Лариса Соболева

Он и она минус он и она

© Соболева Л., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Часть первая

Один капкан на двоих

Последний аккорд гитары дрожал еще какое-то время в воздухе, умирая, и… умер. Живой осталась тишина, она и вносила нелепую, странноватую неловкость, словно четырех человек за столом объединила общая вина. Во время паузы сумерки заполнили комнату, они будто вошли бесшумно через открытую балконную дверь, посмотрели на унылые лица и потускнели, а потом и почернели.

М-да, необычные впечатления возникли после средневековой баллады с трагическим концом, которую исполнил Платон. Он не профессиональный певец, петь и сочинять музыку на старинные стихи его хобби. Кого-то природа бессовестно жалует внешностью, талантом (и не одним), умом, умением нравиться и везением, кажется, что недостатков на долю счастливчиков просто не хватило. А для некоторых в кармане у природы достоинства оказались в дефиците, что ж, как говорится, каждому своя шоколадка. Платону отсыпано с лихвой всего того, что вызывает зависть у обделенных людей, но ему повезло и этот булыжник обойти, завистников он не встретил, или не подозревает об их существовании.

– Друзья мои, вы не заметили? Темновато стало, – произнес он, потянувшись за бокалом вина. – Таня, включи свет, а то мы уже не видим друг друга.

Жена Татьяна старше Платона на пять лет, но кто решится дать ей законные тридцать семь? Безусловно, на девочку она не тянет, но и дамой при ее худобе, высоком росте и славненьком личике простушки совсем не смотрится. Прежде чем подняться, Татьяна поставила жесткое условие:

– Спой еще, тогда зажгу свечи. Для атмосферы зажгу.

– Правда, спой, м? – робко попросила Камилла.

– Зажигай свечи, – махнул рукой Платон, обратившись к жене.

Как правило, он споет пару песен и ни за какие коврижки не соглашается продолжить застольное выступление, мол, топайте на концерты звезд, там требуйте исполнение на бис, а я не хуже вас и тоже хочу пить-есть. Он упрямый, а кто не упрям? Даже рохли иногда упрямятся из вредности.

Татьяна принесла два подсвечника, оба на три свечи, в предвкушении закусив нижнюю губу, она подносила к фитилькам огонек зажигалки, адски плясавший в ее зрачках. И вот, когда замерцали свечи, распространяя запах стеарина, а гостиную заполнили звуки гитары, Платон начал едва слышно свою балладу о верности и предательстве… потом вторую… О, даже третью соизволил спеть без уговоров, но как!

Он пел никому и в то же время всем, возможно, всему земному шарику, жаль, что из всего человечества слышали его только трое. Платону снова удалось погрузить друзей в печальные истории любви и смерти, хотя что в них такого, способного ущипнуть душу? Истории мелодраматичны, куплеты примитивны, мотивы стилизованы под средневековый и далеки от современных ритмов.

– Здорово поешь, – похвалил Константин, муж Камиллы, когда закончилась третья баллада. – Тебе бы на сцену.

– Разве я пою? Это всего лишь рассказы под гитару о наивных надеждах и их крушениях, – поскромничал Платон. – Да и певческим голосом не обладаю, к тому же плохо знаю нотную грамоту, я полный дилетант.

– Он уникум, но не хочет в этом признаваться, – иронично заключила Татьяна. – Чай, кофе? По всем признакам Платон петь больше не будет.

– Не-не-не, – поднял ладони Константин. – У меня был сегодня трудный день, завтра ожидаются новые-старые сложности. Мы пойдем. Камилла!

– Да, нам пора, – с неохотой поднялась с места его жена и вздрогнула от звука разбитой посуды. – Ой, простите!

Задетая пальцами Камиллы тарелка упала на пол и, конечно же, звонко разбилась. Тарелочка крутая, как и все в этом доме, но Татьяна поспешила успокоить гостью великодушной шуткой:

– Ничего страшного, я открою секрет: посуда бьется и очень часто.

Разбить такую тарелищу стоимостью с хороший сервиз… от смущения на щеках Камиллы проявился матовый румянец, с несвойственной ей спешкой она протараторила, сглаживая неловкость:

– Таня, вечер был прекрасный, еще раз прошу прощения за разбитую тарелку. Платон, спасибо за твои баллады, обожаю слушать, как ты поешь.

– Всегда рад доставить удовольствие, – улыбнулся он в ответ.

Платон поднялся, поискав безопасное место для гитары, прислонил ее к боковине кресла, после двинул в прихожую проводить гостей. Константин попросил Татьяну одолжить теплую кофту или шаль для Камиллы, так как значительно похолодало, а та поручила мужу:

– Будь добр, принеси мохеровую кофту… э… синюю. Правда, похолодало, август в этом году какой-то неприятно холодный.

– После Ильи второго августа лето поворачивает на осень, а дни становятся холоднее, так говорила моя бабушка, – со знанием дела сказал Константин.

– Суеверия, – нервно рассмеялась Татьяна.

Больше ничего Платон не услышал, кстати, он не любит разговоры у порога, потому что не проходит ощущение, будто гости не хотят уходить, а хозяева не хотят, чтобы они остались. Из гардеробной он принес кофту, помог надеть Камилле, она повернулась к нему лицом и слегка кивнула в знак благодарности.

Камилла… Она вне возраста, может показаться юной и неискушенной девой, не знающей жизни, но ждущей романтического звездопада на свою глупенькую головку, а кто-то увидит в ней уставшую и умудренную опытом хищницу. Камилла ни то и не другое. Без сомнения, от брюнеток веет таинственностью, а то и фатальностью, они сами по себе привлекают яркостью, особенно контрастные – белая кожа, смоляные волосы, бледно-голубые глаза и девственно-красные губы. Поэтому стоит Камилле чуть загрустить или рассердиться, и окружающие видят в ней свое собственное представление, ничего не имеющее общего с оригиналом. Одно бесспорно: она притягивает глаз, об этом думал Платон, но жена отвлекла от гостьи, неожиданно ойкнув и заставив всех вздрогнуть:

– Ой, я сейчас, подождите секундочку… Не уходите!

Гости и муж не успели сделать вдох-выдох, а Татьяна примчалась, протянула коробку конфет Камилле:

– Вот, возьми. Это для Ванечки.

– Как-то неудобно, нет… – начала было отказываться гостья.

– Бери, бери, ты же тоже любишь конфеты. Мне предложили по цене закупок, я от жадности взяла десять коробок, теперь всем раздаю свою жадность.

Татьяна рассмеялась, заставив улыбнуться и Константина с Камиллой, которые, взяв коробку, наконец ушли. После ухода гостей стало тихо, но это не та тишина, возникавшая стихийно после песен Платона и заставлявшая с опаской заглянуть внутрь себя, а пронизанная дремучей скукой. Платон завалился на диван и включил телик, Татьяна неторопливо собирала посуду со стола, беспорядочно ставя на поднос приборы. Она бросала в мужа косые взгляды, строгие и недовольные, наконец, дошла до стула Камиллы, присела и, поднимая осколки тарелки, небрежным тоном, заметила:

– Какая же она неловкая, неуклюжая… – Платон не отреагировал. – И все время молчит, из нее клещами слова не вытащишь. Так поступают люди, понимающие, что они глупые…

– Или очень умные.

– Ты всегда ее защищаешь!

– Если тебе неприятны Пешковы, зачем их приглашаешь?

– Как будто не знаешь! – раздраженно бросила Татьяна, поднимаясь с осколками в руках. – Костя мне необходим. На меня цифры навевают тоску, я так и не разобралась в них толком, боюсь, однажды он откажет мне в помощи… В общем, приходится терпеть и его тень, но ты так плотоядно смотрел на Каму…

– Плотоядно? Я не людоед, девушками не питаюсь, – проворчал в ответ он, переключая каналы и даже не взглянув на жену.

– Положим, она не девушка, но вполне сойдет за нее. Иногда. Когда у нее настроение поиграть в юную особь. Сколько ей? Двадцать восемь – двадцать девять? А выглядит на все тридцать пять.

Тридцать пять Камилле? Ха! И еще раз сто – ха! Жена выдает желаемое за действительное, но нет, Платон не это сказал на совершенно спокойной ноте:

– Ты забыла? Они наши друзья, сама только что сказала, как дорожишь Костей, который часто выручает тебя.

– Верно, выручает… – задумчиво произнесла она, словно ей стало стыдно за сказанное ранее. Татьяна отнесла на кухню посуду и вернулась с пустым подносом. – Хм, Костя и Камилла… странноватый альянс, когда они рядом, смотришь на них и недоумеваешь: почему эти двое вместе.

– Неужто Кама не достойна Кости? – насмешливо спросил он.

– Пожалуй, наоборот…

Интересный поворотик – к чему бы это? Но Татьяна права: Костя не впечатляет, он ниже Камиллы, щуплый, с непропорционально длинными руками, немного вытянутой головой. Тонкие черты его лица далеки от идеала, а самое интересное, какой костюм на него ни надень, хоть от известного кутюрье, будет смотреться повисшей тряпкой. И рядом его полная противоположность. Пожалуй, всех знакомых удивляла молчаливая жена Кости, которая к ухаживаниям относилась, как к пустоте перед ее очами, а ведь за Камиллой ухлестывали мужчины разных возрастных категорий, в ней таится некий магнетизм. Однако, в порочных связях замечена не была, но в эту карамель не верилось большинству, ее подозревали во всех смертных грехах, ни разу не поймав хотя бы на одном.

– Странно, разница бросается в глаза, – между тем продолжая убирать со стола, бубнила под нос Татьяна, но понятно же: бубнеж для любимого мужа предназначен. – Я бы сказала, смелое несоответствие, вызывающее. Но если хочешь внимания окружающих, то…

– Считаешь, Костю заботят окружающие?

– А я не о нем. Я о его амебе с рыбьими глазами и твоих вороватых взглядах на нее. Мне порой неловко становилось. Да, да, да, я ощущала себя лишней… и Константина… лишним. Думаю, он тоже заметил твой людоедский взгляд на его холодную рыбу.

– К уборщице бабе Гале еще не ревнуешь? – ни на йоту не повысил он тона. – А пора бы. Вчера я отвез ее домой и даже сумки доставил до лифта.

В ответ – бах!.. Ой, как достали Платона резкие перепады. Татьяна ударила пол тарелкой – в чем он виноват? Пол не пострадал, он же паркетный, а бедная тарелка вдребезги. Вторая по счету. Короче, начался очередной перформанс, как заведено – внезапно, однако с театральным размахом.

Самое интересное, Платон даже не вздрогнул, он ко всем внезапностям жены научился относиться наплевательски, правда, только внешне. Итак, в перспективе ссора и пару дней тягостного молчания, пока Платон, видя реальные страдания жены, будто ее корежит физическая боль, не сжалится. И только из жалости станет мириться, извиняться, заверять в вечной любви до гробовой доски и даже в самом аду, куда они непременно попадут оба. Впрочем, вся эта кутерьма с патологической ревностью и есть ад.

У Татьяны комплекс: она бездетная, старше мужа, на которого вешаются все бабы от пятнадцати до восьмидесяти (по ее версии), а он… ну, это совсем неинтересно, потому что банально до тошноты. Это болезнь, но врач тут не поможет. Зная сценарий до последнего слова, Платон встал с дивана и отправился наверх в спальню, Татьяна подскочила к лестнице, ей же надо выговориться:

– Я попала в точку, поэтому бежишь?

– Заведи другую песню, – вяло бросил Платон. – Эта утомила меня.

Она умеет себя накручивать, конечно, ежедневных истерик не закатывает, разве что вазу или тарелку грохнет об пол в миг нахлынувшей агрессивности, ну, зеркало разобьет. А потом надолго впадает в депрессивный транс и страдает… страдает… страдает! Как будто страдания – ее предназначение, которое приносит почти сексуальное удовлетворение.

Далеко не пришлось идти, их дом рядом.

Квартира небольшая, хотя и трехкомнатная, но удобная. Камилле не нравился этот район, переезжать сюда из однокомнатной хрущобы она отказывалась, Константин настоял – пожалуй, впервые за их совместную жизнь он проявил настойчивость. Ведь здесь полезные знакомства сами ходят, на одной площадке живут – стоит только заговорить и намекнуть в том же лифте, мол, я аудитор, таких асов днем с огнем не сыщешь! А школа для сына? Престижная, значит – лучшая, что весьма спорно с точки зрения Камиллы.

Попав в прихожую, она сбросила туфли, не удосужившись их поставить в шкаф, сунула ноги в тапочки и поплелась, зевая да потягиваясь, в комнаты. Константин поставил ее туфли на высоком каблуке в шкафчик для обуви, но прежде прошелся по ним мягкой щеткой, сбивая пыль.

Когда он вошел в спальню, Камилла, переступала через платье, валявшееся в ногах, одновременно она надевала ночную сорочку, затем плашмя упала на кровать. Он и платье поднял с пола, повесил его в шкаф, Константин любит порядок, впрочем, жена вовсе не неряха, но иногда на нее находит пофигизм, тогда он предпочитает вместо нотаций управляться сам. Зачем претензиями и указками осложнять мир в доме, если нетрудно самому что-то сделать? Раздеваясь, Константин поинтересовался:

– И в душ не пойдешь? Будешь спать с косметикой на лице?

– Буду, – буркнула она. – Я после вечеров у Лукьяновых никакая, у них там энергетика тяжелая, отнимает силы. Не пойму – почему так?

– Да? Не заметил. Ваньку пора домой вернуть…

– О чем ты! На даче у него собака, друзья, с которыми он бегает с утра до вечера, они дерутся и мирятся, читают, играют, там он ест свежие фрукты и овощи. А что здесь? Четыре стены и двор, где детей почти не бывает. А если и бывают, то под присмотром мамаш или нянек. Даже не подраться мальчишкам. Хочу, чтобы мой сын вырос мужиком, а не слабаком из-под маминой юбки.

– Ему скоро в школу, пора готовиться.

– Для школы все куплено. Прости, я сплю.

Он чмокнул ее в плечо и отправился в душ. Константин привык к перепадам настроения жены, он прощал ей все, потому что не было ни одного движения, ни одного взгляда, улыбки, слова, которые ему не нравились бы. Сам невзрачный Константин считал Камиллу украшением своей жизни, а потому находил ее забавной, даже когда она злилась, ругалась или капризничала, что не являлось редкостью. Он тихонько напевал в ванной, потому что был доволен и работой, и сегодняшним вечером, и перспективами.

В то же время Камилла, лежа на боку, смотрела прямо перед собой, но видела не кресло у стены рядом с туалетным столиком – всего этого не было для нее. Она улыбнулась и закрыла глаза…

…а когда открыла, увидела близко-близко его профиль.

И снова улыбнулась. Так и живет Камилла: от «закрыла глаза» до «открыла их». После вечера у Лукьяновых прошел всего день – длинный, тягучий, неинтересный, он тянулся… тянулся… Наконец встретились, свидание пронеслось слишком быстро, чтобы сказать: пора по своим норам.

Камилла приподнялась, опираясь локтями о подушку, она изучала лицо Платона, запоминая черты, хотя могла наощупь опознать его. Между «закрыла-открыла» иногда проходит много времени, а в том промежутке пустота, жизни как таковой нет, есть привычка к автоматизму. Не хотелось ей возвращаться в пустоту. Платон лежал на спине, как величественный фараон, кажется, уснул, но вдруг, не открывая глаз, спросил:

– Что смотришь? Не решаешься сказать, что хочешь уйти?

– Твоя Танька устроит тебе разнос, если задержишься.

– Уже задержался и что? Она не разговаривает со мной, ну, не будет разговаривать еще пару дней, мне уже все равно.

– А причина? Почему не разговаривает?

– Я на тебя смотрел плотоядно и согласился петь, когда именно ты меня попросила. А еще спел целых три песни сверх нормы… Но самое смешное – это не фантазия ревнивой жены, а чистейшая правда.

– Обещаю, больше не буду просить.

Внезапно он сел к ней спиной, спустив с кровати ноги, а заговорил с твердостью, какой она не слышала раньше:

– Глупости все это – посмотрел не так, сказал не так и не то, любишь не так… Я вообще не люблю ее, сегодня наконец скажу… думаю, она об этом знает. Но скажу и уйду. Собственно, уже ушел, вещи перевез сюда, наверняка она заметила, но молчит. И я молчу. Утром не стал говорить о своем решении – лишь бы не портить ей рабочий день, она же невменяемой будет, на всех кидаться начнет. За ночь как-нибудь переживет и свыкнется с мыслью, что настал конец.

И Камилла подхватилась, прижалась к его спине щекой, проговорив:

– Пожалуйста, не делай этого, ты ведь знаешь, какой начнется скандал. Ты же сам сказал – она невменяемой станет, а твоя Таня светская львица…

– Хо-хо-хо-хо! – отреагировал Платон издевательским смехом. – Какой свет? Сплошная карикатура и кривляние.

– Какой бы ни был, а шуму от него до небес, за тобой будут бегать блогеры и телевизионщики.

– Ой, Кама, кто про нас знает! Таких, как мы, в городе тысячи, средний класс никому неинтересен, ты зря…

– Не зря. Скандал сам по себе распространяется, не успеешь глазом моргнуть, а ты уже в интернете со своей проблемой.

– Плевать. Я поговорю с ними… по рабоче-крестьянски – кулаками.

– Этого только не хватало! Тебя посадят за дебош.

Зависла пауза, как капля на ветке, которая вот-вот упадет, а в капле вопрос… Он звучит часто пред расставанием, и Камилла всякий раз не готова его услышать, не готова на него ответить, лишь мысленно молила Платона: молчи. Но капля сорвалась, и вопрос, такой знакомый и такой болезненный, все же прозвучал:

– А ты? Ты со мной?

Упершись лбом в его спину, Камилле нелегко было выговаривать фразы, которые можно объединить в одно слово «нет»:

– Не заставляй меня… Я не могу уйти, не могу заплатить Костику черной неблагодарностью, миллион раз тебе говорила. Не знаю, что было бы со мной, если б не он. И с Ванькой что было бы… не знаю. Сейчас даже не хочу вспоминать то время. Константин любит его, как своего, меня терпит, другой бы на его месте… Он не виноват, что так сложилось… Мы с тобой расстались, потом снова встретились, когда ты был женат, а я замужем. Как-то глупо все получилось… неправильно…

В сущности, она сказала то, что всегда, только другими словами, отчего ее отказ прозвучал по-новому. Платон знал: настаивать бесполезно, пока бесполезно, надо терпеливо выждать время, ведь Камилла каждый раз произносит свое длинное «нет» глуше и тише, сопротивление не может быть вечным.

– Ладно, будет так, как ты хочешь, – сдался он, повернувшись к ней. – И все-таки, Кама, подумай. Возможно, мне придется уехать…

– Уехать? – напряглась она.

– Не думаю, что Таня даст мне спокойно жить, она не из тех, кто выпускает добычу из рук. В этом случае лучше уехать хотя бы на год-два.

– Куда?

– Я зубной врач, специалист широкого профиля. Поеду в Сибирь, на Север… к счастью, страна огромная, есть где спрятаться от Татьяны.

Она не была готова к такой плохой новости и условиям Платона, ведь он поставил ее перед жестким выбором. Не любит Камилла вспоминать прошлое, но именно его выставила в качестве щита:

– Ты опять меня бросишь?

– На этот раз бросаешь меня ты.

Конечно, с мужчиной спорить сложно, всегда останешься в проигрыше и вдобавок виноватой. Может, они и поменялись местами, хотя Камилла так не считала, но на ходу подобные дела все равно не решаются, да и решение есть только одно, которое она не смогла выговорить:

– Мне трудно представить, что тебя рядом не будет… но… но… но…

– Давай собираться, уже поздно, – прервал он бесконечные «но», чтобы не услышать в конце сакраментальное «нет».

Оделись без спешки, тем не менее быстро и молча, потом Платон запер квартиру, спускаясь по лестнице, поинтересовался:

– Что скажешь Константину? Двенадцатый час, пока доедем…

– Обычно он не спрашивает, но если спросит, скажу… что-нибудь. Придумаю по дороге.

Ночной город надежное укрытие, даже если встретить знакомых на проезжей части, вряд ли они разглядят в соседней машине парочку, явно возвращающуюся после свидания в столь поздний час. Молчание Платона естественное, он готовился к сложному разговору с женой, так как решения уйти не переменит уже никогда. Камилла ни о чем не думала, она просто смотрела на улицы, на длинный ряд фонарей по обеим сторонам дороги, щурилась от света встречных фар. Она привыкла к ощущению обманчивой стабильности, да что поделать – существуют границы, которые переступать не всегда возможно.

Платон затормозил на условной границе между их домами, его дом впереди, а ее остался сзади, потом потянулся к Камилле. Целовались долго, как последний раз, но так бывает регулярно после свиданий, когда они расстаются.

– Иди, – наконец сказал он.

Она вышла из машины и быстрым шагом шла к своему подъезду, а он смотрел на нее в зеркало над лобовым стеклом. Собственно, назад он смотрел не только глазами, мысль перенесла его во времени тоже назад, а это не самая приятная страница. Платон наделал много ошибок, расплачивается за них сейчас – вот и не верь в волшебную силу бумеранга. И загадал: если Кама оглянется, это будет хороший знак – все пойдет, как он задумал.

Перед тем как войти, она оглянулась всего на секунду и забежала в подъезд, глупо, но Платон повеселел. Тихонько тронув машину с места, он подъехал к своему дому и поставил авто перед подъездом, освободив проезжую часть. Поднявшись в лифте, он вышел на площадку, долго искал ключи, каждый раз они как будто прячутся, не хотят пускать его в квартиру, где атмосфера стабильного недопонимания и неприятия.

Татьяна не вышла встречать загулявшего мужа. Дуется – это ожидаемо. Не спит, отметил он, ведь горит свет повсюду. Лучше сразу поставить точки и уехать, ни в коем случае не оставаться на ночь, не пугаться ее истерик, не вестись на уговоры. Платон заглянул на кухню, часто Татьяна ждет его там и заливает ревность спиртным, он ошибся – там было пусто. Поднялся на второй уровень квартиры и застопорился, уставившись на пол. Не сразу услышал, как в кармане звонит смартфон, это была Камилла.

– Что, Кама?

– Платон… – всхлипывала она. – Прости… я вынуждена позвонить…

– Ты плачешь? Что случилось?

– Платон… Ты можешь сейчас прийти?.. Нет-нет, не отказывайся, нет! Очень прошу тебя… Скажи что-нибудь Тане, но приди… Платон, пожалуйста… умоляю… Если не придешь, я умру.

Непрерывный звонок вынудил Настю…

…бросить ювелирную работу, она как раз принялась рисовать карамелью и глазурью забавные рисунки на пряниках, предназначенных в подарок друзьям. Однако пришлось бежать в прихожую, а глазурь быстро застывает, придется ее подогревать. На вопрос «Кто там?» с удивлением услышала голос мужа и поспешила открыть дверь.

Настя попятилась, так как сначала «вошли» пакеты, за которыми не было видно Феликса, а потом и он ввалился точно медведь – шумно, заполняя собой маленькую прихожую. Вообще-то, его всегда много в помещениях любого размера, в компаниях только и слышно Феликса, за словом в карман не полезет, рядом с ним все становятся незаметными – Настя видит его таким. Впрочем, он и сам большой: высокий, крепкий, с рельефными и притягательными чертами лица. Голову она потеряла с первого взгляда, позже выяснилось, он тоже, хотя с его опытом ловеласа верилось в это с трудом.

– Звоню, звоню… – наиграно заворчал Феликс, ставя пакеты на пуфик под зеркалом, самые легкие свертки попадали. – Заснула?

– У тебя же ключ есть!

– Так обе руки заняты, третью еще не пришил.

– Не шуми. – Настя чмокнула его в щеку и присела, чтобы поднять свертки, тут-то и заметила большую коробку. – А что за коробка?

– Подарок, – ухмыльнулся Феликс. – Открывай.

– Подарок? Ладно, неси в комнату.

В комнате он поставил коробку на столик у дивана, сам разлегся в кресле, вытянув вперед длинные ноги, и приготовился наблюдать за реакцией Насти. Сегодня у нее день рождения, исполняется целых двадцать три года! Глядя на юную красавицу жену в данную минуту, Феликс вспоминал, как отвоевал ее у нее же самой, оттого и улыбался во весь белозубый рот. Это сейчас история видится ему смешной, а год назад было совсем не до смеха, когда искали группу преступников-маньяков, которые намеревались принести в жертву и Настю, только характер помог ей не впасть в отчаяние и убежать от них.

Отчим Насти верно говорит про нее: сладкая, как конфета. Но помимо красивой внешности, она большая умница, обожающая дом, отсюда и хозяйка исключительная, отважная, любящая… До нее Феликс полагал, что никогда не женится, а что, удобно: пришла-ушла, на эти ни к чему не обязывающие отношения Настя не согласилась, пришлось затащить в постель только через ЗАГС.

Она плохо справлялась с упаковкой, кряхтела-сопела, закусив нижнюю губу, щурила зеленоватые глазищи, короче, без его помощи ей не обойтись. Феликс отстранил молодую жену и стал открывать коробку варварским способом, главное, ни разу не пожалел, только приходил в ужас, стоило подумать, что мог лишиться такого ценного подарка в жизни.

– Куда ты так рвешь? – теперь возмутилась Настя. – Поаккуратней! Коробка пригодится, я там буду хранить…

– Мы ее выкинем, а для хранения купи подходящую тару.

Несколько резких движений и – Настя забыла про какую-то картонную тару, открыла ротик, вытаращила глаза, в которых засверкали фейерверки восторга. На столике стояло чудо – беленькая, аккуратненькая, красивейшая, стильная швейная машинка.

– Это мне? – вымолвила Настя почти шепотом.

– А что, у меня еще есть жена? – хихикнул Феликс.

– Но… Это же… так дорого…

– Не дороже денег. – И разгневался. – Слушай, ты о чем думаешь? Вопрос так стоит: нравится или нет? Не нравится – выкину с балкона.

Конечно, он пошутил, однако Настя до сих пор не понимала, где проходит грань между серьезом и шутливостью, потому мгновенно обхватила Феликса за шею и затрещала:

– Нет, нет, нет! Мне нравится. Очень-очень. Я люблю тебя!

– Забыла: очень-очень.

– Очень-очень люблю.

В доказательство она приподнялась на цыпочки и подставила губы, но длительному поцелую не суждено было состояться – раздался телефонный звонок. Феликс обязан реагировать на все звонки, хотя бы посмотреть, кто звонит, оказалось, это Терехов, ему не ответить – совершить сразу тысячу грехов и еще немножко.

– Паша? – воскликнул Феликс, отстранив Настю, а она и не обиделась, сейчас ее занимала целиком и полностью только швейная машинка. – Паша, не успел уехать, уже звонишь?

– Я назад еду, буду завтра.

– А что так?

– Звонило начальство, два убийства в многоэтажках по соседству со странными обстоятельствами, они как-то связаны между собой. Заверил, что заняться некому, просил войти в положение. Да! Ехать тебе в мой район, только к новым домам.

– Два убийства в разных многоэтажках и уже ясно, что они связаны? Я все правильно понял?

– Угу. А я пока ничего не понимаю, так что поезжай и разбирайся.

– И кого пришили?

– Женщину и мужчину.

– То есть оба убийства теперь наши. – Феликс интонацией дал понять, что его новые трупы не радуют. – А то, что у тебя отпуск…

– Уже безделье надоело.

– Быстро. Паша, у моей Насти день рождения сегодня.

– Помню. А разве она не знала, за кого замуж выходит? Короче, Феликс, эксперты и Вениамин с Женькой должны быть там. До встречи.

Феликс опустил руку с трубкой, повернулся к Насте, а та… на коленках стоит и занята исключительно подарком. Внезапно наступившая тишина все же заставила ее взглянуть на мужа и спросить:

– Что случилось?

– Мне надо… – И сел в кресло, ну, очень не хотелось ему ломать сегодняшние планы. – В общем, любимая… у нас два убийства.

– Так почему сидишь?

– Настя, это на целый день.

Она поднялась с колен, присела на подлокотник его кресла, обняла, но главное, успокоила:

– Если переживаешь, что оставляешь меня одну в мой день рождения, то напрасно. У меня куча работы на кухне – я готовлю всем сюрпризы, потом очень хочется освоить это беленькое чудо, позже и займусь твоим подарком. А когда вернешься, мы, как и планировали, отметим вдвоем, я дождусь тебя.

– Тогда… хоть поесть дай.

– Ой, прости! Я принесу сюда, кухня занята…

– Не-не! Сделай бутер, по дороге съем.

Быстренько Настя соорудила два многослойных бутерброда, в термос налила фанту собственного изготовления, все вручила мужу и, проводив его до двери, вернулась к швейной машинке. Но только постояла немного, любуясь своей мечтой, превратившейся в явь, и отправилась на кухню.

Нетрудно догадаться, в каком доме и подъезде труп.

У подъезда стояли полицейские автомашины и личный транспорт, к тому же Сорин Женя поджидал именно Феликса, едва завидев его машину, он двинул навстречу, подняв руку. Поначалу Жека показался опытному оперу никаким, ну, симпатичный – не более, слишком молодой – не критично, меланхолик, а в понимании Феликса – нытик. В группу Терехова попал сразу из учебки, Павлу на его первое дело отдали неперспективных ребят, включая Феликса, однако за год тесной работы все показали себя асами. Нет, на самом деле Жека старается быть непроницаемым, это своего рода защита, в то же время он с чувством юмора, старательный и педантичный. Пожалуй, последнее определение Феликс отнес бы к недостаткам, так как сам, в зависимости от обстоятельств, склонен к импровизации, которую начальство считает анархизмом.

Сорин помог припарковаться, показывая, куда ставить машину, он и в данном случае подошел сугубо рационально к такой ерунде как парковка: транспорт не должен мешать никому из жителей, в общем, типичный зануда. Феликс вышел из машины, ребята ударили ладонями, после чего Сорин поднял указательный палец вверх, сообщив:

– Пятый этаж. Мужчина. Застрелен. Соседи выстрелов не слышали.

– А видеонаблюдение?

– Видеонаблюдения в подъезде нет.

– Как так? В таких скворечниках живут состоятельные персоны.

– А ты разве не знаешь, что богатые самые жадные? Думаю, здесь сработал фактор исключительности, ну, типа – мы особые, нам некого бояться, никто не посмеет и так далее. Идем?

Оба двинули к подъезду, но Феликс не спешил ринуться к трупу, шел медленно, о чем-то думая. Сорин не поторапливал его и не мешал болтовней, в том же темпе шагал рядом, пока не услышал вопрос:

– А как узнали, что в двух скворечниках по жмурику? Согласись, нетипичная ситуация.

– Аудиозапись есть. Тоже, ну, очень нетипичная. Пересказывать не имеет смысла, тебе надо прослушать самому, обещаю: будет, ну о-очень интересно.

– Заинтриговал. Ладно, вперед.

Эх, жалко, у подъездов в подобных многоэтажках не сидят бабули – вот где кладезь информации, причем, иногда настолько ценной, что поворачивает ход следствия по другому пути. Осталось лишь повздыхать, сожалея, что бабуль богатые родственники не забирают к себе жить, да и скамеек у подъездов нет, где старушки могли бы щебетать друг с другом о жизни. В лифте Феликс вспомнил:

– А кто из морга приехал?

– Она, она, – усмехнулся Сорин.

– О, нет… – застонал Феликс, сморщившись и легонько стукнувшись затылком несколько раз о стенку лифта.

– Да, да, – закивал Женя, посмеиваясь, ибо знал, как «обожает» Феликс Ольгу Коноплеву.

Если уж на то пошло, она отвечает ему не менее сильной взаимностью. Однако с той лишь разницей, что у Ольги это идет из глубины души, окрашенной в мрачные тона, а у Феликса замешана нелюбовь на ее профессиональных возможностях, точнее, на отсутствии оных. Заходя в квартиру, Феликс произнес с досадой:

– Почему нам так не везет? Постоянно Коноплю присылают.

– Не знаю, не знаю, – пожал плечами Сорин. – Божья кара или нехватка кадров. Знаешь, не всякий чел горит желанием потрошить трупы, иногда сильно протухшие, но сегодняшние два – свежак.

Вошли, надо полагать, в гостиную, на это указывал интерьер, который Феликс не стал рассматривать, другое бросилось в глаза. Труп «сидел» точно напротив входа в глубоком кресле у стены, причем с открытыми глазами. Нет-нет, он не производил впечатления ни живого, ни даже полуживого, хоть и смотрел на всех полузакрытыми, будто пьяными, глазами. Это мертвый человек. Нечто нелепое показалось Феликсу в фигуре убитого, возможно, из-за воротника, который находился выше шеи и выше затылка, словно убитый пытался выскользнуть из пиджака и соскользнуть на пол. На самом деле после выстрелов тело просто немного сползло по спинке кресла и замерло, а Феликсу пришла на ум дурацкая мысль, что пиджак великоват.

Вениамин, тоже опер, фотографировал труп по собственной инициативе, однажды его снимки очень даже пригодились, это было в деревне, где парень работал участковым. Кивнув Феликсу, он продолжил снимать столик с бутылкой шампанского и тремя бокалами, криминалист Огнев, энергичный мэн средних лет, работал тут же – искал отпечатки на столешнице. Ольга колдовала над трупом, сидя на скамеечке, которую постоянно возит с собой, к ней и подошел Феликс:

– О, Марихуана… Как давно я тебя не видел…

Марихуана – наиболее ласковое обращение, ее фамилия будит фантазию Феликса, ведь конопля растение многогранное. Ольга взглянула на него, глаза у нее дьявольские, нет, не в смысле – прекрасные или колдовские, они непонятного цвета: то серые, то бесцветные, то почему-то темные, словно из них на тебя смотрит кто-то другой, некая инфернальная и недобрая сущность. Чтобы не сунуть ответную шпильку – так это будет не Ольга, она парировала на ядовитой ухмылочке:

– Я тоже тебе не рада.

– Ладно, один ноль в твою пользу, я запомнил. – Нет, она не обидела его, напротив, Феликс развеселился. – Что скажешь дельного, умного, полезного?

– Пока только то, что в теле этого господина несколько пуль. Когда раздену его у себя, потом вымою это щуплое тельце, тогда и назову точное количество.

Конечно, ведь рубашка на трупе черная, Оля сидит в километре от него, дырки посчитать на черном фоне ну никак невозможно. М-да, это Конопля, она не преминет намекнуть, что без ее участия вся группа гроша ломаного не стоит, а потому будет тянуть резину до последнего, чтобы остальным служба медом не казалась. Ему ничего не оставалось, как задать следующий программный вопрос:

– Ну, хотя бы время убийства можешь сказать?

– Вчера вечером. Пока только это. Не смотри на меня, как на заклятого друга, я приехала буквально перед тобой, еще не успела просчитать.

Феликс усмехнулся про себя: тридцатилетнюю старую деву (оттого злющую, хотя, скорей всего, она не дева) прорвало на юморок, обычно Оля стервь стервячая. Если б жили они при дворе короля Людовика (неважно какого по счету) Конопля стала бы непревзойденной отравительницей, причем собственного яда ей хватило бы на всю команду придворных. Феликс уже открыл было рот, чтобы его слово стало последним, да тут подошел Вениамин и предложил:

– Двинем ко второму трупу? Тут пока без нас обойдутся. Я сфоткал все комнаты, включая кухню и ванную с прихожей. На всякий случай для Терехова.

Молодые люди отправились втроем в соседний дом, квартиру сторожил юноша из полиции, он сидел в прихожей, уткнувшись в смартфон. А квартирка-то – просторная, двухуровневая, мебель стильная, невольно троица остановилась и осматривалась.

– Богато, – выразил общее мнение Сорин.

– Знаете, что меня поразило? – готовя камеру к работе, произнес Вениамин. – Никого из любопытствующих нет ни здесь, ни в том доме. Соседи, те, кто дома оказался, ничего об убитом не смогли сказать, они его не знают! Обалдеть! А живут на одной площадке. Никто не вышел узнать, что случилось у соседей, к которым пожаловала полиция.

– В этих домах, Веня, живут граждане, которые с ужасом и не без причин ждут полицию в свою квартиру, – индифферентно сказал Сорин. – Мы для них – как плохая примета, как черная кошка, перебегающая дорогу.

Вениамин не обратил на его слова внимания, он о своем долбил:

– У нас в деревне, когда узнали, что тетку Гришак нашли мертвой, собрались люди у ограды, во двор даже не вошли. Стояли и тихонько переговаривались, чтобы не мешать нам работать, сочувствовали, женщины слезы утирали, а здесь… я с трудом нашел понятых, одного с улицы заманил.

– Да, урбанизация отдаляет людей друг от друга, – философски заявил Сорин. – Вот как жену искать в таких нечеловеческих условиях?

– На работе, – сказал Феликс. – Я же нашел.

– Труп на втором этаже, – указал в сторону закругленной лестницы Вениамин и первым двинул туда.

Все трое поднялись наверх по ступенькам, не касаясь руками перилл, и сразу же увидели женские босые ступни на полу в дверном проеме, остальное тело находилось в комнате, его перекрыла дверь. По тому, как лежали ступни – пятками вверх, ясно, что женщина лежит ничком, Вениамин сфотографировал эту часть ног, вдруг Сорин позвал их:

– Мужики, идите сюда!

Он стоял у перилл, ограждающих площадку, где все трое находились, так что далеко идти не пришлось. Когда Феликс с Вениамином подошли, Женя указал глазами и подбородком вниз. Да, отсюда отлично виден столик, окруженный креслами, на нем три длинных бокала, бутылка дорогого вина и ваза с шоколадными конфетами. Как-то так получилось, что Феликс с Вениамином одновременно перевели взгляды на Женю, мол, и что ты там нашел?

– Три бокала, – ответил Женя, как будто этого никто не заметил. – На столе у Пешкова тоже три бокала.

Поскольку Феликс молчал, Вениамин уточнил у Сорина:

– Намекаешь, что убийц было двое там и тут? – Женя утвердительно кивнул. – И это одни и те же люди? – Тот снова кивнул с самым умным видом, какой смог соорудить на своей мальчишеской физиономии. – Феликс, а ты как думаешь?

– Никак, – ответил тот и отправился к трупу.

– Почему – никак? – опешил Женя. – Все и так понятно.

– Понятно, это когда можешь назвать имена преступников, – возразил Феликс, не оборачиваясь. – А мне будет понятно, но кое-что(!), когда княжна морга исследует трупы и хоть что-то полезное вытащит оттуда, в чем я сильно сомневаюсь. Но есть еще криминалисты. Вот тогда и стану делать выводы, думать о версиях вместе с Тереховым, не раньше. Вы оба тоже.

Подойдя близко к двери, которая открывалась наружу, он стал так, чтобы заглянуть в достаточно широкую щель и увидеть все тело. Желательно ничего не трогать, пока не сделают свою работу эксперты, Феликс обуздал искушение приоткрыть немного больше дверь – на ней в любом месте могут оказаться «золотые» пальчики при условии, что преступники здесь что-то искали.

Одета женщина в длинный шелковый халат оранжевого цвета, спина в крови и на ней видны дырки от пуль. Удалось ему немного рассмотреть лицо, но частично: профиль, подбородок и губы с носом закрыла прядь волос, понял, что убитая не старая.

– Эй! – крикнул снизу Сорин, он уже там шастал. – А тут ее тапки! Чего это они здесь валяются? Ну, спуститесь, посмотрите.

Первым сбежал по ступенькам Вениамин. Кто бы мог подумать, что этот двадцатипятилетний парень способен легко двигаться, при небольшом росте он довольно плотный, сбитый, как пуховик, круглое лицо серьезное, Веня все делает степенно и основательно. Домашние туфли синего цвета на каблуке с меховой опушкой находились далеко друг от друга, Женя поспешил поделиться мыслями:

– В разных местах валяются, видите? Думаю, она убегала от убийц, хотела закрыться в спальне, и на бегу сбрасывала тапки.

– Сорня-ак… – перебил его Феликс. – Не части́. И не спеши с выводами, как правило, первые впечатления не бывают верными, я же говорил. Купи таблетки для памяти.

– От пули, Жека, далеко не убежишь, – высказался Вениамин. Он обладатель завидной наблюдательности, сообразительный, впрочем, Женька Сорин тоже далеко не дурачок. – Раз преступник пришел сюда с пушкой, то хозяйка, разгадав его намерения, не добежала бы до лестницы. А подтверждает мое предположение труп мужчины в первой квартире.

Женя очень дотошный, он будет монотонно долбить в одну точку, пока не упорядочит мысли, однако тем Сорин и полезен:

– А как же она очутилась наверху, при этом потеряв тапки внизу? Стреляли ей в спину наверху, правильно? Не слышу – правильно?

– Судя по всему… да, – нехотя подтвердил Феликс.

– Она так и упала – плашмя в комнату, – доказывал Сорин уже Вениамину. – Что, есть еще варианты?

Пожав плечами, но ничего не сказав, Веня защелкал фотоаппаратом, снимая изящные тапки со всех сторон крупным и общим планом. Феликс тоже оставил Женю без ответа, дав задание, поскольку без Терехова главный он:

– Сбегай-ка к соседям, постарайся добыть хоть какую-нибудь информацию, у тебя это хорошо получается, ты же у нас обаяшка. А мы тут побродим.

– Вот так всегда: самый нудный участок работы достается мне, – забухтел Женя, идя к выходу.

В ответ на бухтение Феликс повелительно выставил руку с указующим перстом в его сторону:

– Самый ответственный!

Он прошелся по гостиной, остановился у столика с чашками и присел на корточки, так как на блюдце увидел надкусанную конфету с четким отпечатком зубов. Это улика, она может оказаться бесполезной, а может сыграть важную роль.

– Н-да… – протянул Феликс, выпрямляясь. – Мы надолго застряли.

Шел третий час дня.

Тяжелые шторы плотно закрывали окно, не пропуская солнечные лучи, только поэтому удалось проспать чуть ли не до вечера. Платон еще спал, а Камилла тихонько поднялась, набросила легкий халатик и бесшумно выскользнула за дверь. Умывшись, она отправилась на кухню, понимая, что с мамой разговор будет непростой, но от него никуда не деться, стало быть, надо запастись терпением, выдержкой и пониманием. К счастью, Камилла не относится к вспыльчивым людям, внешне она всегда в ровном состоянии, а что уж там у нее внутри – туда никому не проникнуть, включая родную мать.

Дачный дом, перешедший к матери от ее родителей, достраивался и перестраивался, когда водились деньги, оттого смотрится необычным, словно его собрали из коробочек разной величины. Мебель здесь повсюду старая, однако теплая, навевающая приятные воспоминания о том времени, когда были живы дедушка с бабушкой. Единственное по-настоящему большое помещение – кухня, совмещающая и столовую. Камилла присела за длинный стол, накрытый клетчатой скатертью, и потянулась к яблоку в вазе. Есть не стала, просто нюхала, августовские яблоки из сада удивительно пахнут. Надежда Артемовна жарила-парила у плиты и спиной почувствовала, что кто-то пришел, оглянулась и снова вернулась к своему занятию, спросив:

– Чай? Кофе?

– Кофе… если только с молоком, – сказала Камилла.

Мать поставила перед ней фаянсовую кружку:

– Молоко в холодильнике, сама возьми.

– Конечно, – смутилась Камилла.

Ее мама не прислуга – это она усвоила с детства, хотя Надежда Артемовна свои обязанности ни на кого не перекладывала, но у нее четко все распределено, от правил она не отступает. Ей сорок девять, да, она бабушка, но Ваню незнакомые люди принимают за ее сына, а не внука – Надежда Артемовна отлично сохранила красоту, фигуру, стать, модно одевается, а ведь могла согнуться «под ударами судьбы». Нет, только не она, характер у нее не просто железный, он из нержавеющей стали.

Платон и Камилла приехали ранним утром, разумеется, у матери глаза выкатились наружу, правда, ни одного вопроса она не задала. Дочь отправила Платона отдыхать, он едва держался на ногах, а сама вкратце рассказала, что произошло, ведь скрывать не имело смыла. Надежда Артемовна после длинной паузы, не задав ни одного дополнительного вопроса, выдавила всего четыре слова:

– Иди спать, завтра поговорим.

Сейчас Камилла пила кофе с молоком, стреляя глазами в прямую спину у плиты, в небрежно закрученные пряди на затылке, но не решаясь вернуться к главной теме. Ей и Платону очень нужна помощь, вопрос только – какая? Смешно, Камилла всегда боялась матери, еще смешнее то, что Надежда Артемовна никогда пальцем ее не тронула, голос повышала в исключительных случаях. Наверно выдержкой она в маму, а вот твердости в характере не переняла, не унаследовала и ее разумности, и категоричности, Камилла совсем другая.

– И давно это у вас? – спросила Надежда Артемовна

Тут и козе понятно, о чем вопрос, Камилла, еще когда ехала сюда в машине с Платоном, решила быть с матерю честной до конца, поэтому скрывать не стала:

– Три года.

– М! Три… И конечно, вы не птичек считали на ветках в квартире Платона. Целых три года наставляли рога своим вторым половинам, но ни Костя, ни жена Платона не догадывались. Молодцы, крутые конспирологи – разумеется, это не похвала. Про Ваньку он знает?

– Да. Высчитал.

– Вот как! Высчитал, значит.

Надежда Артемовна выключила плиту и, наконец-то, повернулась лицом к дочери. Камилла чутко уловила сдерживаемый гнев в интонации матери, что случалось крайне редко, но все-таки случалось, и опустила ниже голову, слушая чеканку из слов:

– Оказывается, он арифметику знает. Ты сказала ему о беременности, когда было три месяца, остальные месяцы до появления Ваньки подсчитать – пара пустяков. А ты не припомнила ему, что он тебе сказал тогда? Я, например, помню твои слезы, отчаяние, желание сидеть в комнате с задернутыми шторами. Помню, как я боялась оставлять тебя одну, чтобы ты не натворила глупостей…

– Мама! Мне двадцати не было, а ему…

– А ему было двадцать четыре, вполне себе возраст для мужчины зрелый, чтобы брать на себя ответственность.

– Платон сто раз пожалел…

– И почему же не бросил свою нелюбимую жену? Ведь изменяют, когда не любят, я правильно понимаю? Так почему?

– Потому что я запрещала. Я не могла бросить Костика.

– У… как у вас все запущено, – протянула Надежда Артемовна с иронией. – Неужели тебя устраивало положение любовницы человека, который один раз уже предал? Значит, бросить Константина ты не могла, но спокойно изменяла мужу. Тебе не кажется, что твоя позиция аморальна, оскорбительна? Все же Костя взял тебя с чужим ребенком, холил, баловал, Ваньку любил…

– Поэтому и не бросала его, не хотела причинять боль.

Мать оперлась ладонями о стол и наклонилась к дочери, пытаясь заглянуть ей в лицо, но та не поднимала головы.

– А может, причина другая? – спросила.

– Какая?

Вот и подняла личико Камилла, Надежде Артемовне важно видеть глаза дочери, кстати, они у нее такие же, как у матери.

– Ты знала: Платон ненадежный, в любой миг может положить конец вашим отношениям, потому и не бросала Константина – надежного, любящего, верного.

– Нет, мама… – попробовала возразить Камилла.

– Да, – не захотела слушать возражения Надежда Артемовна. – Не верю, что можно легко простить подлость.

Неизвестно, до каких границ дошел бы невеселый диалог, как правило, подобные разговоры приводят к отчуждению и размолвке, внезапно раздавшийся голос Платона, наверное, спас ситуацию:

– Добрый день.

Надежда Артемовна выпрямилась, обернулась, задержала сканирующий взгляд на незваном, да и нежеланном госте, после, идя к плите, проворчала:

– Добрый? После ваших утренних вестей? Думаю, добрых дней нам теперь долго не видать. Садись, Платон, что бы ни произошло, а мозг работает лучше, когда тело сыто.

– А Ваня? Где он? – подала голос Камилла, удачно убежав от предыдущей скользкой и опасной темы.

– Четвертый час, Ваня давно пообедал, – бросила через плечо Надежда Артемовна. – Скоро прибежит за перекусом.

Тем временем Платон сел рядом с Камиллой, не решившись поцеловать ее хотя бы в щеку, но положил на кисть руки свою ладонь. Надежда Артемовна поставила на стол салат, котлеты, супницу, сама села напротив, переплетя пальцы и уткнув в этот замок нос, переводила глаза с дочери на Платона и обратно на дочь. Некомфортно сидеть под зорким оком предположительно будущей тещи, при условии, что повезет вырваться из жутких обстоятельств, а уж обедать – кусок в рот не полезет. Платон решил наладить хоть какой-то контакт с женщиной, от которой волны негатива обдавали обоих беглецов:

– Надежда Артемовна, мы не хотим ничего скрывать от вас и не будем, вы спрашивайте, если есть вопросы.

– Есть, есть, – выговорила она со вздохом. – Что намерены делать?

– Сначала найдем жилье в какой-нибудь деревне поблизости… нам необходимо затеряться… но чтобы до города было легко добраться. Как устроимся, начнем выяснять, кто и почему убил Татьяну и Константина. Нам предстоит доказать самим свою невиновность, иначе убийства повесят на нас.

– Может, мы останемся здесь? – робко спросила Камилла и перевела взгляд на мать, мол, ты же не выгонишь нас?

– Полиция не сегодня-завтра обязательно приедет сюда, – разумно рассуждала вслух Надежда Артемовна. – Здесь нельзя даже задерживаться.

– Вы правы. Что ж, мы отдохнули, пришли в себя…

Платон не договорил, Надежда Артемовна, перебив его, одернула повелительным тоном:

– Не торопись.

Она поднялась и ушла к окну, вернулась, держа в руках смартфон, с которого шел звонок. Наконец раздался мужской голос по громкой связи:

– Надюша, ты? Признаться, удивила. Что-нибудь стряслось?

– Стряслось, но об этом не по телефону, – сухо ответила она в трубку. – Ты много лет подряд не раз высказывал страстное желание помочь мне и Камилле, вот и представился случай. У нас большие проблемы, можно сказать, катастрофичные. Ты можешь приехать? Срочно приехать?

Это все что угодно, но не просьба – требование, приказ, а то и попросту команда типа «апорт!». Видимо поэтому у мужчины на другом конце связи возникла сначала пауза на осмысление, потом он произнес немного растерянно:

– А… насколько срочно, Надюша?

– Немедленно. Сел в машину и приехал – не знаю, как еще объяснить. (Снова пауза.) Не можешь? Так и скажи, мы никаких претензий…

– Я приеду, – перебил ее мужчина теперь уже слегка раздраженно, но, право слово, такой напор, который продемонстрировала Надежда Артемовна, ангела выведет из себя. – Просто в данную минуту решаю задачу, как быстро смогу свернуть дела. Я же не принадлежу только себе, от меня люди зависят… Мне понадобится час, может, чуть больше, ну и примерно час на дорогу. Через два-два с половиной часа устроит?

– Вполне. Мы ждем.

Она пошла к окну, чтобы положить смартфон на подоконник, паузой воспользовался Платон, наклонившись к Камилле, он шепотом спросил:

– С кем разговаривала Надежда Артемовна?

– Так моя мама может говорить только с одним человеком – моим отцом, – в тон ему ответила она.

– Отцом?! У тебя есть отец?

– Но я же есть, по логике отец у меня тоже есть.

– Я думал… Ты никогда не говорила о нем.

– Потом, потом…

В этот миг Надежда Артемовна развернулась, а дочь и Платон, как школьники перед строгой учительницей, выпрямили спины. Она не обратила на них внимания, потому что в кухню вбежал Ваня, рванувший с порога, никого не замечая, к столу у плиты, там стояло блюдо с пирожками, один он схватил и – в рот. Бабушка, конечно, переключилась на внука:

– О! Вот и наш Иванушка. Почему такой грязный?

– Мы ужиков искали, – ответил мальчик с набитым ртом.

– Понятно. Посмотри, кто приехал…

– Мама! – кинулся к Камилле с визгом Ваня, обнял ее за шею, не выпуская пирожка из рук. – Ма-а-а-а…

Мальчик явно не страдает отсутствием аппетита, он здоров физически и морально, набегавшись, примчался с красными щеками, будто их намазали свеклой, со спутанными темными волосами. Камилла обнимала его, целовала личико в грязных потеках, оба смеялись, радуясь встрече.

Всякий раз, когда она обнимала сына, одновременно вспоминала, как намеревалась избавиться от Ивана. В то время она не соображала ничего, а сейчас ее терзала жгучая вина за те мысли, продиктованные страхом остаться наедине с маленьким ребенком. Почему-то Камилла сразу отсекла помощь излишне принципиальной и строгой матери, боялась навлечь на себя ее гнев, а как было стыдно… словно она последняя шлюха из притона.

Надежда Артемовна уловила: с дочерью что-то не так, наблюдала за ней и поймала с таблетками – какая пошленькая тривиальность, безответственность. Мать не позволила ни умереть ей, ни избавиться от ребенка, поймав за руку дурочку. Без сюсюканий, а со свойственной прямотой Надежда Артемовна объяснила, что за удовольствия тоже надо платить, так устроен мир, платят все абсолютно. Кто-то дальнейшими успехами – если не нарушит законы мироздания, а кто-то крахом амбиций, когда переступит через все запреты. Расплата Камиллы – ребенок, она обязана его принять, и это не наказание, а наука. Впавшей в депрессию бедняжке сложно было понять, о чем шала речь, тем не менее суровая и бескомпромиссная Надежда Артемовна поддержала ее и окружила заботой опять же без сюсюканий.

– Боже мой, Ваня… – отстранив от себя сына, рассмеялась Камилла, забыв на минуту о двух смертях за плечами. – Какой ты грязнущий… а чернозем под ногтями… Мама, он легко одет, ведь на улице прохладно.

– Ничего, пусть иммунитет тренирует, – сказала бабушка.

Ваня лишь шмыгнул носом, спрятав руки за спину, и, нахмурив брови, уставился на маму серо-голубыми глазами, показывая своим видом, что его устраивают потеки и грязные руки.

– Ма, а где папа? – вдруг вспомнил мальчик.

Папа… и болезненный толчок в сердце на миг перехватил дыхание Камиллы. Она погладила его по щеке, натянув улыбку, но ответить… А что отвечать ребенку?

– Он уехал, – подсказал Платон.

– Дядя Платон! – наконец заметил Ваня гостя, несмотря на то, что тот сидел рядом с мамой. Но мужчины однозадачные существа, Ваня пусть маленький, но тоже мужчина. – Привет, дядя Платон.

– Привет, дружище, – протянул тот ему руку.

Мальчик по-мужски и со всего маха ударил своей ладошкой о мужскую ладонь, затем снова повернулся к Камилле, задав следующий вопрос:

– Ма, а папа надолго уехал?

– Очень надолго… – вымолвила едва слышно она, гадая, как долго придется врать сыну. – А что у тебя под футболкой шевелится?

Ваня запустил руку за пазуху и вытащил… Камилла, инстинктивно вскрикнув, подскочила с места, увидев змею, сын поспешил успокоить всех:

– Это ужик! Ужик! Мама, не бойся, он не кусается, только щиплется. Я же говорил, мы ужика искали… и нашли.

– Что, страшно? – злорадно ухмыльнулась Надежда Артемовна. – Да, так и живу с лягушками, ужиками, ящерицами. Постель проверяю перед сном, чтобы не лечь рядом с рептилией. Привыкай, Камилла, он у нас натуралист, главное, чтобы крокодила не завел.

– Ванечка, сынуля, – зачирикала дочь, не решаясь приблизиться к нему. – Ты не хочешь выпустить змейку на волю? Ей там будет хорошо…

– Не хочу, – заявил Ваня с вполне взрослой категоричностью, характер у него, по всей видимости, бабушкин. – Мы с пацанами полдня искали его, палочками норки ковыряли. В аквариум посажу, там ему будет хорошо, я подготовил среду обитания. Буду наблюдать, как он в спячку впадет.

– Ладно, – сдалась Камилла. – Тогда давай в аквариум ее… его… ага? И пойдем руки мыть?

Мальчик с места не сдвинулся, на помощь пришла бабушка:

– Ива-ан… Что мама сказала?

И хотя Надежда Артемовна не повысила голоса ни на полтона, ребенок понял: несмотря на приезд мамы, бабушка здесь все равно остается генералом. Вздохнув тяжко, Ваня подчинился и отправился с ужиком в свою комнату, Камилла последовала за ним. Лишь только затихли на втором этаже шаги и голоса, Надежда Артемовна подошла к столу, села напротив Платона, получив возможность высказаться:

– Пока нет Камиллы и Вани, хочу кое-что сказать тебе… Видишь ли, герой-любовник, у моей красавицы дочери и внука была нормальная, благополучная жизнь, был любящий муж, а у Ваньки любящий отец, но вдруг явился ты… Не перебивай! – подняла она ладонь, упреждая желание Платона возразить, но опять не повысив голоса. – Появился ты и снова навалились проблемы: твоя жена убита, но почему-то убит и муж Камиллы. В один день! То есть вечер. Тебе не кажется это чересчур странным?

– Кажется, – наконец и он вставил слово. – Я пока не знаю, не понимаю связи, но обещаю разобраться.

– Да уж попытайся. Не хочу, чтобы моя дочь угодила в тюрьму. Один раз ты едва не убил ее, кстати вместе с Ваней, я не позволила ей умереть, следила за каждым шагом. Так вот, если ты задумал что-то дурное, если хитришь и снова обидишь мою Камиллу, тем более нашего Ваньку, я тебя в порошок сотру. Запомни, Платон, хорошо запомни, я не шучу.

Уф, ее слова – просто серпом по одному очень болезненному месту, но Платон прекрасно понимал, чем они вызваны, чай не дурак. Вина-то лежит на нем, он ее осознает, отсюда, затолкав обиду глубоко внутрь, Платон предпринял попытку направить диалог в мирное русло:

– У меня нет задней мысли, Надежда Артемовна, поверьте.

Куда там мирно – она огрызнулась:

– Трудно мне верить тебе, трудно.

А как трудно ему говорить с ней, она не только не принимает его, но даже не скрывает этого хотя бы из вежливости! К тому же они в неравном положении, у Надежды Артемовны преимущество: она на своей территории, а потому нападает, предъявляет претензии таким образом, что Платон вынужден помимо желания оправдываться. С другой стороны, если бы он сейчас находился на своей территории, было бы иначе? Вряд ли, воспитание не позволило бы хамить, а потому он придерживался умеренной тональности:

– А вы поверьте. Я много раз просил Камиллу переехать ко мне вместе с Ваней, для этого купил квартиру, кстати, на свои заработанные деньги, а не на деньги жены, – на всякий случай уточнил. – Но она всегда отказывалась…

Он осекся, так как Надежда Артемовна закачала головой, причем выражение ее лица стало кислым-кислым. Этой женщине что-либо объяснять – легче головой потолок пробить.

– А тебе не приходило в голову, – заговорила она после паузы с упреком в интонации, – что у нее есть моральные границы? Да, она не смогла, встретив тебя, пройти мимо, но Костя… Это он женился на беременной Камилле. Он встречал ее из роддома, потом растил Ваню, заботился о них тоже он. Ютились в одной комнате, Константин пахал, как папа Карло, чтобы создать условия жене и сыну. Кстати, Камилла не работала ни дня в своей жизни, институт по твоей милости бросила, занималась домом, воспитанием сына, ей нравилось. Считаешь, за все это она обязана была заплатить черной неблагодарностью только потому, что появился ты? Если б я знала раньше, что у вас снова интрижка…

На этот раз Платон позволил себе перебить ее:

– У нас не интрижка. Я люблю Камиллу, Ваню само собой…

– Опять: я… я… я… А тогда, выходит, не любил?

– Любил! Но… дурак был молодой. Мама истерику закатила… Растерялся я, понимаете? Не знал, где и на что жить, я еще учился…

– А сейчас мама не закатит истерик?

– Ее нет. Гипертонический криз и – все, впала в коматозное состояние, да так и не вышла из него. Мама слишком близко к сердцу принимала любой шум на улице, события, дрязги на работе, не умела управлять собой.

– Прости, не знала.

Таким тоном посылают на три известных буквы, а не извиняются, Платон решил не подливать масла в огонь злобы Надежды Артемовны, благоразумно держал паузу. А ведь она хотела еще что-то сказать ему, но помешал Ваня, прибежав, мальчик уселся за стол и затребовал пирожков – много. Он взял все внимание взрослых на себя, ел и одновременно рассказывал про свои очень важные дела – про взросление крысы от рождения, про богомола, который умер по неизвестным причинам, про улиток, которых ему купила бабуля. Как правило люди умиляются, глядя на акселерата, но трое взрослых лишь кивали, чтобы мальчик видел: его слушают. На самом деле каждый находился в своих невеселых думах.

Незаметно и вечер наступил.

Пока делали обыск в квартире Пешковых, женский труп во второй квартире ждал очередности на полу спальни. Потом Коноплева мучила всех, исследуя Татьяну Лукьянову, заодно действуя на нервы Феликсу своей нарочитой медлительностью, ей же нужно продемонстрировать, какая она трудяга-работяга. Наступил и час, когда Ольга вместе с двумя трупами и складным стульчиком укатила в царство мертвых – в морг. Феликс, что называется, перекрестился и дал команду оккупировать спальню.

Криминалист Огнев занимался отпечатками и уликами по всей площади первого уровня. Квартира большая, заморишься искать здесь что-либо, вот и парились все до вечера, копаясь в каждом углу, перебирая книжки, шмотки, а барахла – ого-го сколько! И в каждом кармане может лежать какая-нибудь фигня (по словам Жени), способная пролить свет на тайну двух трупов, которую Феликс безуспешно складывал в уме, чтобы дать завтра полную картину Терехову.

– Мне интересно, – рассматривая в гардеробной полки-полки-полки, промямлил с кислой миной Сорин Женя. – Зачем женщине столько сумок? Там одних карманов не перечесть.

– А ты не считай их, а заглядывай туда, – дал практичный совет Вениамин. – Кстати, дно сумок смотри с внешней стороны, иногда и там карманы лепят.

– Слыхал? – ухмыльнулся Феликс. – Давай, Сорняк, осваивай профессию барахольщика, в жизни все пригодится.

Услышав голоса, он подошел к перилам и глянул вниз. Там стояла девица неопределенного возраста, первое, что резануло по глазам – волосы разных цветов от розового до темного красно-каштанового, все это богатство торчком зиждется на голове. Она закинула ремешок сумочки на плечо и о чем-то спорила с полицейским, который, подняв голову, позвал его:

– Феликс, мадам хочет поговорить с Танюхой.

Тот с готовностью сбежал по лестнице, не спуская алчных глаз с гостьи, про себя радуясь, что свидетельница сама нарисовалась, чего никто не ждал. Нет, ну раз она хочет поговорить с Танюхой, значит, хотя бы толику инфы выложит про нее, а это уже кое-что. Вот повезло!

– Добрый вечер, меня зовут Феликс, – галантно представился. Да, когда хочет, он может прикинуться хоть герцогом. – А вас…

В его голове счетчик мгновенно просчитал: ей за тридцать (и с большим хвостом), молодится, но выглядит при этом нелепо – одежда немыслимо ядовитых оттенков, молодежная, обтягивающая деформированные отличным аппетитом формы. Не замужем – это видно без лупы, расписанное личико, словно только что гостья сошла с подмостков сцены, замерло… а то! Увидела брутала во всей красе и в осадок выпала, подумалось Феликсу (он себе цену знает), а под пышной прической, кажется, думающего вещества мало-мало, что ж, тем проще будет с ней болтать о том о сем. Он самодовольно улыбнулся, показав белые крупные зубы, и напомнил:

– Так как вас зовут?

– Ирэна, – выговорила она с достоинством бизнес-леди, но надолго ее не хватило, следом перешла на простецкий язык жительницы трущоб. – Не, ты мне скажи, чё за бардак здесь? А вы все кто такие? Что здесь делаете? Где Танюха?

– Дорогая Ирэна, – взял ее под локоток Феликс, – давайте пройдем на кухню, чтобы не мешать моим сотрудникам. Выпьем чаю, если найдем, и побеседуем.

– А чё это вы тут хозяйничаете? Чего вон тот мужик ползает?

– Я объясню, секретов у нас пока нет.

Подпавшая под обаяние Феликса Ирэна, заковыляла в поддельных лабутенах с толстой платформой (явно не для варикозных ног) с ним на кухню. Он усадил даму за овальный стол с прозрачной столешницей идеальной чистоты и стал открывать шкафы.

– Кого ты там ищешь? – поинтересовалась она.

– Чай… кофе… Что найду.

– За ради меня стараешься? – ахнула Ирэна.

– Конечно.

– Ай, брось. – Но расплылась в довольной улыбке, кажется, ей захотелось произвести на него впечатление. – Я не хочу пить. Лучше скажи, где Танюха и… кто ты такой? Я тебя первый раз вижу, но ты тут, как у себя дома. У тебя с ней… э? – Скорчив хитрющую рожицу, она покрутила в воздухе растопыренными пальцами, намекая на интим с убитой хозяйкой. Настал момент истины, Феликс, идя к ней, подхватил стул, приставил как можно ближе, сел боком к столу и лицом к Ирэне, после чего признался, словно он агент иностранной разведки:

– Я, Ирэна, из следственного комитета.

– Ух ты, блин! Это что, про детективы, да?

– Ты удивительно догадлива.

– Ну ты крутой. А Танюха причем? – И вдруг до нее дошло. – Натворила у себя там, на фирме? И дядька ползал… Обыск, да?

«Дядька» – пф! То, что она сама тетка – не в счет, видимо. Феликс положил локоть на стол, опустил голову и трагическим голосом… И вдруг вспомнив, что не знает, каким боком эта райская птица причастна к хозяйке, осведомился:

– А ты кем приходишься Танюхе?

– Я эта… почти подруга.

– Почти? А точнее?

– Ну, мы давно знакомы… еще с учебы Таньки в универе. Я там работала в столовке, на раздаче стояла, убиралась, а она училась на последнем курсе. С тех пор помогает мне, когда работа нужна, деньги там… Вот такая безотказная. А когда она выгоняет домработниц… ну, такие гадючки попадаются, мама не горюй! Так вот, когда она их того, я помогаю: убираюсь здесь. Так она же заплатит, накормит, говорит, со мной потрепаться можно, не боясь подлянки.

– Не понял, как это – почти подруга?

– Не алё, что ли? – ухмыльнулась Ирэна. – Я свое место знаю. Она вон какая… образованная, бизнесменша, мужиками ворочает, а я никто. Слушай, не заговаривай зубы, я девушка занятая. Где Танюха? Если надо, то подтвержу, что она честная, невиноватая, потому что лучше девки я не встречала. Говори, где Танюха, куда передачи нести? И сразу скажи, что можно ей туда.

Теперь в трагической тональности Феликс сообщил:

– Передача ей не понадобится. Крепись, Ирэна, твоя подруга умерла.

– Шутишь? С какого хрена ей умирать?

– Татьяна не сама умерла, ее застрелили. Здесь, в этой квартире. Вчера вечером. Труп недавно увезли, а то бы показал твою почти подругу… Хотя нет, покажу! Вениамин! – громко позвал Феликс, не вставая с места. – Веня!

В кухню заглянул Вениамин:

– Я здесь. Что случилось?

– Все нормально, – сказал Феликс. – Эта девушка не верит, что Татьяну убили. Принеси фотоаппарат, покажи ей фотки убитой.

– Фотик со мной.

Идя к Ирэне, Вениамин снял с шеи камеру и на ходу принялся искать снимки, затем стал немного позади свидетельницы и показал первый. Она содрогнулась всем телом, словно ей в зад иголку воткнули, потом застыла с дурацким выражением страдания на раскрашенной мордочке пекинеса. А Вениамин менял снимки и показывал ей, Ирэна смотрела в маленький монитор, потом на Феликса – так несколько раз, наконец отвела руку Вениамина с камерой, он ушел. Несколько секунд она сидела, уставившись на Феликса, за это время Ирэна, что-то там кумекала, наконец, чего не ожидал он, она зажмурилась и запищала тонко-тонко. Опасаясь истерики, Феликс подскочил к ней:

– Эй, ты чего?.. Ну… Ну, не надо. Воды дать?

– Не-е… – подвывала Ирэна. – Выпить поищи, нервам плохо…

Феликс ринулся к шкафам, нашел выпивку с иностранными этикетками, одну прочел и предложил:

– Коньяк пойдет? «Наполеон».

Она махнула рукой, мол, пойдет, Феликс нашел стакан налил примерно треть – доза для нее, как слону дробина, но не рискнул налить больше, надо же и поговорить. Поставил перед Ирэной. Взяла. Потом подняла заплаканные глаза с потеками от туши, спросив дрожащим голосом:

– А ты?

– Я на работе, – плюхнувшись на стул, сказал он и развел руками в стороны, мол, сожалею, что не могу составить компанию.

Она понимающе покивала, всхлипнула и выпила.

Дачный дом стоит в глубине сада, тем не менее…

…свет фар из окна кухни Надежда Артемовна заметила сквозь листву перед оградой и поняла, что это бывший (давнишний и единственный) муж. Дачники, решившие провести ночь за городом, приехали еще засветло, значит, только он изволил пожаловать, и она вышла во двор. Все верно, огромный внедорожник остановился у ограды. Надежда Артемовна поспешила к воротам, чтобы открыть их, к этому времени Георгий Глебович вышел из машины:

– Добрый вечер, Надюша.

– Добрый, – поскупилась она на слова. – Почему так долго?

– Я делал все, чтобы приехать раньше, не получилось.

– Ладно, заезжай.

– Как! Ты пускаешь меня во двор?!

– Деваться некуда. Заезжай и быстрее.

Ого, действительно дела плохи, но удовлетворять любопытство на ходу Георгий Глебович не стал, а подчинился. Потому что в его мозжечке сидело, как у доктора психиатра: не возражать, не спорить, не уличать, сохранять спокойствие – что бы ни неслось из оскорбленных сто лет тому назад уст бывшей. У него есть дочь, есть внук, к которым нет доступа, в общем, терпение и только терпение – вот залог успеха. Когда Георгий Глебович заехал во двор, Надежда Артемовна, закрыв ворота, не сразу пригласила гостя в дом. Она подошла к нему, но, не имея охоты общаться глаза в глаза, прислонилась спиной к его внедорожнику и вынуждена была поставить его в известность:

– Поскольку я тебе не враг…

– Что, правда? – искренне изумился Георгий Глебович.

– Не перебивай! Ситуация очень скверная, втягивать тебя без твоего на то желания я не хочу, ты должен все знать. В общем, Камилла вновь связалась с отцом Ваньки. Да, она изменяла Константину. Три года вся эта… бодяга длится. И вот вчера, они вернулись после свидания… а дома у обоих случилось ужасное…

На последних словах у нее так дрогнул голос, что она едва выговорила их, тогда как у Георгия Глебовича глаза едва не выпали из глазниц:

– Надюша умеет плакать? Ничто человеческое и тебе не чуждо?

– Замолчи! – рявкнула в ответ она, утирая слезы. – Когда узнаешь правду, тебе точно станет все человеческое чуждо. Камилла и Платон в своих квартирах обнаружили… своих супругов мертвыми. Константина и жену Платона застрелили. Вчера. Представь, днем они оба виделись с Костей и Татьяной, а вернувшись после загула, застали… убитыми. Их застрелили…ой, я уже говорила… У меня в голове не укладывается вся эта история, как кино по телику смотрю, сейчас будет конец, я посмеюсь над глупым сюжетом и пойду спать, но это не так.

Всего на пару секунд она сделала паузу, чтобы глубоко вдохнуть воздуха, которого ей не хватало с того момента, как узнала о случившемся, затем продолжила, делая короткие паузы:

– Ты же понимаешь, что полиция докопается до связи Камиллы и Платона? Впрочем, тут и докапываться нечего… Черт, при таком раскладе у обоих железный мотив! Трудно представить, что у кого-то есть более веские причины убить Костю и Татьяну, но я… я верю своей дочери. В общем, Георгий, им нужно спрятаться на какое-то время, пока… пока не выяснится, что тут к чему. Забери ребят всего на одну, максимум на две ночи. За это время я подыщу дом в деревушке поблизости и перевезу их, здесь им нельзя оставаться. Ну? Что на это скажешь?

Вот это да! Людям свойственно ожидать плохих событий в своей жизни, при определенных обстоятельствах они даже моделируют неудачи, чтобы выстроить защиту, однако для подобных случаев не предусмотрены предохранительные меры. От весьма своеобразной новости Георгий Глебович впал в ступор, ему реально понадобилась опора, и он тоже прислонился спиной к джипу рядом с Надеждой Артемовной и поник головой. Она, разумеется, поняла его состояние по-своему и вернулась к привычному жесткому стилю общения:

– М-да… Прости, что вызвала тебя вслепую, но по телефону всего рассказать не могла, сам понимаешь. Если ты не можешь ничего для них сделать, то будет лучше тебе прямо сейчас уехать, не заходя в дом. Я скажу, что ты не смог вырваться, никаких претензий к тебе мы не…

– Слушай! – вскипел Георгий Глебович. Скрипнув зубами, он подавил справедливый гнев, что далось с трудом, и произнес без эмоций, ровно: – Ты хотя бы иногда бываешь умной?

– Что-о-о?! – задохнулась Надежда Артемовна.

– А доброй, ласковой бываешь? – как не слышал он. – У тебя мозги работают только в одном коридоре, причем в очень узком. Вызвала меня, чтобы прогнать, и таким образом доказать, что во мне не нуждается моя дочь, только ты есть.

– Не разыгрывай здесь слезливую мелодраму, от тебя ничего хорошего ждать не приходится, жалею, что обратилась к тебе…

– Я понял, ты просто самодура.

И решительно двинул к дому. Оскорбленная до глубины души Надежда Артемовна, не привыкшая к грубостям, тем более от бывшего мужа, который всегда занимал позицию скромного просителя (маскировался), прошипела ему вслед:

– Куда ты? Не смей заходить в мой дом…

– А я плевать хотел на твои запреты, – не оборачиваясь, бросил через плечо Георгий Глебович, причем спокойно, зная, как это бесит ее. – Там моя единственная дочь, она в беде, и я – ее родной отец, между прочим! – иду к ней. А ты пока покорми свою параноидальную мнительность гордыней.

Он взялся за ручку двери и услышал за спиной скрип вместо голоса:

– Они на втором этаже с Ваней. Не напугай ребенка.

Кстати сказать, это не первый случай, когда она доводит бывшего до белого каления, в такие моменты в нем просыпается маньяк, жаждущий убить ее, а вот то, что пустила его в дом и к дочери – первый. Сейчас не застарелые обиды важны, а накопилось у обоих этого добра вагон и большая тележка, сейчас важна Камилла, безопасность дочери. Только по этой причине Надежда Артемовна стерпела выпад в ее сторону, в противном случае ему пришлось бы надолго забыть дорогу к их дому, в который он мечтал вползти.

На втором этаже в узком коридоре четыре двери, Георгий Глебович открывал их подряд, в небольшой комнате, прямо на полу сидели внук и дочь с Платоном. Они расположились вокруг квадратной карты, на которой стояли фишки, одну двигал Ваня, ему было весело, значит, он выигрывал. Понятно: это настольная игра, перекочевавшая на пол, так как комната маленькая, за столом-партой места троим просто нет.

– Ребята, – сказал Георгий Глебович, – заканчивайте.

– Мам, это кто? – поинтересовался Ваня.

Разве мог Георгий Глебович не подойти к внуку, к которому не пускала злопамятная мегера, разве мог он не опуститься на корточки, чтобы разглядеть его славную мордашку вблизи? И главное, увидеть что-то от себя… есть, есть, вот так поджимает губы он сам, когда озадачен. Тем временем Платон тоже разглядывал отца Камиллы, раньше встречаться им не доводилось.

Георгию Глебовичу пятьдесят два, при этом он потрясающе выглядит: представительный, немного располневший, ну так и возраст! Волнистые черные волосы с яркими серебряными прядями нисколько его не старили, волоокие черные глаза наверняка свели с ума не одну представительницу слабого пола. Добавить сюда короткую бородку с проседью, улыбку бродяги, манеру держаться просто и в то же время недосягаемо, на выходе – альфа-самец с богатым жизненным опытом и, разумеется, успешный во всем.

– Давай знакомиться, я твой дед Георгий, можно дед Гоша или просто дедушка, – представился Георгий Глебович.

– Дед? – пожал плечами мальчик, но улыбаясь, видимо, идея заиметь деда ему понравилась. – Ма, как у Петьки и Димки? (Камилле ничего не оставалось, как подтвердить слова отца неуверенным кивком.) Классно. А где ты был раньше?

– Э… в командировке. Надеюсь, теперь мы будем видеться.

Не зная, как отреагирует мать на знакомство внука с дедом, ведь отец наверняка проявил инициативу, Камилла предложила нейтральный вариант:

– Вы идите вниз, а я уложу Ванечку.

– Мама, а поговорить с дедом? – воспротивился сын.

– У вас будет время поговорить, – заверила она. – А сейчас дедушка торопится, у него много важных дел. Ты ждал его долго, подождешь еще, да?

Георгий Глебович пообещал мальчугану приехать в ближайшее время и привезти подарок, какой Иванушка скажет, собственно, за этим – узнать, что хочет внук, – он и приехал на минутку.

– Велосипед, – озвучил мечту Ваня без раздумий. – А то знаешь, дед Гоша, бабушка и мама не разрешают мне кататься на ве́лике, но я же уже большой.

– Ладно, постараюсь убедить маму и бабушку, что велосипед тебе необходим, – пообещал Георгий Глебович. – Только велик хочешь?

– А что, можно еще? – воодушевился мальчик.

– Будь скромнее, милый, – урезонила сына Камилла.

Он попрощался с Ваней за руку, потом все же обнял его, поцеловал в обе щеки и вместе с Платоном, который не забыл пожелать ребенку спокойной ночи, спустился вниз. Надежда Артемовна, задумчиво болтая в чайной чашке ложечкой, ждала их на кухне, туда и пришли мