этот момент походили на огромные корабли посреди океана борющиеся со штормом. И судя по волнам, порой захлёстывающим аж на высоту второго этажа, исход этой борьбы совсем не был столь уж очевиден.

Казалось, хуже всего дела обстояли на Васильевском острове. Просто потому что это остров и люди оттуда даже будучи вовремя предупрежденными банально не успели сбежать на более высокие места города. Причем если каменные двух-трехэтажные здания со стороны стрелки острова в целом позволяли обитателям относительно безопасно пережидать наводнение на верхотуре, то деревянные постройки находящиеся в глубине острова быстро начало просто смывать набегающим холодным водяным потоком.

— Прям по линии правь, — приказал я рулевому, а сам стал на носу высматривая нуждающихся в помощи людей. Улицы тут уже окончательно превратились в каналы, подобные Венецианским, реализуя таким образом давнишнюю задумку Петра Великого, который хотел видеть именно водный транспорт основным в своей новой столице. Вряд ли правда он имел ввиду именно вот это.

Достаточно быстро мы собрали полный комплект бедолаг, застигнутых стихией в неподходящем для этого месте. Все три катера, прицепленные к буксиру, оказались не то что заполненными — переполненными, глубоко осели под весом людей, ко всему прочему пытавшихся спасти какой-то нехитрый скарб. Кричали бабы, плакали дети, скупо матерились пытающиеся навести порядок в этом бардаке мужики.

— Куда править, ваше императорское высочество? — Молоденький мастеровой, младше двадцати на вид, поставленный у штурвала, обеспокоенно поглядывал на осевшие в воду лодки, но свое орудие производства держал крепко.

— Хрен знает, — я огляделся, пытаясь сориентироваться: вокруг бушевала стихия и казалось нет в мире такого месте, куда бы она не смогла добраться. — К Петропавловке правь.

Даже если Заячий остров полностью затопит, бастионам крепости от воды точно ничего не сделается. Там вполне можно будет временно разместить пострадавших. Может не сильно комфортно, но сухо и тепло.

7 ноября 1824 года выдался очень длинным днем. Вода прибывала аж до двух часов, после чего медленно пошла на спад. За этот день мы успели сделать полтора десятка рейсов, собирая по городу нуждавшихся в спасении людей и переправляя их в главную столичную крепость. Петропавловка многое повидала на своем веку, была она и боевой крепостью, главной цитаделью города, использовалась как городская гауптвахта и как застенки тайной канцелярии, и теперь ей пришлось поработать как временный пункт приема беженцев.

Комендант крепости, оказавшийся в столь тяжелый момент на своем посту, поначалу было охренел от такого нашествия оборванных, промокших, замерзших и оставшихся вообще без ничего людей и попытался протестовать, однако получив прямой приказ — вот кого он точно не ожидал увидеть в качестве командира спасательного буксира, так это великого князя и регента — сдался.

— Ну а куда мне их везти, Александр Яковлевич? Не в дворец же, — у меня не было особого желания объяснять свои мотивы, но как показывала практика, люди, понимающие смысл своих действий, и работают обычно лучше. — Только у вас в городе сейчас свободные помещения есть. Полюс запас еды и дров.

Петропавловка, как ни крути, оставалась крепостью и имела на складах кое-какие запасы на всякий случай. Этот случай, можно сказать, настал.

Во второй половине дня вода начала постепенно уходить и уже к полуночи окончательно вошла обратно в положенные ей богом и людьми берега. Все это время я провел на спасательном буксире, сновавшем туда-сюда по залитому водой городу и пытался помочь всем, кому вообще помочь было возможно. Домой вернулся уже к утру следующего дня весь замерзший, промокший насквозь и валящийся с ног от усталости.

Последствия от наводнения для столицы были чудовищные. Погибло несколько сотен человек — точное количество установить было просто невозможно, поскольку уходящая в залив вода забрала с собой немало трупов — было повреждено не менее половины зданий города, часть — полностью разрушена. В денежном выражении ущерб составлял несколько миллионов рублей. Возможно десятки миллионов. Это еще только предстояло подсчитать более точно.

Положение ухудшалось тем, что как будто насмехаясь над людьми, природа буквально на следующий наслала на пострадавшую столицу мороз. От этого жестоко пострадали как люди, так и подтопленные здания. Нужно было срочно обустраивать пункты выдачи горячей еды, теплой одежды и обогрева чтобы не допустить увеличения жертв теперь уже от холода. Нужно было где-то брать одеяла, одежду, дрова, провизию. Много чего.

Я, впрочем, этим уже заниматься не мог. На следующий день сказались последствия пережитых водных приключений, и я свалился в кровать с зашкаливающей температурой. Меня ожидало новое сражение теперь уже за собственную жизнь.

* * *

Меня спрашивали насчет «вписывания» повествования в исторические события и конкретно про это наводнение. Я там не ответил, потому что это был бы спойлер, а тут отвечу, что и дальше у меня кое-какие реальные события будут упоминаться в тексте.

Обращаю ваше внимание, что до бонусной главы осталось всего пара десятков лайков, надеюсь завтра утром уже смогу ее выложить.

Ну и конечно жду ваших комментов по поводу осторожного старта крестьянской реформы.

Глава 11

— Время обеда! — В спальню зашла Александра, за ней пара слуг вкатили в комнату столик с сервированными на нем блюдами. Я, собственно, чувствовал себя уже намного лучше и вполне мог сам дойти до столовой, но за недели моей болезни у нас с женой выработался определенный ритуал. Поначалу она и вовсе меня отпаивала бульоном своими руками, не доверяя это дело никому, потом, когда я стал способен нормально сидеть и есть самостоятельно, это трансформировалось просто в привычку обедать вместе, не выходя из спальни.

Пока я болел, вернулся из отпуска император Александр и сразу включился в разгребание свалившихся на столицу империи бедствий. Была создана комиссия по ликвидации последствий катастрофы и учреждён благотворительный фонд в которой столичное дворянство и купечество — впрочем, справедливости ради, стоит упомянуть не только питерские высшее общество, но также представителей других городов и регионов — дружно сбросились деньгами. А как тут не сброситься, если сам император из своих денег пожертвовал миллион рублей, а наследник эту сумму удвоил?

В эти времена существовала достаточно строгая иерархия даже в таком богоугодном и добровольном деле как сбор пожертвований. Благотворительность тут являлась совсем не способом уйти от налогов, как это практиковалось в будущем, а по-настоящему вопросом престижа. Так, например, московское купечество по традиции старалось не отстать от столицы и скидывалось в сумме ровно на столько, чтобы перекрыть выскочек из города на Неве. Благо в этом варианте истории Москву не сожгли и тамошний торговый люд был, что называется, на подъеме.

Ну и в общем, достаточно быстро фонд помощи пострадавшим набрал больше пяти миллионов целковых. Этому способствовала и пресса. Пока я валялся в бреду с температурой за сорок, меня обтирали уксусом и поили бульоном с ложечки, директор моего издательского дома Измайлов развернул действительно массовую кампанию по прославлению великого князя, который спасал простых людей с полной самоотдачей и не жалея живота своего. Все было оформлено в лучших традициях журналистики будущего — не зря же я с ними плотно работал последние годы — с прекрасным сюжетом, комментариями очевидцев и поиском виновных. Виновных правда пока не нашли, но при необходимости их всегда можно было назначить.

А как на меня кричал брат! Его причем совсем не смутило мое лежачее положение — правда, надо признать, к тому моменту как он добрался из Крыма, где успел обосновался, я уже вновь чувствовал себя человеком, а не умирающим лебедем, — как и присутствие беременной жены. Его, впрочем, тоже нельзя за это винить, Александр меньше всего хотел после смерти Екатерины потерять еще и меня. Ну и конечно сама необходимость в спешном темпе зимой переться из теплого Крыма в холодный Питер естественно улучшить настроения тоже не могла.

Окончание года, не смотря на все неприятные ноябрьские события, прошло для меня на мажорной ноте. 15 декабря Александра успешно родила девочку, названную Ольгой, и это событие само по себе, перечеркнуло весь предыдущий негатив.

А 22 декабря в канун Рождества был пущен первый сквозной поезд из Питера в Великий Новгород. Самое главное сейчас в стране строительство, пожирающее огромные ресурсы, было еще далеко от завершения, однако ветка Петербург-Великий Новгород — в однопутном правда пока исполнении уже потихоньку начала работать. Опять же по большей части по ней доставляли стройматериалы и работников для строительства самой железки а также всей сопутствующей инфраструктуры, однако и пару просто пассажирских поездов тоже поставили в расписание.

Самой главной проблемой дороги были в первую очередь мосты, которые висели на ногах строителей подобно гирям. Если бы не обилие крупных рек на маршруте прокладки дороги, время строительства сократилось бы на год если не на два.

В целом год окончился скорее счастливо, чем нет. Моя болезнь, роды жены и возвращение в столицу императора позволили нам с Александрой в этом году просачковать и забить на обязательные в ином случае рождественские и новогодние мероприятия. Благодаря этому удалось впервые за несколько лет провести праздничное время с удовольствием. Дома рядом с камином в окружении любимых людей. Без шампанского и мандарин правда, но тут уж что поделаешь: алкоголь ни мне ни жене пока врачи не советовали употреблять, а мандарин и вовсе пока в Санкт-Петербург не возили.

К своим непосредственным обязанностям я смог приступить только к концу января. Пришлось сходу погрузиться в коммерческие дела, требовавшие личного внимания: хлопоты по управлению государством вновь взял на себя Александр.

— Как тебе? — В кабинете императора кроме меня и самого самодержца находился еще обер-прокурор Синода. Едва я увидел его тут, сразу понял, что вечер будет испорчен без шансов на исправление. Не ошибся.

— Отвратительно!

— Вот именно, отвратительно! — Было видно, что Голицына аж подмывает от внутреннего негодования. Удивительно, но все время пока Александра не было в столице он умудрялся вести себя более-менее прилично, я почти поверил в его адекватность. — И что вы будете делать с этим, ваше императорское высочество?

— Кто же так свет выставляет? А композиция кадра? Ну вообще, зачем столько одежды, если уж снимать такие карточки, то нужно девушек раздевать полностью, — у меня в руках была стопка действительно весьма паршиво сделанных порнографических фотографий, с которых полуодетые барышни томно смотрели на зрителя и пытались принять соблазнительные позы. Получалось весьма и весьма сомнительно. — Откуда дровишки?

Стихотворение про катающегося на телеге мальчика еще написано не было, поэтому отсылку никто кроме меня не понял, но суть вопроса была очевидна и так.

— Один из добрых прихожан столицы нашел у сына, — вместо кипящего Голицына ответил император. — Отдал священнику, а тот передал дальше.

— Ааа, ну да, наша знаменитая тайна исповеди, понятно, — я продолжил перебирать карточки. На взгляд жителя 21 века они были крайне целомудренные. Собственно, даже эротикой эти поделки назвать было сложно: слишком уж много на девушках было одежды: неприкрытыми оставались только отдельные части тела. — О! А вот эта симпатичная. С такой можно было бы и развлечься.

Я протянул фотографию императору, тот присмотрелся и кивнул, было видно, что отсутствие у меня смущения его совершенно не удивило.

— Как вы можете! — Возмущенно, но все же не переходя определенную черту, воскликнул обер-прокурор, — это же распутство, отвратительно! Нужно найти и наказать тех, кто это делает и распространяет.

— Надо найти, — согласился я, — во-первых, как я уже говорил, качество изделия ниже всякой критики и наносит вред репутации моих светосалонов.

— А во-вторых? — Император уже неприкрыто ржал от сложившейся ситуации.

— А во-вторых, тот кто это делает, — я ткнул пальцем в стопку фотографий, — использует мое оборудование и явно пускает прибыль мимо кассы. Мне такое не нравится.

Я не выдержал комичности ситуации — видимо обер-прокурор Синода, главный в стране ревнитель морали всерьез рассчитывал, что вернувшийся из отпуска император сможет надавить на наследника — и тоже улыбнулся во все тридцать два. Резоны Голицына в целом были понятны: Александру еще только 46 лет, править он может еще лет двадцать легко, а со мной в качестве императора или даже регента ему все равно будет не по пути. Значит нужно очернить меня, и задержать брата на троне на как можно более долгий срок. Вот только порнографические карточки как инструмент политической борьбы — это как-то не слишком серьезно.

— То есть падение нравов и распутство, которому потворствуют ваши фотосалоны вас, ваше императорское высочество, никак не смущают?

— Неа, — с максимально беззаботным видом забросил ногу на ногу и посмотрел Голицыну прямо в глаза. С тех пор как я забрал у него почтовый департамент и отдал его Аракчееву, Александр Николаевич не находил себе места пытаясь собрать на меня столько компромата, сколько мог. Это было так очевидно, что даже люди Бенкендорфа маяковали о ведущемся чуть ли не в открытую подкопе. Вот только это была игра, в которую можно играть вдвоем. Да и весовые категории у нас все же сильно отличались. — Секс, господа, важен в жизни людей. Пока не было фотографии голых женщин рисовали и лепили из глины, теперь будут фотографировать, появиться еще что-то — обязательно сразу найдется умник, желающий использовать это в сексуальном плане. Так было есть и будет, считать иначе — как минимум наивно.

— И что же, вы ничего с эти не собираетесь делать?

— А что можно сделать? — Я удивленно вскинул бровь, — сейчас светописные аппараты мы делаем только для своих салонов, но вскоре собираемся пустить их в свободную продажу. Каждый сможет делать те снимки, какие душе угодно. Или вы предлагаете к каждому светохудожнику по жандарму приставить дабы держал и непущал?

— Хм… Возможно стоит ограничить распространение таких аппаратов? — Император бросил взгляд на своего протеже, потеребил бакенбарды и выдал предложение. — Возможно учредить отдел в МВД, который выдавал бы разрешение на использование светописных аппаратов. Бесконтрольное использование подобной техники может представлять собой опасность для общественного порядка…

— Кхм… — Подал голос обер-прокурор.

— И общественной морали конечно, — добавил император, хоть было понятно, что мораль его интересует исключительно во вторую очередь.

— Это возможно… — Понимая, что так просто от брата, раз уж он обратил внимание на проблему, не отделаться, я попытался придумать, как уменьшить негативное воздействие до минимума. — Мы собираемся открывать коммерческую школу светохудожников — техника сложная просто взять и начать пользоваться не выйдет — можно дать указание людям Бенкендорфа проверять всех студентов на благонадежность.

— Хорошо, тогда есть еще один вопрос, который Александр Николаевич хотел поднять.

— Да, Ваше императорское высочество, — почувствовав, что ему, что называется пошла масть, Голицын видимо решил высказать все накопившиеся за последнее время претензии. — Я обратил внимание на то, что в патронируемом вами Электротехническом институте сложилось настоящее засилье иностранных студентов и преподавателей. Более того, на сколько я знаю, вы целенаправленно, ищете заграницей людей по некоторым неясным для окружающих мотивам и приглашаете их в Россию выдавая именные стипендии и назначая на преподавательские должности в обход соотечественников. Дошло до того, что уже больше половины преподавателей там исповедуют лютеранскую веру, а кое-кто и вовсе — католическую.

Католиков на Руси традиционно не любили. Может быть даже больше чем евреев, если последние ассоциировались с мелким гешефтом, то первые — с орденом иезуитов и смутным временем, когда ставленники Варшавы были весьма близки к тому чтобы перекрестить Московское царство в католичество. Ну во всяком случае они явно пытались.

— Я ищу по всей Европе светлые головы, которые способны двинуть отечественную науку вперед, и собственно они уже ее двигают. Плюс лишаю немцев, французов и англичан потенциально великих изобретателей, способных их прославить в веках, а вы мне ставите это в вину? Я правильно понимаю?

Вопрос был на самом деле весьма сложный. Для постороннего человека, не учившегося в школе будущего, выбор ученых, да и студентов, приглашаемых именным письмом в столицу империи должен был выглядеть весьма странным. Например, в Россию в прошлом году из Франции переехал некто Жан Пельтье, которого и ученым то назвать было сложно. Так самоучка.

Вот только я из будущего знал про такие себе элементы Пельтье — хоть откровенно говоря весьма туманно представлял, в чем именно заключались их особенность — и сопоставив знакомую фамилию с темой его интереса, решил выдернуть его из Франции, пока сам по себе Пельтье еще по факту ничего не стоил. Настолько не стоил, что даже преподавателем его смысла ставить не было, наоборот француз сам поступил студентом в Электротехнический институт и одновременно получил работу лаборанта при одной из работающих в нем лабораторий. Не смотря на то, что мужику было уже под сорок, Пельтье был в восторге от самой возможности прикоснуться к прогрессу: все же в некоторых отдельных областях наука империи ушла вперед лет на двадцать по сравнению с остальным миром.

Так же именную стипендию получил некий подданный Пруссии двадцатидвухлетний Мориц Герман фон Якоби. Тут все было вообще сложно. В памяти сидел какой-то изобретатель, вроде бы как даже русский, именно с этой фамилией, однако ни годы жизни, ни место рождения, ни хоть какие-то факты биографии я не помнил. Плюс оказалось, что этих Якоби существенно больше чем один. В итоге прикинув возможные расходы — не слишком большие если говорить совсем честно — я просто переманил всех, решив, что даже если промахнулся, большой беды от этого не будет, а вот дивиденды могут быть весьма существенные.

Например, в прошлом 1824 году отличился Георг Ом, занимавшийся, как и в другой своей жизни физикой электрического сопротивления. Немец, уже вполне прилично говоривший на русском и даже женившийся в прошлом году на местной девушке, сформулировал, как и в другой истории, знаменитый закон имени себя о соотношении напряжения, сопротивления и силы тока. Прорывную с какой стороны монографию пока издали небольшим тиражом для своих, по традиции наметив ее широкое освещение с небольшим лагом по времени, для сохранения форы. В западной Европе после окончания войны вновь потихоньку начала налаживаться спокойная жизнь, а с ней возобновились и полноценные исследования в том числе в электротехнической отрасли. Неожиданно для себя французы и англичане поняли, что пока они занимались друг дружкой, русские успели уделать их во многих сферах, и за нами стали следить куда более пристально. Впрочем, удивительного тут ничего нет, странно было бы, случись все как-то по-другому.

В общем, все это с поправкой на отсутствие прямых предсказаний из будущего я на Голицына и вывалил.

— А если вам что-то не нравится, Александр Николаевич, вы всегда можете на свои деньги открыть собственное учебное заведение и принимать туда исключительно русских православных. Я такую инициативу только поддержу. — Я ткнул пальцем в обер-прокурора, — но давайте сначала посмотрим на качество образования ваших священников. Вернее, его отсутствие. Вы этот вопрос не хотите обсудить? Или может быть вашу миссионерскую деятельность? Что там с распространением православия на недавно присоединённых к империи землях?

— Кхм, — прервал уже мой наезд император. — С образованием духовных лиц мы обязательно разберемся, а ты Николай попробуй все же больше набирать русских подданных. А то не хорошо получается, как будто наши глупее.

— Хорошо, — поняв, что тут проще согласиться чем спорить, кивнул я, но от шпильки не удержался. — А барона Шиллинга мне выгонять или оставить? Он вроде как наш, но лютеранин.

Барон Шиллинг стал автором первого в мире универсального тонового телеграфного ключа, который заменил мою слепленную на коленке еще в 1811 году поделку и изрядно облегчил работу телеграфистам. Плюс барон занимался вопросами криптографии и работал над шифрованным кодом, который должен бы позволить нам передавать сообщения по телеграфу не боясь перехвата. Вместо азбуки Морзе в этом мире появилась азбука Шиллинга, не столь уж большая разница, учитывая общее немецкое происхождение обоих. При этом Павел Львович — или Пауль Людвиг по данному при рождении имени — был остзейским немцем и лютеранином. Такая вот петрушка.

— Наших лютеран можно принимать без ограничений, — вынужден был согласиться Александр. — Однако все же будь добр, сосредоточься на поисках талантов среди русских людей. Я уверен, что таких на самом деле среди православных подданых империи не меньше чем в Европе.

— Ну да, — со всем доступным мне ехидством я посмотрел на Голицына, — вот только умеющих хотя бы читать и писать среди них очень мало. Да, Александр Николаевич?

— Во многих знаниях, многие печали, — пафосно ответил обер-прокурор, отчего у меня непроизвольно сжались кулаки. Еще немного и я бы не сдержался и банально — совершенно крестьянским образом — съездил бы нашему главному святоше по мордасам. Александр, который явно прочувствовал мое состояние лучше, чем его подчиненный, поспешил переключить внимание на себя.

— А в чем проблема?

— Проблема в том, что наша православная церковь вместо помощи проекту по увеличению количества начальных школ не только не помогает, но еще и мешает, как только может. Нет формально, — я мотнул подбородком в сторону сидящего напротив Голицына, — все исключительно «за». А как доходит до дела, то на низовом уровне вся работа полностью саботируется.

— Я не раз говорил, что начальное образование крайне важно с точки зрения воспитания праведного богобоязненного человека, и заниматься им должны церковно-приходские, а не светские школы.

То, что почти десять лет назад я не дал Голицыну подгрести под себя образование в империи, тот до сих пор простить мне не мог, что выливалось в заметное противодействие на местах со стороны церковников.

— Да ты своих священников сначала читать-писать научи, мудло! — Я вскочил с места, нависнув всеми своими двумя метрами над как-то мгновенно скукожившимся обер-прокурором. Голицын видимо понял, что переборщил, и есть шанс не иллюзорно выхватить по щщам. — У него половина священнослужителей по памяти все требы проводят, потому что читать не умеют, а он мне про обучение детишек будет рассказывать!

— Ники! — Я повернулся к брату, — успокойся.

— Хорошо, — я неожиданно для себя действительно выдохнул и решил не доводить до рукоприкладства. — Сделаем по-другому. У меня есть папка с собранными материалами на эту шваль. Казнокрадство, взятки, злоупотребления, незаконный перевод государственных крестьян в свои личные… Подозрительные сношения с представителями иностранных государств. Про мелочи не достойные главы Синода, типа прелюбодеяния и мужеложества, я даже и не говорю. Показания свидетелей, копии документов, образцы поддельных подписей, все есть. Вот такой толщины папка.

Я пальцами показал сантиметров десять. Приукрасил конечно.

— Кхм… Неожиданно, — такого развития событий Александр явно не ожидал. — Мужеложества?

Забавно, что казнокрадство и прочие, так сказать, должностные преступления брата совсем не удивили. Ну и откуда с таким отношением взяться честным чиновникам, спрашивается?

— Наш святоша оказывается — не такой уж и святоша, — я повернулся в Голицыну, который, поняв что допрыгался, сидел теперь белый как мел. Казалось, его сейчас натурально схватит кондратий. — Если пустить дело по закону — ссылка с конфискацией всего имущества. Как минимум. А может и виселица.

— Ну мы конечно рассмотрим, твои бумаги… — Начал было император, и в его голосе я совершенно не услышал готовности доводить дело неудачливого подчиненного до логичного конца.

— А если не пускать дело по закону, то можно просто в газетах пару статей опубликовать, — я посмотрел в глаза брату, дав понять, что отступать не собираюсь и просто так замести всю грязь под ковер не дам. — Посмотрим, как на это отреагирует высшее общество столицы.

Видимо Александр что-то увидел в моем взгляде, поэтому поспешил заверить меня.

— Обойдемся без газет. Своими силами разберемся, если то о чем ты говоришь — правда, — самодержец нахмурился и перевел взгляд на главу Синода. Бывшего уже, судя по всему. Тот сжался еще сильнее, хотя казалось бы, куда уж. — От ответственности в таком случае уйти не получится.

Естественно, с самого начала предполагая возможную конфронтацию с Голицыным, я начал собирать на него компромат, в чем мне по старой дружбе помог Бенкендорф. А несколько недель назад на встречу напросился Аракчеев и шепнул, что обер-прокурор — министр путей и средств сообщения того тоже не жаловал — готовит против меня выпад для упрочения своего места при вернувшемся из отпуска императоре. Ну и передал собственные документы, которые у него были на Голицына. В общем, к разговору я подошел не с пустыми руками.

— Как скажешь, твое императорское величество, — я пожал плечами, как бы принимая волю императора в этом вопросе.

— Я понял тебя, Николай, передай пожалуйста мне эту папку, я обязательно ознакомлюсь, — я кивнул, для того ее и собирал, — а пока можешь быть свободен.

Закончилось все для Александра Николаевича Голицына естественно не судом. Не было тут принято судить вельмож столь высокого ранга за такие мелочи как банальное казнокрадство. К сожалению. Обер-прокурора тихо сплавили в отставку и попросили удалиться из столицы. Следующие два десятилетия Голицын провел, проживая в основном в своем крымском поместье и никак на политику в столицах не влиял.

На его место в качестве обер-прокурора Синода был назначен князь Мещерский, который был ничем особо не выделяющимся чиновником без огромных амбиций предшественника. С Петром Сергеевичем мы отлично сработались. Он показал себя как человек максимально спокойный, уравновешенный и ориентированный на достижение реального результата. Не склонный впадать в религиозный экстаз и тонко чувствующий политический момент. Он оказал огромную помощь в развитии начального образования и за следующие десять лет при его непосредственном участии только начальных церковно-приходских школ было учреждено по всей империи более пяти тысяч штук. Мещерский впоследствии занимал данный пост до самого его упразднения и восстановления патриаршества.

* * *

Это бонусная глава выложенная по достижению 1500 лайков. Следующая на 2000

Глава 12

— За успехи в усмирении горцев, управлении Кавказской линией, выдающиеся достижения на ниве утверждения России на южных пределах, орденом святого Александра Невского первой степени награждается генерал от инфантерии, Алексей Петрович Ермолов! — Генерал в новеньком, только с иголочки мундире, сверкая и без того серьезнейшим «иконостасом», которым похвастаться мог сильно не каждый генерал в империи, строевым шагом вышел из линии награждаемых и чеканя шаг подошел к улыбающемуся императору. — Благодарю за службу!

— Рад стараться! — По-уставному ответил генерал, принимая из рук Александра орден и идущий к нему наградной лист.

Весна 1825 года ознаменовалась десятилетним юбилеем начала Кавказской войны если считать от времени назначения Ермолова в качестве командующего находящимися там войсками. За это время Алексей Петрович провел просто грандиозную работу показав, что если есть на то политическая воля, а также отсутствует постоянный недостаток в средствах, поставленные задачи могут решаться гораздо более оперативно, нежели это кажется на первый взгляд.

Наверное, в другом времени кто-то вполне мог назвать деятельность Ермолова на Кавказе геноцидом. Там вообще зачастую пихали это слово везде куда не попадя. Здесь, однако его еще просто не придумали, да и в целом на перипетии всяких колониальных войн на окраинах империи общество смотрело гораздо проще. Тем более, удержать разъяренных солдат, регулярно находящих в горных аулах зинданы с русскими рабами от справедливой мести, вряд ли смог бы хоть какой-нибудь полководец. Ну а Алексей Петрович, получив под командование весьма солидные силы, принялся методично зачищать местность, избавляясь от всего хоть сколько-нибудь ненадежного контингента раз и на всегда. Без всяких сомнений и рефлексий.

Историю Кавказской войны моей реальности я, откровенно говоря, помнил плохо, однако по обрывкам, оставшимся в памяти, вся война состояла из череды восстаний вроде бы как замиренных ранее народов и постоянно запоздалой на них реакции русского командования.

В этой реальности все было по-другому. Едва появлялся хоть малейший повод усомниться в лояльности того или иного рода, селения или иного образования, туда тут же приводили войска с пушками и банально выселяли местных за Кавказский Хребет к единоверцам. Альтернативой было переселение на равнину и обращение в православие. Ну или смерть, собственно немало было тех, кто действительно пытался сопротивляться до последнего и выбирал именно ее. Никто из русских правда по этому поводу не переживал, уж пару квадратных метров земли мы были готовы выделить на каждого бандита и работорговца без всякой жадности.

В итоге за десять лет поголовье местных горцев сократилось на 60–70 %. Половина предпочла уйти на юг, посчитав это меньшим из зол, что, впрочем, было далеко не стопроцентной истиной. Как оказалось, там за Хребтом их никто не ждал, лишней земли там не было, а вот ограбить беззащитного переселенца готов был почти каждый. И даже общее вероисповедание тут совсем не было серьезным препятствием. В результате большая часть решивших уйти к единоверцам в итоге устлала своими костями кавказские горные дороги или просто попала в рабство. Там такое сплошь и рядом.

Меньшая часть согласилась на переселение в Поволжье и Причерноморье, ну а сколько в итоге легло в землю никто и не считал. Оставалась еще кое-какая часть непримиримых державшая оборону в небольших труднодоступных аулах в горах, однако на полноценную войну они были очевидно уже не способны. Дороги плотно контролировались нашими войсками, перемещаться незамеченными могли лишь мелкие группы, которых командировочные егеря регулярно отлавливали и изничтожали. Я лелеял надежду, что в такой ситуации объединение оставшихся непримиримых горцев вокруг одного лидера просто невозможно, а, значит, война должна была неуклонно идти на спад.

На освободившиеся земли активно заселялись русские крестьяне из центральных губерний, и это парадоксальным образом негативно повлияло на местную экономику. В отличие от живших тут веками горцев обычный мужик откуда-нибудь из-под Рязани об особенностях ведения хозяйствования в южном климате имел весьма отдаленное представление, и хоть мы — Комиссия по переселению, во главе которой после назначения меня регентом, я поставил Бориса Юсупова — старались проводить разъяснительную работу, реальную пользу эта деятельность приносила далеко не всегда.

Впрочем, временное падение производства фруктов, вина, мяса, меда и других основных местных товаров этого региона с лихвой компенсировалось снижением количества набегов — полностью перекрыть все тропки через хребет очевидно было просто невозможно — горцев.

Так или иначе к 1825 году вся линия от Каспийского моря на востоке до примерно Нальчика была очищена от откровенно нелояльных элементов, и лишь доставшаяся по Варненскому мирному договору России Черкессия оставалась для местных военных и гражданских постоянным источником непрекращающейся головной боли.

Проблема заключалась в их количестве, в огромной территории — размером примерно с Болгарию из 21 века — и ее трудном ландшафте, а также в способах хозяйствования Черкесов. Оценки численности этого народа сильно разнились, но если брать среднее наиболее разумное число, то горцев было примерно полмиллиона свободных и еще сколько-то рабов, посчитать которых и вовсе представлялось невозможным. Таких себе полноценных рабов, которых горцы продолжали держать, не смотря на все указы, поступающие из Петербурга.

Собственно, рабство было основой их экономики, как в плане производственных сил, так и в плане экспортного товара. Черкесы уже не первое столетие специализировались на поставках в Османскую империю, как добытых в набегах славян, так и собственно своих братьев и сестер. Интересный такой предохранительный клапан, спасающий народ от перенаселения: все лишние рты банально продавались на сторону, и даже родственные связи им при этом совсем не мешали. Ситуации, когда черкес продавал одну из своих жен или кого-то из детей в рабство, были совсем обыденными.

После 1821 года побережье Черного моря с расположенными там крепостями перешло к России, эти места начал патрулировать наш флот, поэтому морской канал переправки рабов практически закрылся. А сухопутный, учитывая наличие на юге грузинских земель, населенных православными христианами, был сложен и опасен.

Набеги на равнину за добычей и рабами — традиционный черкесский промысел — так же пресекались максимально жестко, поэтому оставшиеся без обычных для себя способов заработка горцы переживали не самые лучшие времена. Вот и получалось, что ни встроить их в государственную систему России ни еще как-нибудь решить вопрос миром оказалось просто невозможно.

Исходя из этого появился проект переселения Черкесов в Османскую империю. Насколько я помнил, в моей истории все закончилось именно этим, только лет на пятьдесят позже. Особого смысла ждать полвека и терпеть неприятное соседство я не видел, поэтому ухватился за предложенный кем-то в недрах переселенческой комиссии документ руками и ногами.

— А что вы думаете насчет проблемы черкесов? — Мы с Ермоловым выбрались прокатиться по железной дороге, поскольку последняя сидящего в глуши генерала очень интересовала. Генерал — артиллерист в молодости, а значит человек хорошо умеющий считать — горел идеей сразу после достройки дороги до Москвы продолжить ее на юг к Кавказу, видя в железке своеобразный локомотив, долженствующий потащить экономику края вперед.

— Дайте мне еще десять, — Алексей Петрович задумался на секунду, — нет скорее пятнадцать лет, и про эту проблему все забудут.

Ермолову было присуще определенное самолюбование, которое с другой стороны не отменяло того факта, что и дело он свое знал крепко. А что касается тщеславия, так это даже хорошо, когда знаешь, как мотивировать человека, какую морковку нужно подвесить перед его носом, чтобы он бежал вперед так быстро, насколько это вообще возможно. Хуже нет людей, которым вообще ничего не нужно, совершенно не понятно, как с ними работать. Что же касается Ермолова, то для него у меня в запасе пара сладеньких заманух была припасена.

— Как вы расцениваете проект их организованного переселения на земли Османской империи. Отсюда из Петербурга подобное решение выглядит крайне заманчивым.

— Как утопическое, Николай Павлович, — Ермолов с совершенно детским восторгом смотрел как за окном проносятся традиционные для северной России лесные пейзажи. Казалось, даже перестук колес приводит убеленного сединами генерала в радостное возбуждение. — Во-первых, добром черкесы на это не согласятся, все равно придется принуждать силой оружия. Во-вторых, это будет стоить казне совершенно невообразимых денег, если самим организовывать водный транспорт, османы же, уверен, и вовсе совершить такой библейский подвиг не смогут.

— Вы сравниваете горцев и иудеями? — Удивился я.

— Какая разница с кем, — генерал передернул плечами, — важен масштаб задачи. Ну и в- третьих, очевидно, что на том берегу моря их никто не ждет. В лучшем случае переселенцев предоставят самим себе в худшем — продадут в рабство.

— И что же вы предлагаете, Алексей Петрович? Оставить все как есть.

— Нет, продолжить проводимую последние десять лет весьма успешную политику. Постепенно выдавливать горцев с занимаемых ими земель туда, где они не смогут приносить вред. Вносить разлад в их общество, которое на самом деле далеко не так однородно, как кажется отсюда из столицы.

— Расскажите подробнее, — путь от столицы до Великого Новгорода в сто пятьдесят километров сейчас занимал больше пяти часов. Феерически быстро по местным меркам, и так же феерически медленно по меркам двадцать первого века. За это время мы с Ермоловым успели и пообедать, немного накатить коньячку и теперь развлекали себя разговорами.

— Черкесское общество состоит из целой кучи разных родов со сложной системой подчинения и длящейся веками кровной вражды. Последние годы после перехода береговых крепостей под нашу руку, черкесы стали стремительно беднеть, поскольку прокормить себя при той системе хозяйствования, что сложилась у них исторически, этот народ решительно не способен. Широко распространена практика продажи даже собственных детей в рабство. При этом далеко не всем у них внутри нравится сложившаяся ситуация. Поэтому не редко черкесские парни уходят в казаки, а девушки и вовсе — просто бегут куда глаза глядят.

— И как мы можем это использовать?

— Все старо как мир, ваше императорское высочество, — пожал плечами Ермолов. — разделяй и властвуй. Вносить разор меж родами, поддерживать более слабых против более сильных. Давать возможность недовольным покидать общество, а наиболее агрессивных уничтожать. Впрочем, и переселить часть тоже можно, тех кто захочет и кого османы перевезти захотят за свой кошт.

— Ну да, — согласился я, — баба з возу — кобыле легче.

— Как-как? — Удивился генерал, — ну да, можно и так сказать.

Великий Новгород был поход на разворошенный улей. Все куда-то бежали, работяги тащили доски, катили тачки с землей и песком, туда-сюда сновали телеги, везущие стройматериалы и другие актуальные в городе товары.

Новгородский вокзал пока стоял без крыши, но строители обещали закончить основные работы до конца 1825 года. Дальше останется отделка, но эти работы уже прямому функционированию постройки мешать не должны были.

— Красиво, — Ермолов выйдя на перрон окинул взглядам возведенные стены вокзала, стилизованные под башни и стены кремля. — Вы намеренно в каждом городе строите вокзалы отличающиеся друг от друга, Николай Павлович?

— Ну не в каждом городе, только в больших. А так мы разработали три типовых постройки, отличающиеся только размерами и будем строить их повсеместно для всеобщего удешевления. Осторожно! — Мимо куда-то спеша пронесся, извиняясь на ходу рабочий с тачкой заполненной всяким мусором.

От торжественной встречи мы специально отказались желая посмотреть на стройку, так сказать, изнутри, без прикрас. Впрочем ничего уж очень интересного вокруг не происходило. Стройка выглядела… Как стройка. Огромное количество спешащих куда-то по своим делам людей. Натуральный муравейник да и только.

— После открытия лини сюда перевели северную дирекцию, отчего в городе стразу стало тесно, — пояснил я Ермолову непривычное для этих мест столпотворение. Активно строился мост через Волхов, причем одновременно в двух исполнениях. Временном — из деревянных ферм уложенных друг на друга — и основном — каменном. Второй правда еще находился в совсем зачаточном состоянии.

— А сколько всего на строке занято душ?

— Чуть больше семидесяти тысяч, — не смотря на все мои усилия полного порядка в деле учета рабочих достичь так и не удалось. Слишком уж были большие масштабы стройки. — Большая часть занята на земляных работах. Мы насыпь сразу под два пути делаем, а рельсы пока только в один укладываем.

— А что так?

— Не успеваем выкатывать, — я скривился. Надо было потихоньку начинать разрабатывать Донецко-Криворожский металлургический район, но браться за это дело было страшно. Я для себя решил, что сначала нужно прокинуть туда железную дорогу, а потом уже начинать строить заводы. — Уральские сталеплавильни работают на полную, но все равно не справляются.

— А куда дальше, после Москвы пойдет путь?

— У себя в Кизляре хотите железку увидеть?

— Было бы не плохо, — не стал скромничать Ермолов. — А лучше сразу до Баку планировать, дабы вопрос переброски полков к персидской границе вообще отпал раз и навсегда…

— Боюсь это будет не скоро, — я покачал головой. Кто бы знал, что в старом генерале я найду такого искреннего энтузиаста развития железной дороги. — По окончании работ здесь, часть бригад будет перекинуто на ветку Новгород-Псков, ее трассировку обещают закончить в середине года, а с южного участка по окончании строительства — на Тульскую ветку. Ее решили строить перед Нижегородской.

— Оружейные заводы, — понятливо кивнул генерал.

— Именно. «А еще потому что я жутко боюсь повторения Крымской войны и считаю южное направление приоритетным», — добавил я мысленно. — Ну а куда железка пойдет после Тулы пока не ясно. Есть как минимум два возможных направления: Орел-Курск-Белгород-Харьков либо на Липецк-Воронеж и далее в строну Царицына.

— Судя по всему более предпочтительным видится первый вариант? — Ермолов перешагнул через валящийся прямо у перрона какой-то строительный мусор и недовольно покачал головой. Ему, привыкшему к армейскому порядку, происходящий вокруг бедлам не сильно нравился.

— Скорее всего, — я кивнул. — Связать центр страны с портами если не Черного, то хотя бы Азовского моря было бы крайне полезно.

— И что сделать дабы ускорить постройку дороги в сторону Кавказской линии?

— Все сложно, Алексей Петрович, — я тяжело вздохнул. — Деньги найти можно, благо желающих вложиться в прибыльное дело хватает как у нас, так и за границей. Набрать крестьян дабы возвести насыпь тоже не сложно — были бы деньги, но затык в другом. Не хватает собственно всего остального. Инженеры путейцы работают чуть ли не круглосуточно, мы с прошлого года увеличили набор на железнодорожный курс в институте втрое, но пока еще они выучатся, получат реальный опыт и смогут работать самостоятельно.

— Насчет рельсов вы уже говорили.

— Да рельсы — постоянная головная боль! Сейчас налаживаем переделку чугуна в сталь на Воткинских заводах, там же собираемся прокатный стан мастерить. Через пару лет должно стать чуть легче. Но ведь не хватает даже самых простых вещей.

— Каких же?

— Вот, — я пнул одну из сложенных штабелем деревянных шпал. — Шпалы, например. Дерева у нас много, а вот с пропиткой, коия сохраняла бы его от гниения и поедания всяким вредителем, постоянная нехватка. Приходится дабы не срывать работы класть в половину простую лишь выкрашенную краской шпалу с полнейшим пониманием, что она за десять лет сгниет к чертям и придется менять. И так со всем: вроде все есть, а как хватишься, так постоянно чего-то не хватает. Парадокс!

На самом деле все было не так уж плохо. Шпалы пропитывали дегтем, пропитывали битумом, хотя конечно и того и другого было мало, и случаи, когда положить «сырую» шпалу сейчас оказывалось проще и логичнее, чем ждать «готовую», но когда-нибудь потом, происходили с завидным постоянством.

— Как у вас все не просто, — покачал головой Ермолов.

— А то как же… — согласился я. — Впрочем, вы конечно можете помочь. Как это не банально приобретая ценные бумаги — акции и облигации — РЖД вы приближаете момент появление железной дороги и в ваших краях.

— Звучит как реклама, — усмехнулся Ермолов.

— Не без того, — я вернул генералу улыбку, — я все же второй после государства акционер, как же мне не продвигать это дело.

— Я обязательно подумаю, — согласился Ермолов уже откровенно смеясь.

— Мне нужен замиренный тихий и спокойный Кавказ, — вновь перепрыгнув на главную тему обсуждения, я внимательно посмотрел собеседнику в глаза. — Это мягкое подбрюшье империи, куда при любом удобном случае наши враги постараются нанести удар. Чёрт с ним с Закавказьем, но мне нужно знать, что по эту сторону хребта все точно будет тихо и спокойно. Без неприятных неожиданностей.

— Я постараюсь, ваше императорское высочество, — прочувствовав момент Ермолов перешел на официальный тон.

— Не постарайся, а сделай и получишь все что захочешь. Хочешь Георгия первой степени? Или может стать князем Ермоловым-Кавказским? Все будет, главное — мне нужен результат.

— Я не подведу, — я посмотрел в глаза пятидесятилетнего генерала и понял, что морковка в данном случае была подобрана правильно. За возможность стать в один ряд с Суворовым, Кутузовым, Орловым, Потемкиным Ермолов из кожи выпрыгнет, а результат даст…

Впрочем, это действительно дорогого стоило.

Глава 13

В апреле Саше исполнилось семь лет, ему уже потихоньку начали подбирать учителей, а детских мамок-нянек менять на суровых мужчин-воспитателей. Впрочем, я старался проводить с наследником побольше времени дабы привить ему по возможности свое мировоззрение, что мне казалось возможно даже более важным, чем бесконечно возникающие «срочные» государственные дела. И уж точно я тратил на воспитание наследника больше времени, чем покойный Павел, который и вовсе заглядывал ко мне сильно не каждый день. С другой стороны, я был аж третьим сыном, так что однозначное сравнение тут было бы не совсем корректно.

После дня рождения сына — я по привычке в отличие от местных считал день рождения большим праздником чем именины — волевым решением отставил текущие дела в сторону и, воспользовавшись возвращением Александра к исполнению обязанностей императора, решил взять отпуск.

Весной-летом 1825 года мы впятером — включая маленькую Олю — совершили небольшой круиз по Балтийскому и Северному морям. Заехали к тестю в Берлин на пару недель, побывали в Копенгагене, Амстердаме и Лондоне.

В Прусской столице нас как обычно встретили с распростёртыми объятиями, поскольку отношения между двумя государствами сейчас находились на наивысшей точке. Не удивительно, учитывая постоянную кредитную подпитку, которую Петербург оказывал Берлину. Немцы по уши погрязли в долгах, и даже приобретенные по окончании прошедшей войны земли в центральной Германии — надо признать неслабо разоренные и требующие значительных вложений, прежде чем начнут приносить прибыль в казну — помочь в данной ситуации не могли.

Десять миллионов русского кредита подобно воде сквозь пальцы ушли на подготовку и ведение войны, — причем по большей части они вернулись в русскую же казну через покупку в империи оружия, продовольствия и прочего необходимого для современной войны — и к началу 1825 года оказалось, что даже обслуживать набранные ранее долги Пруссия уже не в состоянии. Под секвестр пошел королевский цивильный лист, армия, инфраструктурные проекты и все равно призрак надвигающегося банкротства никак не хотел отдаляться.

В такой ситуации я привез тестю проект образования таможенного союза между Россией и Пруссией, который должен был способствовать росту товарооборота и соответственно — общей выгоде. Ну а в качестве жеста доброй воли русский Император соглашался выделить еще миллион серебряных рублей в кредит западному соседу и родственнику.

Причем в новом кредите — с помощью которого Берлин должен был частично перекрыть предыдущие долги — процентная ставка не только не снижалась, но даже вполне себе росла. Чуть-чуть — на 0,5 % годовых, но этого было достаточно, чтобы все понимали главный посыл Санкт-Петербурга: благотворительностью мы не занимаемся и нищим не подаем.

Деньги Фридрих Вильгельм с радостью принял, а насчет таможенного союза обещал подумать. Положение Пруссии сложилось отвратительное, но не на столько отчаянное, чтобы открыто ложиться под Россию. С другой стороны, баланс сил в германских государствах был существенно смещен в сторону Австрии, и вряд ли положение Берлина могло в обозримом будущем как-то улучшиться, скорее наоборот.

Эх знал бы тесть, благодаря кому его государство могло пролететь подобно фанере над Парижем мимо шанса на европейское господство… Но опять же, возможно в этом варианте истории Германия будет меньше страдать от войн и поражений в них, кто знает.

Посмотрели введенную в строй только в предыдущем 1824 году Потсдамскую железную дорогу длинной чуть меньше 20 километров. Железные рельсы, купленные — на те самые кредитные деньги — у нас же паровозы… В общем, сомнительное достижение. Пруссаки отставали от нас в плане железных дорог лет на десять-пятнадцать.

В Лондоне встретился с наследником престола Вильгельмом, который уже сейчас потихоньку перебирал на себя обязанности короля на фоне плохого состояния здоровья старшего брата. Король Георг IV слишком любил поесть, отчего страдал от крайней формы ожирения, был практически слеп на один глаз и с трудом мог передвигаться на своих двоих. Плюс лечили его опийной настойкой, что приводило к нередкому выпадению короля из реальности на периоды по нескольку дней. Естественно полноценно править такой, по сути, инвалид не мог.

Познакомились с маленькой принцессой Викторией, которой, судя по всему, и в этой истории предстоит занять трон после своего бездетного дяди Вильгельма. Маленькая пухлощекая девчушка пяти лет отроду с подозрением встретила очередных незнакомых ей взрослых, и так и не пожелав ничего сказать в ответ на наши приветствия. И не скажешь, что эта юная барышня в будущем добрых шесть десятков лет будет занимать английский трон и выведет империю на пик ее могущества. Впрочем, вполне возможно, что в этот раз кое-кто — не будем показывать пальцем — сможет подставить островитянам на этом пути знатную подножку.

— Забавная девочка, — прокомментировала увиденное Александра. — Кстати по возрасту вполне подходит нашему Саше.

— Ну да. Только вот учитывая сложившуюся ситуацию, ей скорее всего придется занять трон, поэтому мужа ей подберут попроще, чтобы не отсвечивал. — Я оглянулся, убедился в отсутствии лишних ушей и добавил, — а еще у Виктории проблемы со здоровьем. Она носительница гемофилии. Знаешь такое заболевание.

— Гемофилии? — С определенным трудом выговорила слово жена, об этой болезни она явно не слышала.

— Да, из-за нее у больных плохо сворачивается кровь и даже мелкая ранка может стать смертельно опасной. Непосредственно болеют ею мальчики, а девочки только носят в себе и передают потомству.

— Откуда ты знаешь? — Удивленно вскинула брови великая княгиня, — я об этом не слышала.

— Знаю, — загадочно улыбнулся я, мысленно матерясь за свой длинный язык. Перед тем как болтать нужно было как минимум узнать, что местным известно об этой болезни. — Только никому об этом не говори. Если Виктория займёт трон, такая информация может стать настоящим козырным тузом, вынутым из рукава. Гиря, брошенная на весы размером со слона. За то, что мы будем хранить молчание, англичане очень дорого заплатят.

— Ну да, — медленно кивнула Александра. — Иначе все узнают, что потомство королевы порченное, и никто не захочет с ними вступать в брак. Понимаю, буду молчать.

Съездили с женой посмотреть на первую Английскую полноценную публичную железную дорогу Ливерпуль-Манчестер. Она, мягко говоря, не впечатлила: и скорость передвижения и комфорт пассажиров нельзя было сравнивать не то, что с Гатчинской железной дорогой на даже с как бы «заводской» веткой Пермь-Нижний Тагил.

Особенно насмешили паровозики, явно проигрывающие нашим в мощности и общем технологическом уровне. Не зря все же я начал вкладываться в эксперименты с паровозостроением за десять лет до открытия первой полноценной железной дороги.

С другой стороны, надо отдать британцам должное, не смотря на определенную техническую убогость — я даже по случаю выкупил за смешные деньги пару списанных уже паровозиков для будущего музея — англичане поставили дело на твердую коммерческую основу, а учитывая несопоставимость денежного ресурса, вскоре они вероятно должны были сначала догнать нас, а потом и перегнать. Грустно, но пока в плане массового внедрения техники нам с британцами тягаться было достаточно сложно. Что там сложно: просто невозможно.

В Нидерландах подписал договор на поставку восьми паровозов для их собственной «экспериментальной» железной дороги Амстердам-Харлем, а также заказал постройку нескольких транспортных кораблей для обслуживания маршрутов РАК.

Надо признать, что везде появление «Суворова», служащего нам такой себе разъездной вооруженной яхтой вызывало удивление и шок. Не то чтобы пароходы были совсем уж уникальной редкостью, однако именно военных пароходов пока было совсем не много. Единицы.

В начале осени 1825 года я дал старт еще одному небольшому проекту, о котором очень давно размышлял, поглощая во множестве блюда доминирующей тут французской кухни. Собственно, французская кухня, если брать не крестьянский стол, а именно ресторанный уровень, в это время была чуть ли не единственной. Я же хотел это изменить.

— Итак господа, — сидящие за столом повара чувствовали себя явно неуютно. Времена, когда шеф-повар модного ресторана мог быть знаменитостью, медийной персоной, спокойно вращавшейся в высшем обществе, были еще очень далеки, а работники ножа и поварешки оставались по статусу где-то на уровне обслуживающего персонала. Естественно приглашение отобедать с великим князем и наследником престола в такой ситуации воспринималось с немалой тревогой, — я попросил вас сегодня посетить Михайловский дабы обсудить важную на мой взгляд проблему. Отсутствие как таковой высокой русской кухни, сочетающей передовые кулинарные приемы, течения ну и конечно национальный колорит.

Ради такого случая я приказал дворцовым поварам приготовить некоторые блюда из прошлой жизни, которые у меня ассоциировались именно с русской кухней: холодец, окрошка, салат «оливье», котлету по-Киевски и еще с десяток других традиционных для постсоветского стола кулинарных шедевров.

— Ваше императорское высочество, — совсем по-ученически поднял руку один из поваров, что в купе с достаточно массивной внешностью выглядело достаточно забавно, — а почему вы обратились именно к нам?

— Хороший вопрос, — я усмехнулся и кивнул. — К сожалению, в Петербурге, не смотря на всю «столичность» города, совсем не много действительно хороших поваров имеющих к тому же русскую фамилию и православное вероисповедание. Согласитесь, господа, не дело допускать каких-нибудь французов до наших посконных пирогов с визигой, что они в них могут понимать.

По обеденной зале прокатилась робкая волна смешков. Повара начали потихоньку выдыхать и задавать насущные вопросы, переводя собрание на более-менее рабочие рельсы.

Конечно, национальная кухня — это совсем мелочь, особенно в сравнении с теми же железными дорогами или тяжелой промышленностью. Однако если брать общую канву продвижения русской культуры, то почему бы и не поднять этот вопрос сейчас, пока та же азиатская кухня европейцам еще совсем не известна и место ее не занято.

Вообще некоторый опыт ведения ресторанного бизнеса у меня уже тут был. Товарищество «Русский шоколад» к 1825 году уже имело на балансе не только собственное кондитерские фабрики, сахарозаводы, магазины и транспортные корабли для перевозки не растущих, к сожалению, в России какао-бобов, но также сеть небольших кафешек, ориентированных на продажу сладкой продукции. По сути, «Русский шоколад» стал прообразом такой себе вертикально ориентированной транснациональной компании, которая владела всей цепочкой от начального производства до точек розничной торговли. За двадцать лет существования годовой оборот сладкой фирмы вырос с тридцати тысяч рублей до пятисот. Не рекорд, конечно, но и стыдиться подобным результатом тоже не стоило.

Впрочем, опытом это назвать было не совсем честно, поскольку напрямую в управлении сладким бизнесом я участия не принимал, ограничившись вложением денег, идей и административным прикрытием, без которого вести дела в России, к сожалению, и в эти времена было достаточно проблематично.

С другой стороны, тут я тоже не собирался заниматься непосредственно заниматься управлением едательными заведением. Более того, мне как таковая и прибыть-то, — хотя какая там может быть прибыль на фоне всего остального: копейки — была не нужна. Как и в случае с газетами, гораздо важнее был пропагандистский эффект.

— И что вы, ваше императорское высочество, хотите непосредственно от нас? — Подал голос другой работник общепита, на этот раз подчеркнуто худой, что для людей его профессии особенно в эти времена было немалой редкостью.

— Я хочу издать книгу. Сборник рецептов, каждый из которых в идеале, — я поднял кверху указательный палец, — должен ассоциироваться с Россией. Дабы в любой ресторации Европы, а возможно и мира, человек заказав это блюдо знал, что оно происходит из нашей кухни. Естественно одними только кулинарными методами этого добиться невозможно, нужна еще и хорошая реклама, но этот вопрос я возьму на себя.

Работа по сбору материала для такой себе книги о вкусной и здоровой пище, основанной на родных рецептах и их кулинарных интерпретациях заняла в итоге больше полутора лет. Для увеличения количества участников и дополнительного привлечения внимания к этой затее был объявлен конкурс. Условия конкурса были просты и незатейливы: нужно было придумать кулинарный рецепт, основанный на характерных для России продуктах и способах их приготовления. Ну и отправить его в редакцию естественно.

Характерные для русского стола растительные ингредиенты: грибы, лесные ягоды, гречка, редька, репа, черемша, щавель; продукты животного происхождения: сметана, творог, мед, осетрина, икра; и конечно же сами способы их обработки: соление, квашение, копчение, сушка — той же рыбы, например, уваривание в холодец и студень — такие ориентиры были выставлены желающим попробовать свои силы в объявленном конкурсе.

Устанавливалось несколько категорий: первое, второе, холодные закуски, горячие закуски, выпечка, напитки алкогольные и безалкогольные. За первое место в каждой из категорий предлагался приз в сто рублей, за второе — семьдесят и за третье — сорок. Плюс несколько сотен утешительных призов в десять рублей авторам тех рецептов, которые будут отмечены высоким жюри.

Кроме того, лучшие рецепты должны были в итоге войти в книгу с обязательным указанием авторства, что так же мотивировало профессиональных и не очень поваров присылать в редакцию результаты своих кулинарных изысканий.

Честно сказать, я сам не удержался и в качестве шалости настрочил десяток рецептов — подписавшись все тем же Кузьмой Прутковым — из будущего, без которых сам мало представлял отечественную кухню: оливье, селедка под шубой, котлеты по-Киевски и по-Пожарски, бефстроганов, мясная солянка и суп-пюре из лесных грибов — все то, что сам готовил еще в прошлой жизни. Более того — вот уж хохма — один из рецептов, а именно рецепт котлеты по-Пожарски, был удостоен малым поощрительным призом в десять рублей. Мне было очень приятно.

Результатом стало то, что редакцию банально завалили мешками с присылаемыми со всей страны письмами. Рецептов было так много, что пришлось нанимать сразу несколько поваров — грамотных и еще и с фантазией, — которые бы проводили первоначальную отбраковку совсем уж откровенно бредовых предложений, доля которых, как всегда в таком случае бывает, доходила до 60 %.

Впрочем, и действительно годных находок оказалось очень много. Настолько, что мы с Измайловым почесав затылки решили выпускать дополнительное кулинарное приложение к «Правде», в котором печатали лучшие на наш взгляд рецепты.

Фактически все это действо приобрело форму некого «реалити-шоу» с поправкой на местную специфику и уровень развития телекоммуникационных средств. Каждую неделю в газете публиковали отобранные нашим жюри рецепты после чего собирали отзывы читателей и составляли «топ» понравившихся читателям рецептов. Получилось интересно, интерактивно и, не побоюсь этого слова, свежо.

Приложение неожиданно стало пользоваться бешенной популярностью. Интернета-то еще не было, залезть в две секунды и посмотреть, чего интересного и необычного можно приготовить за пять минут, было просто невозможно, а единственным источником кулинарных знаний зачастую были рукописные тетради с рецептами передающиеся по наследству от хозяйки к хозяйке.

В такой ситуации необычайный спрос на такую простую бытовую информацию оказался в некотором смысле даже вполне понятен, и в итоге дошло до того, что спустя пару лет, приложение отпочковалось от «Правды» в отдельное ежемесячное первое в своем роде ориентированное на женщин издание «Хозяйка». Там мы естественно существенно расширили набор поднимаемых тем, однако рубрика «пять рецептов месяца», оставалась неизменным хитом все последующие годы существование газеты.

Вообще, что касается моей медиа империи, то за последние годы она существенно расшилась не столько «в глубину», сколько «в ширину». Как говорил Наполеон, география — это судьба, а в жизни Российской империи география просто за счет ее величины играла даже большую роль, чем в среднем по палате.

Большие расстояния между городами и трудности с логистикой приводили к тому, что поначалу мои газеты выпускались только в столицах. Все же между двумя главными городами империи было налажено достаточно регулярное движение, чтобы проблема с передачей копии уже набранного оттиска в Москву не казалась столь уж существенной. Тем более что при выпуске газеты в ежемесячном формате задержка в день-два никакой особой роли не играла.

Так же постепенно подключили к сети распространения и другие основные города империи: Варшаву, Ригу, Пермь, Тулу, Нижний Новгород, Казань. А вот с остальными — с населением в пять-пятнадцать тысяч душ — было гораздо сложнее. Плюс, чем дальше от столицы, тем локальные, сугубо местечковые события все больше выходили на первый план и соответственно отрицательно влияли на продаваемость общеимперских газет. То есть если в Петербурге пресса худо-бедно себя окупала и даже приносила дополнительную копеечку в мой бюджет, то распространение газет в каком-нибудь Киеве или Смоленске выходило предприятием сугубо убыточным.

И тут собственно виделось два возможных варианта — либо сократить охват за счет отсечения невыгодных с коммерческой точки зрения населенных пунктов, либо наоборот его углубить, добавив к основным изданиям подготавливаемые непосредственно на местах провинциальные приложения. Да, второй вариант обещал на первых парах значительное увеличение расходов, однако и перспективу давал немалую в плане влияния на умы пользу. Естественно я выбрал второй вариант, что повлекло за собой открытие филиалов моей медиа империи в двух десятках городов второго — а вернее скорее даже третьего — «эшелона значимости».

В результате штат газетчиков: репортеров, авторов, редакторов, наборщиков, техников и прочего персонала, так или иначе относящегося к издательской деятельности, к концу 1825 года перевалил за тысячу человек. Немалое достижение по любым меркам.

Более того в этом году появилось первое заграничное отделение нашего основного новостного издания. В Берлине начала издаваться газета «Wahrheit», причем сразу на двух языках: на русском и на немецком. Далеко не факт, что Прусский король был в большом восторге от такого идеологического вторжения на свою поляну, однако объективно он пока от нас слишком зависел, чтобы делать чересчур резкие движения. Ну а я просто пользовался ситуацией.

А еще 1825-й вошел в историю как год, когда в газете впервые напечатали фотоизображение. Собственно, и до этого иногда в газетах печатались иллюстрации, однако их изготовление было делом крайне сложным, по сути, ювелирным. Нужно было выгравировать уникальное клише, оттиск которого потом использовался для нанесения краски. Дело это было сложным, муторным, дорогим, а главное — результат был достаточно недолговечным, быстро теряющим в процессе работы мелкие детали, отчего изображениями в прессе редко кто заморачивался.

С перенесением фотографии же все было гораздо проще и сложнее одновременно, поскольку гравировка происходила с помощью травления электролизом. Да и тут длительность жизни штампа оставляла желать лучшего, вот только стоимость его изготовления падала настолько, что этим можно было не слишком заморачиваться.

Естественно впервые эта технология была применена в декабрьском выпуске «Правды», где коллектив газеты верноподданнически поздравлял императора с сорокавосьмилетием. Собственно, именно фотопортрет императора и был той самой первой напечатанной в газете фотографией.

Что качается Александра, то он счастливо пережил ноябрь-декабрь 1825 года. Ни смерти императора, ни восстания декабристов в этой истории не случилось.

Интерлюдия 2

Новая мельница появилась в этих местах в прошлом году. Появилась не на берегу реки, от течения которой питалась старая — ну как старая десять лет для такой постройки не возраст в общем-то — а чуть в глубине, ближе в разросшемуся Кизляру, ставшему для окрестных фермеров настоящим центром цивилизации.

В отличие от старой мельницы, новая работала от невиданного доселе в здешних местах парового двигателя, отчего стоимость помола пуда муки выходила дороже на две копейки — семь копеек против пяти. Однако в отличие от водяной мельницы, чья работа имела выраженный сезонный характер: зимой река замерзала, весной могла простаивать из-за половодья, а летом наоборот из-за засухи — новая мельница вполне могла работать круглый год, добирая прибыль в «несезон».

Степан сидел на козлах, правил парой флегматичных лошадок, запряженных в нагруженную мешками с зерном телегу, жевал сухую по осеннему времени соломинку и думал о перспективном деле, в которое они с отцом после долгих размышлений и словесных баталий все же решили вложиться. И собственно данная поездка и была результатом этого решения.

Жара уже спала, осенние дожди еще не успели начаться, над головой в небесной вышине птицы, размеренно махая крыльями, улетали на юг. Телега неторопливо петляла по наезженной за прошедшие месяцы колее, поднимая колесами небольшие облачка пыли и в общем-то в каком-то особом управлении не нуждалась, а рядом на козлах сидел младший брат, которого отец выделил старшему сыну в помощники. Как когда-то сам Степан ездил на мельницу с главой семьи. Такая вот преемственность поколений.

— Ну и как оно? Не жалеешь? — Установившуюся идиллию нарушил младший брат, которого тема недавней женитьбы старшего интересовала больше, чем любые потенциально выгодные прожекты.

— Отстань, Димка. Женишься — сам узнаешь.

— Так интересно же, как оно там у горных женщин.

— Точно так же, как у всех остальных, — хмыкнул Степан, чувствуя себя рядом с младшим братом умудренным опытом старцем. — Хотя откуда тебе знать-то, как оно у всех. Поди голую девку-то и не видел не разу до сих пор.

— Чего это не видел? — Обиженно возразил Димка, однако по его голосу было понятно, что если и видел он где-то женские прелести, то скорее всего издалека и без особых подробностей.

— Ну раз видел, так и не задавай глупых вопросов.

С женским вопросом тут на недавно заселенных землях вдоль Терека и вплоть до самого Хребта было достаточно туго. Несмотря на то, что по переселенческой программе старались отправлять на новые места в первую очередь семьи, на практике далеко не всегда получалось, как задумывалось изначально. Все же одинокие мужчины традиционно гораздо легче на подъем, чем отягощённые женой и детьми отцы семейства, из-за границы так же чаще переселялись одинокие мужчины, хоть им от государства и меньше всяких привилегий обещалось, плюс часто землю получали отставные солдаты, выслужившие десятилетний срок и отмеченные наградами. Поэтому перекос в плане полового соотношения зачастую был в пользу мужчин, что вело к естественным в таких случаях проблемам.

Выход, как ни странно, находился во взятии в жены горянок. Иногда это происходило по согласию, а иногда и без оного — вследствии карательных рейдов русских войск, после которых обычно только красивые молодые девушки и выживали. Впрочем, нельзя сказать, что последние были в накладе: участь женщин у тех же черкесов, особенно после отрезания их от турецкой метрополии и ухудшения вследствие этого материального положения, часто была совсем незавидной. Доходило до того что, не имея возможности дочку прокормить ее банально продавали в рабство, и там уже ни о каком законном браке — пусть даже православном — или вообще каких-то правах речь не шла вообще.

В итоге случаи заключения браков между русскими мужчинами и горскими женщинами стали в этих местах если не обыденностью, то в любом случае весьма частым явлением.

Что касается Степана — полноценного женатого хозяина Степана Ефимовича теперь уже — то ему с невестой повезло. Девушка была из тех, кто сами хотели изменить свою судьбу, а потому в браке старалась изо всех сил. И в плане ведения хозяйства, и в плане секса, и в плане общего отношения к мужу и его семье. Ну и залогом счастливой и крепкой семьи, как это часто бывает, обе стороны видели большое количество здоровых и крепких детей, над чем последние полгода молодая семья и работала крайне усиленно. К обоюдному удовольствию и совсем небезуспешно. Ну а то, что приданного у девушки за душой не было, то в этих диких местах на такие мелочи смотрели куда как более спокойно, чем в каком-нибудь «цивилизованном» Санкт-Петербурге.

— Главное, чтобы в быту сладилось, и дети здоровые получились, — пожал плечами отец, когда Степан обратился к нему за благословлением. — А там глядишь, и без приданного прокормим, не обеднеем.

Сыграли свадьбу, Ефим помог сыну отстроить собственный дом на некотором расстоянии — не слишком большом, но достаточном, чтобы исключить постоянные столкновения свекрови и невестки — после чего прикупил на часть скопленных денег еще пять десятин земли в дальнем от реки крае их делянки, доведя общее количество пахотной площади до двадцати пяти десятин. Пока этого должно было хватать увеличившейся семье на безбедную жизнь…

Мельница выглядела красиво. Выстроенная из красного кирпича — это, впрочем, в степном краю, где с древесиной были определенные проблемы, являлось не весть каким чудом — с большими остекленными окнами и маленькими башенками по углам. В правой части здания виднелся дымоход, стилизованный под голову какого-то клыкастого зверя, из пасти которого шел не слишком густой дым.

Клиентов уже встречали прямо на подъезде. Хозяин мельницы невысокий пухлый жид, переселившийся на Кавказскую линию после расширения количества губерний доступных для проживания его народу — в 1823 году к западным губерния добавился еще Кавказ и все Зауралье до самого великого океана — сразу же развил бурную коммерческую деятельность. Впрочем, тут, где были крепко намешаны люди разных традиций и вероисповеданий, на иудейское происхождение все смотрели гораздо проще. Главное, чтобы человек был хороший и дела вел честно. Ну а мельник Мойша в этом плане был настоящим образцом — дела вел подчеркнуто аккуратно и к соседям относился с исключительным радушием. Поэтому и вероисповеданием его никто не думал попрекать.

Тепло поздоровавшись с клиентами, которые по его задумке должны вскоре перейти в разряд постоянных, еврей загадочно улыбнулся и спросил, глядя на раскрывших рот братьев.

— Что нравится? Хе-хе. С душой строился, по столичному проекту, не просто так.

— Признавайтесь, Мойша Израилевич, во сколько вам все это богатство обошлось? — Первым оторвался от разглядывания декоративных башенок Степан. Пока работающие на мельнице мужики таскали мешки с зерном можно было и поточить лясы. — Дорого, наверное?

— Дорого не то слово, — признал еврей. — Но тут ведь какое дело, своих денег я почти не вкладывал. Ну пятую примерно часть только вложил, если совсем честно. Остальное в долг ссудили.

— Пол какую же долю?

— Под двадцатую, — шмыгнул носом еврей, всем видом показывая вселенскую скорбь от необходимости отдавать кому-то честно заработанные деньги, пусть даже взятые ранее в виде кредита. Правильно говорят — берешь чужие, а отдаешь-то свои.

— Ну это еще совсем по-божески, — пожал плечами Степан. Они с отцом готовясь к организации собственного производства и понимая возможность нехватки оборотных средств, приценивались в местном отделении крестьянского банка. Там ссуду меньше чем под десять процентов не предлагали. А по словам отца там, где они жили раньше и где поблизости не было отделений крестьянского банка, ссуду можно было взять только у помещика или зажиточного брата-крестьянина. И вот там ссудная доля порой доходила до пятой, а то и до четвертой части. Натуральная кабала. А с другой стороны, когда денег на посевное зерно нет, то и выбирать совсем не приходится.

— По-божески, — отчетливо хмыкнув, согласился еврей. — Только меня же с этим займом и обязанностями обложили со всех сторон. Мельницу мне строил назначенный инженер, который и место выбирал и закупками сам руководил, и даже ряд на поставку топлива меня в приказном порядке заставили заключить.

— Сильно обобрали? — Понимающе поинтересовался Степан.

— Да нет, на удивление по уму все сделали и даже в дополнительные расходы не ввели, — еврей горделиво улыбнулся. — Бают это «типовой проект» мельницы, который будут по всей империи строить одинаково. Оттого и воли никакой не давали, чтобы все, значит, у всех одинаковое было.

— И что даже башенки будут такие же, — с некоторым разочарованием в голосе влез в разговор Димка.

— Нет, куда там, — покачал головой мельник. — Это я уже сам за дополнительную плату добавил. Встало в цену кирпича, по сути, а какая красота. Как в Московском Кремле!

— Да ну? — С сомнением удивился Степан.

— Вот тебе и «да ну». Хотя да, в Первопрестольной башни поболе будут: у меня уменьшенные копии, — еврей помолчал немного а потом добавил. — Моя мельница одна из первых с паровым движителем, во всей империи. В первом десятке — точно. Дорого конечно получилось, но зато и муки смолоть можно гораздо больше, и от природы никак не завишу, не то что эти…

К коллегам, зависящим от течения воды или потоков ветра мельник относился с заметным пренебрежением. С другой стороны, винить его в этом было сложно: он как бы противопоставляя себя замшелому прошлому, стоял на позициях светлого, технически развитого будущего.

Вообще, постройка мельницы в таком регионе, ориентированном на продажу товарного зерна на внешние рынки, была делом достаточно опасным. С коммерческой дочки зрения. Дело в том, что в начале девятнадцатого века в южных и черноземных губерниях мука поразительным — если не вдаваться в подробности, конечно, — образом выходила, если брать оптовые количества, дешевле чем зерно из которого была изготовлена. И это при среднем выходе готовой муки в 80–85 % — остальное отруби, которые тоже имели отличную от нуля цену, однако все же существенно меньшую чем основной продукт.

Дело было именно в сложности транспортировки муки. В отличие от зерна, которое можно было достаточно просто перевозить в том числе и водным транспортом — что местные торговцы и делали, продавая его в Персию по Каспию или вывозя через порты Черного моря, — мука такое обращение переносила гораздо хуже. Получалось, что при относительном обилии зерна в какой-то отдельно взятой местности, мука как товар там же была никому не нужна.

Но вот именно по отношению к затеваемому Сидоровыми дела — на паях с обосновавшимся недалеко от них переселенцем из далекой Италии — новая мельница была куда как к месту. Потому что задумали крестьяне, за десять лет жизни на новом месте успевшие обрасти жирком и скопить кое-какой капиталец, наладить производство не много не мало — макарон, по рецепту своего нового, плохо еще говорящего на русском языке, компаньона.

На самом деле, главное преимущество макарон было даже не в каком-то особом вкусе — впрочем, если заморочиться, добавить в тесто побольше желтков, постного масла и еще чего-нибудь, то и вкус там тоже может заиграть новыми красками — а в возможности их долгого хранения и последующем удобстве приготовления. То есть в отличии от цельного зерна, кашу из которого нужно варить долго и нудно, и муки, которая, как уже говорилось выше, не слишком хорошо хранится, макароны идеально подходили в качестве пиши для солдат, моряков и прочих разного рода путешественников.

— Хорошая у тебя мука выходит, Мойша Израилевич, — Степан развязал один из вынесенных им мешков с мукой и взяв оттуда щепотку растер между пальцами. Действительно в отличие от продукции старой водяной мельницы, новая паровая выдавала муку гораздо светлее и с меньшим количеством посторонних включений.

— Знаю, но спасибо, — расплылся в довольной улыбке еврей. — Это из-за чугунных вальцов. Они по-другому растирают зерно, не так как обычный жернов. — Ну и на отсев отрубей тут специальная приспособа стоит. Мука получается мельче и чище.

— Хорошо, нам как раз такая и нужна, — кивнул Степан. — За добрую работу и переплатить не грех.

После взаимных расчетов и загрузки муки в телегу — естественно им выдали муку из чужого зерна, ждать неизвестное количество времени, пока смелют именно твое, никто бы не стал — братья попрощались и отправились восвояси.

Производить макароны крестьяне решили не просто так. Сначала был изучен потенциальный рынок сбыта. Ефим съездил в крепость Грозную, где стоял достаточно большой гарнизон, и откуда русские отряды постоянно выходили в патрули и рейды на территории еще занятые горцами. Привез военным образцы предполагаемого товара, те попробовали и прониклись. Оно конечно, господам офицерам не так уж важно, насколько вкусно ест их солдат — не бурчит пустым брюхом и ладно — однако удобство хранения и быстрота приготовления были все же серьезными аргументами. Далеко не всегда в походе получалось тратить на разваривание пшеничной каши часы, а вот на то, чтобы за пять-десять минут сварить жменю макарон, время могло найтись почти всегда.

Вообще за последние пару лет «старые» переселенцы, получившие свои наделы на когда-то пустующей земле, стали стремительно обрастать мелкими производствами. Те, которые этот десяток лет трудились не покладая рук, конечно. Потому что были и те, у кого делянки больше чем наполовину зарастали сором: ну а чего, для прокорма себя хватает и пяти десятин, зачем напрягаться. Были те, кто спился, кто погиб во время нередких в первые годы набегов горцев, сгорел от лихорадки или сгинул по какой-либо другой причине. Их участки более трудолюбивые и оборотистые соседи потихоньку выкупали себе во владение, прирезая к полученным когда-то от государства.

Кто-то открыл маслобойку, кто-то начал ремонтировать сельхозтехнику, коей местные крестьяне стали обрастать в последние годы, кто-то начал разведение скота на молоко, мясо и шерсть. Чуть дальше в сторону Ставрополя, бают, несколько хозяев стаканулись и решили свой сахарозавод построить, благо на такие начинания в крестьянском банке достаточно охотно давали ссуду. Особенно если залог был достаточный.

Много последнее время стали выращивать голландского цветка-подсолнечника, из которого потом отжимали масло. Были и те, кто стал специализироваться на других технических культурах. Недавно открывшаяся в Кизляре полотняная фабрика с большой выгодой для окрестных фермеров принялась скупать лен. Он в среднем выходил дороже чем пшеница и не малая часть землепашцев таким образом поменяли основную выращиваемую культуру. Активно развивалось пчеловодство особенно с применением новомодных рамочных ульев. На это, кстати, крестьянском банке тоже была отдельная кредитная программа.

Ну вот, а Сидоровы решили заморские макароны делать.

Как показал дальнейший ход событий, решение это оказалось вполне успешным. Дело, что называется выстрелило, хотя тут нужно признать, что в эти времена юг России, получивший знатного пинка за счет сотен тысяч переселенных сюда людей, сам собою представлял весьма благодатный для начала любого предприятия субстрат. В любом случае, уже в следующем году Сидоровы не только переработали все выращенное самостоятельно зерно, но и стали закупать его у соседей. К концу тридцатых маленькое семейное предприятие выросло настолько, что понадобилось нанимать дополнительные руки на стороне, а годовой оборот вырос до семи тысяч рублей.

На фоне машиностроительного бума в середине тридцатых для нужд фабрики была куплена паровая машина, которая помогала сушить и формовать макаронные изделия, появилась фирменная упаковка и товарный знак. Товарищество «Сидоров и сыновья» на много лет стало одним из главных производителей макаронных изделий на юге России, и в 1893 году после смерти Дмитрия Ивановича Сидорова — правнука основателя компании — вошло в состав общеимперского акционерного товарищества «Зернышко».

Глава 14

Я закрыл глаза и устало откинулся на спинку кресла. На столе лежал отчет главы Сибирского комитета о состоянии дел в подведомственным им губерниям за прошедший 1825 год. Добрая сотня страниц, наполненных цифрами и тяжелым официальным канцеляритом, сквозь который каждый раз нужно было продираться, ломая глаза и напрягая мозг до состояния «пар из ушей».

А еще меня ждал отчет о течении крестьянской реформы, которая после Пермской и Архангельской губерний стартовала в Вологодской и Вятской. Как на двух предыдущих территориях, тут процент земель — и соответственно обрабатывающих их крестьян — находящихся во владениях помещиков не превышал 20, а значит, особых протестов насчет ликвидации крепостного права не ожидалось. С другой стороны, жандармы в этих губерниях все равно были переведены на усиленный режим службы. Просто на всякий случай.

А еще… В общем бумажный поток, стекающийся в мой рабочий кабинет, не смотря на постоянно расширяющийся секретариат, ни на секунду не ослабевал. У меня же желания открывать очередную папку не было никакого, вот только заниматься этими скучными делами было банально некому.

Александр, поисполняв обязанности императора чуть меньше года, плюнул на все и вновь уехал на юг, где его ждала больная жена. Елизавета Алексеевна никогда не отличалась богатырским здоровьем, а последние годы и вовсе стала жестоко страдать от неподходящего ей северного климата. Собственно, неважное здоровье императрицы было одной из главных причин желания брата бросить опостылевший ему Питер и удалиться от двора с прилагающимися обязанностями по управлению государством.

Впрочем, были у меня занятия и поинтереснее чем ковыряния в бумажках. Таким, например, ярким событием стало принятие на вооружение русской армии первой в истории казнозарядной винтовки гильзового заряжания. Я мысленно скользнул в прошедший январь, когда состоялось заключительное заседание комиссии по перевооружению армии, на которое был в том числе приглашен и я. Причем сразу в двух ипостасях: как регент и местоблюститель престола а также как владелец Сестрорецкого оружейного завода, конструкторский отдел, которого и представил на изучение военных опытные образцы.

— Образец за номером 3, — полковник Сухозанет стоял у кафедры и неторопливо озвучивал результаты деятельности комиссии. Николай Онуфриевич — высокий и сухой офицер фигурой как бы отражал свою фамилию, — подождал пока помощники прикрепят к доске плакаты, показывающие устройство образца, а также таблицу полученных в результате испытаний характеристик и случившихся поломок. — Затвор откидной, курок внешний, взведение курка осуществляется в отличии от предыдущего образца отдельным движением.

Сестрорецкий завод представил на испытания пять моделей винтовок, ставших результатом более чем десятилетнего труда. В отличие от будущего, где в конце 19 начале 20 столетия большинство стоящих на вооружении образцов личного пехотного вооружения были концептуально похожи между собой как братья-близнецы, тут имелась полнейшая свобода творчества, отчего образцы отличались между собой по массе, длине, устройству затвора, виду штыка и вообще демонстрировали поразительное разнообразие. Разве что патрон был для всех один: колпачковая пуля калибром в пять линий, бумажная гильза, черный порох — к сожалению, бездымный все еще был слишком дорог для массового использования в ручном оружии, — и капсюль в плоском латунном донце. Да, полностью латунную гильзу мы естественно сможем позволить себе еще очень нескоро, но штампованное латунное донце, упрощающее экстракцию стреляной гильзы, и в которое для более надежной работы механизма, вставлялся капсюль-воспламенитель — вполне.

— Из данного образца, как можно видеть на приведенной таблице было сделано пять сотен выстрелов, на которые пришлось восемь задержек и одна поломка, что существенно ниже чем во всех остальных образцах, кроме образца за номером пять, однако к нему мы перейдем несколько позже.

— Что скажете, Яков Петрович? Я не про винтовки, а про саму работу комиссии, — сидящий рядом Кульнев только пожал плечами. Сухозанет считался его протеже, они вместе еще в 1812 году француза под Клястицами били, поэтому вопрос был, так сказать, с подвохом.

— Хорошо поработали, — военный министр как гусар в прошлом больше любил холодное оружие, и был сильно недоволен моим категорическим отказом выделять деньги на уже подготовленную ранее реформу палашей, сабель и прочего острого металла. Впрочем, и дураком Кульнев не был — иначе бы брат не назначил его на министерский пост — и перспективу улучшения огнестрела тоже отлично понимал. — Виданое ли дело целые полгода с бойцов с новыми винтовками гоняли!

В эти времена нормальной методологии испытания и сравнения разных видов оружия еще, по сути, не существовало. Банально: раньше в этом не было необходимости, оружие менялось очень редко, и изменения в него вносились тогда, когда их необходимость была очевидна даже без всяких испытаний. Шутка ли, английская «Браун Бесс» — мама всех европейских кремневых ружей — стояла на вооружении добрых сто лет и за это время никаких концептуальных изменений не претерпела вплоть до самой замены на капсюльные штуцера. Где уж тут иметь опыт испытаний огнестрельного оружия. Тут же было сразу пять образцов, которые значительно отличаясь между собой в том числе и по цене, но при этом могли выполнять примерно одинаковую работу.

— К достоинствам данного образца можно отнести самую удобную форму ложа, что отмечало большинство испытателей, простоту обслуживания, легкость замены отдельных деталей и узлов силами полковых мастерских, — продолжал тем временем зачитывать доклад полковник.

Пришлось садиться мне самому и накидывать примерный план испытаний — просто чтобы дать толчок мысли в правильном направлении, — который впоследствии уже был преобразован в полноценное руководство к действию. Так, например, местные сами ни за что бы не догадались проверять оружие на эргономичность и удобство для использующего его солдата. Виданое ли дело у нижних чинов интересоваться об их предпочтениях и желаниях. Никогда такого не было, да и просто… Зачем?

В данном же случае было произведено и представлено для испытаний по полсотни экземпляров каждого вида. Часть сразу отправлено на убой — из них стреляли, макали в воду, в грязь, в песок и так далее, проверяя на живучесть — а другую часть выдали солдатам, отобранным из старослужащих среди гвардейских полков. Пять взводов по тридцать человек в каждом, все заставшие еще кампанию 12 года, успевшие повоевать на Кавказе и имеющие как минимум начальное образование. Получилась, возможно, самая боеспособная рота во всей русской армии.

Каждый взвод таскал один вид винтовки месяц: с ней выходил на марши, стрелял на полигоне, стоял в караулах, обслуживал так же, как делал бы это при обычной службе. А потом через месяц проходила смена винтовок по кругу и все начиналось заново.

В результате была собрана целая пачка пожеланий, замечаний, предложений, часть из которых была тут же пущена в работу, а часть, к сожалению, так и осталась лишь на бумаге. Во-первых, все равно невозможно угодить всем, а во-вторых, мы были ограничены техническим уровнем и рамками стоимости оружия для казны. Кое-какие улучшения сознательно приходилось пускать под нож просто потому, что мы их не тянули финансово.

— К недостаткам образца можно отнести самую низкую из представленных образцов скорострельность, а также периодически случающиеся проблемы с экстракцией стреляных гильз. Имеется проблема с прорывом пороховых газов с казенной стороны, при недостаточно тщательной подгонке деталей, а также значительном их износе. Кроме того, без сомнения недостатком является неотъёмный штык. Вернее, не сам штык, а его шарнирный механизм, имеющий свойство вследствие загрязнения подклинивать. Так же вызывает сомнение надежность механизма защелки, удерживающей штык в «снятом» положении.

Не понравилась местным воякам честно стыренная мною у симоновского карабина идея с неотъемным штыком. Ну и ладно, было бы предложено, это была всего лишь попытка избавиться от проблемы постоянных утерь штыков, которой нижние чины тут регулярно страдали. Я собственно и сам был сторонником скорее иной концепции и хотел соединить ружейные штыки и солдатские тесаки, которые те таскают с собой чаще всего без особого толку. Меня вообще изрядно бесила любовь местных к бесполезному, по моему мнению, железу. Будь на то моя воля, я бы все эти шашки, сабли и палаши и вовсе отменил. Ну или хотя бы заменил на дешевые и не требовательные к качеству стали декоративные кортики. Пускай к ним «клюкву» крепят, а то и вовсе к неуставному пока, но уже довольно популярному в офицерских кругах револьверу.

Прошу прощения — барабаннику, никаких револьверов.

Ну а вместо тесака я хотел впоследствии выдать каждому бойцу по малой пехотной лопате, которую еще в народе называют ошибочно саперной. В эти времена инженерной подготовке позиции уделяют, к сожалению, совершенно недостаточно внимания, на мой взгляд, — хотя при том же Бородино без возведенных редутов и отрытых окопов мы бы явно не удержались, — что с другой стороны тоже понятно. Поскольку ружья заряжаются с дульной части, для стрельбы в любом случае нужно принимать вертикальное положение, а значит, и окоп нужно для боя копать полного профиля. А учитывая маневренный характер войны, когда укрепления противника часто-густо проще обойти по кругу, чем штурмовать в лоб, копать такие траншеи кажется тем еще сизифовым трудом. Вот только при перевооружении армии на казнозарядные винтовки, стрелять уже можно будет и лежа, а значит в качестве минимального укрытия пойдет и совсем небольшая ямка с бруствером высотой в пару десятков сантиметров. К этому нужно будет хорошенько приготовиться.

— Точность, данный экземпляр показал среднюю. Ростовую мишень средне тренированный боец начинает уверенно поражать с расстояния в триста шагов. При ведении огня залпом по крупноразмерной цели типа «пехотная колонна», огонь можно уверенно открывать с шестисот-семисот шагов, дальше точность резко падает, а с ней и вероятность попасть хоть куда-нибудь.

По аудитории прокатилась волна смешков. До сих пор, не смотря на внедрение нарезных штуцеров и успешный опыт концентрации войск именно на огневом поражении врага, далеко не все генералы считали пулю главным оружием солдата. По суворовским заветам многие видели стрельбу лишь способом выйти на дистанцию всесокрушающего удара штыком, демонстрирующего всю мощь духа русского солдата. И не важно, что за те пять минут пока батальонная колонна пробудет под обстрелом, она может потерять половину списочного состава — кто там нижних чинов считает.

С такими настроениями в войсках мы нещадно боролись. В основном правда с помощью внесения изменений в уставы — с появлением казнозарядных винтовок их вновь придется теперь переписывать — и программу подготовки офицеров, а не увольнением уже служащих дураков. Впрочем, и тут я попытался отсортировать козлищ от агнцев. С помощью людей Бенкендорфа и отдельных приглашенных специалистов со стороны было подготовлено развернутое тестирование на 4 сотни вопросов, которое по очереди должны были пройти все обер- и штаб-офицеры. Причем тест был составлен достаточно хитро: вопросы шли не блоками, а в разброс, а возможные ответы были призваны максимально запутать испытуемого и скрыть от него истинную цель данного мероприятия.

В тестировании исподволь проверялись как знания офицера, так и его отношение к нижним чинам, к императору и самодержавию и в целом общий кругозор. По итогам этой проверки — которая в будущем должна была стать регулярной, для чего в недрах военного министерства был создан специальный аналитический отдел, долженствующий сначала составлять тесты, а потом анализировать их результаты, — все офицеры делились на категории: по качеству теоретической подготовки, по моральным качествам, по лояльности к действующему строю и по соответствию занимаемой должности.

Пока первое еще даже первое общее тестирование было еще не окончено — оно фактически только-только началось в самом аккуратном экспериментальном варианте, — но я тем не менее возлагал на него немалые надежды.

— Четвертый образец, — меж тем докладчик дошел до моего личного фаворита. Винтовки с продольно скользящим поворотным затвором, в которой я видел будущее русской армии на ближайшие десятилетия. Сухозанет подождал пока помощники повесят новые плакаты и таблицы — тут опять же прослеживалось мое влияние на реальность, поскольку любое выступление я всегда старался подкрепить наглядными материалами, и эта привычка за прошедшие два десятилетия успела уйти «в народ» — и продолжил свой доклад.

Полковник перечислил как достоинства: удобство обращения, заряжания, экстракции гильзы, скорострельность, которая превышала тот же третий образец более чем в полтора раза, общее техническое совершенство конструкции; так и недостатки, которые были естественными продолжениями достоинств: более высокая склонность к поломкам и задержкам, сложность в обслуживании, необходимость дополнительного обучения личного состава и, конечно же, цена. Не смотря на все наши — конструкторов Сестрорецкого завода в основном — усилия как то: использование парового молота для штамповки деталей, создание целой линейки металлообрабатывающих станков нового поколения и прочие достаточно многочисленные технические нововведения, — цена этой винтовки была в почти в два раза выше нежели предыдущей.

Последний образец был барабанной винтовкой, и комиссии он не понравился по причине дороговизны, низкой точности и постоянных проблем с прорывом газов. Ну а скорострельность им почему-то не показалась качеством, способным компенсировать все эти недостатки.

Впрочем, тут мне было сложно им возразить, поскольку из прошлой жизни я помнил, что барабанные винтовки так и не были нигде приняты на вооружения, лишь изредка мелькая в качестве охотничьих. Вероятно были тут на это у предков весомые причины. За неимением собственных знаний приходилось пользоваться заемным опытом.

— Таким образом комиссия рекомендует к принятию на вооружение винтовки третьего образца при внесении в ее конструкцию ряда изменений, — полковник выдал решение комиссии и оглядел присутствующих в зале офицеров и генералов, начавших бурно перешёптываться, обсуждая подобный исход. — Большим достоинством данной системы комиссия считает возможность достаточно простой и безболезненной переделки уже стоящих на вооружении шестилинейных штуцеров на подобное казнозарядное заряжание. Такая переделка позволит в относительно короткие сроки полностью перевооружить армию и не слишком ударит по бюджету военного ведомства. Так же на решение комиссии повлияла общая простота конструкции и стойкость к загрязнениям.

Такое решение комиссии хоть и не стало для меня неожиданностью — все же я мог ознакомиться с ним до непосредственной презентации — все равно было очень болезненным. Я «болел» за продольно-скользящий затвор, но к сожалению, в итоге вынужден был согласиться с выводами военных и засунуть свои амбиции куда подальше. Ничего не поделаешь, две винтовки с откидным затвором — или даже три, если переделывать уже существующие штуцера, которые можно было потом отправить на экспорт — были в военном плане более ценны чем одна, но более технически совершенная. Ну и уровень призывников тоже нужно учитывать, которым потом с этим оружием воевать. С ним тоже было все не «Слава Богу».

— Судя по вашему лицу, Николай Павлович, — усмехнулся сидящий рядом Кульнев, — вы с выводами комиссии не до конца согласны.

— Не то чтобы не согласен, Яков Петрович, мотивы военных я понимаю, однако все равно горько оттого, что между всеми образцами был выбран подчеркнуто наиболее простой и даже, если хотите, отсталый вариант. Ладно бы других не было, но они есть и… — я разочарованно махнул рукой.

— Я вас тоже понимаю, — кивнул генерал, которому уже перевалило за шестьдесят и который чисто по возрасту позволял себе порой добавить немного отческих интонаций в голос. Обычно я такого не любил, но Кульневу, как человеку, с которым сражался бок-о-бок, прощал. — Тем не менее порой приходится подстраиваться под имеющиеся обстоятельства. Играть теми картами, которые есть на руках. А что касается вашего любимого детища, то возможно этой винтовкой имеет смысл со временем вооружать наиболее подготовленные части: ту же гвардию, например. Или моряков, у них с техническим уровнем рекрутов дела всегда получше обстояли.

— Да это все очевидно, — я качнул головой, принимая аргументы военного министра, — но все равно жалко.

— А еще нужно будет пересматривать нормы по расходам боеприпасов, при увеличении дальности стрельбы и скорострельности. Двадцати патронов на бой пехотинцу теперь всяко будет не хватать, — военный министр озвучил одну из важных проблем, связанных с усовершенствованием оружия. — И с солдатской формой нужно будет что-то придумывать, сумку патронную видимо увеличивать под выросший боекомплект.

— Форму будем полностью менять, — озвучил я мысль, которую давно вынашивал, но которой пока ни с кем не делился.

— Ну это понятно, — кивнул генерал. По местной традиции каждый новый занимающий трон император перекраивал внешний вид армии под свои вкусы, ну а то, что Александр не горит желанием занимать должность в целом при дворе знали все. Смена русского императора на троне была фактически делом времени, это даже никто и не скрывал.

— Нет, я про сам подход к военной форме, — я мотнул головой. — Оставим украшательства только на парадной форме. Или вообще — только гвардейцам. А если говорить еще шире, военная форма должна быть удобной, дешевой и практичной. То, что есть не удовлетворяет ни одному из этих условий. Нужно будет думать, проверять разные варианты… Вот как с винтовками было.

— Да… — Кульнев, много лет прослуживший в гусарах и до сих пор по случаю не гнушавшийся надевать ментик с доломаном, был явно не в восторге от такой новости, однако возразить мне по существу не смог. Как министр он отлично видел сколько денег уходит на пошив военной формы и не мог не понимать потенциальные преимущества экономии в этой области. Вот только сердцу-то не прикажешь.

* * *

Кто не понял, у ГГ получилось что-то типа винтовки Крнка с поправкой на более архаичную гильзу.

Выглядит ее затвор примерно так. Как могли бы выглядеть экспериментальные образцы № 1 и 2 можете предлагать в комментах)

Плюс интересно мнение читателей по поводу холодного оружия в армии. Имеет ли вообще смысл его сохранять хоть в каком-то виде — ну кроме штыков понятно, их отменять смысла нет. Те же кортики или парадные шпаги-сабли, или сдать все на металлолом и не заморачиваться?

Кроме того я хотел спросить у читателей, как вы относитесь к вставлению иллюстраций прямо в текст? Или лучше при необходимости сбрасывать в Допматериалы?

Глава 15

— Вот так, да, а платочек пусть будет красным.

— Да, папа, — маленькая Мария Николаевна, сидящая у меня на коленях, взяла кисточку потолще, обмакнула ее в баночку с краской и принялась разрисовывать верхнюю часть деревянной игрушки-матрешки от усердия высунув кончик языка. — А можно цветочки нарисовать?

— Рисуй то что тебе нравится.

Мы сидели в огороженном скверике на заднем дворе Михайловского замка, на самой набережной Мойки и рисовали. Ну как мы… Дочь сидела и рисовала, а я просто присутствовал — это называлось «мы рисуем». Рядом гонялся за бабочками Фенрир, который, не смотря на уже приличный по собачьим меркам возраст, оставался все таким же веселым дурачком, не приобретя с годами ни капли солидности.

На столике рядком стояло целых семь деревянных болванчиков, служащих для княжеской дочки своеобразной раскраской. Получалось у Маши не слишком хорошо, но главное, чтобы в удовольствие. Тем более, что и для развития мелкой моторики полезно.

Вообще, я всегда думал, что матрёшка — это исконно русская игрушка, уходящая своими корнями во тьму веков, и очень удивился, когда оказалось, что в начале 19 века о такой штуке никто пока и не слышал. Естественно, я не мог пройти мимо и не «изобрести» игрушку, долженствующую в будущем стать одним из символов русского государства. Пока это были только единичные экземпляры, созданные исключительно для забавы собственной семьи и подарков детям воспитательных домов, особо игрушками не избалованных. Очевидно, что до индустрии массового создания сувенирной продукции мы еще банально не доросли в экономическом плане. Ну а матрешка в этом аспекте была крайне проста и технологична в производстве. При наличии простейшего токарного станка, работающего хоть от ручья хоть от педали, и хоть немного прямых рук, разнокалиберные деревянные болванчики можно производить сотнями.

— Ваше императорской высочество, — быстрым шагом к столико подошел дежурный флигель-адъютант. — Генерал Бенкендорф по срочному делу. Просит аудиенции.

— Ну раз по срочному, — я вздохнул, нет мне нигде покоя от государственных дел, — то пускай. Проводи его прямо сюда. Ты же меня не отпустишь?

Последний вопрос был адресован дочери.

— Неа, — шестилетка задумалась на секунду и отрицательно мотнула парой украшенных бантами косичек.

— Ну я так и думал, — по сложившейся традиции я уделял дочке раз в неделю полдня. Больше просто не мог. Ну и естественно, «свое» время девочка никому отдавать не собиралась.

Через несколько минут появился и сам Александр Христофорович. Ему в этом году исполнялось сорок пять, и на голове главного охранителя Российской империи было все больше седых волос. Ну а всего волос — меньше. Такой вот парадокс жизненный.

— Добрый день, Николай Павлович, извините, что отрываю, но дело срочное, — к появившемуся главе СИБ тут же метнулся Фенрир, уселся рядом и подставил серую башку под почесушки. Удивительно, но с Бенкендорфом пес всегда вел себя относительно прилично, не прыгал и не пытался облизать с головы до ног, как это порой случалось с другими посетителями. Видимо аура генерала влияла не только на людей, но и на животных тоже.

— Ну если срочное, то как я мог бы вам отказать, — пожал плечами я и указал пальцем дочке на не до конца прокрашенный уголок. Та кивнула и аккуратно ткнула в указанное место кисточкой.

— Господа из списка, — Бенкендорфу явно было неудобно говорить при дочери, однако он во всю пытался подстроиться под ситуацию, — из того самого «списка». Приняли решение активно действовать в ближайшее время.

Тем самым списком был перечень фамилий, за которым велся особый надзор. Это те люди, которые либо были ранее уличены в подозрительных действиях, либо те, кого я вспомнил из прошлой жизни. Впрочем, вторых было не так уж много.

— Да? — Я удивился, думал, что в пятнадцатом году мы на долго отбили желание у местных революционеров даже дышать в сторону императорской власти. — И каков же план?

— Вышеозначенные господа хотят попытаться избавиться от регента на большом приёме по случаю тридцатилетия, — да, мне в этом году исполнялось тридцать. Просто ужас, если честно, как летит время. — А потом перехватить императора по дороге в столицу и заставить подписать отречение в пользу Михаила.

— И чем им Михаил нравится больше меня? — С легкой обидой в голосе уточнил я у главного тихушника страны. Младший брат никогда не демонстрировал особых талантов на ниве государственного управления.

— Он не любит лезть в политику, и будет проще убедить его даровать конституцию, — Бенкендорф пожал плечами как бы показывая сомнение в реальности подобного плана. — Часть офицеров обещают поднять своих солдат в случае вашего… Отсутствия.

— Ну да, ну да… — Я протянул задумчиво. Все же у меня, в отличии от младшего брата, был в войсках солидный авторитет, как среди солдат, знающих, что именно я настоял на сокращении срока службы, так и среди офицеров. Опять же, как не крути, своего «Георгия» я честно заслужил на поле боя, а это вам не фунт изюму, это серьезно. «Георгия» в России, в отличие от других орденов, можно было заслужить исключительно ратными подвигами. А вот в случае если не будет меня, Александра и Константина, который из Варшавы последние годы даже носа не кажет, вполне может и выгореть, — и насколько близки эти господа к реализации планов?

— Не так чтобы очень, — усмехнулся генерал. — Мы держим руку на пульсе, в вышеозначенном обществе как бы не половина его членов — наши агенты, которые естественно друг о друге не знают, и доносят с большим рвением.

— Ну да, идея вербовать проштрафившихся еще от учебной скамьи вышла весьма продуктивной, — я вернул Бенкендорфу усмешку. — Смотрите только не заиграйтесь там. А то получится, что вы своими руками сотворите больше заговорщиков, чем было бы без вас. Еще и организуете их пачками…

С одной стороны, деятельность Бенкендофа и СИБ вообще я полностью одобрял. В условиях непуганых шпионов и заговорщиков, мощная, опирающаяся на выстроенную систему, структура имела неоспоримое преимущество перед своими оппонентами-дилетантами. С другой стороны, я помнил, как в другой истории охранка облажалась в Азефом и всей партией СРов, работающих, по сути, сразу на несколько сторон. Повторения такого сценария не хотелось бы совсем.

— Дядя Саша, а почему от вас табаком воняет? — Неожиданно подала голос дочка, оторвавшись от процесса росписи матрешки, — вы же знаете, папа не любит запах дыма, курить вредно для здоровья.

— Понятно тебе, дядя Саша? — Едва сдерживая рвущийся наружу смех я посмотрел на резко покрасневшего от такого наезда Бенкендорфа, — курить вредно. Что скажешь в свое оправдание?

Александр Христофорович, прочем быстро взял себя в руки, и с максимальной, на которую был способен серьезностью, ответил.

— Виноват-с, Мария Николаевна, дурак, исправлюсь, — и щелкнул каблуками. Сидящий рядом Фернир подтвердил слова генерала звонким гавком.

Вообще я никогда не скрывал своего отношения к курению и сложившийся вокруг меня двор, как это часто бывает, тоже по большей части был к табаку настроен скорее отрицательно. Естественно, только мнение одного человека, пусть даже фактического правителя империи, на популярность вредной привычки повлиять кардинально было неспособно. А вот введение акциза на табак, который кроме пользы для общественного здоровья еще и копеечку в казну должен был забросить — вполне. Этот акциз был утвержден Госсоветом по моему предложению еще в конце прошлого года и должен бы начать собираться с нового 1827-ого.

Кроме того, по моей просьбе Министерством общественного здоровья была подготовлена брошюра о вреде курения, о чем в эти годы вообще мало кто задумывался. Собственно, еще в начале 20 века вроде как считалось, что курение помогает работе легких и даже спортсмены — видел кадры курящих велосипедистов на Тур де Франс — вполне позволяли себе дымить.

Убедить же местных врачей во вреде табака на самом деле оказалось не так сложно. Практика — критерий истины: всего лишь нужно было попросить разрезать два трупа — курильщика и не курильщика — и сравнить их легкие. Всяких фильтров тут пока не изобрели, а, значит, все смолы прямой дорогой уходили внутрь, где и оставались. Сравнение оказалось настолько наглядным, что даже комментировать что-то дополнительно не понадобилось.

Опять же, я был далек от мысли, что моя пропаганда может всерьёз на что-то повлиять вот так сразу и с однозначным результатом, но все равно лучше так, чем наоборот. Пускай всякие европейцы и американцы курят сколько хотят, мы будем с этой привычкой по возможности — не перегибая опять же палки — бороться.

— Вот и хорошо, с этим вопросом будем считать, разобрались, — с улыбкой кивнул я Бенкендорфу. — А насчет этих ваших заговорщиков доморощенных… Ну что с ними делать? Берите их, сажайте в Петропавловку и выясняйте: кто, с кем, когда, а главное — получали ли они деньги от иностранных государств или это исключительно наша местная инициатива.

— Сделаю, Николай Павлович, — кивнул глава СИБ и сунул мне на подпись документ со списком известных участников тайного общества. — Завизируйте, пожалуйста.

Я быстро пробежал глазами документ, зацепившись за пару известных по прошлой жизни фамилий и, взяв так же поданный писчий прибор, поставил размашистую подпись.

— Работайте, Александр Христофорович, — благословил я генерала, — только аккуратно, без перегибов. Нужно отделить наших реальных врагов, тех кого невозможно исправить, от случайных людей, просто оказавшихся не в том месте не в то время. Первых показательно наказать, а вторым дать возможность исправиться честным и усердным трудом на благо родины.

— Понял, Николай Павлович, разрешите исполнять?

— Исполняйте, — я кивнул и вновь вернулся к разрисовыванию матрешке. На душе было муторно, может быть кому-то и нравится подписывать «расстрельные списки», но у меня это дело всегда вызывало обострение приступов самокопания.

Тем более что и повод покопаться в себе был воистину немаленький. В середине лета 1826 года мне исполнилось 30 лет. В этой жизни, общий возраст, если брать «два срока», постепенно приближался к трехзначному числу.

Многое ли было сделано за это время? Не мало. Уж точно в этом варианте истории Россия чувствует себя гораздо лучше, чем в том, что знал я. И населения существенно больше — очередная ревизия планировалась на 1831 год, и так на вскидку я предполагал, что мы должны были пробить планку в шестьдесят пять миллионов, а к 1835 году выйти на 70 — и территория существенно округлилась, и промышленность растет, как на дрожжах, ну и конечно «Велики реформы» потихоньку начали воплощаться в жизнь на тридцать пять лет раньше. Да все в этом варианте истории лучше — образование, наука, медицина, внешнеполитическая ситуация более благоприятная, да и внутриполитическая, в общем-то, тоже.

С другой стороны, огромная куча дел, намеченная на ближайшие десятилетия, поразительным образом все время только увеличивалась. За каждой решенной проблемой приходило две или три, и конца-края всему этому видно не было.

В мире тем временем было как обычно не спокойно. В Южной Америке продолжалась вялотекущая война за независимость испанских колоний. Там роялисты еще кое-где держались, — кусок земли на Тихоокеанском побережье и в районе озера Маракайбо — но в целом было понятно, что многого испанцам удержать не получится. Разве что только какие-то отдельные острова в Карибском море. Вряд ли больше.

Кроме Соединенных Штатов Мексики, провозглашенных в границах от Панамы до Калифорнии — последняя хоть по большей части контролировалась нами, юридически все еще принадлежала Мексиканцам — свою независимость провозгласили Соединенные Провинции Южной Америки. В границах Аргентины, Уругвая, Парагвая и кажется куска Боливии, впрочем, это не точно, поскольку не на столько я хорошо помнил политическую географию того региона, да и с актуальными картами на другом конце Земли был определенный напряг.

При этом, сразу после провозглашения независимости в обозначенных границах, в некоторых из провинций начались уже собственные войны за независимость, плюс на это все с интересом посматривала относительно стабильная — по меркам региона так вообще на загляденье — Бразилия.

Роялисты при этом удерживали часть того, что в будущем стало Перу, и мы тихонько, не предавая это особой огласке понемногу снабжали их оружием и боеприпасами в обмен на добывающееся там серебро и Чилийскую селитру. Оружие при этом, чтобы не ссориться с самими чилийцами туда шло сплошь трофейное и скупленное в Европе по цене лома, а сами сделки проводились через пятые руки. Во всяком случае, испанцы думали, что им помогают французы. Или англичане, но точно не русские. Это сильно снижало общую прибыль предприятия, зато позволяло дольше пользоваться состоянием хаоса и безвластия. Чем дольше в тех краях будет бардак, тем больше с этого можно будет поиметь. Как экономически так и политически.

Ежели говорить об этом регионе в целом, то пока там воевали буквально все со всеми, постоянно появлялись новые движения то за независимость, то за объединение, а после того как в 1822 году шальная пуля нашла в бою Симона Боливара, и революционеры остались без сильного лидера, дело вообще пошло в полный разнос. Мира на этом континенте можно было не ожидать еще лет десять. И это еще при большой удаче.

В Испании случилось очередное восстание республиканцев, недовольных жесткой политикой короля, однако было достаточно оперативно подавлено центральной властью.

Продолжалась вялотекущая война на Пелопоннесе. После того как Османы сумели заключить мир с Персией, они потихоньку взялись и за многочисленных бунтовщиков на Балканах. При этом Стамбулу приходилось оглядываться на Петербург, поскольку мы одной рукой подкидывая бунтовщикам оружие, другой — предостерегали турок от слишком жестоких мер по отношению к местному населению. Новой войны против России султан Махмуд II хотел меньше всего на свете, поэтому вынужден был осторожничать. В таком формате — и даже с привлечением египетских войск и флота — подобный тяни-толкай в горах Греции мог продолжаться практически неограниченное количество времени.

Естественно кроме общеполитической выгоды от нестабильности у соседа, мы старались получить еще и прямую для себя прибыль. Потихоньку вывозили с юга полуострова желающих сбежать от войны греков и расселяли их отдельными семьями на Северных предгорьях Кавказа, заменяя, таким образом выбывшее, оттуда коренное население. Предполагалось, что греки научат основную массу русских переселенцев необходимым в схожем климате приемам хозяйствования, а потом тихо-мирно растворяться в государствообразующем этносе.

Первые звоночки будущего колониального разделения Африки прозвучали в Алжире. Очевидно, что привыкшим за почти тридцать лет к бесконечным войнам французам, не желающим при этом нового большого конфликта в Европе, на континенте было просто тесно. Слишком много талантливых и деятельных военных было взращено за прошедшие годы — и в отличие от прошлой истории, они не все в массе своей остались лежать на полях сражений, — чтобы этот накопленный пар можно было просто так стравить в воздух.

Плюс, как это обычно случается, маленькая победоносная война видалась регентскому совету, продолжающему править в Париже от имени малолетнего Наполеона II, лучшим решением от всех внутренних проблем, с которыми столкнулась подужавшаяся после Мюнхенского конгресса империя. Франция нуждалась в новых рынках сбыта, в новых, если уж совсем говорить честно, поступлениях от ограбления завоеванных территорий, и логично, что взор свой парижское правительство обратило именно на Алжир, который, откровенно говоря, уже всех в Средиземноморье достал своей открытой поддержкой берберийских пиратов.

18 августа 1826 к городу подошла французская эскадра — этому предшествовал бурный дипломатический конфликт, который, впрочем, сам по себе не сильно интересен — и предприняла «превентивную» — сказать бы «гуманитарную», но в эти времена до такого еще не додумались — бомбардировку города. Исключительно для демонстрации силы и указания Гуссейн-паше на его место в мировом политическом и военном раскладе.

Причем действия французов вызвали всеобщее одобрение не только в Европе, но и в мире. Как это не смешно, но многие государства — или их торговые компании — платили пиратам натуральную дань за право свободного плавания в водах Средиземного моря. В том числе американцы — как бы это дико не звучало для жителя 21 века — и те же французы, поэтому за алжирцев никто особо заступаться не торопился. Тем более что пока ни о каком завоевании этой страны речь даже и не шла — просто небольшой карательный рейд, дабы мусульмане, сидящие на своем берегу моря, не путали эти самые берега.

Продолжали движение на Запад в глубь континента Американцы, вытесняя и уничтожая живущие там столетиями народы, просвещённые мореплаватели просвещённо продолжали возить — не смотря на все императорские запреты — опиум из Бенгалии в Китай, кошмарить ирландцев на соседнем с собой острове, выдавливать буров с занятых ими южноафриканских территорий на север.

Ну а о войнах где-то в дебрях черной Африки в Европе даже не подозревали. Вот правда, какая кому разница до гражданской войны в каком-нибудь государстве Ойя, раздирающей страну на части. Время интереса цивилизованных государств к Африке еще не пришло. К счастью последней.

Глава 16

В начале сентября 1826 года между Россией и Пруссией был подписан еще ряд договоров, имеющих в первую очередь идеологическое значение ну и подчеркивающее за одно постепенное, но неуклонное сближение двух государств.

Пока вопрос таможенного союза и открытия границ для свободного перемещения товаров, капиталов и рабочей силы откровенно завис — ну или говоря дипломатическим языком продолжал прорабатываться обеими сторонами — я немного поддал газу на поприще распространения «мягкой силы».

Так, согласно подписанным в Риге положениям оба государства принимали за нулевой меридиан долготу, на которой находилась только что основанная Пулковская обсерватория и обязались в будущем выпускать и использовать карты исключительно с обозначенной системой координат.

В начале 19 века определенный нулевой меридиан — штука, по большому счету, весьма условная — еще не устоялся и не был принят всеми государствами, поэтому мне показалось полезным и одновременно забавным «украсть» у англичан их «достояние».

Вторым договорим была конвенция о внедрении поясного времени. Опять же об общепринятой во всем мире системе пока никто даже не заикался, а на практике использовалось «местное» время без точной привязки к территориям и четкой систематизации. При этом никакой особой проблемы в этом никто не видел, и только строительство железных дорог — особенно длинных ориентированных с запада на восток веток — выявило необходимость унификации времени для упрощения составления удобного в использовании расписания. Пока таких особо длинных дорог еще не существовало, однако тут можно было подумать на перспективу.

В такой ситуации Россия и Пруссия стали первыми государствами, которые четко определили разделение всего земного шара на 24 часовых пояса, а за нулевой был взят все тот же Пулковский. На практике естественно четкие границы поясов практически нигде не соблюдались, и в зону нулевого времени вошла вся европейская часть империи аж до Волги. Ну а Пруссия установила на своей территории время −1. Таким образом была определена четкая разница во времени между двумя государствами в один час.

Оба договора — стоивших мне еще полмиллиона рублей дешевого кредита — были открытыми для подписания. Не то чтобы все европейские и не только государства сразу бросились присоединяться к подобной, пусть даже очень логичной и удобной системе, однако со временем, за неимением других систем, часть стран все же приняло на себя действие Рижских конвенций. Первым таким государством стала Швеция — тут тоже постаралась наша дипломатия — в 1830 году, а в 1836 с подписанием соглашения о прокладке Варшаво-Венской железной дороги, конвенциям присоединилась и Австрия. Ну а за после событий конца 1830-х — и остальные германские государства.

Я наклонился и вытащил из земли пропущенную картофелекопалкой небольшую картошину… Да… Давненько я не занимался агрофитнесом.

— Что скажете, ваше императорское высочество? — Генерал Киселев, продолжающий заниматься в рамках удельного ведомства созданием таких себе совхозов, где крестьяне и император должны владеть землей сообща, подошел и, углядев в моих руках земляное яблоко, улыбнулся. Моя нежная любовь к этому достаточно экзотическому в наших Палестинах овощу была в общем-то широко известна. Ну во всяком случае среди людей, знавших меня относительно близко.

— Надо вот таких, — я показал генералу картошину размером чуть больше перепелиного яйца, — приказать отобрать фунтов пять. Отдам поварам сварить на ужин. С укропчиком, да со сметанкой… А ежели еще с салом и черным хлебом…

— Да водочки, кувшинчик. С ледника что бы, — подхватил мысль Юсупов, которого я вытащил на натурные испытания новой картофелекопалки в один из образцовых совхозов не далеко от столицы.

— Вот-вот, — кивнул я, сглатывая подступившую слюну. — А что касается машины, то мне кажется, все с ней нормально, можно пускать в работу. Впрочем, мой взгляд тут, Павел Дмитриевич, исключительно дилетантский. Я сегодня приехал сюда в поля, если совсем быть честным, от города немного отдохнуть, от бумажной работы повседневной, воздухом подышать чистым, да выпить в хорошей кампании по случаю. Вы же не откажетесь подставить плечо в этом нелегком деле?

— Как можно? — В том же духе ответил расплывшийся в улыбке генерал, — в таких баталиях мы завсегда в первых рядах на неприятеля наступать привычные.

— Ну вот и славно.

Картошку, как более продвинутую замену традиционным редьке и репе на столе каждого жителя империи, я начал продвигать давно. Вот только дело это двигалось очень медленно и с огромным скрипом. Не готовы были в своей массе обычные люди менять традиционные продукты на немецкое «земляное яблоко», не смотря на все его очевидные преимущества. Впрочем, это мне преимущества картофеля были очевидны, а в русском обществе — в том числе и образованном, что меня бесило больше всего — находились принципиальные противники этого корнеплода, считающие его выращивание отступлением от вековых традиций, доставшихся нам от предков. Такие вот ревнители старины, мать их за ногу.

Почему-то крайне отрицательно к картохе отнеслись старообрядцы, не желающие с этим овощем иметь вообще хоть что-то общее. Поначалу их в этом — удивительное единодушие — поддержала и официальная церковь, но тут уж я вовремя спохватился и настучал по головам кому надо, благо такая возможность имелась. Естественно административный нажим на попов работал не на сто процентов, но большинство достаточно быстро приняло новую линию партии и стало наоборот продвигать полезный корнеплод. Бывает иногда и от долгополых какая-то польза.

Конечно, пока большинство крестьян в стране еще не получили волю, можно было устроить административную штурмовщину, приказать сажать овощ через «не хочу», вот только смутные воспоминания о картофельных бунтах, вроде бы имевших место как раз в николаевское правление, от такой простой и, как это часто бывает, неправильной идеи меня отвернули. Вместо этого мы пошли другим путем. Экономическим.

Во-первых, картошку включили в рацион солдат. Вообще-то в русской армии никакого централизованного снабжения продовольствием не существовало. Солдаты и офицеры получали котловые деньги и тратили их на свое усмотрение: офицеры питались либо ресторациях, либо заказывали готовые обеды у промышляющих такими услугами женщин, либо обедали дома — кому что позволял их бюджет. Нижние же чины обычно собирались артелями и тоже либо нанимали специальную женщину для готовки еды на всех, либо готовили сами. Но это в условиях нахождения, так сказать, в ППД. А вот в полевых выходах и на учениях, когда купить пожрать в соседней лавке не представляется возможным, полковые закупки производились централизованно, и вот уже тут уже картофель был рекомендован, как возможная замена кашам или все тем же редькам-репам.

Во-вторых, не далеко от столицы — поскольку особенно важен этот овощ был именно тут на севере, где выращивать зерно далеко не всегда выходило экономически целесообразно — было открыто два небольших заводика по производству крахмала и, соответственно, для их работы была налажена скупка картошки у крестьян. Как только землепашцы прочухали, что с продавая на переработку картошку они с одной десятины могут заработать больше, чем высеивая рожь или другие традиционные злаки, дело тут же сдвинулось мертвой точки. Ну а со временем, я надеялся, что и сами они распробуют земляное яблоко — вернее в этом я не сомневался, вопрос был только в сроках, — и оно займет свое место на каждом столе.

Из крахмала — и сахара — кстати, мы стали производить сухой ягодный кисель. С какой стороны не посмотри — достаточно спорный продукт, который к середине 21 века практически умер. В массе своей во всяком случае, уверен, что отдельные любители навернуть кисельку вполне здравствовали вплоть до прилета долбанного астероида.

Вот только простота, дешевизна, и длительный срок хранения делали такой кисель прекрасным продуктом для военных, моряков и прочих туристов. В планах у меня был переход на централизованное снабжение армии в рамках обширной военной реформы, и такого рода продукты были нужны как воздух.

А еще мы работали — тоже в разрезе получения подлежащих длительному хранению продуктов — над разработкой сухого пюре. Очень удобная штука, которая может долго храниться, быстра в приготовлении — как говорится, просто добавь воды, — и при этом на вкус не совсем гадость. Забегая чуть на перед, первая фабрика по производству таких брикетов, ставших достаточно быстро очень популярными и у нас, и за границей была построена в Ревеле в 1828 году. Сухое пюре быстро вошло в стандартный рацион моряков, военных, путешественников и стало за границей называться «русской картошкой».

Такой вот забавный выверт истории — я бы предпочел чтобы «русской» называли молодую вареную картошку со сметаной и укропом а не полуфабрикатный порошок, но тут уж ничего не сделаешь.

Ну и в-третьих, картошку любил и регулярно ел я сам, а со мной — и мои ближайшие сподвижники и гости. Как это часто бывает, мода потихоньку распространялась подобно кругам на воде от брошенного камня: ближники кормили картофелем своих домочадцев, друзей и гостей, те своих и так далее. Постепенно на данный овощ появлялся живой рыночный спрос, ну а где есть спрос там обязательно возникнет и предложение. Жаль только, что процесс этот все же не быстрый, и в пару лет тут точно не уложишься. Поменять мировоззрение целого народа, пусть даже в такой малости — это не фунт изюму.

— Расскажите, Павел Дмитриевич, — когда мы уже сели за стол, поинтересовался я у генерала, — что в народе говорят насчет реформы нашей вялотекущей. Я, конечно, читал отчеты и ваши и по линии ведомства генерала Бенкендорфа и от переселенческой комиссии… Но все же вы, наверное, больше всего с крестьянами общаетесь, так сказать лицом к лицу, какие настроения? Чаяния? Общая реакция.

От такого вопроса Киселев аж крякнул, но собрался с мыслями и ответил.

— Если говорить в общем, Николай Павлович, то люди рады. Не все конечно довольны, но это понятно, каждому не угодишь.

Генерал занимался именно реформой земель, находящихся в ведении департамента уделов, то есть находящихся в личном владении императора. Не конкретно Александра, а именно человека занимающего пост самодержца.

— Это понятно, — кивнул я, накладывая себе в тарелку вареной, исходящей паром картохи и сдабривая ее жирной деревенской сметаной.

— Ну да, — продолжил мысль генерал, — кто-то в целом доволен новыми порядками, все же крестьяне привыкли веками жить общиной, и индивидуалистов там не особо жалуют. Но находятся конечно и те, которые хотели бы по примеру государственных крестьян получить личный надел. Таким мы предлагаем переселяться… В основном за Урал, благо железка подобный маневр изрядно облегчила.

Земли на юге страны в Причерноморье и Северном Кавказе, не смотря на кажущуюся бесконечность, закончились достаточно быстро. Не под ноль, — я сознательно оставлял отдельные участки свободными под, например, создание заповедников и прочих национальных парков, ну и про другие, более приземленные надобности, тоже не забывал — конечно, но для массового переселения теперь оставалось в основном Поволжье, где, если уж совсем честно говорить, для земледелья места на слишком подходящие, ну и Зауралье. Именно туда, в окрестности Екатеринбурга сейчас направлялся основной поток людей, желающих получить себе кусок земли в личное пользование. Этой самой земли там было много, с транспортной доступностью — опять же спасибо железной дороге — тоже все хорошо, а главное — многочисленные казённые и частные железоделательные заводы обеспечивали стабильный спрос на продовольствие. Это позволяло растить зерно не только для себя, но и на продажу, повышая личное благосостояние до невиданных ранее пределов. Ну и заводчанам тоже было выгодно покупать выращенное под боком, а не привезенное откуда-то издалека.

— И много таких отказников? — Поинтересовался сидящий рядом Юсупов.

— Не слишком, — пожал плечами генерал, — по началу до трети доходило, но сейчас о наших коллективных общинных хозяйствах уже молва пошла хорошая среди людей, мол там и школу строят и фельдшерский пункт и с техникой и лошадьми помогают… Впрочем, всегда находятся непоседы, которым дома тесно и хочется приключений.

— Это да… — Я принюхался к картохе и от удовольствия зажмурил глаза. Пахло сливками и укропом. Люблю укроп, он мне напоминает поездки к бабушке в деревню летом. Укроп там рос по всему участку на правах сорной травы, и почему-то именно этот запах всегда мысленно возвращал меня обратно в детство. — Ну давайте по маленькой, за успех, как говорится, наших начинаний.

Звякнули хрустальные лафитнички, и я опрокинул рюмку прохладной, с ледника, водки в себя. Огненная вода прокатилась по пищеводу и упала в желудок, за ней тут же последовала горячая картошина, обильно сдобренная сметаной. Ну и хрустящий соленый груздь с чесночком тоже не избежал своей участи.

— Ежели брать в целом, — генерал тоже выпил, закусил и продолжил прерванную мысль, — то объединение удельных сел в подобные коллективные хозяйства совершенно точно улучшает жизнь крестьян. Об этом говорит даже собранная статистика: резко падает смертность, особенно детская.

— Это из-за появления фельдшерского присмотра? — Уточнил Юсупов.

— В том числе, хоть, возможно, это и не главная причина.

— А что же тогда важнее?

— Появление машин по типу давешней картофелекопалки, а также избытка лошадиного поголовья позволяет резко повысить площадь обрабатываемой одним человеком пашни, — объяснил Киселев. — Даже после всех вычетов государевой доли и процентов по займам людям банально остаётся больше продовольствия. Случаи недоедания уменьшились в несколько раз. Кроме того, выращивание технических культур — льна, конопли, картошки, свеклы или подсолнечника — позволяет крестьянам зарабатывать лишнюю копейку. А это и одежда теплая на зиму, и обувь, и топливо для печи.

— А вы и подсолнечник выращиваете здесь? Для него разве тут не слишком холодно? — Удивился я. Вроде бы в моем времени подсолнечник выращивали сильно южнее, в Причерноморье и на Кубани.

— Да, семечка здесь на севере к сожалению, не пошла, — кивнул генерал. — А вот в южных губерниях, я слышал, уже несколько полноценных маслозаводов открыли, там подсолнечник растет хорошо.

Идея делать растительное масла из этой культуры лежала, что называется, на поверхности. Мне даже не пришлось ничего делать для ее внедрения: засадить пару десятков гектар подсолнечником, выдавить прессом масло и отвезти на нижегородскую ярмарку, где это дело и разрекламировать. Несколько газетных статей, предложение поставлять паровые прессы в кредит, и вот за четыре года в России появилось уже десяток относительно крупных масляных производств.

Так-то Россия и раньше себя вполне обеспечивала растительным маслом даже без подсолнечника. Его давили из семян конопли, льна и даже из кедровых орешков, однако подсолнечник в «этой лиге» выигрывал по всем статьям. Подсолнечное масло имело наиболее нейтральный вкус, лучше подходило для готовки и благодаря отличному выходу с единицы площади получалось просто дешевле. Так что имелся у него еще и значительный экспортный потенциал, что было отдельно приятно.

— А как крестьяне вообще относятся к ликвидации крепости? — Вновь задал вопрос Юсупов. Борис не раз при мне высказывался за дарование людям воли в той или иной форме, несмотря на то, что его отец был одним из самых крупных землевладельцев, и соответственно — крепостных имел несколько десятков тысяч душ.

А вообще в высшем обществе бытовали на сей счет совершенно разные мнения. Кто-то говорил, что крестьянам не нужна свобода, а нужна земля, и ликвидация крепостного права без оной принесет только новые проблемы вплоть до бунтов и массового их вымирания. Кто-то вообще считал крепостных не способными к свободному существованию, подобно давно одомашненным животным, мол без мудрого пригляда барина то ли сопьются сразу то ли с голоду подохнут.

— Вы знаете, ваше сиятельство, — Киселев задумчиво осмотрел наколотый на вилку груздь, отправил его в рот, прожевал и продолжил, — люди рады. Просто рады получить свободу. Оно вроде кажется, что в жизни обычного землепашца из государственных или удельных ничего особо и не меняется, им и раньше не в пример с помещичьими крепостными жилось куда свободнее но все же… Мне кажется им даже дышится от этого легче. Может, кстати, в том числе и поэтому они помирать меньше стали.

— Ну да… — Протянул Юсупов, все же для петербургских князей и прочих дворян, оторванных от жизни простого народа, было достаточно непривычно рассматривать крепостных не как говорящий скот, а как таких же соотечественников, как их обычное салонное окружение.

По статистике, собранной для меня Военным министром, почти треть смертей солдат в мирное время приходилось на два пункта — утопление и самоубийство посредством оружия. Они вместе составляли около тридцати процентов. Если пересчитать на абсолютные цифры получалось что в год от тоски и невозможности приспособиться к суровому армейскому быту Россия теряла около десяти тысяч человек. Натурально — пехотная дивизия.

В это время важность психологического здоровья сильно недооценивают, но я рассчитывал на то, что освобождение крестьян приведет в том числе и к стремительному увеличению численности населения России. Простая математика: люди будут меньше умирать и больше рожать.

При таком подходе поставленная цель в двести миллионов человек к концу века в принципе кажется вполне достижимой. Особенно если революций не допускать и потерь территорий. А если территориями еще и дополнительно прирастать, то глядишь и на все двести пятьдесят замахнуться будет не грех.

Глава 17

БАБАХ! — Орудие исторгло из себя облако порохового дыма, и в полет отправилось стандартное для артиллерии этих лет чугунное десятифунтовое ядро. Преодолев где-то за три секунды отмерянную версту, оно, как и положено, угодило в специально для этого сделанную насыпь. На ней краской были отмечены перемежающиеся белые и черные контрастные круги, образовывавшие такую себе огромную мишень. На той стороне из-за насыпи выскочил боец и флажным семафором отмаяковал место попадания снаряда, а специально приставленный к орудию офицер из артиллерийского училища исправно занес в толстую прошитую тетрадь результаты этого — ровно как и каждого предыдущего — выстрела.

Одновременно с этим, порядком уже задолбанный расчет принялся перезаряжать пушку. Учитывая то, что выстрелов за прошедшие дни было сделано уже несколько сотен, канониры к этому моменту порядком устали, как физически, так и морально. Даже с учетом периодической смены расчётов.

БАБАХ! — Чуть дальше выстрелило еще одно орудие, у которого ствол даже на вид был существенно длиннее, чем у первого, но команда обслуги выглядела такой же уставшей. С них ручьями тек пот, и это при том, что по октябрьскому времени на улице было совсем не жарко.

— И что ты хотел мне показать? — Я повернулся к Михаилу и вопросительно задрал бровь.

— Ну как же, — брат от такой постановки вопроса даже растерялся немного, — стальные пушки. Сейчас отстреляем и будем принимать на вооружение.

О том, что длящаяся чуть ли не десять лет эпопея по попытке замены чугунных пушек, относительно дешевых, но крайне массивных и требующих большого конского парка для своей транспортировки, а также более удобных, но при этом существенно более дорогих бронзовых, на стальные вышла на финишную прямую, я естественно знал. Вот только без особых подробностей: во-первых, не видел смысла лезть в епархию брата, который занимался русской артиллерией, с большим интересом пропадая порой неделями на производствах и полигонах, а во-вторых, на это просто не было времени. Тем более, что из Михаила к двадцати пяти годам вышел вполне себе разумный и местами даже одаренный молодой человек, с крепкими познаниями как в гуманитарных, так и технических дисциплинах, не чуждый самообразованию и открытый всему новому. Не знаю, каким великий князь был в той истории, но тут из него получился вполне достойный генерал-фельдцейхмейстер, и я был даже рад, что хотя бы насчет русской артиллерии у меня ближайшие годы голова не будет болеть.

— Я, Миша, много раз видел, как стреляют пушки, — я усмехнулся и покачал головой, — и то что они стальные, а не бронзовые, сильно на общую картину не влияет.

— Ну да… — Брат явно не ожидал такой отповеди и заметно расстроился. Я тяжело вздохнул, ну вот как объяснить увлеченному человеку, что потеря целого дня — три часа верхом от Питера в одну сторону и три часа обратно — при том вале текущей работы, которая на меня свалилась после отъезда Александра — это слишком дорогое удовольствие. Впрочем, можно считать это таким себе видом отдыха — выезд на природу для общения с братом.

— Ладно, — я ободряюще хлопнул Михаила по плечу, — показывай свое хозяйство. Что удалось сделать, над чем сейчас работаете.

— Хорошо, — улыбнулся начальник русской артиллерии и принялся показывать стальные орудия. — Тут у нас десятифунтовый единорог. Ничего нового — просто поменяли бронзу на сталь. Получилось дешевле чуть ли не пять раз. Ну и легче, правда совсем не на много.

— А что насчет опытов с казнозарядными и нарезными орудиями? — Задал я самый главный интересующий меня вопрос. То, что стальные пушки будут дешевле и легче таких же бронзовых и чугунных, было понятно и без испытаний. Для этого хватало знаний из школьного курса физики за шестой класс.

— Ничего, — сморщился Михаил и пояснил. — За эти годы все перепробовали. Понятно, что просто обычное чугунное ядро в нарезной ствол не засунешь, оно просто не пойдет по нарезам.

— Нужны ведущие пояски, — понимающе кивнул я.

От первого орудия — соблюдая все же определенную дистанцию на всякий случай — мы неторопливо разговаривая двинул к следующему, за нами на некотором отдалении двинула вся свита и конвойные казаки.

— Все так. Вот только при увеличении заряда просто свинцового пояса уже недостаточно, нужно делать полноценную оболочку. А это дорого — проще уже цельносвинцовыми ядрами стрелять. Пробовали даже делать снаряды сложной формы, с выступами, цепляющимися за проточенные в стволе каналы.

— И как? — Исключительно ради поддержания разговора спросил я. Судя по отсутствию таких пушек на испытаниях — а также по тому, что я о них ничего не помню из прошлой жизни, — идея не взлетела.

— Безуспешно, — брат в сердцах махнул рукой. — Получается дорого, ненадежно, да и точность с такими снарядами тоже не слишком уж сильно растет. В общем, смысла в этом нет.

— А что с казённым заряжанием? — Как я уже упоминал, историю артиллерии 19 века от дульнозарядных орудий времен наполеоновских войн до появления первых нормальных орудий современного типа ближе к концу века я помнил плохо. Никак не помнил, если говорить совсем уж честно. Соответственно и подсказать в данном случае брату ничего не мог. — Это могло бы сильно ускорить перезарядку, особенно на морских орудиях.

Мы как раз подошли с братом к здоровенной, калибром на вид фунтов в 32 или 36 длинноствольной пушке. Тут происходила смена расчета, поэтому орудие временно простаивало, и мы могли подойти поближе без опасности для себя.

— Полигональные нарезы пробовали? — Предложил я один из эрзац-вариантов, откопанный где-то в глубинах памяти. Использовались ли такие пушки в моей истории я тоже не помнил совершенно

— Пробовали, — кивнул брат. — То же самое получается. Без мягкой оболочки снаряд норовит заклинить в стволе, ну а оболочка… И так понятно. Вот пока к таким красавицам пришли. На линейные корабли будем ставить. 36-фунтовка, 10 футов ствол, начальная скорость снаряда больше 500 верст в час, капсюльный замок. Вес — всего 150 пудов. Почти на пятую часть легче чем были бы такие же чугунные. Думаем попробовать длинные 42 или даже 48-фунтовки отлить. Чугунные они все же слишком тяжелы, а стальные могут стать по настоящему грозным аргументом.

Было видно, что даже от простого перечисления параметров брат получает немалое удовольствие. Я же наоборот мысленно поморщился — пользы от всего этого… Одна казнозарядная трехдюймовка со снарядами, начиненными тем же пироксилином, покроет всю эту крупнокалиберную дребедень как бык овцу. И не нужно ни калибр увеличивать ни количество пушек — все равно деревянные борта противостоять нормальным снарядам будут совершенно не способны. Там уже вопрос о полноценной броне встанет во весь рост.

— Это я так понимаю, орудие на нижнюю палубу? — В корабельной артиллерии я разбирался еще хуже, чем в сухопутной, однако идея разделения пушек по весу мне была вполне доступна, хоть и пахла скорее уходящими в прошлое корнями, чем блестящими перспективами в будущем.

— Ну да, — кивнул Михаил, поглаживая еще теплый от стрельбы ствол. Было в этом что-то очень фрейдистское: фаллические символы большого размера. Впрочем, последнюю мысль я вполне резонно оставил при себе. Михаил, не смотря на все увещевания, как мои, так и других членов семьи, жениться совершенно не торопился, предпочитая оковам семейной жизни раздольную стезю холостяка. Впрочем, уже был заключен предварительный договор на брак Михаила и дочери Баварского короля Людвига I Матильды. Девочке пока было еще только тринадцать лет, и для брака ей было явно рановато. В такой ситуации в выигрыше оказались все — и брат, который получил отсрочку в четыре года, и я, и Баварский король, и сама будущая невеста. Все же Михаил, с какой стороны не посмотри, был женихом завидным: и умный, и красавец не из последних, ну и Россия все же не мелкое какое герцогство, масштаб не сравним. — На среднюю палубу пойдут 24-фунтовки.

Все эти фунты, футы и прочая ересь бесили меня до одури, не смотря на тридцать прожитых в этом мире лет. У меня в столе еще года с 1816 валялся указ о переходе на метрическую систему, но пока я не был готов его опубликовывать. Не стоит дразнить гусей, когда на носу большая крестьянская реформа, которая и так вызовет вал недовольства среди дворян.

— А что насчет бомбических орудий? — В голове у меня где-то на самых дальних полках валялась строчка про орудия Пексана, вроде бы появившиеся как раз в двадцатых или тридцатых, и в последствие принятые во флоте, вот только никаких конкретных данных об их эффективности я вспомнить не смог как ни старался. Тем более что и до Крымской войны никаких вроде бы больших столкновений на море не было. Наваринское сражение, где союзная эскадра трех сильнейших государств отпинала и так находящийся в плачевном состоянии флот Османов, за серьезную войну конечно же принимать нельзя.

— О! Ну эта идея уже давно будоражит умы моряков, — усмехнулся генерал-фельдцейхмейстер и с видимой жалостью вынужден был отойти от орудия, для доступа к нему расчёта. — Вот только дорого это. Очень. Одна бомба, начиненная порохом, выходит по цене как три десятка обычных ядер, а польза от нее… Не ну если конечно хорошо попасть, по польза есть. Но боюсь у нашего флота на стрельбу только бомбами денег не хватит.

— А разве генерал Пексан не испытал удачный вариант такого орудия. Я вроде что-то такое слышал, — с сомнением уточнил я, поскольку не помнил, встречал ли упоминание об этом человеке в подаваемых мне списках.

— Генерал Пексан… — Задумчиво протянул Михаил, явно напрягая память, — нет, не упомню такого имени. Француз что ли?

— Ну да, — я рассеянно кивнул. То ли в этом варианте истории на новые пушки у Французской империи не нашлось лишних денег, то ли вообще этот генерал погиб в течении продлившейся существенно дольше общеевропейской войны. Явно же не мог Михаил, как увлеченный артиллерист, пропустить появления нового вида стреляющего железа. — Ладно, черт с ними, с бомбическими пушками, чем вы сейчас занимаетесь? Ведь не только тупой заменой чугунных и бронзовых пушек на стальные?

— Конечно, — очень по-кошачьи облизнул губы брат, которому явно не терпелось рассказать о своих достижениях. — Сейчас занимаемся разработкой надежного затвора для заряжания пушки с казны. Там есть несколько перспективных конструкций, но, если честно, пока ни одна из них не работает как следует. То клинит, то газы прорывает, то просто разбалтывает всю конструкцию после десятка выстрелов. А еще пробуем переходить на пироксилин вместо дымного пороха. Там конечно свои проблемы, но и перспектива очевидна.

Мы наконец сподобились довести технологию производства пироксилина до такого состояния, что его можно было не только как взрывчатое вещество применять в ракетах, минах или бомбах, но и как толкающее. По-простому говоря, теперь горение смеси было предсказуемым и равномерным, случаи, когда происходили неожиданности, и стволы ружей или орудия просто разрывало при выстреле, остались позади. Всего-то двадцать лет на это понадобилось, какая мелочь.

Во многом этому способствовали регулярные поставки чилийской селитры, на базе которой было развернуто производство чистой азотной кислоты и соответственно всей линейки азотных взрывчатых веществ. На линии Чили-Санкт-Петербург к концу 1826 года уже работало полтора десятка судов, доставляющих в Россию порядка семи тысяч тонн ценного сырья в год. Такое количество позволяло не только перерабатывать селитру на химических предприятиях, но и использовать ее в качестве удобрения. Получалось дороговато, но чуть ли не полуторная прибавка к урожайности — особенно она была заметна в северных регионах с бедными песчаными и болотными почвами — с лихвой компенсировала затраты на перевозку селитры через полмира.

Благо товар этот был к транспортировке не требовательный, влаги на боящийся и испортиться при первом же удачном случае не норовил, поэтому его доставка было делом хоть и долгим, но не сильно сложным и затратным. В эпоху парусников, когда на топливо для движения корабля тратиться нет необходимости, а команды торговых судов сокращены до самого минимума, — про отсутствие всяких обязательных страховок и прочей бюрократии, изрядно повышающей стоимость логистики в будущем, я и вовсе молчу — самой главной тратой был сам корабль. Ну и конечно, всегда существовала не малая вероятность того, что транспортник просто никуда не доплывет, а канет в бездну где-то по пути. Собственно, такое регулярно происходило, но сделать с этим было ничего невозможно, оставалось только смириться с данным риском.

Конец же 1826 года запомнился мне пренепритняейшим, хоть и вполне ожидаемым событием. У меня закончились деньги. Понятное дело — не совсем, я не стал банкротом и не начал распродавать фамильные драгоценности, но те шестьдесят миллионов рублей, полученные в пятнадцатом году от покойного Ротшильда — земля ему не изобретенной еще стекловатой, — постепенно подошли к концу. Они конечно же позволили мне совершись невообразимый ранее рывок: отстроить несколько десятков больших и малых производств, дать жизнь новым учебным заведениям, начать строить железные дороги в стране, ускорить освоение и заселение Русской Америки, привязать кредитами к себе Пруссию. Много что было сделано: даже сама цифра в сто десять миллионов рублей — примерно во столько к этому моменту я оценивал свое совокупное состояние — была просто невообразима для обычного человека. Треть годового бюджета Российской империи, шутка ли.

Однако именно свободная наличность, которую можно в любой момент вложить в подходящий перспективный проект, наконец закончились. Теперь придется жить по средствам в соответствии с тем, что падало в карман в виде непосредственной прибыли от многочисленных принадлежащих мне полностью или частично предприятий.

В общем, событие хоть и ожидаемое, однако оттого не менее неприятное. Естественно, еще не дожидаясь окончательного опустения кубышки — ради справедливости совсем дно она не показала, но что такое несколько сотен тысяч рублей, когда привык деньги считать десятками миллионов — я начал продумывать новые варианты относительно быстрого и относительно законного обогащения. Грабеж, мошенничество, биржевые операции… К сожалению, ничего особо гениального кроме открытия кого-нибудь известного богатого золотого месторождения в голову не приходило. Но тут все было опять де неоднозначно.

Да, в относительной доступности было золото Колымы, Клондайка и Калифорнии — все на «К», такое вот совпадение. Вот только во всех этих местах добыча была связана с очевидными трудностями: в Сибири и на Аляске они заключались в климате и географической отдаленности от цивилизации, а в Калифорнии — в близости Мексики и США, которые вероятно тоже захотят присоседится к такому богатству. Россия же пока — не смотря на все мои усилия — на тех берегах стояла недостаточно твердо, чтобы при случае надавать всяким-разным до чужого добра охочим по загребущим ручкам.

Кроме двух вышеперечисленных источников золота я еще помнил про наличие презренного металла в Австралии и Южной Африке, но вероятность добраться до тех запасов мне виделась еще меньшей. Там плотно сидели англичане и шансов их подвинуть в обозримом будущем не предвиделось. Ну а то, что они согласятся поделиться с кем-то своим золотом, и вовсе виделась чем-то из разряда колонки анекдотов провинциальной газеты. Глупо и не смешно.

Еще одной проблемой был собственно поиск природного клада на местности. Вот, например, помнил я, что алмазы в России добывались на Вилюе и где-то в Архангельской области. Если о первом месторождении в ближайшие годы и думать смысла не было, то Архангельск был, можно сказать, под боком, в шаговой доступности. Однако на практике все оказалось значительно сложнее: территория этого административного образования была примерно размером с Францию. Эту Францию, которая с Бельгией, куском Германии и куском Италии. Плюс лежали эти земли отнюдь не в районе Лазурного берега, а очень даже за Полярным кругом. Частично во всяком случае.

В итоге, не смотря на пять лет поисков и потраченную сотню тысяч рублей, алмазы я пока так и не нашел. Да, параллельно много чего было сделано, включая и полноценную картографию, и геологоразведку тех краев. Провели инвентаризацию лесов, нашли залежи свинцовых руд, кое-что еще по мелочи, но все это было не то: лесов и в других частях страны имелось навалом, да и свинец было, где взять поближе.

В общем, я опасался того, что на практике поиск золота выльется в очередную долгоиграющую эпопею, способную затянуться на годы.

Тем не менее в конце 1826 года мною была организована небольшая — и тайная, поскольку раскрывать свои намерения раньше времени я совершенно не желал — геологическая экспедиция на Аляску, в район реки Клондайк для поиска драгоценного металла.

Была в этом деле некоторая опасность столкновения с Британцами, поскольку граница между двумя государствами в тех краях была достаточно эфемерной. По представлениям Петербурга, — мы активно печатали политические карты тех мест, старательно закрашивая в нужные цвета «свою» землю — России принадлежало все побережье по водоразделу Скалистых гор и далее по безымянному пока хребту — у нас в картах он проходил как хребет Баранова в честь покойного директора РАК, много сделавшего для утверждения империи на тех далеких берегах — на север вплоть до Ледовитого океана. Англичане же готовы были «отдать» только узкую полоску земли западнее Берегового хребта и то не по всему побережью, а только до 54 параллели.

Пока формально мы как бы владели этой спорной территорией совместно, но только потому что она в данный момент была особо никому не нужна. Там активно добывали зверя, и мы и англичане, и о реальном освоении этой земли речь пока даже не шла. Тем не менее несколько небольших поселений и крепостиц РАК все же в тех краях построила, исключительно для закрепления своих притязаний в будущем. Особенно радовал меня острог Хабаровский на острове Ванкувер. Хрен англичанам, а не выход к Тихому океану, по всей их наглой островной морде.

В случае же нахождения золота в тех местах, был вполне возможен конфликт с лаймами. Его допускать не хотелось, но и откладывать добычу золота на будущее тоже возможности не было. Мне нужны были средства на коренное переустройство государства, поэтому приходилось рисковать.

Ну и конечно я предпринял кое-какие шаги для того, чтобы подстраховаться и не загубить перспективное дело на корню. Благо комбинация задумывалась уже давно, и кое-какие подготовительные шаги были сделаны сильно заранее.

Глава 18

— За умелое командование полком, за сохранение жизней вверенных ему солдат, за отличие в делах при Ведено, при Хасаукине, при Гимры, полковник Вадковский награждается орденом Святого Владимира третьей степени с мечами, а также золотым оружием «За храбрость» и производится в следующий чин генерал-майора, — указанный полковник, изрядно поседевший за прошедшие годы, с обветренным лицом человека давно не бывавшего в столичных салонах, на деревянных ногах вышел из строя и промаршировал в сторону стоящего перед ним великого князя.

Начало 1827 года ознаменовалось приятным для столицы событием. Из ссылки на Кавказ вернулись Семёновцы, за минувшие пять лет искупившие по мнению Ермолова, на которого и была возложена функция надзирателя над исполнением наказания, свою вину он начала и до конца. Полк прошел через бесконечную вереницу походов, череду малых и больших сражений и потеряв как бы не половину состава убитыми, раненными и теми, кто предпочел бесчестие, вернулся в Санкт-Петербург.

Насильно на Кавказе никого не держали, любой офицер мог покинуть состав штрафников уйдя в отставку без права ношения мундира, что, однако, считалось в высшем обществе немалым позором. Ну и конечно состав нижних чинов тоже поменялся в значительной степени: в отличии от офицеров, тех нижних чинов, которые дослуживали положенные сроки, отпускали на гражданку без всяких ущемлений, им на смену присылая разного рода проштрафившихся солдат из других полков империи.

— За отличие в делах при Ведено, при штурме Геренчука, Шордан-Юрте орденом святого Георгия четвертой степени награждается майор Щербатов с производством в следующий чин подполковника! — Строй для получения заслуженной награды покинул следующий офицер.

И вот теперь те, кто смог дотянуть до долгожданной амнистии, прибыли в столицу и из моих рук получили все заслуженные, но не полученные во время пребывания в штрафниках, награды и почести. На самом деле меня даже не сразу поняли, когда я попросил Ермолова составить наградные листы на каждого отличившегося — а учитывая, что их пять лет бросали в самые горячие места, не отличившихся там просто не было — штрафника. Мол как можно награждать тех, кто пытался поднять бунт: пусть радуются, что на виселицу не пошли. Но тут у меня было мнение совершенно четкое — любой негатив нужно перекрывать позитивом, особенно если этот самый Семеновский полк будет и дальше квартировать в столице под боком императорской резиденции. Ну вот зачем мне несколько сотен озлобленных и при этом не боящихся ни своей ни чужой крови бойцов.

А так — все оставшиеся в строю офицеры получили ордена и повышения, солдаты — положенные кресты и медали, и все это сверху залакировали денежными премиями. Теперь Семеновцы вместо потенциальных бунтовщиков мгновенно превращались в самый преданный короне полк. Метод кнута и пряника, как он есть.

В целом кроме этого события, да еще и празднования шестилетия Машеньки — быстро растут не только чужие дети, но и свои — январь и февраль 1827 года ничем особо не запомнились.

А вот в марте случилось знаменательнейшее событие, которого я ждал с немалым трепетом. Между Москвой и Санкт-Петербургом был пущен первый пассажирский поезд. Сама дорога еще не была закончена полностью, пока был готов только один путь, а второй уложен только процентов на шестьдесят, не были закончены капитальные мосты, не доделаны разъезды, не достроены вокзалы и станции. Склады, водокачки, мастерские, локомотивные депо, домики для обходчиков-путейцев — доделывать еще было очень много чего нужно, но, тем не менее, по тонкой стальной нитке уже можно было перемещаться без пересадок от одной столицы до другой.

Естественно такая однопутная конфигурация, а также необходимость продолжать работы на перегонах, доставлять для стройки материалы и так далее, накладывали серьезные ограничения на эксплуатацию дороги. Во-первых, по скорости: пассажирский поезд преодолевал расстояние в почти семьсот километров больше суток. Тридцать два часа, если быть точным, ну а грузовые поезда и того дольше. Ну а во-вторых, объем перевозок по началу был совсем мизерным: дорога позволяла продернуть всего восемь пар поездов в сутки, из которых минимум четверть были предназначены для обслуживания и стройки самой дороги. Впрочем, пока и на эти поезда спрос был не так чтобы сокрушающий. Люди еще просто не привыкли к возможности путешествовать быстро и с комфортом. И к тому же дешевле чем на курсирующих по тому же маршруту дилижансах.

Вообще, даже прожив тридцать лет в этом времени, меня до сих пор удивляли некоторые выверты здешнего ценообразования. Например, цена проезда на том же дилижансе, курсирующем между двумя столицами, была около 60 рублей. А это на секундочку месячное жалование пехотного капитана — меньше на самом деле, там еще столовые и квартирные деньги шли отдельно — или три-четыре годовых жалования пехотного рядового.

Страшно об этом говорить, но жалование строевого рекрута, не имеющего никакой ценной профессии — какой-нибудь кузнец или шорник даже в армии мог получать существенно больше — имел всего 15–18 рублей в год! Опять же без котловых и квартирных — они всегда шли отдельно.

Разнорабочий получал 10–15 рублей в месяц, а имеющий квалификацию специалист мог получать вдвое и трое больше, в зависимости от своей ценности.

Очень дешевыми при этом были простые повседневные продукты: фунт хлеба стоил 2–3 копейки, десяток яиц 15–20 копеек, фунт сливочного масла 25–35 копеек. Столько же стоил фунт парной говядины, а фунт творога и вовсе стоил 4 копейки.

Лошадь стоила от 20 рублей, при этом строевая — пригодная для использования в войсках — шла от 60. Тяжеловозы стоили дороже и могли доходить до 100 рублей.

Получалась очень странная ситуация, когда купить лошадь было порой дешевле чем оплатить проезд. Понятно, что четвероногий транспорт нужно еще кормить, лечить, обихаживать, но тем не менее. Как если бы билет на поезд Санкт-Петербург-Москва в будущем выходил в цену какого-нибудь мопеда. Или скорее даже полноценного мотоцикла. Достаточно точное сравнение, как мне кажется.

В такой ситуации установленная цена билета Питер-Москва в 18 рублей для первого класса, 13 для второго и 6 для третьего была по-настоящему прорывной. Банально — это была никогда ранее не доступная по цене возможность перемещаться по стране.

Что же касается железнодорожного строительства, по к началу 1827 года стало ясно что мы уперлись в потолок в первую очередь по выпуску рельсов. Зауральские сталепрокатные мощности вышли на свой пик и позволяли производить 400 километров полутрапудовых рельсов в год, что позволяло укладывать соответственно 200 километров одноколейного пути. Вернее, на практике даже меньше: всякие разъезды, стрелки, станционные ответвления тоже требовали дефицитных рельсов.

Воткинске заводы, где был достаточно квалифицированный персонал, и которые были способны относительно быстро наладить выплавку стали ушли армейцам под литье пушек, и в ближайшие годы, пока не пройдет перевооружение, железнодорожникам оттуда явно ничего не светило. Начинать же осваивать Донбасс без прокладки туда ветки железной дороги… Честно говоря, вообще с огромным трудом представлял себе такую возможность. Возить уголь на правый берег Днепра или криворожскую руду на левый телегами? Бред.

Попытка найти руду в районе Курска — о Курской магнитной аномалии тут уже прекрасно знали — с треском провалилась. Руда оказалась слишком глубоко, и ее добыча обещала обернуться такими сложностями, что казалось проще возить руду телегами.

При этом земляные работы на участках Великий Новгород-Псков и Москва-Тула уже во всю шли, некоторым образом опережая производство рельс. Но тут как раз особой проблемы не было, все же именно создание насыпи и постройка разного рода мостов и путепроводов занимает большую часть времени, бросить шпалы и сверху рельсы можно потом достаточно быстро. Тем более после того как с моей подсказки собирать секции рельсо-шпальной решетки начали прямо на производстве, а на месте только укладывали их с помощью парового железнодорожного крана. В общем, были бы рельсы…

Сам запуск железной дороги был обставлен с максимальной помпой. Несколькими составами из столицы в Москву было переброшены первые батальоны Преображенского, Семеновского, Измайловского и Егерского полков — за одно проверили саму возможность быстрой переброски войск по железке, и надо сказать, генералы от подобной мобильности были просто в экстазе — оркестр посреди новенького с иголочки вокзала играл военные марши, там же собрались лучшие люди города: старое московское дворянство, богатое купечество и духовенство, ну и появление императорского поезда, тоже новенького, блестящего надраенными до зеркального состояния латунными частями было встречено бесконечными и главное искренними овациями. Кому как не москвичам, находящимся вдалеке от морских торговых путей и оттого во многом проигрывающих конкуренцию товарищам из Лондона, Гамбурга и Амстердама было радоваться такому коренному перелому в плане упрощения и удешевления логистики. Впрочем, в полную меру осознать преимущества железной дороги московскому купечеству еще только предстояло.

После торжественной церемонии на вокзале мы дружно погрузились в кареты — я вновь не желая расставаться с семьей, прихватил с собой в Первопрестольную Александру и детей — и двинули в сторону Кремля.

Даже из окон кареты Москова производила весьма сомнительное впечатление. В этом варианте истории ее не сожгли в двенадцатом году, и теперь я уже совсем не был уверен, что это пошло городу на пользу.

— Какой разительный контраст, — в том моим мыслям, пробормотала Александра тоже задумчиво поглядывающая в окно.

— Это да, — согласился я. — По сравнению с Санкт-Петербургом выглядит убого.

Во-первых, в Москве было грязно. Мостовые, даже там, где они были уложены, находились в достаточно плачевном состоянии, но тут как раз ничего удивительного не было. По действующим в эти времена правилам каждый домовладелец был обязан следить за куском дороги, прилегающим к его владению. В том числе и подновлять поломанные доски и заменять выщербленные булыжники. Можно представить себе, насколько хорошо работала эта норма.

Но дело было даже не только в дорогах. Немалая часть города продолжала оставаться деревянной и при этом несла в себе невооруженным глазом заметную печать провинциальности. Тут было гораздо меньше красивых новых зданий, могущих считаться памятниками архитектуры и гораздо больше купеческих домов, а то и вовсе деревянных лачуг в которых ютились работники достаточно активно расширявшегося московского промышленного района. Улицы были кривые, узкие и темные, а кое где вполне себе еще сохранились даже огороды внутри городской черты.

Все это совсем не добавляло шарма Первопрестольной, вопрос о коренной реконструкции города давно назрел и перезрел.

— Ничего, все это исправим, наведем такую красоту, что глаз не сможешь отвести, — улыбнулся я и наклонившись чмокнул жену в щеку.

Переехали по мосту через ров у стен Кремля — все еще белого — и оказались внутри крепости. Тут нас уже встречали.

— Ваше императорское высочество, — поклонился комендант Кремля. — Как вы и приказывали архитекторы ждут вас.

В Кремле императорской резиденцией, во всяком случае местом, где квартировали Романовы пребывая в Москве, был так называемый Малый Дворец, построенный на месте вынесенного за пределы древних стен Чудова монастыря. По меркам императорской фамилии это была весьма небольшая постройка, можно даже сказать аскетичная, однако ничего лучше в наличии просто не было. Екатерининский дворец был, по сути, за городом, а Лефортовский и вовсе передан военному ведомству.

— Солнышко, — я повернулся к супруге, — едете, наверное, сразу во дворец, а я тут осмотрюсь и тоже приеду.

— Папа, — из кареты выскочил маленький Саша, ему в этом году должно было уже девять исполниться, — можно с тобой?

— Конечно, — улыбнулся я. Мои потуги по привлечению наследника к государственному управлению дали свои плоды. Во всяком случае ребенку было интересно присутствовать со мной на всяких совещаниях и «полевых» выездах, что как минимум давало надежду, что и в будущем из него получится хороший управленец. Я повернулся к группе из трех архитекторов, с которыми хотел предварительно обсудить план реконструкции Кремля и возможно общую концепцию дальнейшего устройства Первопрестольной. — Господа, показывайте, я подозреваю, что к моему приезду вы уже подготовили какие-нибудь предложения. Василий Петрович, ведите.

— Да, ваше императорское высочество, — кивнул архитектор Стасов, который для меня уже составлял проект московского вокзала и, как я надеялся, успел немного понять, что именно мне нравится в плане архитектуры. — Давайте для начала посмотрим на место будущего дворца. Он станет визуальной доминантой, от которой мы будем отталкиваться в дальнейшем.

— Хорошо, — я кивнул, переступая здоровенную мутную лужу, еще не успевшую высохнуть по весеннему времени после таяния снега. Что говорить о всей Москве, если даже в ее сердце со всех сторон так и веет неустроенностью. — Но сначала я бы хотел обозначить принципы, которых я бы хотел придерживаться.

— Да-да, — закивал Стасов, выражая готовность выслушать пожелания заказчика.

— Во-первых, нужно сохранить все здания и постройки, имеющие историческую и культурную ценность, — принялся я перечислять по пунктам, — а те, которые были перестроены в угоду сиюминутным архитектурным веяниям по возможности привести в исходный вид. Никаких сносов стен ради более удачного вписывания дворцов на местности. Нужно оставить потомкам как можно больше древностей.

— Да, мы так и думали, ваше императорское высочество, — кивнул архитектор.

Меж тем мы вышли на соборную площадь, где на небольшом пятачке располагалось сразу три важнейших для русского православия собора. Сразу за Архангельским собором, наиболее пострадавшим от неудачной строки середины прошлого века виднелись остатки недостроенного дворца. Пока деревья и кусты еще не полностью оделись в зелень, вся убогость обстановки, особенно в сравнении с великолепием Питера, особенно сильно бросалась в глаза. Я топнул посильнее, сбрасывая с сапога куски налипшей на него глины и повернувшись к сопровождающим — кроме архитекторов и сына еще за нами следовал десяток бойцов неусыпно бдящего конвоя — и продолжил.

— Кроме того я хочу вернуть стенам Кремля красный цвет, — давно надо было это сделать, а то их даже белыми назвать-то нельзя было. Серо-грязно-щербатые в лучшем случае. Зимний дворец в привычный мне зелено-бирюзовый я, кстати, приказал перекрасить еще в 1825. — Наша цель — сделать центр Москвы не похожим ни на один другой город мира. Подчеркнуть древность этих каменных стен и при этом добавить изюминки. Что касается других построек, то мне видится необходимым отойти от практики сооружения одинаковых безликих дворцов, похожих друг на друга как братья-близнецы. Я хочу увидеть яркую индивидуальность, основанную в первую очередь на традиционных присущих русской архитектуре мотивах.

— Хорошо, ваше императорское высочество, — улыбнулся Стасов, — поскольку данное задание уже не первое, мы с коллегами взяли на себя смелость набросать несколько эскизов, которые в целом как раз укладываются в эти требования.

— Попробуйте меня удивить, — немного скептически ответил я.

Архитектор открыл переданную ему большую кожаную папку формата примерно А2, и достал оттуда несколько листов.

— Вот как раз предполагаемая панорама отсюда на будущий кремлевский дворец, — Стасов подал мне бумажный лист, на котором был нарисован возможный фасад постройки, вписанный в имеющуюся сейчас планировку.

— Хм… — Архитектор явно предвосхитил во многом мои пожелания, опираясь на опыт, наработанный при строительстве московского вокзала обыгрывал «теремной» стиль, добавив к нему любимые мной ступенчатые террасы и шпили. И даже здание старого теремного дворца предполагалось сохранить и вписать в новый ансамбль. В целом, на первый взгляд получалось весьма симпатично, уж точно лучше, чем та безликая скучная коробка Большого Кремлевского дворца, которая осталась в двадцать первом веке. — Мне скорее нравится, чем нет. Считайте, что предварительное одобрение вы получили, чем еще порадуете?

В целом я хотел по максимуму сохранить аутентичность Первопрестольной, вписав при этом конечно же современные, появившиеся за последние годы блага цивилизации. Ну и вообще привести город в относительный порядок, где это было возможно конечно.

Как в таких случаях это бывает перестройка Москвы затянулась на следующие добрых два десятка лет, в течение которых был выстроен целый ряд примечательных, узнаваемых в будущем зданий: Большой Кремлевский Дворец, новый Гостиный двор, здание Исторического музея — были отреставрированы Кремлевская и Китайгородская стены, засыпан наконец ров и замощена Красная площадь в том виде, который я примерно помнил из будущего, прорублено несколько новых проспектов, заложен с десяток парков и скверов, а площадь замощенных сначала булыжником и торцевым деревом — эта технология как раз набирала популярность в начале 19 века — а потом и вовсе асфальтом улиц вообще сложно подсчитать.

В дальнейшем московский кремль стал основной резиденцией и духовным центром восстановленного русского патриаршества. Именно здесь проводились соборы и принимались важнейшие для миллионов православных людей решения.

Ну а Китай-город, так же отреставрированный и приведенный в порядок, стал своеобразным духовным и развлекательным центром Первопрестольной. В этом, небольшом в общем-то по современным меркам квартале, к середине столетия практически не осталось обычного жилья, только лавки, ресторации, гостиницы, различные театральные и художественные студии и даже спортивные общества. При этом старую застройку старались по возможности не сносить, а приспосабливать к текущим вызовам времени.

В целом же реконструкция Москвы превратила ее центр в один наиболее узнаваемых архитектурных ансамблей и положила начало моде на «русский стиль» в архитектуре не только в империи, но и за ее пределами.

Ну и еще об одном моменте стоит упомянуть. Пока я разбирался с делами в Москве, в столице в закрытом — на этот раз мы решили не выносить сор из избы — формате прошел суд над членами «Союза благоденствия», которые в этом варианте истории не стали декабристами.

Повязали большую часть зачинщиков сего балагана достаточно мягко, без шума и пыли, а учитывая большое количество информаторов СИБ в их рядах, никакого смысла в открытом процессе не было. Дело каждого участника разбирали по-отдельности, и в итоге вынесли главным организаторам достаточно жесткие приговоры. Обошлись без смертной казни, однако одиннадцать человек были отправлены на бессрочную каторгу, что в эти времена было не многим лучше той самой смертной казни. Еще два десятка человек были высланы на Сахалин с поражением в правах, а остальные отделались более мягкими карами. В том числе чтобы среди них «спрятать» и наших информаторов.

Что касается реакции общества, то особого ажиотажа на этот раз новость о разгроме злоумышлявшего против имперской власти тайного общества не вызвала. Общее положение в стране было достаточно стабильным с устойчивым трендом к улучшению, а потому идея вот так взять и все поменять, устроить революцию или еще какой переполох, понимания в сердцах обывателей не нашла. Соответственно и особого сочувствия к заговорщикам тоже не сложилось.

Собственно и особого упоминания эти люди были бы не достойны если бы не очевидные исторические параллели. В составе «Союза благоденствия» нашлось место как минимум для четверых «декабристов». Пестель, Трубецкой, Каховский, Якубович — может их было и больше но не на столько хорошо я помнил историю восстания на Сенатской площади, чтобы сказать точно.

Забегая несколько наперед можно отметить, что история с «Союзом благоденствия» стала на многие годы вперед последней реальной — всякие клубы по интересам, привлекающие прекраснодушных мечтателей мы тут не учитываем конечно же — попыткой насильственной смены власти. Нет, были и покушения, и террористические акты, и откровенные диверсии, устроенные иностранными государствами, но именно попыток устроить вооруженный переворот с опорой на внутренние силы — не случалось. Чего тут было больше — хорошей работы СИБ и органов пропаганды или просто государство двигалось в действительно правильном направлении — а скорее всего играли оба фактора, — я бы сказать не взялся даже спустя годы. Да и не так важно это, главное результат мы получили на данном фронте сугубо положительный. Можно было немного перестать бояться за свою «спину» и больше думать о дальнейших свершениях.

Глава 19

— Добрый день, господа! — При моем появлении в зале весь цвет московского купечества, как и полагается в таком случае, дисциплинированно поднялся на ноги, приветствуя представителя императорской фамилии, — присаживайтесь. Я рад, что нам удалось так собраться, поскольку у меня для к вам есть несколько важных вопросов и несколько интересных предложений.

В первопрестольной мы с Александрой и детьми задержались больше чем на месяц. Отпраздновали Пасху, в Москве городе значительно более патриархальном, чем почти полностью европеизированный Питер, масштаб гуляний воистину поражал воображение. Ну и мы волей-неволей были вовлечены в происходящее тоже.

В начале мая я собрал в Екатерининском дворце большое совещание, на которое пригласил самых «дорогих» по совокупному капиталу и наиболее уважаемых глав торговых семейств. Четыре десятка наиболее оборотистых и предприимчивых представителей этого сословия сейчас сидели вдоль длинного стола, и кто с интересом, кто с нескрываемым скепсисом, а кто и с откровенным недоверием смотрел на меня, толкающего речь перед собравшимися.

Вообще купечеству в этом варианте истории грех было жаловаться на государство. Впрыск больших денег в экономику в десятых годах, а потом десятилетнее «активное неучастие» в большой европейской войне дало мощнейший буст экономике, что естественно торговый люд почувствовал на себе как никто другой.

Плюс к этому государство — во многом с моей подачи — проводило достаточно жесткую протекционистскую политику, направленную на развитие собственного производства, поощрение экспорта и ограничение импорта. На отдельные товары, такие как ткани, оружие или предметы роскоши пошлины устанавливались в сто и более процентов, что позволяло отечественным предпринимателям не боясь вкладываться в развитие и потихоньку вытеснять английские и французские товары из тех ниш, где раньше они были безраздельными гегемонами.

Причем важны были не сами тарифы и их процентные значения а то, что таможенная политика империи была максимально консервативна и понятна. Тарифы устанавливались на заранее определенный срок и не пересматривались по желанию левой пятки, что позволяло купцам не опасаясь резкой смены конъюнктуры рынка вкладываться в новые перспективные но и в то же время рискованные отрасли.

Одновременно с этим за время войны, голода и разрухи в Европе мы успели занять много вкусных, растущих рынков, вывозя не только зерно, пушнину, пеньку, воск и дёготь — российские, так сказать, природные товары, но и порой переходя на более высокий технологический уровень.

Понятно, что такая политика зачастую била по внутреннему потребителю — он получал товары худшего качества по более высокой цене, — но с этим приходилось мириться. Мне виделось развитие собственной промышленности более важным делом, чем возможность какого-то дворянина купить какую-нибудь модную импортную цацку задешево здесь и сейчас.

— Во-первых, я хочу выразить вам мое неудовольствие, — начать я решил с плохого. — Москва находится в ужасном состоянии: тут грязно, огромное количество мусора и конского навоза, постоянно стоит вонь, дороги разбиты до последней крайности, а фасады домов неухожены и обветшалы. Я понимаю, что формально, на городское устройство вы мало чем можете влиять, однако… Ну это же ваш дом, разве вам приятно жить в свинарнике.

Сравнение второго по численности полумиллионного города империи со свинарником хоть и покоробило собравшихся — по рядам купцов пробежали явно недовольные шепотки, — однако на деле оно было не так далеко от истины.

— Вы к нам несправедливы, ваше императорское высочество, — с места откликнулся видимо пораженный моими словами в самое сердце сорокалетний совершенно некупеческого вида мужчина с умными глазами и короткостриженой бородкой. Потом видимо смутился своего порыва и замолчал.

— Нет, что же вы, — я сделал приглашающий жест рукой, — продолжайте. Я сегодня собрал вас, господа именно для того, чтобы выслушать, скажем так, «глас народа». Как видите даже московского генерал-губернатора тут нет, дабы вы могли чувствовать себя свободнее. За это мне перед Дмитрием Владимировичем еще извиняться придется, будьте уверенны.

Эта фраза была воспринята купцами как шутка, где регент и наследник, а где какой-то князь Голицын, чтобы перед ним извиняться. Купечество в эти годы пока еще было крайне далеко от политики и старалось вообще поменьше — по возможности, конечно, — пересекаться с властью. Впрочем, я надеялся, что моя слава успешного фабриканта — самого успешного в империи, что с учетом возможностей не такое уж большое достижение — поможет мне наладить с присутствующими более тесный контакт.

— Несмотря на то, что сейчас формально действует устав 1785 года, на практике Московская городская дума ничего не решает, — собравшись с духом ответил Александр Григорьевич Найденов, один из наиболее влиятельных московских промышленников, человек редкой для этой среды образованности и широты взглядов, а еще выразитель интересов «европеизированной» части купечества. Естественно готовясь к собранию я просмотрел краткие характеристики на всех участников. — Даже будь у нас такое желание, ваше императорское высочество, мы просто не могли бы ничего сделать.

— Да! — Я поднял палец вверх, — и это один из вопросов, который я хотел бы с вами обсудить. Я вижу необходимость отдать часть полномочий выборным органам власти, которые бы позволили решать текущие связанные с повседневной жизнью города вопросы без оглядки на вышестоящих начальников. Поэтому прошу вас саморганизоваться и подать мне скажем в течении полугода ваш проект реформирования городской думы. Я хочу видеть стройную систему отбора представителей, роспись прав и обязанностей думы, ну и конечно же источники финансирования. Возможно кое-какие сборы можно будет передать из общегосударственной казны в местную, для обеспечения деятельности данного органа. Дабы вы могли влиять на жизнь москвичей не только словом, но и делом.

В зале повисла гробовая тишина. Такого купцы конечно же не ожидали, последние три десятка лет, не смотря на все разговоры о либерализации, за собственную власть центр держался крепко, не выпуская из рук ни одной ниточки. Наоборот наблюдался процесс еще большей централизации, когда самый простой вопрос мог решиться исключительно через санкцию в столице.

Я же со своей колокольни естественно видел в этом проблему. Собственно, именно оригинальному Николаю принадлежит фраза что империей управляет не он, а сотня столоначальников. Доводить ситуацию до абсурда я не хотел и потихоньку готовил проект земской реформы, отдающей часть полномочий на места. Ну а что касается Московской думы — это был всего лишь первый пробный шар, на который меня сподвигла скорее необходимость бросить местным купцам кость, дабы они в дальнейшем были более сговорчивыми, не больше и не меньше. Мне, пока Ротшильдовское золото уже закончилось, а никакое другое еще не было добыто, нужны были денежные вливания, и ничего умнее, чем немного потрусить московских толстосумов на предмет закопанных в дальних уголках ухоронок, в голову просто не пришло.

— Хм… Озадачили вы нас, ваше императорское высочество, — видя, что я не кусаюсь, подал голос другой представитель торговой элиты города. Михаил Верещагин тоже относился «западникам», которых даже по виду было легко отличить от бородатых и одетых в глухие кафтаны старообрядцев. — Но, надо признать, приятно озадачили. Мы сегодня же выберем гласных ответственных за подготовку устава городской думы.

— Только учтите, — я шутливо, но с намеком, погрозил Верещагину пальцем, — устав все равно я утверждать буду. Буду вашим строгим цензором, берите ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе.

Последняя фраза вызвала у меня непроизвольную улыбку. Понятно, что отсылки никто кроме меня не понял, но как говорил один литературный персонаж, самую лучшую шутку могут понять только двое — ты и некий теоретический всезнающий слушатель, который понимает вообще все.

— Сделаем в лучшем виде, ваше императорское высочество, — высказал общее мнение третий, и все присутствующие закивали, соглашаясь с ним. Упускать такую возможность никто естественно не хотел.

— Хорошо, с этим разобрались. А теперь я хотел бы поговорить с вами, господа, не как регент с подданными, а как самый успешный промышленник империи с коллегами, — такой заход купечеству явно понравился. Торговый люд на Руси испокон веков чувствовал себя обделенным, поскольку власть опиралась в первую очередь на дворянство и защищала их интересы, часто в ущерб экономике. И здравому смыслу, если уж говорить совсем честно. Собравшиеся начали переглядываться, кое-кто заулыбался и приосанился: как же, второй человек в империи, можно сказать, поставил себя на один с ними сословный уровень, честь-то какая. — Видите ли в чем дело. Последнее время, особенно когда венценосный брат переложил на мои плечи основную часть бремени управления империей, я столкнулся с невозможностью заниматься моими предприятиями в том объеме, в котором занимался ранее. Как вы понимаете, на пользу ранее успешным начинаниям такое отношение совсем не идет. Без присмотра даже у великого князя подчиненные начинают подворовывать, торговля хиреет, а работники разбегаются.

Тут я, конечно, немного сгустил краски, однако потребность «сбросить» часть непрофильных активов из-за невозможности их полноценно контролировать и развивать, назрела давно. Я, конечно, человек жадный и много лет греб под себя, патентуя сотни разнообразных изобретений, запуская их в производство и налаживая торговлю, но в какой-то момент стало понятно, что дальше в подобном ключе продолжаться просто не может.

Первым звоночком стал провал с керосиновыми лампами и их логичным развитием — примусами. Казалось бы, товар, который способен себя продавать сам, какие вообще могут быть проблемы, но нет. Прошло добрых пять лет, но этот бизнес так и не вышел на самоокупаемость, продолжая поглощать деньги вместо того, чтобы их зарабатывать.

Вторым звоночком стало раскрытие большого хищения на производстве канцелярских изделий. Оказалось, что поставленный туда управляющий уже несколько лет безбожно завышал расходы, выводя фабрику на грань рентабельности, а разницу клал себе в карман. Управляющего конечно поймали, деньги отобрали — не все к сожалению — и отправили на каторгу, но быстро исправить ситуацию оказалось невозможно.

Ну и третьим звоночком стало то, что на очередные «гениальные» идеи, которые потенциально могли принести миллионы прибыли в карманы и сотни тысяч государству в качестве налогов, просто некому было воплощать в жизнь. Да и не за что. Кончились резервы подготовленных и мотивированных кадров, кончились деньги. Только идей было еще огромная куча. Такая, что порой не знаешь, за что хвататься в первую очередь.

— Что вы конкретно предлагаете, ваше императорское высочество? — А это уже подал голос представитель старообрядческой «прорусской» части купечества Василий Петрович Щукин. Один из наиболее старых, богатых и уважаемых представителей старообрядческой группы, чья семья занималась торговлей уже сильно не в первом поколении.

Забавно, что все фамилии известные мне из будущего: Тертьяковы, Второвы, Рябушинские, Мамонтовы, Морозовы — пока в этом варианте истории еще вообще ничем себя не зарекомендовали. Тут правили бал совсем другие люди, и приходилось выстраивать с ними отношения без опоры на послезнание. Анализируя впоследствии эту ситуацию, я пришел к выводу, что причиной ее стало несожжение Москвы. В тот раз все сидящие передо мной люди от вторжения Наполеона явно пострадали гораздо сильнее: кто-то потерял дом, кто-то фабрику, а кто-то и жизнь, и на выпаленное огнем поле — весьма нужно признать плодородное — пришли другие. Молодые и наглые. Тут же им, видимо, пробиться сквозь крепкий строй «старичков» будет гораздо сложнее.

— Я предлагаю вам либо купить, либо войти в долю путем акционирования и выкупа части акций, кое-какие мои предприятия. Я собираюсь сосредоточиться на более тяжелой промышленности, поэтому все мелочёвку хочу «сбросить». Производство канцелярских принадлежностей, застежки-молнии, «кнопки» и другая фурнитура, стальные перья и авторучки, керосиновые лампы и кухонные бензиновые горелки, фабрика по выделке йода из водорослей, кое-что еще по мелочи. Еще мне в руки совершенно случайно в процессе деятельности попала пара ткацких производств, и я бы хотел их продать тому, кто занимается этой отраслью, так сказать, профильно. Плюс, если вам это будет интересно, то у меня есть несколько новых очень перспективных задумок, до воплощения в жизнь которых у меня просто не дошли руки. Вот, например.

Я достал из внутреннего кармана сложенный в несколько слоев кусок ткани и бросил его на стол. Сидящий ближе всего Найденов взял небольшой — буквально тридцать на тридцать сантиметров — кусок и с видом знатока потер пальцами. Ну конечно, как может великий князь удивить куском ткани человека, занимающегося производством и продажей данного товара всю сознательную жизнь. Но нет, судя по вытянувшемуся лицу купца у меня получилось.

— Что это, ваше императорское высочество?

— Ткань, пропитанная каучуком. Это дает полную водонепромокаемость. Поскольку каучука нужно не так чтобы очень много, выходит не слишком дорого, но очень практично. Мои химики последние пару лет занимались тем, что боролись с характерным каучуковым запахом в конечном продукте, и как видите, — купец поднес ткань к лицу и понюхал, посторонний запах если и был, то совсем далеко, на грани различимости, — нам сопутствовал успех. По сути, это готовый продукт: хоть завтра бери и шей из него плащи и накидки, зонты, тенты, чехлы для оружия или музыкальных инструментов. Вариантов применения масса, мало ли что можно придумать. Перед вами, господа, потенциальные десятки миллионов рублей.

С самого начала моего выступления — второй его части — купцы стали преображаться буквально на глазах. Если раньше они хмурились, пытаясь понять, что что именно от них нужно, и где подвох, то перспектива зайти капиталом в часть производств самого великого князя вызвала у них неподдельный восторг. Про меня в купеческой среде вообще ходили слухи один чуднее другого. Бенкендрф их собирал и раз в квартал приносил мне подшитыми в толстую папочку, чем обеспечивал отличный вечер презабавнейшего чтения. Кое-кто даже называл меня «царь Мидас» намекая на то что, все, к чему я прикасаюсь, превращается в золото. Впрочем, опять же, имея такие как у меня стартовые позиции, глупо было бы добиться меньшего результата.

— А каучук? — Вопросительно посмотрел на меня Щукин.

— А каучук, мои корабли регулярно доставляют из Южной Америки. Кстати, возможно кто-то желает отправиться туда и заняться выращиванием каучуконосной гевеи? Я бы вошел капиталом в это дело, обещает быть выгодным, — мое предложение собравшиеся привыкшие мыслить категориями куда более узкими и зачастую вообще не выезжавшие дальше границ губернии, восприняли как шутку, по залу прокатилась волна смешков. А ведь я совсем не шутил, когда еще местные «доны Педро» там в Бразилии почешутся и организуют полноценное товарное производство. Очевидно, того, что там растет сейчас диким образом очень скоро станет совершенно недостаточно. Я тяжело вздохнул и вернулся мыслями обратно в Москву. — Вот мои предложения. Я открыт для сотрудничества, но, как вы понимаете, преимущество получит тот, кто успеет первым. Кто рано встает… Впрочем, вы сами знаете.

Учить прописным истинам людей, занимающихся коммерцией сильно не в первом поколении, было как минимум глупо.

Пока я разглагольствовал, помощник подхватил объемную стопку с одинаковыми размноженными под копирку — патент на ее производство я за небольшие деньги, пока она еще не производилась массово, купил в Англии и активно использовал в связи с неумолимо растущим документооборотом — списками моих предложений и раздал по экземпляру каждому из присутствующих.

Мы еще немного обсудили подробности и отдельные моменты, но в целом было понятно, что на этом встречу можно заканчивать. Содержимое розданных бумаг увлекло торговый люд гораздо плотнее, чем сам разглагольствующий великий князь.

Ежели говорить об итогах этого «совещания», то они в краткосрочной перспективе оправдали мои ожидания сильно не на сто процентов. Нет, основной пакет активов, на которые у меня не хватало времени, так или иначе спихнуть получилось, но по большей части не в виде продажи, а в виде акционирования и создания открытых товариществ. Впрочем, купцов тоже можно было понять, даже само участие наследника трона в деле, пусть даже миноритарным пакетом ограждало предпринимателя от многих административных проблем. Как ни крути, а наехать на тебя, когда в компаньонах числится великий князь, становится гораздо сложнее.

На круг вместе с доставшимися за долги ткацкими фабриками и еще кое-какой недвижимостью вышло чуть больше восьми миллионов рублей. Огромная сумма по меркам любого из присутствующих на встрече купцов, но достаточно незначительная для меня.

Однако был и другой выигрыш, который проявился несколько позже. Своим аукционом невиданной щедрости я сумел расположить к себе лицом торговых людей Первопрестольной, и когда в 1830 году мы просто не смогли найти лишних денег на запланированную ранее дорогу Москва-Нижний Новгород, московские купцы согласились без дополнительных условий выкупить все сорок девять процентов организованного под ее эксплуатацию товарищества. Остальные пятьдесят один процент, как и во всех иных случаях принадлежали РЖД, которая в свою очередь на 51 % принадлежала государству.

Такая схема позволяла по максимуму привлекать частный капитал к строительству железных дорог, но при этом сохранять над ним полный контроль со стороны центральной власти.

Ну и ещё одно важное событие произошло весной 1827 года, правда не в Москве, а Петербурге. Там на адмиралтейских верфях был заложен киль будущего боевого парохода водоизмещением в полторы тысячи тонн для Балтийского флота.

Он являлся логическим продолжением и развитием идей, заложенных в уже несколько лет активно эксплуатируемом «Суворове» и строился во многом с оглядкой на полученный за это время опыт. Полностью паровой, имеющий две машины по двести пятьдесят лошадиных сил каждая и предполагаемый запас угля для примерно тысячи километров хода с крейсерской скоростью в восемь узлов и максимальной в двенадцать, полностью стальными пушками и самое главное — имеющий два трехлопастных бронзовых винта вместо дурацких колес по бортам. В общем корабль должен был нести в себе буквально все возможные новинки, которые мы были способны в него впихнуть.

Понятное дело, что такой пароходофрегат не мог быть серийным и строился скорее, как вторая итерация плавучей лаборатории — как собственно и «Суворов» — дабы выявить все недочеты и узкие места, и учесть их в будущих проектах. С другой стороны, если посмотреть на него чуть шире, то и в боевом плане современным парусным кораблям — которые в общем-то продолжали строиться на всех верфях и вероятно строиться будут еще не один десяток лет — он не только не уступал, но и вполне себе превосходил одноклассников по водоизмещению. А если дурацкие дульнозрядные пушки в будущем заменить на нормальные казнозарядные орудия, то… Впрочем об этом думать было пока рано.

Второй боевой пароходофрегат при закладке на стапеле получил имя «Фельдмаршал Кутузов».

* * *

эта глава в некотором роде ответ всем тем, кто в комментах предлагает очередные варианты для стартапов которыми ГГ может заняться. можно конечно, все можно, но в сутках всего 24 часа, а учитывая что ему нужно еще как-то империей управлять и отдыхать иногда чтобы кукушечкой не поехать, приходится отказываться от «сайдквестов». во всяком случае, мне кажется что такой подход делает из ГГ человека а не робота Вертера без страха и упрека.

вопрос по внедрению местного самоуправления, в какой форме его лучше организовывать? есть у кого дельные мысли.

ну и напоминаю, что до 2к лайков и бонусной главы осталось совсем немного, можно сделать себе подарок на новый год)

Интерлюдия 3

Лондонская биржа в это обычное в общем-то утро понедельника гудела как растревоженный улей. И в кой это веки данное сравнение действительно было не далеко от реальности. Основной темой для обсуждений стала вышедшая на выходных большая статья в «Таймс», с перепечаткой материала из русской «Правды». Британские газетчики даже напечатать фотографию не постеснялись по новомодному русскому методу, хотя ранее все время отказывались покупать у тех технологию, говоря, что это им не интересно.

На фотографии — несколько размытой и страдающей от недостатка контраста по меркам будущего, но весьма приличной по меркам начала 19 века — был изображен регент Российской империи Николай, с улыбкой смотрящий прямо на читателя, а рядом с ним сложенная из больших слитков гора — ну горка, если честно, как ни крути, золото очень тяжелый химический элемент — металла и табличка внизу «первые 100 пудов».

В пояснениях к данной фотографии газетчики указывали что в Петербург была доставлена первая добытая на Аляске сотня пудов — в скобочках для незнакомых с русскими мерами веса редактор услужливо перевел в привычные фунты: 4000 фунтов — американского золота.

На самом деле золотишко мыли много где, и ничего в этом не было странного или удивительного. Что бы там кто не говорил, а метал этот встречается не так чтобы очень уж совсем редко. Начиная с времен легендарного Ясона плававшего за золотым руном куда-то на восток Черного моря, заканчивая золотыми караванами из Нового Света.

Сложнее, собственно, придумать часть света, где бы презренного металла не было бы вовсе. Однако лондонских дельцов взволновало другое. Совсем другое.

— Ну вы слышали, Уильям, — махая зажатым в кулаке свежеотпечатанным экземпляром газеты, Грейг тяжело упал на услужливо отодвинутый лакеем стул. — Вы видели котировки их акций? Ах если бы знать еще вчера, можно было бы на одной сделке сделать целое состояние.

— Это да. — Названный Уильямом, господин Джонсон только поморщился и кивнул. Во-первых, его в данный момент больше занимала запечённая вырезка, лежащая перед ним на тарелке, а во-вторых за прошедшие полпонедельника подобных разговоров он слышал уже несколько десятков. Впрочем, ради справедливости, нечасто так случается, что стоимость акций какой-то компании за сутки увеличивается в двадцать раз. Во всяком случае конкретно он на своем веку такого припомнить не мог совершенно точно.

— Как они смогли втереться в доверие этому восточному сфинксу? Удивительно! И ведь еще в пятницу об этой конторе вообще не знал практически никто.

Ради справедливости опять же, это было не совсем так. «Североамериканская торговая и промышленная акционерная компания» была основана лет шесть примерно назад и занималась в основном перевозками, имея в собственности несколько больших судов океанского класса. Ну и остальным по мелочи: добычей полезных ископаемых на американском континенте — именно их корабль привез первый груз чилийской селитры в Лондон, — пушниной и другими не слишком крупными и не слишком громкими делами, ничем в общем-то не выделяясь среди сотен подобных предприятий, представленных на главной бирже планеты.

— Ладно, я все понимаю, но почему он согласился на такие грабительские условия? Всего четверть от общего объема добычи. Это же чуть больше чем ничего? — Сделав пару глотков принесенного официантом виски и быстро оформив заказ, Альфред Грейг продолжил разоряться уже чуть менее эмоционально.

— Аляска — это очень далеко от цивилизации, мой друг, — покончив с вырезкой и перейдя к дижестиву, задумчиво ответил собеседник. — Мы сидя тут, в столице мира, с трудом можем себе представить, сколько может вообще стоить обустройство промышленной добычи золота в тех далеких и холодных краях. Сколько реально этот самый Дюплесси кладет себе в карман. Не исключаю, что пока они вполне могут работать себе в минус.

Имя канадского француза, по иронии судьбы являвшегося главным руководителем и мелким акционером «СТПАК» в один день так же стало знаменитым. Во всяком случае именно его газетчики выставили главным отцом случившегося триумфа.

— Справедливо, — вынужден был признать Грейг. — Нанять суда, закупить инструменты, оборудование, провизию, найти где-то людей…

— Ну с этим-то проблем не будет, — усмехнулся Джонсон.

Термина «золотая лихорадка» пока еще не существовало, а вот само явление уже — вполне. Желтый металл во все времена имел над людьми по-настоящему мистическую власть и притягивал авантюристов всех мастей не хуже магнита. Пока на Аляску еще ехать никто не торопился, тем более что получившая монопольное право добычи золота в Русской Америке компания сразу заявила, что не потерпит сторонних старателей и даже попросила регента выделить для охраны тех мест тысячу казаков, обещая их вооружить, снарядить и перевезти на американский континент за свой счет. Николай, что характерно, тут же согласился.

— И поэтому именно сейчас была слита информация о добыче золота, — задумчиво пробормотал Грейг и сделал еще один глоток виски. — Звучит разумно, впрочем, не думаю, что там могут быть такие затраты, которые нельзя было бы перекрыть двенадцатью тысячами фунтов золота. Семьсот пятьдесят тысяч фунтов стерлингов за первый год добычи! И очевидно, что дальше будет только больше!

По информации газетчиков из «Таймс» между «СТПАК» и «РАК», которая считалась номинальным владельцем тех земель — при этом регент российской империи совершенно случайно оказался чуть ли не главным акционером «РАК», такое вот совпадение — было заключено соглашение о том, что русским достается четверть всего добытого золота вне зависимости от понесенных американцами затрат на его добычу. Плюс империя имела право на преимущественный выкуп желтого металла по курсу Санкт-Петербургской биржи на момент оформления сделки, остаток же золота американская компания могла пускать в оборот по своему разумению без согласования с правительством в городе на Неве.

С одной стороны условия можно было назвать грабительскими, но с другой — поди еще добудь то золото в условиях сурового климата, да еще и находясь на расстоянии тысяч километров от ближайшего приличного города. Не считать же русские городки и крепостицы, во множестве выросшие за последние годы по тихоокеанскому побережью Америки с населением в несколько сотен, в лучшем случае — пару тысяч человек, в действительности городами.

— Однако нужно дождаться реакции нашего короля и правительства на такие новости, — продолжая оставаться на позициях разумного скепсиса, заметил Джонсон, — граница в тех краях между территорией, принадлежащей русским и землями, которые считают своими наши компании весьма эфемерна. Вернее, ее просто нет, по факту. Ранее в том, чтобы лезть в глубь континента и ставить посреди безлюдной пустыни пограничные столбы смыла не было. Теперь все может измениться.

— Да ладно вам, Уильям, — отмахнулся Грейг. — Не думаю, что лорд Каннинг полезет ссориться с русскими из-за такой мелочи. Слава богу у нашего флота есть куда приложить свои усилия с очевидной выгодой и без необходимости ссориться с русскими. Тем более, что отправка в те места хоть сколько-нибудь серьезной эскадры встанет в такой пенни… Нет парламент этого точно не одобрит. Тем более сейчас.

После смерти графа Ливерпула, овеянного славой победителя Наполеона, многолетнее доминирование тори в парламенте, судя по всему, стремительно катилось к своему логическому завершению. Пришедший на смену занимавшему эту должность пятнадцать лет подряд предшественнику, Каннинг виделся обществу политиком откровенно слабым, и на человека способного повести за собой страну откровенно не тянул. Мало кто сомневался, что Каннинг был фигурой исключительно переходной, и понятно, что затевать ссору с самым мощным континентальным государством, с которым только недавно удалось наладить сносные — относительно — отношения, никто желанием не горел. Ведь всегда оставался фактор Франции, которой хоть и щелкнули по носу, указав на ее место в Мюнхене, однако полностью клыки не вырвали. Полноценный союз Парижа и Санкт-Петербурга все так же виделся в Лондоне худшим из возможных кошмаров.

— А вот я думаю, что такой вариант вполне возможен, — покачал головой Джонсон.

— Думается мне, что это будет прекрасно отображено в виде соответствующего роста или падения курса акций «СТПАК», — хохотнул Грег. — Наш парламент — это не императорский дворец. Если будет приниматься решение о выделении средств на отправку эскадры к Аляске, удержать информацию в тайне точно не выйдет, и акции этой компании тут же рухнут.

— Вполне вероятно, — согласился менее эмоциональный собеседник. Он позвал официанта и попросил счет. Впереди была еще половина рабочего дня, у деловых людей Сити времени на полноценную сиесту по типу испанской просто не было.

История же с золотом имела продолжение. Очевидно, что добыть презренный металл — это только полдела, гораздо интереснее, куда эти деньги потом американцы собирались вкладывать. Кое-кто всерьез рассчитывал, что всю полученную с аляскинского золота прибыль великодушно раздадут акционерам в виде дивидендов, но серьезные люди понимали, что так дела не делаются. И надо признать, что «СТПАК» и лично господин Дюплесси их не разочаровал. Уже в конце 1827 года было объявлено о создании «акционерного общества Никарагуанского канала», и все прибыли от добычи золота американцы собирались направить на рытье канала на перешейке, который позволил бы существенно сократить путь из Европы к Тихоокеанскому побережью Америки, Японии и Дальнему Востоку России.

Уже был заключен договор с Мексиканской Республикой, по которому будущий канал должен на сто процентов принадлежать новосозданному акционерному обществу, а то в свою очередь будет выплачивать регулярный фиксированный платеж в золоте в пользу недавно получившего независимость от Испании государства. Собственно, такой сговорчивости правительства в Мехико никто и не удивился, республике хронически не хватало денег, и даже небольшой, но регулярный «золотой» доход мог кардинально повлиять на стабильность кабинета Гуадалупе Виктори. В лучшую естественно сторону.

Это сообщение и вовсе подбросило стоимость акций «СТПАК» и новосозданной «АОНК» прямо в небеса. Если брать стоимость акций американской компании в 1826 году, когда о такой фирме слышали в лучшем случае редкие профессионалы, то к 1830 она выросла в пятьдесят четыре раза, показав просто небывалый взлет. Ценные бумаги компании очень быстро начали котироваться на лондонской бирже примерно на одном уровне с таким мастодонтом — ну все же поменьше, но если сравнивать «хайповость», как сказали бы в будущем, то вероятно американцы тут уделали бы всех — как Британская Ост-Индская компания.

В большую знаменитость превратился и сам Дюплесси. Он стал регулярно появляться на таких приемах, куда раньше обычному нетитулованному дворянину — вроде бы Дюплесси был и родом из мелких французских шевалье, естественно проверять это никто не торопился — вход был настрого заказан. Дошло даже до того, что в ответ на заказ на верфях города Росток, пребывающих в откровенно плачевном состоянии и готовых взяться за любой контракт, десяти больших трехтысячетонных транспортников для перевозки грузов в Никаргуа, король Пруссии наградил Дюплесси баронским титулом. Случай хоть и не уникальный, но весьма показательный сам по себе.

Большую роль в имидже «СТПАК» сыграла постоянная подпитка новостями из газет. Американцы позиционировали себя как максимально публичную и открытую компанию, поэтому регулярно выходили заметки то о добычи золота, то начале разметки трассы будущего канала, то о каком-нибудь благотворительном взносе, сделанном лично его милостью бароном Дюплесси в Англии, Пруссии или России.

Публиковались как максимально красочные ежедневные достижения — типа ввода в строй новой более продуктивной драги, оснащенной паровым двигателем аж на триста лошадиных сил производства Санкт-Петербургского машиностроительного завода, — так и мелкие, забавные неудачи — как транспортник со странным названием «Желтый кек» наскочил на мель у берегов Аляски, но был спасен героическим действиями экипажа, — с которыми работники «СТПАК» регулярно справлялись.

Если бы в начале тридцатых годов выходил журнал «Time», выбирающий человека года каждый декабрь, то барон Дюплесси без сомнения мог претендовать на эту роль сразу несколько лет подряд.

Глава 20

В середине 1827 года я вновь неожиданно для себя почувствовал последствия изменений истории, связанных непосредственно с моими действиями. Резко обострились отношения между Австрией и Пруссией. Причина тут была проста и банальна: оба государства претендовали на господство над всеми относительно независимыми германоговорящими королевствами. Причем, если для Австрии это был вопрос престижа и возврата пошатнувшегося во время Наполеоновских войн имперского статуса, то для Пруссии это был вопрос экономического выживания. В этом варианте истории Пруссия не получила богатые и самые развитые в промышленном плане западногерманские земли и банально не вывозила набранные за прошедшие годы кредиты. Королевство задыхалось от недостатка рынков сбыта свой продукции и нехватки внешних инвестиций.

При этом остальные европейские страны, которые могли бы стать третьей стороной конфликта — Англия, Франция, Россия и даже, прости господи, Испания были заняты более интересными вещами нежели начало новой общеевропейской бойни. От прошлой еще не отошли.

Поначалу казалось, что это размолвка между двумя главными германскими государствами имеет чисто сиюминутный и экономический характер. Что дальше обмена дипломатическими нотами и ужесточения тарифной войны дело не пойдет. Но рано утром 12 августа меня подняли с постели панической телеграммой из Берлина о том, что Австрияки мол начинают скрытую мобилизацию войск и постепенное выдвижение их на север к границам Пруссии. Война была пока не объявлена, но, судя по всему, дело к этому неумолимо шло.

Тут надо немного объяснить насчет соотношения сил. К 1827 году население Пруссии едва-едва перевалило за 10 миллионов человек, армия мирного времени королевства насчитывала примерно 120 тысяч и еще тысяч двести Берлин мог теоретически призвать из резерва. Если бы у северо-восточных немцев было, чем вооружать всю эту толпу. С лишним оружием у пруссаков были огромные проблемы. После окончания наполеоновских войн Пруссия была по уши в долгах, на погашение ранее взятых кредитов уходило до половины бюджета королевства, и на содержание армии последние несколько лет просто не было денег.

Фридрих Вильгельм посчитал видимо, что время постоянных войн закончилось, и начал усиленно вкладываться в экономику, даже не закончив перевооружать армию на нарезные штуцера. Большая нехватка была и в артиллерии, про флот и говорить нечего, его у Пруссии просто не было, впрочем, именно флот в этот момент был последней проблемой волнующей короля в Берлине.

Австрия в свою очередь могла похвастаться населением в примерно 26 миллионов человек и армией мирного времени в 250 тысяч штыков и сабель. Ну и по резервистам австрийцы тоже значительно обгоняли своих соседей. Плюс экономическое состояние Вены было гораздо более благоприятным как раз за счет проникновения на немецкие и итальянские рынки, а армия полностью перевооружена на современное — относительно конечно, ничего близкого по уровню к винтовке Маркова они, понятное дело, не имели — оружие.

В общем, соотношение сил было совсем не в пользу Пруссии, и тон присланной из Берлина телеграммы отлично отображал мнение самих пруссаков насчет своих перспектив в войне, буде она все-таки начнется.

Теоретически нам — Российской империи — от столкновения двух Германий было не горячо не холодно. Наоборот всегда можно было погреть руки на чужой войне: выгодно расторговаться оружием, продовольствием, лошадей второго сорта продать по цене первого, тут все понятно. Однако были и нюансы.

Во-первых, Фридрих Вильгельм торчал нам вполне солидную сумму денег, и Россия была заинтересована в том, чтобы он в итоге смог ее выплатить. Во-вторых, моя жена была прусской принцессой, и мне было бы достаточно сложно объяснить ей, почему я сижу и ничего не делаю, когда уничтожают ее родину. Ну и в-третьих, лично у меня и российского бизнеса в целом в последние годы образовалось не мало интересов в Пруссии: земельных владений, кое-каких производств, а также сети оптовых представительств занимающихся сбытом продукции моих заводов, расположенных в России, и все это терять совершенно не хотелось. С другой стороны, и помогать соседу забесплатно я тоже не собирался.

В итоге после короткого, но интенсивного обмена телеграммами, я плюнул на это дело, прыгнул на «Суворова» и под всеми парами двинул в Штетин, а оттуда в Берлин. Пытавшуюся увязаться со мной Александру я мягко, но не допуская возражений оставил в Питере.

— Прости солнышко, но не в этот раз, — покачал головой я, одновременно раздавая десятки распоряжений как относительно поездки, так и относительно текущих столичных дел.

— Но почему? — Немного обиженно нахмурилась жена, привыкшая уже кататься во все поездки со мной. Ну когда ее здоровье это позволяет, конечно.

— Потому что, извини уж за прямоту, мне придется вести с твоим отцом весьма жесткие переговоры, — я подошел к Александре, обнял и чмокнул в хорошенький носик. — Я предлагал Фридриху Вильгельму военный и таможенный союз еще несколько лет назад. Он отказался, посчитав это ниже своего достоинства. Мол в данном союзе Пруссия может быть только «младшим партнером», что на самом деле не далеко от истины. Банально потому что Россия по площади больше раз примерно в сто, по населению примерно в шесть, а по годовому бюджету — в четыре с половиной. И вот теперь, когда прижало, он, видимо, уже готов на что-то согласиться. Вот только теперь я в свою очередь не готов договариваться на старых условиях, сейчас они будут жестче. Ничего тут не поделаешь, в отношениях между государствами нет места благотворительности.

— А я-то тут при чем? — Приподняв бровь задала вопрос женщина.

— А если ты будешь со мной, твои родичи обязательно попытаются надавить на меня через мою семью. Тебя окружат толпой родни, которая начнет простить повлиять, уговаривать выставить требования помягче и так далее. Тебе самой будет очень некомфортно, поверь мне. Ты попробуешь просить меня, я упрусь, отстаивая интересы империи, мы поссоримся. Зачем, спрашивается, это нужно?

— Ладно, — шмыгнула носом Александра, — верю. Ты у меня самый умный. Но следующий раз возьмешь меня с собой.

— Договорились, — кивнул я, в душе неимоверно радуясь, что мне в жены досталась такая спокойная и разумная женщина, не склонная думать эмоциями и впадать в истерики. Впрочем, возможно, тут во многом играло роль мое влияние на жену. То, что я всегда — в эти времена такое бывало не так уж и часто — относился к Александре, как к равной, и даже приставил к интересному и полезному делу. Все лучше, чем сидеть во дворце и общаться только с такими же курицами. Приобщение к государственному управлению — а Александра вполне уверенно тащила на себе немалую часть работы в Министерстве Просвещения — явно пошлой ей на пользу.

До Штетина из Петербурга добежали за четверо суток. И это с учетом догрузки углем в Мемеле. Феерическая скорость, обычно — при плавании под парусом — подобный путь занимает в лучшем случае неделю, и это при условии наличия ветра, ну а без него путешествие может растянуться вообще на неопределенный срок.

Еще чуть больше суток понадобилось чтобы добраться от главных морских ворот королевства до столицы. Немцы, насмотревшись на восточного соседа, начали недавно строить железную дорогу Берлин-Штетин с идеей потом продолжить его до Данцига и Кенигсберга, однако пока дело продвигалось вперед не шатко ни валко. Своих денег не хватало, а пускать к себе в огород англичан или французов Фридрих Вильгельм справедливо опасался.

Встретили нас — я с собой в поездку взял военного министра и министра финансов, ну плюс чиновников помельче и всякой свиты было человек, наверное, тридцать — в Берлине нервно. На въезде в столицу встретил сам король, с конвоем из солдат «моего» 6 кирасирского полка. Будучи шефом прусских кирасир, я не так давно выслал им штампованные хромированные кирасы, поэтому кавалеристы выглядели на фоне остальных гвардейцев просто ослепительно.

Сама встреча нас королем, с какой стороны не посмотри, была немалым нарушением протокола. Я все-таки пока был только наследником, а не императором, а значит в иерархической лестнице стоял ниже Фридриха Вильгельма. Впрочем, когда воздух буквально наэлектризован в ожидании первых раскатов надвигающейся войны, вопросы протокола очевидно отходят на второй план.

— Я рад тебя видеть Николай, — Фридрих Вильгельм пригласил меня к себе в карету и дальше в сторону дворца мы поехали только вдвоем. Видимо король хотел прощупать меня один-на-один, резонно считая меня человеком не столь опытным в международной политике и соответственно потенциально подходящим кандидатом на «продавливание». — Сама новость об отъезде делегации из Петербурга в Берлин немного затормозила Вену. Франц явно не ожидал, что ты откликнешься на наш призыв о помощи так быстро.

«Ну да, не ожидал», — мысленно хмыкнул я. — «Посол фон Фикальмон, которого Меттерних явно не просто так отправил заранее в Питер, очень настойчиво просил об аудиенции и потом пытался выяснить, на каких условиях Россия согласиться закрыть глаза на маленькую победоносную войну, планировавшуюся в Вене».

Австрияк начал намекать на возможность продолжения совместного «курощения» османов, у которых и так дела шли совсем неважно, и даже на возможность поднятия православного креста над Софией. Конечно же я так ему и поверил, ага, держи карман шире. Мы возьмем Царьград тогда, когда сами пожелаем, и разрешения Вены на это Петербургу не требуется. Мой же ответ, что в любом случае Россия не потерпит пересмотра границ, австрийскому послу явно не понравился. В общем, австрияку оказалось банально нечем меня покупать, и даже намеки на возможные территориальные уступки в Галиции в обмен на возврат Австрией Силезии и возможно еще пары «Кемских волостей» меня тоже не соблазнил. Галицию мы тоже возьмем, когда захотим, хоть последнего я послу конечно же и не говорил. Не договорились мы с австрийцами, поэтому они и затормозили в задумчивости.

— Мы, конечно, тоже начали призыв резервистов, но нам остро не хватает оружия. Англичане требуют золото здесь и сейчас, представляешь? Одна надежда на тебя! — Продолжал тем временем пруссак строить из себя бедного родственника.

И с такой простотой это было произнесено, что я даже немного охренел. То есть он еще и жалуется, что сначала побежал покупать штуцера не у меня — хотя я давно предлагал тестю поставить оружие для его армии — а у островитян, а те пользуясь моментом ему заломили невыгодные условия. А Коля-дурачок типа должен по-родственному бесплатно прусскую армию вооружать? И хорошо бы потом про долги вообще забыть? Херня какая-то!

В общем, не стал я ничего тестю отвечать дабы не показать своих истинных намерений, просто сидел, кивал и смотрел в окно. Тревожность в прусской столице была видна даже при беглом взгляде, впрочем, возможно это я уже себя сам накручивал. Но то, что по улицам Берлина туда-сюда сновало множество военных, причем не офицеров, а именно солдатских команд, было видно невооруженным глазом. Во всю шел призыв резервистов.

На острове Шпрееинзель нас встречала построенная ровными рядами гвардия — мне никогда не понять их любовь в шагистике — и кажется весь высший свет Берлина. Появление русского наследника вызвало шквал восторженных криков, реакция была настолько бурная, что я даже немного смутился. Как оказалось — не зря, но это я выяснил чуть позже, пообщавшись на второй день с русским послом в Берлине Давидом Алопеусом. Тестюшко толи случайно то ли специально пустил в газеты слух, что русский регент едет в Берлин для заключения военного союза против Вены. Вероятно, он рассчитывал, что я не смогу после этого обмануть ожидания целого города, и меня будет легче — читай с меньшими потерями для себя — уговорить на союз. Ну или просто на австрийцев давил таким образом.

— Господа, — нас выдернули на первый раунд переговоров буквально через три часа после торжественной встречи, дав время только на то чтобы перекусить, помыться, переодеться и немного прийти в себя после пятидневного пути. Вообще тут так обычно не делали, но ситуация была действительно срочной, поэтому я возмущаться не стал. — Я хочу сразу обозначить позицию России, дабы в дальнейшем между нами не было недопонимания. Мы не видим для себя причин ввязываться в возможный внутригерманский конфликт между Австрией и Пруссией. Безусловно я лично, и император меня в этом поддерживает, против любых войн в принципе, и в данном случае мы предпочли бы сохранить теплые отношения с обоими государствами.

Стартовые позиции для торга были обозначены, а мяч перекинут на поле пруссаков. Теперь Фридриху Вильгельму нужно было что-то предлагать дабы уговорить нас спасти их задницы.

Кроме меня и двух моих министров за переговорным столом находился король с наследником, глава генерального штаба фон Мюффлинг и министр иностранных дел Бернсторф.

— Кхм-кхм, — первым собрал мысли в кучу именно Бернсторф, — прощу прощения, ваше императорское высочество, но как же наш союзный договор от 1817 года?

Поскольку в этом варианте истории после 1812 года Россия так и не вступала в войну с Наполеоном, то и союза аналогичного русско-прусскому от 1813 года той истории тут не было. Зато во время свадебных торжеств в 1817 году между нами был подписан договор о дружбе и сотрудничестве. Полноценным союзом это назвать конечно же было нельзя, поскольку согласно данному договору стороны брали на себя обязательства не по вступлению в войну, буде такая приключится, а только по соблюдению благоприятсвенного нейтралитета. Причем договор был заключен на десять лет, которые как раз пару недель назад истекли. О чем я прусскому министру и напомнил.

— Тем не менее вне зависимости от исхода данных переговоров, мы не отказываемся от взятых на себя обязательств, и готовы, например, поставлять Пруссии оружие, снаряжение, продовольствие по самым выгодным ценам, — я сразу обозначил, что халявы тут не будет. Не смотря на родственные связи, Романовы отлично знают, с какой стороны у бутерброда колбаса. — Можем провести демонстративные маневры в районе западной границы. Яков Петрович, сколько й нас там сейчас сил?

— Вдоль австрийской границы примерно восемьдесят-девяносто тысяч штыков, — тут же откликнулся Кульнев. — Еще тысяч пятнадцать прикрывают дельту Дуная ну и конечно Польский корпус не так далеко.

Вообще корпус, квартирующий в привисленских губерниях, официально назывался Западным. Я во всех официальных документах максимально старался уйти от таких имен собственных как Польша, Литва или, прости Господи, Малороссия. Вместо этого использовались названия губерний, образованные от главного губернского города или по характерным особенностям местности. Украинские губернии делились на Причерноморские, Прикарпатские, Поднепровские и Полесские. Эстляндская губерния была переименована в Ревельскую, Курляндская в Митавскую, а Лифляндская в Рижскую и вместе с Виленской губернией они именовались Прибалтийскими. Однако в разговорной речи старые топонимы все равно проскальзывали. Вот и сейчас Кульнев назвал войска Западного генерал-губернаторства Польскими.

— Ну вот можем устроить маневры, это вполне вероятно затормозит австрийцев и вынудит оттянуть часть сил в сторону Карпат, — улыбнулся я, вспомнив перипетии Крымской войны. Как тут история повернулась-то, — но опять же исключительно за счет Прусской казны. У нас военный бюджет ограничен и лишних денег в нем нет.

Это тоже было правдой. Со времени учреждения регентства я — что вызывало тихое бурчание военного министра и всего генералитета — полностью заблокировал создание новых боевых частей. Вместо этого деньги направлялись на открытие юнкерских училищ и постройку военных городков. Первое было необходимо для того чтобы полностью уйти от варианта присвоения офицерских званий людям без высшего военного образования — стыдно сказать до сих пор таких в армии примерно половина, — а второе для ликвидации позорной практики зимнего постоя войск на квартирах у гражданских. Последнее не только воспринималось населением как тяжелая повинность, но еще и делало в зимнее время войска практически небоеспособными: поди солдат собери по селам в хоть сколько-нибудь разумные сроки, буде война начнется — охренеешь от такой работы. В целом дело потихоньку продвигалось хоть и гораздо медленнее чем хотелось бы, и конца-края этому процессу видно пока не было.

— Идея с маневрами весьма перспективна, без сомнения, — включился в обсуждение генерал Мюффлинг. — Однако в случае, если бы Российская армия ударила во фланг Австрии через Карпатские перевалы и вышла на Венгерскую равнину, то война бы закончилась буквально за два месяца. И деньги за эти хм… Маневры… Можно было бы в дальнейшем спросить с короля Франца.

Идея пруссаков была в общем понятна — разгромить Австрию нашими руками, а потом оторвать от Вены Саксонию, Баварию и в перспективе Ганновер. Учитывая, что в последнем принята салическая система наследования, а в Англии корона вроде как должна была вскоре достаться Виктории, трон этого германского государства вероятно уйдет кому-то из нижестоящих представителей ганноверской династии. Полностью связей с островом они не потеряют понятное дело, однако это уже будет совсем другой коленкор.

— Вот только зачем это Российской империи? — Свои размышления я озвучивать не стал, оставив их за кадром, высказав только резюме. Я окинул собравшихся за столом и удивленно нахмурил брови, — я не понимаю в чем выгода от этой войны для России. Вот, например, предложения Венского двора, переданное мне через посланника фон Фикальмона, совершенно ясны. Австрияки предлагают нам забрать себе восточную Пруссию с Данцигом, они заберут Силезию, вполне возможно к этому празднику жизни присоединится еще и Антон Саксонский, которому тоже по случаю вступления на престол возможно хотелось бы укрепить свои позиции маленькой победой. Плюс Дания, уверен, не откажется от Гамбурга и Любека. Ну а Берлину останется курфюршество Бранденбург.

Нарисованная мною картина заставила собравшихся за столом Пруссаков сбледнуть с лица. Если против одной Австрии у них еще теоретически были какие-то шансы, то против озвученной коалиции — ни единого. Повторять же участь Польши им явно не хотелось.

— Какие ваши условия, ваше императорское высочество? — Задал главный вопрос вечера наследник прусского престола. Клиент явно дозрел до того чтобы выслушать цену, которую с него будут сдирать.

— Подписание полноценного союзного договора, обеспеченного взаимными гарантиями с созданием постоянно действующего совместного военного штаба. Где-нибудь в Позене, например, — принялся я перечислять свои хотелки, — договор о таможенном союзе: свободное перемещение товаров, капиталов и рабочей силы. Договоры о выработке единых стандартов в армии и промышленности.

«А в перспективе единая валюта, унификация законодательства и мягкое поглощение», — мысленно добавил я, но вслух естественно произносить не стал. Дабы не спугнуть.

Вообще, несмотря на то, что озвученные условия некоторым образом напоминали чуть ли не протекторат, — по факту а не по форме, как раз внешние приличия были соблюдены максимально, и все принимаемые обязательства были сугубо двусторонними — в действительности все было не столь жестко. Особенно в плане экономики. Пруссии очевидным образом было крайне выгодно получение доступа к российскому рынку сбыта для своих промышленных товаров. В конце концов именно из-за них у Берлина и вышел конфликт с Веной. Даже в таком состоянии как сейчас, средний житель Пруссии был существенно богаче среднего русского и при открытии границ получал огромный шанс наладить какое-нибудь свое выгодное торговое или производственное дело.

При этом свободных капиталов в России было очевидно больше, и русские инвестиции вполне могли неслабо пихнуть вперед немецкую экономику. К обоюдной выгоде.

С другой стороны, дешевизна ресурсов — как природных так и трудовых — а так же лучший климат на юге России, чем на берегу Балтийского моря обязательно должны были привести к перетеканию людей на восток и юг. И это именно то, что было нужно мне. Чем немцы были по-настоящему богаты, так это человеческим потенциалом. Огромное количество грамотных, а местами и неплохо образованных рабочих, без которых русская экономика буквально задыхалась. Все же, чтобы выучить человека с нуля нужны десятилетия, а порой это и вовсе невозможно. Поди научи тридцатилетнего дядьку, который всю жизнь работал руками, а перо или карандаш в руку не брал ни разу, каким-нибудь научным премудростям. Хрена с два что получится.

В общем, я надеялся на то, что самая пассионарная часть немецкого общества, которая в той истории поставила себе за цель образование единого немецкого государства, в этот раз, получив альтернативный путь, выплеснется на восток, осваивая безграничные Сибирские и Дальневосточные земли. Было бы очень хорошо.

В итоге по результатам тяжелых трехдневных переговоров консенсус все же был найден. Столкнувшись с не иллюзорной возможностью потерять вообще всю страну и не успевая заручится поддержкой других великих государств: телеграфная линия в Лондон еще не была проложена поэтому любой обмен мнениями с островом занимал недели чистого времени — а также видя усиление австрийской армии у своих границ, пруссаки были вынуждены принять большую часть выставленных мною условий. Впрочем, и я со своей стороны не стал совсем уж загонять Берлин в угол, тоже кое-где пойдя на мелкие уступки. Как обычно метод кнута и пряника сработал просто отлично.

24 августа 1827 года был подписан Берлинский союзный договор, о чем тут же были отправлены телеграммы в Вену и Петербург. Уже почти разгоревшийся конфликт был тем самым погашен в зародыше: едва Франц получил известие о выдвижении к его границам 250-тысячной русской армии, как тут приказал отвести войска с севера страны и запросил переговоров.

Еще несколько месяцев сохранялась напряженность, поскольку в наметившийся конфликт попытался было влезть Париж, подыгрывая австрийцам против оформившегося русско-прусского союза, однако всерьез воевать там настроены не были, поэтому эта тема быстро заглохла. Тем более, что Австрия по сути получила все что хотела — отстранение конкурента от внутригерманских дел и более прочную привязку «нейтральных» германских государств к себе. Поэтому и предмет конфликта по большому счету себя исчерпал.

Что же касается Русско-Прусского союза, то он впоследствии показал себя достаточно крепким и взаимовыгодным. Да, поначалу несколько пострадали отечественные производители, особенно тканей, инструментов и кое-каких еще групп товаров, подвинутые хлынувшей через границу немецкой продукцией, однако достаточно быстро все выровнялось. Ежели посчитать количество немецких жителей, переселившихся в следующие десять лет из перенаселенных и малоперспективных с точки зрения земледелия восточногерманских областей в Россию, то их число составило больше восьмисот тысяч душ. Весь поток переселенцев, который ранее уходил за океан, Россия впитала как губка, многократно отбив потери только за счет налогов с новых подданых.

Можно сказать, что именно в августе 1827 история окончательно свернула с проторенной колеи и пошла по новым рельсам. Оставалось только узнать, что нас ждет там за горизонтом.

Глава 21

— Венчается раб Божий Борис рабе Божией Зинаиде во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь. — Все собравшиеся в небольшой церквушке в Архангельском вслед за священником перекрестились. Священник же, дав невесте приложиться к образу Пресвятой Богородицы, продолжил, — Венчается раба Божия Зинаида рабу Божию Борису во имя Отца и Сына, и Святого духа. Аминь.

Это была самая сложная свадьба, из тех которых мне приходилось устраивать. Не в смысле организации церемонии, тут, к счастью, было кому заняться мелкими хлопотами, а в плане сведения двух людей вместе. Вернее, даже не конкретно этих двух людей, трудно было вообще убедить Бориса на вторую попытку соединить себя узами брака с какой-нибудь женщиной. Имея в анамнезе уже одну скончавшуюся родами жену, мой друг предпочитал вести свободную жизнь холостяка, о чем не раз заявлял во всеуслышание.

Жених, Борис Юсупов мужчина чуть за тридцать, мой близкий друг, вдовец, наследник огромного состояния и тяжелого «приданного» в виде родового проклятия, по которому из всех мальчиков в одном поколении доживает до зрелости только один. Согласно легенде основателя рода ногайского Юсуфа-мурзу наградили им за переход под руку белого царя Михаила Федоровича. Так было у его деда, у отца, а у самого Бориса в этот момент была жива только одна дочь от первого брака, в которой он души не чаял, но остро нуждался в наследнике.

Невеста — Зинаида Нарышкина, семнадцатилетняя красавица, быстро ставшая главным открытием этого года в высшем свете Петербурга. Легкая, даже ветреная, мне казалось, что она для твердо стоящего на земле Бориса не будет хорошей парой, но тот влюбился как мальчишка, мучимый подростковыми гормонами, и ничего и слышать не хотел о других кандидатурах на роль жены.

Не смотря на мой скепсис по поводу выбора невесты, я согласился быть на свадьбе друга свидетелем и как полагается отстоял в церкви полную церемонию. После свадьбы счастливая пара — ну во всяком случае Борис точно был счастлив — укатила в свадебное путешествие по Европе, ну а я вновь с головой погрузился в текущие дела.

Вообще в деле сохранения старых дворянских родов я был порой излишне сентиментален. Долгоруковы, Оболенские, Голицыны, Трубецкие, Шереметьевы, те же Юсуповы… За каждой фамилией стоял целый сонм предков веками верно — а иногда и не очень, если честно — служивших России, как бы она в этот момент не называлась. Да, сейчас они возможно выродились местами в полнейшие ничтожества, пользы от которых империи было чуть. Все эти помещики, прожигающие нажитое поколениями предков, не желающие ни служить, ни даже работать на себя. В том числе и из-за них империи так нужна свежая кровь «от земли».

А сколько родов упоминаемых в учебниках истории уже «сошли со сцены»? Какие-нибудь Бельские, Глинские, Шуйские, Годуновы. Только от перечисления фамилий начинают по спине бегать мурашки.

Мне казалось, что сохранять подобные роды чрезвычайно важно для сбережения некой преемственности поколений. Они подобно стальному тросу-растяжке проходят сквозь историю государства и скрепляют ее самим фактом своего существования.

Все это были очевидно эмоции имеющие мало общего с реальным положением дел, просто один попаданец всегда слишком сильно благоговел перед историческими — пусть даже они представлены в виде живых людей — артефактами. И сохранил часть этих эмоций даже после того, как сам попал в историю.

Что касается практической стороны вопроса, то тут я считал правильным не только упростить процедуру узаконивания внебрачных детей в случае реального риска угасания дворянского рода — как это было с тем же Аракчеевым, который обзавелся законным наследником уже сильно на шестом десятке — но даже сделать возможном усыновление наследников со стороны. В конце концов генетических экспертиз в эти времена еще не было и, например, вероятность того, что я сам был совсем не родственником условному первому царю из рода Романовых Михаилу Федоровичу, имелась более чем значительная. Ну и что, это совсем не мешает мне носить фамилию с честью и усердно работать над ее дальнейшим прославлением.

А бесполезных дворян-помещиков, что поделать, придется как-то перевоспитывать. Другого народа у меня нет, придется работать с этим.

По возвращении в Петербург меня ждал сюрприз. В печать пошло подготовленное Сперанским и его подчиненными 45-томное «Полное собрание законов Российской империи». На сколько я помнил, в моей истории оно вышло чуть позже уже при правлении моего реципиента.

В целом, труд был конечно титанический, однако практической пользы имеющий весьма немного. Все же большая часть нормативно-правовых актов в изданном сборнике уже давно и глубоко устарели, и не применялись на практике. Работа же по приведению в порядок действующего законодательства была в отличие от «исторической» сопряжена с большими проблемами. Как обычно каждый имел свое видение и считал именно его единственно верным.

— Вы поймите, Михаил Михайлович, я хочу от вас добиться системности мышления, — на данный момент в России как таковые кодексы в стандартном понимании и вовсе не существовали. Даже уголовного кодекса и того не было, а отдельные статьи, касающиеся наказаний за разного рода проступки, были разбросаны по целой куче НПА, не имеющих никакой структуры и никак между собой не связанных. Как в такой ситуации можно работать тем же судьям — одному Богу известно. — Возьмем, например, уложение о наказаниях.

— Давайте, — согласно кивнул Сперанский. За последние десять лет он подготовил уже два проекта оного, которые меня не удовлетворили совершено.

— Какая цель создания данного уложения?

— Ммм… — Чувствуя подвох задумался юрист, — думается, что их много. Точно больше чем одна.

— Главная цель — построить логичную систему, по которой рассмотрение двух идентичных дел в двух судах на разных концах империи обязательно приведёт к одинаковому результату, — я посмотрел на Сперанского, видимо эта мысль отторжения у него не вызвала. — Для этого нужно в уложении прописать максимально четкую систематизацию деликтов, как с точки зрения внешнего наблюдателя так и сточки зрения внутренней их сути.

— Подробнее пожалуйста разверните свою мысль, Николай Павлович, — попросил юрист.

— Давайте рассмотрим такое понятие как «состав преступления», — я встал и подошел к доске, на которой для наглядности любил чертить схемы. — Что входит в это понятие? Субъект, объект, субъективная и объективная сторона.

Наконец образование из прошлой жизни в полной мере пригодилось в этой. В отличие от инженерных изысканий, в которых приходилось полагаться исключительно на сведения общего характера, подчерпнутые из исторических книг и научно-популярных фильмов, тут мои познания имели определенную глубину.

— Не бесспорно, — прокомментировал Сперанский, поскольку в это время существовало несколько подходов к понимаю вышеназванного термина, — но предположим.

— Самое простое субъект — общий и специальный. Общий понятно — любой человек дееспособный достигший 12-летнего возраста.

— Тут вопросов нет, — кивнул министр юстиции.

— А вот со специальным субъектом сложнее. Нужно разделять людей по сословиям, религиям, возрасту, подданству в конце концов.

— Подданству? — Переспросил Сперанский.

— Конечно, иностранный подданый не может быть субъектом статьи связанной с государственной изменой, — я пожал плечами и продолжил мысль. — Мое требование заключается в том, чтобы субъект каждого деликта был четко обозначен. То же самое и с другими сторонами состава преступления…

В таком ключе мы разговаривали часами, я потихоньку подводил Сперанского к тем правовым моментам, которые лично мне были очевидны из опыта будущего.

В целом непосредственно нормы материального права я пока кроить под себя был не готов, хоть, надо признать, многое меня в том же уголовном праве раздражало неимоверно. Например, разбивка по национальному и религиозному признаку — про сословный я не говорю, от этого вероятно еще долго отказаться не получится.

Для начала я хотел провести работу по упорядочиванию уже существующих норм с целью упрощения их использования. В моем понимании без нормального гражданского, хозяйственного, уголовного, уголовно-процессуального кодексов судебная и административная система просто не могут существовать. Имеющийся же на данный момент ворох разбросанных по-отдельности норм, местами конфликтующих в определениях, а порой и прямо противоречащих друг-другу, как по мне, правовой системой и вовсе назвать было нельзя.

— А еще я попрошу вас немного изменить структуру кодекса, — я быстро накидал своему министру схему. — Две книги — общая и специальная, содержащая непосредственно перечень деликтов, дальше тематические разделы и статьи. Статьи имеют сквозную нумерацию и делятся на части и пункты.

В проекте Сперанского почему-то сквозная нумерация шла как бы уровнем ниже, и количество статей в кодексе таким образом переваливало за две тысячи. На самом деле это мало на что влияло, было скорее вопросом привычки, но я-то как раз привык другому…

Основная проблема заключалась в том, что подобную систему законодательства, которую я бы хотел видеть на практике пока еще никто еще не использовал. Тот же знаменитый Гражданский кодекс Наполеона, который как важную историческую веху в развитии юридической науки любят вставлять в учебники по теории права, на самом деле был весьма мало похож на привычные образцы из будущего и как таковым кодексом не являлся, будучи скорее сборником отдельных статей. Кое-какая логика внутри него уже была, что выгодно отличало его от предшественников, однако я точно знал, что можно сделать лучше.

Что же касается Уложения о Наказаниях, как тут назывался привычный нам уголовный кодекс, то свет оно увидело в итоге только в 1833 году и стало плодом компромисса между моими видениями, которые, к сожалению, далеко не всегда можно было применить на практике, и уже сложившейся судебной практикой.

Так в нем, например, декриминализовали такие имевшиеся ранее деликты как супружеская измена, блуд, разврат, непотребное поведение — за все это вполне можно было ранее схлопотать вполне реальный тюремный срок. Теперь часть случаев вообще стала ненаказуемой, а часть переехала из уголовной плоскости в административную.

Были установлены — при естественном для местных сословном разделении — разные санкции за различные правонарушения совершенные дворянами и, скажем, крестьянами. Так крестьян фактически убрали из списка субъектов отдельных «политических» статей, а дворянам наоборот по ним наказание ужесточили. Так же были введены более строгие санкции за взяточничество — «мздоимство» — для служащих судебной и правоохранительной систем: теперь даже самая маленькая взятка означала для судьи пожизненную каторгу с конфискацией и лишением всех прав.

Была легализована — отдельным правда законом — проституция, которую я вообще-то хотел ввести в правовое поле еще лет десять назад, но все никак руки не доходили. Проститутошный сбор, кстати, отдали на откуп земствам, и он в последствие стал одним из наиболее полно собираемых в империи налогов. Не удивительно, кому как не местным политикам было знать наперечет всех блядей в округе.

Начало 19 века было временем стремительного распространения различных половых заболеваний в частности сифилиса. Этому способствовало большое количество факторов, главным из которых можно назвать регулярные масштабные европейские войны и возросшую мобильность населения. Проститутки — которые естественно не смотря на запреты нелегально работали по всей империи — были тут одним их главных факторов риска. Чтобы препятствовать распространению ЗППП, добавить еще один источник пополнения бюджета и в принципе ввести всю секс индустрию в цивилизованные рамки и был принят — не смотря, кстати, на заметное противодействие части церковников и прочих «радетелей морали» — данный закон. Он предусматривал регулярные медицинские осмотры, полицейский надзор и даже некоторые основы социальной защиты, что само по себе было отдельной новацией в русском праве.

После этого в течении десяти лет были созданы Гражданское, Хозяйственное и Семейное уложения, ставшие более-менее крепкой основой для дальнейшего развития правовой системы Российской империи.

В конце 1827 года, уже ближе к зиме мною был подписан закон «О государственных финансах и функционировании финансовых рынков Российской империи». Этот закон положил начало реформе, которая в списке «Великих реформ» моего правления — хоть по факту я все еще был только регентом — впоследствии занимала первую строчку, опередив и аграрную, и военную, и правовую.

Основной проблемой тут было то, что я и в финансовой системе 21 века разбирался весьма посредственно, а про финансовую систему 19 века не мог сказать вообще практически ничего, поэтому в данной сфере приходилось полагаться на знания и умения подчиненных.

Реформу Канкрин готовил почти полтора года, пытаясь соблюсти два практически взаимоисключающих условия: насытить экономику дешевыми деньгами и при этом сохранить относительную стабильность валюты.

Тут нужно сделать отступление и немного обрисовать сложившуюся к концу двадцатых в России финансовую систему. Основой денежного обращения в империи был введенный еще 1740-е года ассигнационный рубль, имеющий плавающий рыночный курс по отношению к рублю серебряному. Последний имел наполнение в 18гр чистого серебра.

Во время войны 1812 года государство было вынужденно допечатывать необеспеченные бумажные рубли, что привело к сильному падению его курса, однако в следующие годы эта масса была выкуплена — во многом за французские деньги — обратно, и курс был доведен до 1к1. В дальнейшем он немного плавал, не опускаясь однако никогда ниже отметки 94–96 серебряных копеек за ассигнацию.

Такая система имела как плюсы, так и минусы: плюсом была возможность при необходимости быстро впрыснуть в экономику оборотные средства, пусть даже за счет снижения курса ассигнационного рубля. Минусом — нестабильность валюты и усложнение ее международного обращения. В отличии от Англии, у которой курс фунта был обеспечен золотом, Россия не могла предлагать свой рубль в качестве международной резервной валюты, а последнее, учитывая наши успехи на международной арене, было уже достаточно актуально.

Плавающий ассигнационный рубль был препятствием к развитию фондового рынка и рынка различных финансовых услуг. Даже подсознательно люди в этом времени доверяли «бумажкам» меньше чем благородному металлу и то, что Российская империя опиралась ранее именно на ассигнации фактически прямо заявляло всем вокруг о нашей нестабильности в денежном плане. Мы как бы предупреждали потенциальных инвесторов, что в случае проблем — внешних или внутренних — быстро зальем экономику бумажками, уроним курс и фактически «кинем» пожелавших вложится в нашу экономику иностранцев. Естественно, в таких условиях большого притока средств из-за рубежа просто не могло быть.

В итоге была принята такая система: серебряный и ассигнационный рубль уравнивались в правах, плавающий курс ликвидировался. Государство гарантировало использования обеих — бумажной и металлической — валют наравне, оплачивало ими расходы из казны и принимало в качестве налогов. И хотя прямой обмен бумаги на серебро не гарантировался мы оставляли возможность выкупать у государства за ассигнации серебряные слитки по номинальной стоимости без дополнительной комиссии. Что с одной стороны добавляло людям уверенности, а с другой — разом отсекало 90 % потенциальных желающих приобрести серебро. Ну действительно, не так много найдется людей способных единоразово выложить за стандартный двадцатикилограммовый слиток серебра тысячу с лишним рублей.

Идея была понятна — она заключалась в постепенном уходе от обращения серебряных монет и полном переходе на ассигнации, которые должны были стать полноценной их заменой не только в физическом плане, но и в головах людей. Бумажный рубль должен был стать таким же надежным как и серебряный, ну а потом можно будет и станок включать при необходимости, не слишком боясь обесценивания валюты.

Естественно такая система могла существовать полноценно только в условиях непрерывного роста экономики, когда на каждую впрыснутую в оборот ассигнацию обязательно имелся бы свой товар. В ином случае непременно произошло бы вымывание серебра из оборота: люди бы просто получали от государства серебро и бумагу пополам, серебро бы прятали по ухоронкам, а бумагу возвращали государству. В итоге мы могли остаться с огромной кучей необеспеченной бумаги в казне и коллапсом денежного обращения.

Тут, однако я все же делал ставку на то, что экономика империи в обозримом будущем будет только расти, будет стремительно прибавляться население, товарооборот будет увеличиваться, экспорт-импорт опять же; будут открываться новые производства, а значит и вероятность того, что серебро будет залёживаться одном месте, в таком случае, была не слишком высока. В общем, это был риск, но риск приемлемый.

Для примера — возможно показатель не стопроцентный, но понимание о темпах развития он дать вполне мог — тут можно взять производство паровых двигателей в империи. Если в 1821 году их мы производили восемь десятков за год, то спустя шесть лет это количество было превышено более чем в пять раз. 420 паровиков собрали на моих заводах и еще сотню на всех остальных производствах империи совокупно. Это еще не полноценная промышленная революция, но точно движение в эту сторону. На момент конца 1827 года в России работало во всех сферах около двух с половиной тысяч паровых машин, что было показателем солидным хоть и отнюдь не рекордным. В Великобритании — при том что население у них было меньше нашего в 4 раза, а площадь даже сравнивать бессмысленно — паровых машин в это же время работало около 13–14 тысяч. Можно только позавидовать.

Кроме этого был создан ГосБанк, и было разрешено создание частных банков. Принято правило публичности по отношению государственному бюджету. Собственно, до сих пор как такового государственного бюджета в России просто не было — он был отдельный у каждого ведомства. То есть система работала не так, как привыкли в будущем, когда сначала все деньги падают в общий котел, там считаются и распределяются по расходам. Тут было все по-другому: отдельные налоги и сборы сразу расписывались по ведомствам без «захода» в общую казну. Это, во-первых, усложняло учет и провоцировало казнокрадство, а во-вторых, было просто не удобно.

В рамках Министерства финансов была создана специализированная финансовая полиция — служба фискалов, — чья деятельность была направлена, во-первых, против казнокрадства — такое себе ОБХСС на минималках — а во-вторых, как орган искоренения уклонений от уплаты налогов. Мне всегда нравилась идея разделения сыскных и карательных органов по специализированным ведомствам, и тут я не преминул воплотить ее в жизнь.

В целом реформа была направлена на либерализацию финансового рынка, упрощение аккумуляции и использования кредитных средств, создание условий финансирования промышленности в ущерб кредитованию помещиков. Последних я со временем и вовсе собирался взять в ежовые рукавицы, чтобы заставить шевелиться. Ленивая паразитическая дворянская прослойка, не желавшая ни служить, ни заниматься торговлей или производством, а только сидеть по поместьям и потреблять созданный крестьянами продукт, мне была не нужна совершенно.

На следующий же день после подписания закона я зарегистрировал — естественно все бумаги были подготовлены заранее — первый в империи частный коммерческий банк «ПРБ». «Первый Российский Банк» — был натурально первым, и имел лицензию под номером 000001, так что тут подкопаться к названию было просто невозможно.

В течении следующего 1828 года отделения моего банка открылись в двадцати самых больших городах империи и быстро сняли сливки с этого непаханого ранее поля деятельности. Тут за меня играли как финансовые возможности, сравниться с которыми мог сильно не каждый — вернее в России вообще никто не мог — так и авторитет императорского дома. Ну и конечно административный ресурс., куда без него. Последнее было не совсем честным по отношению к конкурентам, но тут уж ничего не поделаешь.

При этом общее количество банков, быстро начавших открываться по всей стране, было достаточно жестко ограниченно. Для того, чтобы предотвратить появление всяких банков-однодневок, усложнить жизнь мошенникам и вообще защитить население, было принято достаточно суровое банковское законодательство.

Владельцем или конечным бенефициаром банка мог быть только подданный империи либо зарегистрированное тут юридическое лицо, также принадлежащее русским подданным. Нужен был сравнительно большой уставной фонд в сто пятьдесят тысяч рублей, потянуть который мог далеко не каждый, плюс устанавливался жёсткий режим отчетности перед ГосБанком, на корню рубивший само понятие банковской тайны. В такой ситуации всякие хитрые нелегальные махинации проводить было достаточно сложно. Не невозможно конечно, но хотя бы на переходной период хотелось немного защитить не сталкивавшийся ранее с банковской системой людей от массового мошенничества. Что бы не как в 1992 году получилось, когда непуганых советских граждан бросили в омут капиталистической системы практически без всякой подготовки. Моральной и информационной.

И тем не менее за первый же год после реформы было зарегистрировано более сотни кредитных учреждений. На следующий год — еще две сотни. Ну а дальше пошла обычная в таких случаях карусель — часть банков банкротилась и отмирала, на их место приходили другие и так по кругу. В общем, ничего нового.

Кроме этого в начале 1828 года была создана комиссия по реформированию налогообложения в империи. На момент конца двадцатых в стране было два главных налога — подушный и винный откуп. При этом первый крайне плохо администрировал и собирался, и вообще был «несправедлив» в самой своей сути, когда крестьянин имеющий в собственности две десятины должен был отдавать государству столько же сколько и владеющий двадцатью. Получалось, что для относительно зажиточных крестьян подушное практически не отражалось на их бюджете, а для самых бедных было тяжелейшим бременем, порой просто неподъемным.

Подушный налог предлагалось заменить на поземельный, в котором базой налогообложения должна была выступить площадь принадлежащих субъекту налогообложения земель и другой недвижимости. Причем я аккуратно пытался продвинуть идею, о том, что в таком случае налоги придется взымать и с владеющих землей дворян. Ведь в ином случае вся земля, принадлежащая помещикам, на которой в будущем будут работать лично свободные крестьяне-арендаторы, просто выпадет из системы налогообложения.

На самом деле мысль о том, что налоги можно взымать и с дворян, а не только с «податного сословия» была не столь уж революционна. Налоги с дворян уже повсеместно взымались в Европе — во Франции с революции, а в Пруссии и Австрии с десятых годов, когда немцам пришлось создавать свои армии заново после тяжелых военных поражений — однако именно в данном конкретном случае наши западники с восторгом глядящие на соседей, почему-то перенимать данный, без сомнения полезный, опыт желанием не горели.

Винный откуп был и вовсе вещью в себе. С одной стороны, он давал бюджету империи до 40 % дохода, причем в некоторых губерниях его доля и вовсе доходила до 60 % всех денежных поступлений в казну. С другой стороны, он стимулировал откупщиков активно повышать спрос на водку, ведь сумма откупа была фиксированной, и чем больше купец в дальнейшем продаст водки тем больше заработает сверх этой суммы. Ситуация же со спаиванием населения мне не нравилась совсем, причем сразу в нескольких аспектах. Во-первых, это было просто плохо в плане качества жизни людей и качества рабочей силы. Во-вторых, большой объем зерна перерабатываемый в алкоголь нередко приводил к нехватке продовольствия и недоеданию самих крестьян, что так же плохо сказывалось на их здоровье и уровне смертности, особенно детской.

Тут рассматривался переход с откупов на продажу акцизных марок, что давало бы ровный график дохода как казне, так и занимающимся этим делом купцам и позволяло бы государству при необходимости регулировать количество доступного алкоголя на рынке ценой акциза или вообще ограничением в его выдаче. Но опять же рубить с плеча в деле, которое приносит империи столь существенную часть доходов, было банально боязно. Завалить по дурости наполняемость казны было очень просто, а вот сделать все хорошо, и чтобы все оказались в итоге в выигрыше — гораздо сложнее.

* * *

Немного рваная получилась глава. Сначала я помнится сюда собрал разные куски, которые «не поместились» в другие главы. Их как раз хватило на одну полноценную часть. Потом пошла редактура, одна-вторая-третья и глава раздулась до явно неприличных размеров. Ее стоило бы разделить, но мне честно говоря лень, да и смысла в этом не так много, так что пусть остается большой.

Интерлюдия 4

— Уфф, ну и жара у вас тут, — на чистом русском пробурчал под нос подданный английского короля Николас Сакк. Он снял с головы легкую полотняную шляпу, пару раз ей обмахнулся и вытер вспотевшее лицо носовым платком. Для человека, проведшего последние десять лет на туманном Альбионе, тропический климат Никарагуа с непривычки был просто убийственен.

Подскочивший чтобы забрать вещи путешественника молодой цвета молочного шоколада казак в здоровенных шароварах, расхристанной рубахе с большим металлическим православным крестом на груди только подозрительно зыркнул на приезжего и вопросительно поднял бровь.

— Let’s go, — перейдя на английский скомандовал встречающего его пареньку приезжий, но поняв, что английского тот не знает совсем, напряг свои невеликие знания испанского, подученного за время морского путешествия и добавил, сопроводив для ясности движением руки, — vamos!

Как любой служивый человек, тем более разведчик, привыкший годами носить ставшую уже во многом привычной чужую личину, Николай Аксаков с философским отношением принял приказ из центра о переводе его на Американский континент. Тем более, что последнее время он отчетливо ощущал к себе постороннее, явно недоброе внимание, что с другой стороны было не удивительно. Ко всем высокопоставленным работникам «СТПАК» после взрывного роста акций этой компании внимание было максимально возможным. Что для человека, занимающегося в основном всякими грязными делишками совсем не есть хорошо.

Со стороны этих самых грязных делишек, надо признать, дела так же обстояли не слишком гладко, впрочем, как раз тут это было предусмотрено планом. После нескольких громких акций, связанных с убийствами ирландцами видных представителей верхушки английского общества, островитяне принялись активно закручивать гайки. Если редкие нападения на мелких клерков, представителей администрации и прочих сборщиков налогов на самом зеленом острове Лондон еще был готов терпеть, то регулярные взрывы, ограбления и перестрелки с многочисленными жертвами в самой столице — однозначно нет.

Реакция англичан была предсказуема до смешного. Они одновременно начали шерстить огромную столичную диаспору ирландцев на предмет выявления законспирированных бойцов ИРА — что было достаточно сложно, учитывая общее отношение этого народа к своим поработителям — и в то же время начали на Зеленом острове настоящую войсковую операцию. Туда было переброшено восемь тысяч сверхштатных солдат, усилены гарнизоны, выделены дополнительные корабли для патрулирования прибрежной зоны и отлова контрабандистов. Все эти меры были достаточно логичны и одновременно бесполезны. На этот раз ирландцы не собирались допускать прошлых ошибок и организовывать открытое восстание. Очевидно, что в правильной войне они с регулярной армией метрополии тягаться были банально не способны.

Рыжие бойцы, часть из которых прошла подготовку в далекой России, вооруженные несколько устаревшим, но еще вполне актуальным французским оружием и чувствуя за спиной поддержку местного населения, принялись изводить своих поработителей сотнями мелких, но неприятных уколов, делающих жизнь англичан за пределами укрепленных городских стен короткой и безрадостной. Впрочем, и стены не всегда спасали: в середине 1826 года посреди мирного вроде бы Белфаста — оплота английских протестантских колонистов, который во все прошлые года так и не покорился восставшим Ирландцам, — рванула пороховая мина, заложенная прямо напротив мэрии. Как ирландцы смогли протащить в город целую большую пятисотлитровую бочку с порохом и железными обрезками — одному Богу известно, однако взрыв получился по истине впечатляющим. С двухметровой воронкой посреди улицы, выбитыми по всему кварталу окнами и кучей раненных и убитых протестантов.

После такой демонстрации возможностей английские власти острова и вовсе как с цепи сорвались — принялись устраивать натуральные карательные рейды, проводить массовые казни причастных и непричастных, а также заниматься прочими привычными им развлечениями. И конечно в подобной ситуации ни о каком даровании католикам политических прав не могло быть уже и речи. Только беспощадная война до последнего ирландца.

Ну и вот в общем, в результате всех вышеуказанных событий негоциант средней руки из Лондона прибыл в город Сан Хуан дель Норте. Южные атлантические ворота Никарагуа — формально одной из провинций Мексиканской республики, а не деле полунезависимого образования, где главным человеком был бывший кошевой атаман Задунайской сечи Василий Незмаевский, более известный тут как Don Basilio.

— D’onde… Еsta Don Basilio? — С определенным трудом подбирая слова спросил Николай своего молчаливого носильщика. — Comprende?

— Лючще давайте на русски. Меня есть звать Хорхе. Хорхе Иванович, — неожиданно ответил носильщик, обнажив ровные белые зубы в открытой улыбке. — Дон Базилио не есть тут.

— Где же дон Базилио? — Удивленно спросил Аксаков. Он думал, что его долгое путешествие окончено.

— Дон Базило есть на другой стороне озеро. Город Ривас.

Еще через десять минут достаточно сложного общения — все же казак-мулат знал русский не так что бы совсем свободно — представитель имперской разведки наконец смог разобраться в местной географии. Оказалось, что в связи с особенностями климата, большая часть населения провинции, особенно белая ее часть, гораздо хуже переносящая местный климат, была сконцентрирована на противоположной стороне перешейка вдоль берега Тихого океана. Там где холодные течения делали климат более стабильным и прохладным. Эта же сторона — Атлантическая — была населена слабо, постоянная жара, насекомые и болезнетворные тропические леса губили людей пачками, даже тех, у кого кожа была гораздо темнее, чем у того же Аксакова.

— А как же груз? Как его на ту сторону перевезти? — С собой Аксаков привез груз совершенно официально закупленного в Англии оружия и новомодной русской взрывчатки, которая легко переживала путешествия по морю и предназначалась в будущем для прокладки канала. Ну или для чего-нибудь еще, если таковая в итоге сорвется.

— По река, — моментально откликнулся казак, — Сан-Хуан. Так жи как мы переселенец проводим. К нам как раз новый группа прибыл, завтра… Нет, день после завтра выступаем. Будет время отдохнуть от море.

— Ну да, тут бы не сдохнуть, — по ощущениям температура была около тридцати градусов, что в общем-то не так уж и много даже для жителя Великобритании. Все портила ужасная влажность, выпадающая из воздуха тяжелыми каплями. И это еще считалось тут «сухим сезоном». Что здесь бывает во время сезона дождей, русский англичанин не хотел себе даже представлять.

— Сейчас пока хорошо, — не согласился мулат, — не жарко. Вот летом, когда дожди — да, хоть из дом не покидай. Льет круглый день.

Даже привычного к дождям на Туманном Альбионе Аксакова от таких перспектив аж передернуло. Впрочем, он, идя за своим провожатым, кроме поддержания беседы успевал еще и головой крутить по сторонам.

Сам город Сан-Хуан дель Норте, располагавшийся в удобной бухте на берегу одноименной реки был, если честно, той еще дырой. В лучшем случае тут проживало тысяч пять населения — а скорее вполовину меньше, — большая часть из которых были неграми или мулатами. Городские здания делились на две четкие группы: основательные строения из белого камня в классическом «колониальном» стиле и лачуги из веток и какого-то мусора продуваемые всеми ветрами. Последнее, впрочем, было не недостатком, а суровой необходимостью, иначе бы в жаркие месяцы находиться там было бы просто невозможно.

Ну а вокруг цвело настоящее буйство жизни. Ничего подобного ранее Аксаков не видел, что не удивительно, поскольку получивший недавно тайным приказом погоны штабс-капитана и «Владимира» третьей степени офицер до этого дальше европейского континента никуда не добирался.

Огромное разнообразие флоры и фауны, зеленые деревья, разноцветные птицы, зубастые аллигаторы, плавающие в реке. В общем, путешественник смотрел на все вокруг огромными от удивления глазами.

К гостинице подошли через десять минут. Это было стандартное для этих мест двухэтажное здание из белого камня с двускатной крышей и декоративными колоннами.

— Груз мы сделаем, положим на баржи, — перед тем как оставить русского англичанина отдыхать, Хорхе дал последние наставления, — не есть переживать. День после завтра быть готовым плыть по реке.

— Понял, — кивнул Николай.

— Есть аккуратно! Пить вода только вареная! Иначе смерть. Вот, — мулат протянул Аксакову стеклянный пузырек. — Хинна — одна штука на стакан горячей вода, ложка сахара. Пить по одной в день, не больше и не меньше. Понятно? Иначе смерть.

— Понятно, — ошарашено согласился Аксаков и, поблагодарив своего провожатого, завалился спать. Не смотря на жару, он спал как младенец, после полутра месяцев путешествия по волнам Атлантического океана даже сама возможность находится на твердой поверхности доставляла Николаю искреннюю радость.

Почти весь следующий день Аксаков провалялся в постели, вставая только чтобы попить и поссать. Есть не хотелось совсем, куда-то идти тоже. Собственно, и идти в этом городке было по большому счету некуда: разве что в местную питейную, напиваться дешевым ромом, выгнанным из остатков производства тростникового сахара. Мерзким на вкус и моментально сшибающим по такой жаре с ног. Нет спасибо, для подобных развлечений нужно тут родиться, иначе с непривычки быстро дашь дуба.

На третий день пребывания на Американском континенте, Николай, как и было запланировано, погрузился на одну из речных барж — оказалось, что вверх по реке грузы тут тягает пара паровых колесных буксиров. Учитывая целый караван из больших и малых лодок, а также грузовых барж, буксир напрягая все усилия выдавал всего несколько верст в час, ползя на запад со скоростью пешехода. Все равно лучше, чем идти сквозь местные леса пешком или ворочать веслами.

Весь путь по реке мимо весьма живописных, кишащих жизнью берегов занял три дня. Сан-Хосе рекой была достаточно извилистой, и прямой путь по карте в сто с небольших верст на практике увеличился минимум вдвое. Если бы не жара — надо признать, что с постепенным продвижением на запад дышать становлюсь все легче — речной круиз можно было бы назвать даже приятным.

Николаю выделили маленькую каюту, по сути, небольшой зашторенный закуток площадью в две квадратных сажени, что все равно позволяло спать в относительном комфорте. Ну а дни Николай проводил на палубе в тени растянутого тента, наблюдая за окружающей речной караван природой. Живность тут была дикой, человека практически не боящейся, поэтому отдельных животин порой получалось рассмотреть во всех подробностях. Особенно красивыми были цветастые и кричащие на все лады птицы. Ну и конечно поразили путешественника в самое сердце речные зубастые ящеры, которые во множестве валялись на отмелях и грелись под жарким тропическим солнцем.

Еще два дня потратили на путешествие уже по самому озеру Никарагуа. Это был впечатляющих размеров водоем, на котором от ветра порой поднимались весьма значительные волны, поэтому местные не рискуя старались держаться берега, дабы при возникновении необходимости тут же приткнуться к суше. Впрочем, и этот участок плавания прошел без приключений, и на девятый день пребывания на континенте Аксаков наконец прибыл в город Ривас, который выбрал в качестве своей ставки Дон Базилио.

Когда Аксаков впервые увидел загоревшего до черноты бородача лет под пятьдесят на вид, то даже не сразу понял, что именно этот человек является достаточно известным в узких кругах бывшим кошевым атаманом Задунайской сечи, который отправившись за океан навел тут немалого шороху. Мужчина больше напоминал такого себе лубочного разбойничьего ватажка, который в любой момент может кликнуть своих подельников, ну и дальше «сарынь на кичку», айда топить персидских принцесс. Добрых шесть футов росту, широченные плечи, руки размером с лопату, здоровенная сабля на поясе и барабанник сестрорецкой работы на другой стороне.

Всю дорогу Аксаков продолжал играть роль посланника английской компании — пришлось подыскать переводчика знавшего одновременно английский и испанский — только оставаясь с доверенным Хорхе переходил на русский язык.

Вот и при встрече с бывшим закубанским казаком, пока не остались наедине — это было сделать не так просто, поскольку в местной «ставке» все время отиралось куча народу — пришлось демонстративно пользоваться услугами переводчика. К счастью этот цирк продлился недолго, дон Базилио максимально быстро сплавил куда-то всех посторонних, и они наконец остались среди своих.

Кроме кошевого атамана присутствовал его правая рука некий казак по имени Осип Гладкий и непосредственно Хорхе, который оказался старшим сыном местной жены дона Базилио и пользовался у того полным доверием.

— Как добрались, Николай Сергеевич? — Перейдя не русский с искренней улыбкой поинтересовался атаман. — Небось вымотало плавание всю душу.

— Не без того, — согласился Аксаков, глядя как Хорхе разливает по стаканам какую-то фруктовую явно алкогольную жидкость.

— Ром как местные мы хлестать, так и не научились, слишком уж тут жарко для крепких напитков. Вот фруктовыми бражками балуемся, — пояснил Гладкий. — Со льдом тут тоже проблема хе-хе, приходится пить теплой.

— Его просто нет, — подхватил атаман и, не заморачиваясь тостами, опрокинул стакан в себя. Судя по резвому старту, проблема пития в жарком климате для бывалого атамана такой уж существенной не являлась, — по началу дико было, как это зима и без снега. А сейчас привыкли уже, наоборот лето тут дождливое, а зимние месяцы самые приятсвенные. Вы пейте, не стесняйтесь. Сейчас быстро обкашляем самое важное и спать пойдете, поди не к спеху остальные дела-то.

— Да, дорога выдалась не простой, — согласился Николай, понюхал предложенный напиток — пахло необычно, но приятно — и сделал небольшой глоток. Бражка была слабенькой, очень фруктовой и слегка с газиками. В общем, вполне удобоваримо. — Для начала я должен передать вам от нашего императора благодарность. Государь за все труды и жалует атамана Незмаевского чином генерал-лейтенанта, а также орденом Святого Александра Невского третьей степени.

Свои слова русско-английский посланник сопроводил выкладкой на стол коробочки с орденом, генеральских эполет, а также бумаг, подтверждающих право владения ими. По факту, это конечно было чисто символическим жестом: Незмаевский со своими казаками на службе Российской короне не состоял и до этого никаких постов не занимал, а учитывая отдаленность от Петербурга и нахождение под формальной юрисдикцией Мексиканской республики, атаману до всех этих чинов и побрякушек дела особо не было. Ну кроме морального удовлетворения, конечно.

С другой стороны, Незмаевский был человеком умным, не случайно взявшим власть в бурной и своенравной казачьей среде и сумевшим удерживать ее целых десять лет. Со всеми конфликтами, войнами и переездом за океан. Естественно атаман отлично понимал свою зависимость от далекого Петербурга в плане поставок оружия — которым он частично вооружал свою разросшуюся частную армию, а частично продавал на сторону, — потока переселенцев, которые частью оставались в Никарагуа, а частью следовали дальше, но в любом случае позволяли на себе заработать. Да и просто в плане политической поддержки. Одно дело наемник русского императора, посаженый на это место для охраны его подданных и совсем другое — безродный бандитский ватажок, пусть даже имеющий под рукой несколько тысяч штыков. Сколько за последние десять революционных лет таких вот местных атаманов-команданте сначала взлетело в высь, а потом сгинуло без следа, даже и не подсчитаешь.

Поэтому бывший задунайский казак со всем уважением принял награды от русского императора и естественно предложил за это дело выпить. И немедленно выпили.

— Так ить не за этим же в такую даль вы ехали-то, Николай Сергеевич? — Осип Гладкий подцепил на кончик ножа кусок холодного вареного мяса, выставленного на закусь, отправил его себе в рот, прожевал и продолжи мысль. — Так просветите нас, в чем цель вашей поездки.

Гладкий явно пытался отыгрывать роль темного необразованного казака, но по проскакивающим отдельным оборотам становилось ясно, что с образованием у правой руки атамана все в порядке.

— В этих местах будут рыть канал, долженствующий соединить два океана. Как раз по тому маршруту, что вы меня провезли. Расширять, углублять реку Сан-Хуан чтобы по ней могли океанский корабли проходить. Ну и потом еще перешеек прокопать чуть-чуть, но это мелочь, — принялся объяснять Аксаков. — Рытьем канала будет заниматься американская компания, в которой я имею честь на данный момент трудиться. Вот я и приехал для того, чтобы осмотреться на местности, так сказать.

— Это ж сколько работы, — у молодого Хорхе аж рот открылся от удивления, — канаву от океан до океан копать. Люди инструмент… Где?

— Резонный вопрос, вы задаёте, молодой человек, — кивнул Аксаков. — Пока еще не совсем понятно, будут ли реально копать канал или нет. Но в любом случае сюда приедет несколько групп геологов, инженеров, землемеров, которые будут изучать возможные маршруты прокладки, как вы выразились «канавы».

— И я так понимаю, — кивнул атаман, — что мои ребятки должны оказать им полное содействие.

— Именно так, — кивнул Аксаков. — А еще могут сюда приезжать всякие журналисты и другие интересующиеся. Так вот им ничего особо показывать не нужно, только рассказывать, мол активно ведется подготовка к строительству.

— Даже если как таковой подготовки и не будет? — Быстро ухватил суть атаман

— Вы все правильно поняли, — улыбнулся Аксаков.

— А нам потом, за это, — Гладкий сделал неопределенное движение рукой, — ничего не будет. Явно же будет много недовольных.

— Не, — отмахнулся Николай, хоть в самом деле и не был столь уверен. — Там такое начнется, если что… О вас просто забудут. Ну и главное, чтобы ваши люди болтали поменьше, и все будет в порядке.

— За это не беспокойся, мои парни не из болтливых, я из вот где держу, — атамана показал захмелевшему уже посланнику свой кулак. Надо признать весьма впечатляющих размеров.

В Никарагуа казаки обустроились за эти не полных десять лет достаточно основательно. Переделав под свой казацкий жизненный уклад местные устои, задунайцы привлекли к себе огромное количество разного люда, считавшегося ранее в Мексике вторым сортом. Всякие бывшие рабы, индейцы, креолы и мулаты: приехавшие из-за океана русские зачастую не обращали внимание ни на цвет кожи, ни на разрез глаз ни даже вероисповедание. Откровенно говоря, среди задунайцев не мало было тех, кто за пятьдесят лет жизни под османами и сам принял магометанскую веру, так что тут казаки, можно сказать, были максимально толерантны.

Налаженной дорогой через перешеек достаточно быстро начали пользоваться не только купцы РАК, но и негоцианты других государств. Если дорога из Британии в Китай вокруг Африки была более выгодной — по километражу примерно столько же, но по дороге есть и другие торговые партнеры, — то из южных портов США, путь через Никарагуа в Китай выглядел вполне конкурентоспособным.

Местное же население от такого транзита богатело и увеличивалось в количестве, а авторитет Дона Базилио рос как на дрожжах. Впрочем, было понятно, что рано или поздно русских казаков кто-нибудь — не будем показывать пальцем в сторону туманного Альбиона — обязательно попытается сковырнуть. И вот уже тут весь авторитет Российской империи будет необходим, чтобы удержать транзитную точку в своих руках. Но опять же, вряд ли это случится раньше, чем канал будет достроен. Если он будет достроен.

* * *

Внеочередная глава — подарок на Новый Год. Всех с праздником)

Глава 22

Зима 1827–1828 года прошла в бесконечной текучке. В феврале Александра объявила мне что она вновь «непраздна», что было с одной стороны, конечно же, прекрасной новостью, но с другой — совсем не очень. Каждая беременность ей давалась очень тяжело, чему способствовало общее слабое здоровье и нежная конституция тела императрицы. Ну а дети у меня получались под стать папеньке: десятилетний Сашка уверенно перевалил за полрта метра ростом и обещал лет через пять вполне догнать мои два метра.

Кроме того климат в столице Александре совершенно не подходил. Зимние холодные и сырые месяцы она проводила в постоянных болезнях, что, естественно, не шло на пользу никому. Чем дальше, тем больше я задумывался о том, чтобы плюнуть на все и действительно перенести столицу куда-нибудь на юга. Но, к сожалению, пока на это не было ни средств, ни возможностей.

В конце февраля на меня вышли англичане и предложили купить технологию сталеварения по Демидовскому методу. Фактически островитяне к этому моменту уже сами успели скопировать технологию, — за десять-то лет не удивительно в общем-то — однако хотели сделать все чисто с юридической точки зрения. Уверен, владей этой технологией не наследник престола, а Вася Пупкин, заморачиваться бы они не стали бы совершенно точно. В общем, пришлось продать.

Англичане, однако, натолкнули меня на отличную идею. Раз у меня не получается резко нарастить выпуск стальных рельсов для прокладки всех запланированных для этого дела железных дорог, значит нужно попросить помочь соседа. Например, Пруссию, у которой часть металлургических производств до сих пор стояла незагруженной из-за отсутствия спроса на продукцию.

Пруссаки от такого предложения оказались просто в восторге, и уже в конце весны на базе металлургического завода в Пайце было организованно акционерное общество, пятьдесят процентов в котором принадлежало немцам, а пятьдесят нам: мне, Демидовым и еще пачке мелких акционеров согласившимся поддержать начинание финансово.

Здесь в Германии по плану к уже имеющимся домнам нужно было построить несколько Демидовских конвертеров для производства стали, а также большой прокатный стан для выкатки рельсов по стандартам, принятым в России.

По проекту совместное производство в Пайце должно было развернуться в течении двух лет и к 1830 году выдавать по 200 верст стандартного полутроапудового рельса в год. Его планировали тут же пустить на сооружение дороги Берлин-Позен-Варшава с дальнейшим продлением на встречу тянущейся ветки из Санкт-Петербурга.

Пруссаки очень впечатлились так и не случившейся войной с Австрией, так что за возможность за пару суток перекинуть по железной дороге корпус-другой к Берлину готовы были сами доплачивать. Глупо было не пользоваться ситуацией.

Общая стоимость проекта обещала встать в полтора миллиона рублей, при этом большую часть своей доли мы с Демидовым — Павлом, сыном Николая Никитича, который был к этому моменту совсем плох и отошел в мир иной в середине года — внесли технологиями, опытными людьми, и лишь малую часть — деньгами.

При всем при этом и в самой России металлургия, являвшаяся в эти времена одним из главных драйверов и одновременно показателем успешности экономики государства, развивалась просто семимильными шагами.

Если в 1800 году общая выплавка чугуна в России составляла около 10 миллионов пудов в год, то к 1820 году этот показатель за счет общего роста промышленности составил почти 14 миллионов пудов, а по итогам 1827 года вырос до 18.5 миллионов пудов. Огромный на первый взгляд рост, который, однако был в первую очередь обеспечен скорее эффектом низкой базы, чем реальными успехами на этой ниве, хотя и их тоже нельзя отрицать.

Тем не менее, для сравнения, Великобритания, выплавлявшая в 1800 году чугуна даже меньше чем Россия, за двадцать пять лет, увеличила объем производства в этой сфере в 3 раза!!! Пока мы барахтались в луже англичане улетали в космос, создавая экономический задел для дальнейшего доминирования в Европе и мире. И никакие Наполеоновские войны, природные катаклизмы и восстания в Ирландии, к сожалению, островитян в этом плане остановить не могли.

Если до 1820 года Россия экспортировала не малую часть своего металла в Англию, то после этого рубежа, поток развернулся уже в обратную сторону. Уже мы импортировали чугун — в частности отдельные конструкции для строящихся мостов, которые отечественные заводы отлить с нужной точностью оказались не способны, — путь и не в очень больших объемах.

Как уже писалось выше к середине двадцатых заводы на Урале уперлись в свой потолок по производительности и наращивать ее дальше стало в данных условиях практически невозможно. Не хватало буквально всего: сырья, логистических мощностей и особенно людей. Несмотря на относительно стабильный поток переселенцев за Урал высококлассные инженеры, которых мы растили сами и сманивали из-за рубежа, в такую глушь ехали неохотно, а местные кадры были уже вычерпаны до самого донышка.

Как бы мне не хотелось этого делать — я до последнего надеялся дотерпеть до прокладки на Донбасс железной дороги, и уже на ее основе формировать там металлургический район — пришлось начинать работы по освоению Донбасско-Криворожского металлургического района в не самых благоприятных условиях.

Что такое сложная логистика, показывал пример Луганского чугунолитейного завода, работавшего на привозной — с Урала, о стоимости доставки сырья в таком случае и думать не хотелось — руде. Пока шла война с Наполеоном, завод был востребован, лил пушки и ядра, и никто на стоимость конечной продукции особо не смотрел: военная необходимость превалировала над экономической. Когда война закончилась, оказалось, что завод работает сугубо в убыток. Последние годы он и вовсе простаивал больше, чем на половину, постепенно разрушаясь и приходя в упадок.

В любом случае освоение Донецко-Криворожского — собственно Донецка еще не существовало, а Кривой рог был маленьким в тысячу человек еврейским поселением, не претендовавшим на то, чтобы его именем называли окружающую местность — металлургического бассейна имело смысл начать с геологоразведки. Именно этим я и занялся.

Весной 1828 года на юг было отправлено сразу несколько партий, которые должны были обнаружить богатейшие залежи железных руд, наметить возможные места производств, а также прикинуть реальность прокладки железной дороги. Понятно, что мост через Днепр в тех местах мы пока не потянем, тут и прикидывать нечего, однако если ориентироваться на превращение Екатеринослава или Александровска в большие металлургические центры, куда с одной стороны будет подвозиться уголь — дров-то в степи вообще нет; их конечно можно сплавлять с верховий Днепра, но первые же прикидки давали такую стоимость металла, что сразу захотелось начать копать уголь — а с другой — железная руда, то на первое время можно было бы обойтись и без моста. В любом случае, дело обещало затянуться не на один год.

Тут — в связи с металлургией — произошел еще один забавный эпизод. Мои люди отыскали где-то под Эссеном человека по имени Альфред Крупп, который был внесен в один из списков на потенциальное переманивание в Россию. Оказалось, что будущему пушечному королю и главному металлургическому магнату Европы только-только исполнилось 16 лет. Тем не менее, потеряв за пару лет до того отца, Крупп бросил школу и полностью погрузился в управление небольшой сталепромышленной кампании с десятком наемных рабочих, оборотом в несколько тысяч рублей в год и околонулевой прибылью. При том оно находилось на правом берегу Рейна, то есть на территории вассального Франции княжества Берг, и естественно лягушатники совсем не способствовали развитию конкурентов у себя под носом. Наоборот, они предпочитали выкачивать из немецких государств ресурсы и поставлять туда продукцию высокого передела. В таких условиях шансы на то, что предприятие Круппов в итоге сможет вырасти во что-то серьезное, были, мягко говоря, не слишком высоки.

Ну и в общем, купил я Круппа со всем его заводом и работающими там людьми по сходной цене в пятнадцать тысяч рублей. Еще пару тысяч обошелся перевоз всего этого добра в Екатинослав и развёртывание там производства заново. Не то чтобы я всерьез нуждался в пока еще никак не проявившем себя мальчишке без опыта и каких-то навыков, однако мысль тут была проста. Чем больше я сманю талантливых людей из Европы, тем проще потом будет с ними конкурировать. Пусть место Круппа займет кто-нибудь другой — обязательно займет, свято место пусто не бывает — однако вероятно, раз в прошлой жизни этот кто-то конкуренцию Круппу проиграл, он все же оказался чуть хуже. Пусть промышленность в Европе поднимают те, кто похуже, а лучшие живут и работают в России. С теми же резонами в будущем на просторы необъятной были переманены так же еще никем не известные Вернер фон Сименс и Карл Цейс. А вот Тиссена сманить не получилось, он оказался выходцем из обеспеченной семьи и ехать на восток не захотел.

— Как тебе книга?

Будущий наследник и даст Бог император Александр II оторвал немного осоловевший взгляд от ровных печатных строчек. Немного подумал и ответил.

— Знаешь, пап, это самая необычная книга, которую я когда-либо читал, — Саша вложил в раскрытую книгу закладку, закрыл ее, отложил в сторону и продолжил мысль. — Это совсем не похоже ни на что остальное. Но очень интересно. Жаль мало написано.

На мой вкус книги про русского Шерлока Холмса, поименованного с моей легкой руки Эрастом Петровичем Фандориным, до ненаписанного Конан Дойлем оригинала все же не дотягивали. Все-таки время было еще совсем не то, литературные традиции еще были совсем другие. Да и если совсем честно, Михаил Николаевич Загоскин, которого Карамзин подрядил писать серию книг о работающем в структуре СИБ дознавателе, до Конан Дойля талантом не дотягивал. Хоть и был в эти времена возможно самым известным писателем, работающем в стилистике приключенческой литературы. Собственно, одно то обстоятельство, что его имя в итоге через два столетия стерлось из массового сознания, говорило само за себя. Труба пониже, дым пожиже.

— Ну а общее впечатление тебе как? — Я присел на стул рядом с письменным столом, за которым сидел сын и с интересом посмотрел на мальчугана. Я помнится в прошлой жизни всего Шерлока Холмса проглотил за пару дней. А потом ещё и Затерянный мир с Отравленным поясом. Впрочем, на этом мое знакомство с творчеством британского писателя и завершилось. Почему-то до остальных произведений из стоящего на полке восьмитомника в черной обложке я так и не добрался. — Что скажешь? Сама идея? Сюжет? Как тебе главный герой?

— Знаешь папа, Василий Андреевич ругается, говорит это несерьезная литература, что нужно читать книги, которые не только развлекают, но и могут чему-то научить, — Саша не преминул нажаловаться на своего учителя по словесности. Жуковский, конечно, был местами ретроградом, но при этом немалой величиной в это время, поэтому я решил тут не искать добра от добра и тоже приставил поэта к сыну. Хотя конкретно по этому поводу, я с ним был совершенно точно не согласен. — Но мне нравится. Читать интересно, приключения… Идея необычная, не думал, что такое дело как распутывания злодейств может быть описано так увлекательно. Индуктивный метод опять же этот, причудливо написано.

Я подумал, что раз уж мы переписываем историю великого сыщика заново, то почему бы не исправить известную ошибку и не обозвать известный метод, который заключается поиске истины от отдельных частных фактов к общему правильно. Как знает любой студент-юрист, дедуктивный метод он заключается в ровно обратном, поиске частного от общего, чего за самым известным литературным сыщиком вроде как замечено не было.

— А с другой точки зрения ты смотреть на это произведение не пробовал?

— С какой? — Удивился сын.

— Ну вот опиши Эраста Фандорина. Каким он показан на страницах книги, на что ты внимание обратил?

— Молодой мужчина в чине поручика, неженатый из мещан, — принялся перечислять приведенные в книге факты биографии персонажа маленький князь. — Обладает недюжинными мыслительными способностями, хорошо аналазует…

— Анализирует, — поправил я сбившегося мальчика.

— Да, анализирует. Видит вещи, которые для других недоступны.

— Все так, но я о другом, — попытался я объяснить наследнику изначально заложенную в книгу мысль. — Ты же знаешь, у нас не слишком любят подчиненных Александра Христофоровича. Кто-то их боится, кто-то просто считает работу на Тайную Канцелярию неблагородным делом. При этом никто естественно не задумывается, что СИБовцы, по сути, денно и нощно защищают обычного обывателя от многих гадостей, о которых он даже и не слышал. И, что без этой работы, возможно, эти самые люди жили бы гораздо хуже.

— Ты хочешь сказать, — судя по расширившимся глазам Саши, он понял, что я хотел ему донести, — что книга эта имеет не только развлекательный характер, но и…

— Да, идеологический, — подсказал я сыну слово. — Опять же Эраст Петрович он из мещан. Обращал ты внимание как в тексте постоянно обсуждается его «подлое» происхождение? Это тоже не так просто написано. Местнические книги сожгли еще, дай Бог памяти, при царе Алексее Михайловиче, но заслуги предков до сих по часто ценятся выше чем личные качества. Хотя та же Французская революция показала, что и неблагородные люди вполне могут становиться хорошими маршалами и правителями государства.

Саша удивленно посмотрел на меня и нахмурившись спросил.

— Ты хочешь сказать, что французская революция — это хорошо? — Такая мысль явно не укладывалась в голове маленького князя.

— Смотря для кого, — ухмыльнулся я. — Для нас оказалось хорошо, вот мы как землями обросли за последние тридцать лет. И Польшу присоединили и Финляндию, и часть Галиции, с османами успешно воевали, в Америке, пока другие были заняты корсиканцем, утвердились. Англичане опять же в прибытке остались и США, которые французские колонии себе за бесценок забрали — тоже. А вот сама Франция — явно проиграла, Испания, немецкие государства — тоже. Но я не об этом.

— А о чем?

— Ты будущий император, и на политические вопросы должен смотреть шире. И на людей тоже, и подбирать к себе в помощники людей в первую очередь не родовитых, а полезных. Как Эраст Фандорин, например. Понятно, о чем эта книга?

— Ты так хорошо знаешь, что хотел сказать автор, будто сам написал роман, — с прорывающимся в голосе ехидством, но при этом совершенно серьезным лицом отметил Саша.

— Нет, — усмехнулся я в ответ. — Книгу эту я не писал, я только подал основную идею и указал Загоскину на те главные положения, которые хочу видеть в этом произведении.

— Указал? — Удивленно переспросил маленький князь. Хотя какой там маленький — вполне здоровый уже лось. Скоро нужно будет невесту искать.

— Именно так, — я кивнул, — видишь ли в чем дело. Нельзя недооценивать искусство: литература, театр, музыка — все это формирует сознание общества. Мало просто учредить цензурный комитет и запрещать авторам творить. Это любой дурак сможет, тут ни ума, ни фантазии не нужно. А вот суметь создать настоящий шедевр, который еще и нужную идеологию помогает внедрять — гораздо сложнее.

— Поэтому ты привечаешь Пушкина и всех остальных поэтов?

— Поэтому, — я улыбнулся и потрепал парня по густой еще шевелюре. Раннее Романовское облысение до него еще пока не добралось. Саша недовольно буркнул и убрал голову, он считал себя уже слишком взрослым для таких проявлений чувств. — Кто платит, тот заказывает музыку. Я плачу больше всех в стране, поэтому могу влиять на пишущую братию не как императорский цензор, а как денежный заказчик. Совсем другое к тебе отношение и гораздо лучший результат на выходе. Ну а потраченное на это серебро… Не такие уж большие деньги, если честно.

Такие сеансы «политпросвета» с наследником я считал крайне важными. Ему после моей смерти в будущем — будем надеяться не скорой — придется занять трон и править без подсказок из будущего. Вернее, с подсказками — все-таки за тридцать лет я успел перенести на бумагу очень многое из того что знал, начиная от примерных дат природных катаклизмов, магистральных путей развития техники до песен и сюжетов фильмов. Имена полезных, хорошо проявивших людей в будущем, примерные места добычи не обнаруженных еще полезных ископаемых, перспективные научные направления, в которые нужно вкладывать деньги… Очень много было написано и хранилось в специальной тайной комнате, сделанной на манер сейфа из толстого железа, дабы даже случись пожар, ничего с моим архивом бы не случилось. Все это богатство я собирался со временем передать наследнику, но только ему. Страшно даже представить, что будет если эти знания уплывут на сторону. В такой ситуации лучше перебдеть.

* * *

Еще раз всех с Новым Годом, на этот раз наступившим)

Глава 23

Я поставил размашистую подпись под документом и с улыбкой передал его новому ректору. Тот с благодарным кивком принял подписанный мною устав учебного заведения и, продемонстрировав его собравшейся публике — все это сопровождалось бурными аплодисментами, — аккуратно вложил его в папочку.

— Поздравляю, господа, этот город — один из самых быстро развивающихся в империи. Он растет, богатеет, красивеет буквально на глазах. Каждый раз, когда я приезжаю к вам в гости, радуюсь душой, что в некотором роде и сам приложил к этому руку, — я обвел собравшихся в свежеотстроенном корпусе университета «лучших людей» города, которые в том числе сбрасывались на учреждение в Перми высшего учебного заведения, — надеюсь университет будет работать долго, и через его стены пройдут сотни, тысячи талантливых молодых людей, сделающих славу вашему городу и всему Уралу.

— Виват! — Раздались выкрики из зала, — виват!

В Пермь мы с Александрой, курировавшей образование — беременность ей в этом деле не слишком мешала, а возможность сбежать хоть на время из Питера она только приветствовала — в империи, прибыли в начале мая 1828 года. Благо с введением в строй межстоличной — Александровской, как она официально именовалась в документах, — железной дороги путь этот изрядно упростился: за двадцать часов доезжаешь до Твери и оттуда уже по Волге и Каме напрямую попадаешь на место назначения.

Город встретил нас большой стройкой. Казалось стук плотницких топоров раздается буквально отовсюду. За прошедшие несколько лет, что я не бывал в этом городе, он изменился просто разительно: вырос новый большой речной порт, через который шел мощнейший торговый и пассажирский поток. Через Пермь шла почти вся Китайская торговля, вывозился металл и уголь, а на восток для заселения Зауралья шел стабильный поток переселенцев и произведенных в центральной России товаров.

Буквально с нуля выросли корпуса нового высшего учебного заведения, которое должно было сконцентрироваться в первую очередь на подготовке технических кадров. Для стремительно развивающейся промышленности, строящихся железных дорог, пароходов, тянущихся телеграфных линий нужны были подготовленные специалисты, коих постоянно не хватало. Новый университет был рассчитан на обучение целой тысячи студентов одновременно с разбивкой на несколько факультетов: машиностроительный, железнодорожный, горный, химический, металлургический. По местным меркам тысяча студентов была крайне солидным числом, например, в том же институте корпуса инженеров путей сообщения — даже после резкого его расширения в конце десятых — одновременно училось всего не полных три сотни студентов. А при его основании и вовсе набирали по 30 человек на курс, и это считалось вполне нормальным количеством.

— Поздравляю, Николай Иванович, — я пожал руку Лобачевского. — Вы тут теперь полноправный хозяин, можно сказать, что создали университет с нуля. С фундамента подняли.

— Вы меня смущаете, ваше императорское высочество, — улыбнулся математик, который пока еще не стал всемирно известным корифеем, но потом признал, — честно говоря до последнего сомневался, когда два года назад получил ваше предложение возглавить не существующий еще университет. У меня же в Казани вся жизнь прошла, я там и в гимназии учился и студенствовал и потом преподавал. Но знаете, могу сейчас точно сказать — не жалею. А в Казани и без меня разберутся, там тоже отличные специалисты остались.

Профессор непроизвольно потрогал орден Александра Невского 3 степени, который я ему по случаю начала функционирования учебного заведения вручил днем ранее. Собственно, работа в ВУЗе началась гораздо раньше, задолго до торжественного открытия, а студентов эти стены должны били принять только в сентябре, поэтому дата была выбрана несколько искусственно. С другой стороны, май отличный месяц, чтобы ежегодно праздновать день рождения родной альма-матер. Уж точно не хуже любого другого.

Ежели говорить об образовании в целом, то было в этой отрасли все далеко не так радужною. Денег на это дело в стране не хватало катастрофически. Бюджет сжирала огромная полумиллионная армия, которую нужно было кормить, содержать, тренировать и чем-то вооружать, а на гражданские нужды деньги приходилось находить буквально с боем.

В недрах Министерства Народного Просвещения зрела реформа, которая должна была бы придать всей системе образования в империи хоть немного стройности. Начиная от двухклассных сельских школ, дающих простому крестьянину минимальную грамотность, через сетку училищ и гимназий, дающих среднее образование к лицеям, институтам и университетам, дающим высшее. Предполагалось наличие училища или гимназии в каждом уездном центре, а лицея — в каждом губернском. Ну и конечно всеобщее начальное образование, которое было моей голубой несбыточной — или вернее «сбыточной» в весьма отдаленном будущем — мечтой. Для этого нужны были десятки тысяч школ, а в наличии были лишь сотни.

Да, за последние четыре года в империи открылось шесть сотен двухгодичных начальных сельских школ, что в сумме с церковно-приходскими позволило довести их число до четырехзначного. Вроде бы и много, но на самом деле капля в море. Для шестидесятимиллионного населения империи, где только детей от восьми до двенадцати лет было порядка шести-восьми миллионов душ, это даже не смешно. Нужно понимать, что чаще всего начальная сельская школа представляла собой обычную избу — разве что размерами побольше, — в которой жил учитель, и проводились классные занятия. Ну и всего педагогического состава там крайне редко было больше одного человека. Суммарно же образование пока получало в лучшем случае тысяч двести детей, если считать с дворянскими, которые чаще всего учились дома. Цифры сильно не впечатляющие, есть еще куда расти.

Из Перми по железной дороге мы махнули в Екатеринбург, благо ехать там было всего чуть больше двадцати часов. Урал из окна поезда выглядел очень красиво. Любовь к горам я еще из той жизни принес. Однако гораздо больше гор я радовался бурлящей жизни в этих краях. За последние пять лет, за Урал переселилось двести с копейками тысяч человек. Это только по государственной программе, сколько сделало это своим ходом — Бог весть.

Люди активно заселяли местность вдоль основных логистических трасс: дорог грунтовых, железных и водных, что опять же намекало на необходимость тянуть железку дальше на восток и юг. Без этого полноценное освоение края было просто невозможно.

У меня уже давно лежали проекты веток Екатеринбург-Челябинск и Екатеринбург-Тюмень, общей длиной в пять сотен километров и стоимостью в однопутном исполнении около пятнадцати миллионов рублей. Конечно, с политической точки зрения, такое вложение выглядело оправданным, вот только, как это не грустно было признавать, в империи оставалось огромное количество мест, куда можно было закопать подобную сумму с гораздо большей выгодой.

В целом поездка на восток прошла достаточно продуктивно, и главное всю дорогу сопровождалась хорошими впечатлениями. Чего не скажешь о возвращении в Питер.

17 июня за день до нашего с Александрой возвращения в столицу там было совершено покушение на Санкт-Петербургского градоначальника генерала Милорадовича. К сожалению, успешное.

Город я застал в состоянии растревоженного улья. Прямо на вокзале меня встретил усиленный конвой, да и по всему городу на улицы было выведено много дополнительных патрулей из состава столичного жандармского батальона и приданных к ним в усиление гвардейцев. Последние от такого были явно не в восторге, но тут и случай был совершенно экстраординарный.

— Рассказывайте, судари, — я успел едва только помыться и сменить одежду после приезда в Михайловский замок, когда мне на аудиенцию попросилась группа товарищей представлявших силовой блок столицы. Кроме Бенкендорфа, присутствовал командир корпуса жандармов генерал Орлов, временный исполняющий обязанности генерал-губернатора генерал Кавелин и министр внутренних дел Ланской. Великолепная четверка, блин, и вратарь. — Как мы докатились до такой жизни? Александр Христофорович, вам слово.

— Это целиком и полностью моя вина, — в духе этого времени ответил глава службы безопасности. — Я готов подать в отставку сегодня же.

— Генерал Бенкендоф! — На сеанс психотерапии с объяснением очевидного факта что провалы случаются у всех, у меня не было не времени ни сил, — отставить сопли. Докладывайте по существу! Если я посчитаю, что вы исполняете свои обязанности недостаточно качественно, поверьте, мне ваше прошение, чтобы отправить вас в отставку, не понадобится. К делу господа! Что известно на данный момент?

Кажется, мой окрик немного взбодрил собравшихся и настроил их на более рабочий лад.

— Пока не слишком много, — Бенкендорф заметно подобрался и принялся излагать известные ему факты. — Групп боевиков было две. Обе, судя по всему, набраны где-то на Кавказе. Оружие наше, взрывчатка тоже. Приехали в столицу они две недели назад, раздельно. На поезде из Москвы. Сняли меблированные комнаты не далеко от центра. Хозяйка, сдававшая жилье второй группе, охарактеризовала их как спокойных мужчин, идеальных съемщиков. Водки не пили, баб не водили, не буянили. Заплатили всю сумму за месяц вперед, так же оплатили стол и уборку. Ничего, в общем, примечательного.

— Ближе к телу, — настроение выслушивать всю историю от сотворения мира у меня не было.

— Милорадовича подловили на съезде с моста, на этой стороне, — каменного моста в столице не было, каждый год вместо этого строили наплавной. Он был единственным способом переправиться через Неву «посуху», поэтому выбор места нападения более чем логичен.

— В самом центре города насрали, — я стукнул кулаком по обтянутой сукном столешнице. Ощущение «небезопасности» в собственном же городе было просто отвратительно.

— Так точно. Когда карета проезжала мимо, ее забросали самодельными бомбочками на основе пироксилина, отчего карета перевернулась, погиб кучер и двое случайных прохожих. После этого к месту взрывов бросились остальные, вооруженные «Бульдогами» и всадили в генерала шесть пуль. Шансов у него не было.

— Кого-то поймали?

— Один из нападавших сам подорвался на своей же бомбе, ему оторвало руку побило лицо практически до неузнаваемости. Еще троих застрелили оказавшиеся первыми на месте событий жандармы. Они попали в засаду второй группы, судя по всему, оставленной для прикрытия, однако не стушевались и пошли в рукопашную. Сами при этом потеряли четверых, — это отрапортовал Орлов. — Живых взять не удалось.

— Что было предпринято после?

— Город мы закрыли, — Кавелин, который до того был заместителем, или как тут говорят товарищем. генерал-губернатора немного смущался столь высокого начальства, однако говорил четко и по делу. — На всех выездах посты, сейчас сформированные команды шерстят все злачные места, где эти твари могли спрятаться.

— Я поднял жандармские команды во всех окрестных городах, — вставил реплику Орлов. — Если они успели выбраться из города, постараемся их перехватить.

— Как отреагировали жители?

— Все ошарашены. Генерал Милорадович был общим любимцем, ваше императорское высочество, — пожал плечами министр внутренних дел. — Люди горят желанием наказать подлецов.

В общем и в целом, если отбросить тот печальный факт, что генерал Милорадвич нравился мне и как хороший работник и как человек имеющий широкие взгляды, то ничего особо страшного не произошло. Да, группу хорошо подготовленных боевиков явно проворонили, и это печально, однако из данного урока нужно сделать правильные выводы, а заодно постараться извлечь из ситуации выгоду для себя.

Накрутив своим силовикам хвосты, дабы старались усерднее, я всех распустил работать, оставив в кабинете только Бенкендорфа. Он как глава разведки и контрразведки очевидно мог наедине сказать чуть больше, чем при посторонних.

— Что скажешь, Александр Христофорович? — Я подошел к бару, подумал и накапал себе коньяку на два пальца. Работать все равно сегодня уже не смог бы, поэтому после разговора с главой СИБ собирался завалиться спать. — Налить?

— Англичане передают нам привет, — на предложение выпить Бенкендрф отказался, мотнув головой.

— Вот и я так думаю. Что мы в связи с этим будем делать?

Полностью спрятать след России в организации ирландского подполья я, конечно же, даже не рассчитывал. Учитывая те сотни рыжеволосых боевиков, что за последние десять лет прошли подготовку под началом моих егерей, получали практику на Кавказе, спрятать такое шило не стоило и мечтать. Кто-нибудь все равно обязательно бы проговорился, не сам так под пытками. Ну и непосредственно англичан тоже совсем идиотами считать было как минимум излишне самонадеянно. Они в таких играх разбирались, пожалуй, лучше всех на планете, не зря же построили огромную империю, над которой никогда не заходит солнце.

Вот только я надеялся, что мои спецслужбы смогут прикрыть столицу, и островитянам придется сосредоточиться на традиционной для них игре: подожги окраины Российской империи. На этой доске я был готов с ними поиграть и обернуть возможные проблемы себе на пользу.

Тут надо сделать небольшое отступление и парой широких мазков дать краткую характеристику процессов, стартовавших после того как Александр уступил мне реальную власть в стране и позволил рулить не сильно на него оглядываясь.

Политика по отношению к национальным окраинам начала меняться еще в 1823 году. Постепенно мы начали исправлять ситуацию, при которой те же финны в империи имели прав больше, чем обычный русский православный мужик. Конечною целью было полное уравнение в правах всех поданных, в независимости от национальности, языка или вероисповедания, но, конечно, до этого идеала было еще очень далеко.

Начал я с того что отторг Выборгскую губернию из состава ВКФ. Чухонцам это конечно не понравилось, однако тут я однозначно бы в своем праве — русские сначала дали, потом забрали обратно, не подкопаешься.

В западных регионах усиливалась работа православной церкви, открывались школы, имеющие в качестве основного языка преподавания — русский. После пожара в Королевской академии Або, и переноса ее в Гельсингфорс там, не смотря на явное недовольство местных, был введен единственный язык преподавания — русский. Ситуация, когда в Финляндии в академии преподавали даже не на финском, а на шведском, меня не устраивала коренным образом. Проще было просто закрыть учебное заведение чем плодить нелояльных центральной власти вельмож.

Тоже самое было сделано с университетом Дерпта — вообще какого черта древний русский город Юрьев называется на германский манер, для меня было большой загадкой — где ранее преподавание велось на немецком. Одномоментно такой переход сделать было сложно, поэтому замена немецких преподавателей русскоязычными растянулась на пять лет и закончилась лишь к концу двадцатых.

Естественно все эти «наступления на исконные права» нацменов изрядно нервировали, в их среде постепенно копилось недовольство. Было бы странно, если бы на это обстоятельство не обратили внимание на том берегу Ла-Манша. Потихоньку в Польшу, Прибалтику, Финляндию, на Кавказ и Среднюю Азию потекли деньги, оружие и всякого рода шпионы и советники. В Польшу потихоньку тонким ручейком, зачастую по поддельным документам возвращалась из Европы шляхта, которая после окончания наполеоновских войн — та часть, которая осталась в живых — оказалась там просто никому не нужна.

СИБ, жандармы, полиция как могли боролись с этой напастью, однако очевидно, что перехватить всех было просто невозможно. Слишком длинная была граница, да и техническое ее оснащение было совсем не на уровне 21 века. Ни камер, ни датчиков движения, ни завалящего спутника слежения на низкой орбите у меня не было. Все приходилось делать человеческими руками и ногами.

С другой стороны, меня такая ситуация, как бы странно это не звучало, устраивала. Вопрос с поляками, прибалтами и финнами все равно нужно было решать. Решать сейчас, пока Россия сильна, не вступила еще в сложные для себя и мира времена слома эпох и политических потрясений. Но для этого нужен был повод. Если с Кавказом понятно: там повод горцы давали регулярно, за что в итоге и расплачивались, то на западе я себя вести так же просто не мог. Поэтому план заключался в том, чтобы спровоцировать нацменов на бунт в нужный для нас момент, и отреагировать на него максимально жестко. Настолько жестко, чтобы никогда больше в будущем этот вопрос поднять было уже просто нельзя. За неимением потенциальных бунтовщиков.

— Уже делаем, Николай Павлович, — пожал плечами Бенкендорф. — Усилии меры по проверке документов, шерстим осведомителей, разгромили за два дня несколько притонов тут в столице. Ищем тех, кто может знать хоть что-то.

— Нужно понять откуда у них оружие и взрывчатка. Наши! — Я сделал приличный глоток коньяка, поставил стакан на сукно, и крутанул вокруг своей оси. Янтарного цвета жидкость внутри тоже закрутилась, облизала стенки стакана и опала вниз, оставив на стекле мелено сползающий «жирный» след. Призрак гибели Александра II явился в этот день буквально во плоти. Причем и пенять-то не на кого, сам, по сути, открыл ящик Пандоры. — Взрывчатка заводская, найди кто ее бандитам достал, найдешь и самую главную ниточку.

— Ищем, ваше императорское высочество, — Бенкендорф наткнулся на мой тяжелый взгляд и поправился. — Сделаем.

На этом, по большому счету, рабочая часть для и закончилась. Усталость вкупе с нервным напряжением и небольшой дозой алкоголя сделали свое дело, и я отрубился едва голова коснулась подушки.

Глава 24

Шеренга преображенцев, одетых традиционные для русской пехоты зеленые мундиры с красными — этот цвет был основным полковым для первого гвардейского полка — лацканами, ровно как на параде шагала по полю в сторону условного противника. При достижении какого-то, видимого только офицеру непосредственно командующему атакой, рубежа, гвардейцы остановились, вскинули винтовки и дали слитный залп в сторону расставленных на другом конце поля деревянных болванов. Тем такое отношение явно не понравилось: во все стороны полетели щепки, несколько мишеней, видимо закрепленных недостаточно крепко, банально опрокинулись навзничь.

Перезарядка: восемь-девять секунд для минимально тренированного человека — и еще один залп. После этого по команде того же офицера преображенцы примкнули штыки и ринулись на условного врага в рукопашную. Этого я уже совсем стерпеть не мог, покачал готовой и в сердцах пробормотал.

— Черте что. Полнейший провал, — сказано это было достаточно тихо, однако стоящие рядом «многозвёздные» генералы, увлеченно наблюдающие за учебной атакой, услышали мой комментарий и не на шутку всполошились. Им-то удаль гвардейцев, четкость линий и залповой стрельбы, а также молодецкий порыв, с которым преображенцы бросились в штыковую, явно понравились.

Летом 1828 года прошли ежегодные большие Красносельские маневры, в которых традиционно участвовала гвардия и полки столичного гарнизона. Впервые тут были представлены стальные орудия — пока еще все так же дульного заряжания — а также принятая на вооружение винтовка Маркова образца 1826 года.

Войска целых два месяца тренировались совершать марши, строить и штурмовать укрепления, отрабатывали различные придуманные штабными генералами ситуации. И вот в конце июля дошло дело до представления относительно широкой публике — мы все же пока еще держали разработку винтовки в относительной тайне, на сколько это вообще было возможно — последних достижений российского ВПК. Представление получилось мягко говоря сомнительным.

— Ваше императорское высочество, что-то не так? — Начальник Главного штаба генерал Дибич удивленно повернулся ко мне, не понимая, чем вызвано недовольство регента престола. Иван Иванович был ставленником Александра и лично меня особо не впечатлял. С другой стороны, и повода снять себя с должности он не давал, поэтому оставался при на своем посту уже достаточно длительный период времени. Поскольку большая военная реформа нам еще только предстояла, я просто не видел смысла начинать здесь и сейчас «подклеивать обои», если вскоре все равно начнется «перестройка всего здания».

— Все не так, — буркнул я в ответ. — Нахрена мы делаем винтовки способные прицельно бить на шесть сотен шагов и делающие восемь-десять выстрелов в минуту, если потом вот такие ротные бросают своих солдат под пули в штыковую. Чему вы вообще учите своих солдат, Иван Иванович?

Мы стояли под большим, закрывающим от солнца пологом, где расположились офицеры ответственные за организацию маневров и приглашенные гости. Солнце палило по-летнему немилосердно, и даже в тени было жарко. Градусов под тридцать. Учитывая стандартную военную форму этого времени, которая шилась из сукна — то есть из шерсти — пусть даже тонкого и высококачественного, находится на улице было не слишком комфортно.

— Простите, ваше императорское высочество, — мгновенно отреагировал генерал, вытянувшись в струнку и еще не до конца понимая причину разноса. — Но командир данной роты действовал согласно наставлениям. Подошел на двести шагов, дал залп, потом дал залп со ста шагов и ударил в штыки.

Я покачал головой, понимая, что так просто объяснить людям, мыслящим категориями Отечественной войны 1812 года, новые изменившиеся «правила игры», будет совсем не просто.

— Яков Петрович, вы-то хоть понимаете, о чем я толкую? — Кульнев последние пару лет сильно сдал. Сказывались старые раны, генерал сильно болел и практически самоустранился от управления министерством. Снимать я правда его не спешил, без дела старик — хотя какой старик, ему едва за шестьдесят перевалило — быстро зачахнет. Однако и с работой министерства нужно было что-то делать. Срочно.

— Не совсем, ваше императорское высочество, — одетый в гусарского покроя доломан, Кульнев сильно страдал от жары, постоянно промакивал лоб платком, но старался держаться бодрячком. — Вы имеете в виду, что нужно больше уделять внимание огневому бою и не увлекаться штыковой.

— Ну конечно! — Я фыркнул от того, что приходится объяснять умным, опытным, взрослым людям очевидные вещи, — будь вон те болваны вооружены таким же оружием, рота бы просто не дошла до их позиций. Полегала бы в полном составе.

— Ну уж и в полном составе, — под нос себе пробормотал Дибич, но я его услышал. И это изрядно вывело меня из себя.

— Так! Генералы! Кто готов поставить на кон свои погоны? — Я обвел собравшихся взглядом, — предлагаю пари. Если вы выиграете, получите внеочередное звание, если я — звезду с погон долой. Согласны?

Желающих рискнуть ожидаемо не нашлось.

На следующий день провели эксперимент, который, как мне казалось, должен расставить все точки над «ё».

Для начала я взял роту егерей — наступать на них должны были батальон преображенцев, один к трем обороняющиеся-атакующие, все приближенно к реальным условиям — и приказал им окопаться.

На удивленные вопросы генералов ответил.

— Винтовка Маркова заряжается с казенной части, а значит нет необходимости, для того чтобы ее перезаряжать, вставать в полный рост и подставляться под пули. Мне кажется достаточно логичным в такой ситуации использовать преимущества, которые дает новое оружие, — глядя на то как егеря роют небольшие окопчики малыми пехотными лопатками, кои были выданы этому полку в качестве эксперимента в прошлом году, я только пожал плечами.

— Это что же, пулям теперь кланяться, — сказал кто-то за спиной, явно уделённый подобными нововведениями.

— Будет надо, я вас и ползать научу, — ответил я, не поворачиваясь, и на этом всякая дискуссия закончилась.

Методология эксперимента была крайне проста. Сначала на вырытые егерями окопы — места людей заняли деревянные мишени, изображавшие из себя лежащих в окопах солдат, для достоверности им даже фуражки егерские сверху приделали — наступали преображенцы. Имитируя чистое поле боя наступали они с расстояния одной версты, останавливаясь иногда и давая дружный залп в сторону подло спрятавшихся «егерей». Время наступление на позиции противника было засечено и составило в итоге примерно десять минут. Все же по заросшему травой полю выстроенный в густые ротные цепи — хорошо хоть уже батальонными колоннами генералы не пытались солдат в атаку водить, видимо чему-то их прошедшая чужая война все-таки научила — батальон при всем желании не может перемещаться слишком быстро. Только на последней сотне метров преображенцы ускорились и перешли на бег, имитируя удар в штыки.

Последующий осмотр мишеней для атакующих оказался весьма обескураживающим. Из чуть больше сотни «егерских голов» убитыми вражеской пулей оказалось всего четверть. Сходу по небольшой теряющейся в траве мишени стрелять у гвардейцев получилось не слишком хорошо.

— Остальных штыками закололи, — малое количество попаданий было единогласно воспринято собравшимся вокруг генералами как доказательство бессмысленности прицельной стрельбы с дальних расстояний. Мол никаких особых принципиальных преимуществ новое оружие не дает. Да заряжать быстрее, но реальной пользы от этого в бою не так чтобы уж и много.

Я на это только усмехнулся и покачал головой. Еще в 1812 году наши генералы по приказу Барклая экспериментировали с залеганием на земле для снижения потерь от артиллерийского обстрела. Этот достаточно положительный опыт был быстро похерен с окончанием реальных боевых действия. Вот эта изменчивость наших офицеров, мгновенно переходящих из режима «умелый и инициативный командир» во время войны в «острожный и не высовывающийся офицер» мирного времени поражала меня больше всего. И ладно бы это были разные люди, но нет же — те же самые. Феерия!

Мои же просьбы изучить опыт войны седьмой коалиции и по возможности позаимствовать лучшее, судя по всему и вовсе пропали втуне. Черт побери, ну не могу же я пошагово контролировать исполнение вообще всех распоряжений, которые исходят из моего секретариата. На это никакой жизни не хватит!

После этого места в окопах заняли егеря, а на них с отмеренным темпом начали «наступать» мишени. За те пять примерно минут, что деревянным бойцам понадобилось для преодоления расстояния в шесть сотен шагов — а именно с такой дистанции егеря начали вести прицельную не залповую стрельбу — каждый из бойцов успел сделать около трех десятков выстрелов. Можно было бы и больше, но все-таки дымный порок порядком ограничивал нас в скорострельности. При безветренной погоде уже после десятка залпов в пороховом дыму можно было натурально прятаться.

— Сколько попадний? — Подсчитать все отверстия было не так-то и просто. Несколько мишеней от ударов шестилинейных свинцовых пуль просто поломало на куски, а дерево разлохматило в щепу. В итоге подсчёт занял добрых пятнадцать минут времени.

— Тысяча сто двадцать семь, — молодой поручик егерского полка вытянулся во фрунт, поедая начальство глазами.

— Вольно, благодарю за службу. Свободен.

— Рад стараться, ваше императорское высочество, — по-уставному, ответил офицер и утопал к своим подчиненным.

— Ну что, соколики, — я повернулся к генералам, которые похоже были изрядно сбиты с толку неожиданным результатом. — Кого вы там колото штыками собрались? Ваш батальон на сближении три раза был уничтожен.

— Ваше императорское высочество, — Дибич который воспринимал все происходящее во многом на свой счет, попытался оправдаться, — но егеря только в этом «бою» потратили полтора боекомплекта. В реальной ситуации у них бы так ловко перестрелять атакующих просто не получилось бы. Не хватило бы боеприпасов.

— То есть вы мне хотите сказать, Иван Иванович, — я изумленно посмотрел на генерала, — что если нам не хватает патронов, то их нехватку нужно компенсировать человеческими жизнями? Вместо того чтобы построить еще один патронный завод и увеличить носимый боезапас в полках в два раза? Или в три? Будем соревноваться у кого закончится быстрее? У нас солдаты или у противника патроны. Так что ли?

Видимо что-то в моем голосе Дибича убедило, что в данный момент пререкаться не нужно, поэтому он тут же «сдал назад».

— Как можно, ваше императорское высочество, — начальник Главного Штаба покачал головой. — Я лишь говорю, что для подобной тактики нам сейчас не хватает боеприпасов.

— Нам и винтовок не хватает, — буркнул я недовольно. Перевооружение армии на практике оказалось более сложной и затратной штукой, чем я рассчитывал. Даже переделка шестилинейных штуцеров под заряжание с казны изрядно буксовало, о том, чтобы перейти на калибр поменьше и речи пока не шло. Да что там винтовок: не хватало латунных донцев для бумажной гильзы. Пришлось приказать их не выбрасывать, а при экстракции складывать в специальный подсумок и потом пускать на переснаряжение. Это несколько снижало возможный темп стрельбы, но экономило казне пару лишних рублей. — Шлемами бы еще обеспечить пехоту, вообще было бы шикарно.

— Шлемами? — Не понял Дибич.

— Ну да, — я указал рукой в сторону нарытых егерями окопчиков. — В обороне из земли торчит только голова, наличие на ней стального шлема позволило бы сократить потери минимум вдвое.

И это еще про шрапнельные снаряды, если не вспоминать, и осколки от гранат. Теоретически штамповать шлемы по типу английских суповых тарелок Первой Мировой войны мы уже вполне могли, вот только стали листовой на это дело лишней не было. Все, как обычно, упиралось в экономику. Пока войны никакой не намечается имелся смысл сосредоточиться именно на мирном развитии.

В целом маневры показали, что армия у нас уже давно растеряла тот багаж, который был накоплен за время войн с Наполеоном и сейчас представляет из себя силу весьма условную. Это еще раз уверило меня в необходимости скорейшей реформы вооруженных сил: раз нечего особо ломать, то и бояться каких-то изменений к худшему не стоит совершенно. Тем более, что и войн никаких в ближайшее время вроде бы не ожидалось.

Разве что на Кавказе персы, активно спонсируемые и вооружаемые англичанами, подозрительно шевелились вокруг наших границ, но в то, что шах решится начинать войну самостоятельно, без союзников я верил мало. Слишком уж несопоставимы были силы. В той истории, на сколько я помню, персы решились напасть исключительно на фоне новостей о восстании в Петербурге декабристов, что, впрочем, нашему южному соседу помогло откровенно слабо. Тут же расклад сил был еще сильнее не в пользу шаха, гораздо более вероятной виделась новая стычка между персами и османами.

Хотя и там султан Махмуд вроде как немного успокоил мятежные провинции, — где кнутом, а где и пряником, разобрался с янычарами и принялся судорожно реформировать армию и государственный аппарат. Так что и Турция не виделась для персов совсем уж сладкой булочкой.

7 сентября 1828 года был султан даровал — при посредничестве России, конечно, — грекам автономию и самоуправление, что положило конец длившейся уже шесть лет войне на Пелопоннесе. Автономию греки получили не слишком широкую, да и по территории султан их явно обделил — кроме Пелопоннеса под действие султанского фирмана попал лишь небольшой кусок земли с Афинами и окрестностями — тем не менее такой исход войны устроил практически всех. Туркам это помогло остановить тянущую из их бюджета золото совершенно не нужную войну, греки получили послабление и возможность хоть как-то легализовать свое национальное движение, Россия ослабила Османскую империю и усилила свои позиции на Балканах. Коалиции европейских государств, Наваринской битвы и дальнейшей русско-турецкой войны в этом варианте истории не случилось. Англичане с французами пока были совсем не в тех отношениях, чтобы объединяться против кого-то — ну во всяком случае без серьезного на то повода — ну а мы не горели желанием втягиваться в новую войну за чужие интересы. Греки нам, конечно, братья и вот это вот все, но…

Постепенно набирал в Египте силу паша Мухаммад Али. Мы ему в этом как могли благоприятствовали, — поставляли за недорого устаревшее оружие, помогали с советниками — но при этом придерживали за штаны, уговаривая не торопиться с полноценным отделением от Стамбула. Не то, чтобы я сильно переживал за благополучие султана, просто всему свое время. Как говорил в прошлой жизни Мао: «правильный тезис, высказанный в неправильное время — неправильный тезис». Удар по туркам нужно было наносить быстро и скоординировано, в тот момент, когда все интересанты согласятся с отмеренными им кусками пирога, а внешние игроки будут не готовы впрягаться за Стамбул.

А еще на фоне прошлогоднего обострения отношений с Австрией, мы потихонечку начали подбивать клинья к венграм. Это, очевидно, была работа в долгую, до 1848 года времени было еще очень много, но никто не запрещал нам пока начать налаживать связи, засылать глубоко законспирированных агентов в Будапешт и готовить тропы для передачи на ту сторону оружия.

В общем, международная политика текла своим чередом.

* * *

Это бонусная глава, выкладывается по достижении 2к лайков на старание.

Эпилог

4 ноября у меня родился сын, названный Михаилом. Я стал отцом в четвертый раз.

Выбор имени оказался достаточно сложным, поскольку у Романовых были определенные проблемы с родовыми именами. Был целый список имен, которые считались плохими по причине неудачной судьбы их предыдущего носителя.

Иван — после свержения малолетнего Ивана VI и последующего его убийства, из колоды выпало это имя; Василий — после убийства Василия Шуйского; Федор — тут все три Федора, Рюрикович, Годунов и Романов, имели слишком несчастливые судьбы; Алексей — тут подгадил сын Петра Великого; Петр — спасибо Екатерине и Орловым; Павел — и так понятно; Дмитрий — слишком много было лжедмитриев в смутное время. Так что при всем богатстве выбора нужно было либо вводить новые имена, либо «прощать» старые, либо использовать те что есть: Константин, Николай и Михаил. Имя Константин мне не нравилось, да и с братом мы были в весьма сложных отношениях. Пускать в мир потенциального Николая II — пусть это произойдет когда-нибудь попозже и без меня — я совершенно не хотел. Оставалось имя Михаил. Не самое худшее из возможных уж точно. И брату было очень приятно.

А поздним вечером 11 ноября 1828 года мне принесли срочную телеграмму из Крыма. За несколько часов до этого там в построенном для монаршей четы Ливадийском дворце после короткой болезни скончалась императрица Елизавета Алексеевна.

Жена Александра всегда была женщиной болезненной, тяжело переносящей климат Северной Пальмиры и поэтому с большим энтузиазмом приняла идею переехать на постоянное место жительства в Крым. Этот переезд подарил ей два лишних года жизни, если мне не изменяет память, то в той истории она пережила своего мужа совсем не на много, на несколько месяцев. Здесь Александр был жив, а императрица смогла дотянуть почти до конца 1828 года.

Смерть Елизаветы Алексеевны полностью поломала тот хрупкий баланс в отношениях между мной, Александром и государственным управлением, который установился в прошлые годы. Было очевидно, что теперь брат либо захочет вернуться в столицу и править, либо все-таки доведет до конца историю с отречением. Впрочем, за последние пять лет регентства я уже вполне освоился в статусе самой главной шишки и был морально готов полноценно взять бразды правления в свои руки.

23 ноября траурный поезд с гробом императрицы — Александр всю дорогу провел рядом со своей усопшей женой — достиг Москвы, а на следующий день уже был в Петербурге.

Похороны в соборе Петропавловской крепости прошли максимально скромно. Брат не хотел лишнего привлечения внимания, поэтому были только самые близкие. Впрочем, в приложении к статусу императора и это означало добрых полсотни лиц.

Я стоял под сенью собора, сверху на меня смотрели святые, вокруг толпились люди, а я думал о том, какую поразительную трансформацию пришел император за последние тридцать лет. Ведь когда-то это был амбициозный молодой человек, желавший править, менять страну к лучшему, полный жизни любимец женщин. Сколько у него было любовниц? Много. А в итоге он последние десять лет жил с нелюбимой ранее женой — в том числе за то, что та так и не смогла дать ему наследника — душа в душу. Такой вот странный и философский во многом поворот.

А вообще брат выглядел плохо. Смерть Елизаветы сильно на нем отразилась, за прошедшие две недели, казалось, он постарел еще лет на пять. В свои пятьдесят император выглядел на все шестьдесят.

Я вышел на улицу из собора и вдохнул холодный сырой питерский воздух. Температура в этом году весь ноябрь держалась околонулевая. Снега не было, зато постоянно шел дождь. Ну как дождь, влажное нечто, среднее между густым туманом и легким дождем постоянно висело в воздухе, делая все вокруг еще более серым и мрачным. Навевая мысли о самоубийстве.

— Ненавижу ноябрь, — пробормотал я себе под нос, достал из внутреннего кармана серебряную фляжку, открутил пробку и сделал хороший глоток. Теплота пробежалась по пищеводу и упала в желудок. Стало чуть комфортнее. Алкоголем я не злоупотреблял ни в той жизни, ни в этой, однако иногда он был просто необходим. — Терпеть не могу похороны.

Весь следующий месяц прошел суматошно. С одной стороны, двор был в трауре, с другой — в конце декабря столица традиционно отмечала сначала день рождения императора — 23 декабря — потом Рождество и Новый Год. Отменять празднества не пожелал сам Александр, но и принимать в них участие император тоже был понятным образом не готов.

Ну а самый главный разговор состоялся уже в начале нового 1829 года. 8 числа брат попросил навестить его в Зимнем дабы обсудить наши дальнейшие планы.

Карета качнулась и плавно остановилась. Уложенный экспериментальный асфальтовый участок, которым умостили несколько улиц соединяющих Михайловский и Зимний, и по которым я ездил чаще всего, показывал себя с самой лучшей стороны. Асфальт избавлял от постоянного дребезжания свойственного булыжным мостовым и по местным меркам смотрелся крайне привлекательно. Можно даже сказать — футуристично.

Я спрыгнул с подножки и накинув капюшон плаща на голову — на улице было достаточно зябко — поспешил к парадному входу во дворец. За мной не отставая двинула охрана, подъехавшая на точно такой же карете следом за первой. Я старался не выходить на улицу без десятка опытных бойцов в прикрытии. Даже если ехать было всего несколько минут. А после убийства Милорадовича и вовсе заказал себе блиндированную карету, которая давала хоть какое-то ощущение безопасности.

Отдал плащ подскочившему лакею и двинул на второй этаж, где располагались императорские покои. Несмотря на то, что Александра в столице не видели последние несколько лет, ничего трогать в его части дворца естественно никто не стал.

По вечернему времени в Зимнем было тихо и пусто. Вечерами я тут бывал крайне редко, используя дворец исключительно как административное здание, где обитало часть административного аппарата, и даже посетителей предпочитал принимать в Михайловском. Пахло горящими свечами и сыростью. Последнее было традиционной проблемой дворца, победить которую так и не сподобились за те полвека, что он существовал. Нужно было либо устраивать коренную перестройку здания с прокладкой новых труб отопления, либо смириться с этим недостатком. Пока перестраивать Зимний, в котором давно не жила императорская семья, никто не планировал.

На входе в приемную меня встретил дежурный флигель-адъютант и сразу указал на дверь.

— Проходите, его императорское величество ожидает.

Из приемной дверь вела в небольшую комнату для встреч с теми людьми, которых император не был готов принимать в своем рабочем кабинете.

— Проходи Ники, — сквозь открытую дверь брат услышал, что я приехал. Император выглядел немного взъерошенным, собственно початая бутылка коньяка на столе и пустой стакан как бы намекали на очевидную причину. — Выпьешь?

— Давай сначала о деле, — я мотнул головой. Слишком много было выпито за последних пару месяцев — с горя и с радости — пора было притормозить. Впрочем, император видимо считал по-другому. Он только пожал плечами и налил себе в стакан алкогольного напитка на два пальца.

— Все равно ждем Константина и Михаила.

— У нас сегодня семейный совет? — Я вопросительно приподнял бровь.

— Можно и, так сказать.

На похороны императрицы из Варшавы приехал бывающий тут еще реже, чем император второй старший брат. Его я последний раз видел вообще черт знает, когда.

— Ты все-таки решил уйти? — Глубоко вздохнув, задал я главный вопрос.

— Пять лет прошло, как мы и договаривались, — пожал плечами император. — Настало время перемен.

— Караул устал, — буркнул я себе под нос и сел на стоящий у небольшого круглого стола стул.

— Что?

— Справедливо, — уже в полный голос вынужден был я признать, что брат свою часть уговора выполнил. Подумал и попросил, — налей все же. Такое насухую осознавать сложно.

Александр хмыкнул, потянулся за стаканом, после чего плеснул конька и для меня. Некоторое время вы сидели молча, каждый думал о своем. Алкоголь не смотря на ситуацию — а может как раз из-за этого — совершенно не лез в глотку. Сделав пару мелких глотков я отставил стакан в сторону, лишь время от времени покручивая его в тон своим философским мыслям. На фоне языков пламени горящего в углу камина, янтарная жидкость отбрасывала в разные стороны короткоживущие зайчики.

Минут через десять один за другим подъехали остальные братья.

Мы молча поздоровались, они тоже сели к столу. Пару минут в кабинете стояла тишина, никто не решался начать разговор первым.

— Я думаю, все догадываются, зачем я попросил вас сегодня собраться? — Александр открыл ящик стола и достал оттуда лист бумаги. Отречение было уже подписано, оставалось только места для подписей свидетелей.

— Ты уверен? — Единственное, что спросил Константин прежде чем поставить свою подпись. Александр пожал плечами и кивнул. Обсуждать тут особо нечего было, о желании Александра отречься знали все.

Михаил подписал и вовсе молча, после чего подвинул документ мне. Я быстро побежал глазами по ровным рукописным строчкам, достал авторучку и тоже поставил свой автограф.

— Отлично, — прокомментировал это дело брат. — Завтра соберем госсовет и огласим об отречении.

Следующие несколько дней у меня как-то выпали из реальности. Я постоянно с кем-то встречался, выслушивал поздравления, заверения в искренних верноподданнических чувствах… Но все это делал на полном автомате. Никак не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего.

Теперь я был Российским императором.

Аве мне!

Content

Николай I Освободителью. Книга 4

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Интерлюдия 1

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Интерлюдия 2

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Интерлюдия 3

Глава 20

Глава 21

Интерлюдия 4

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог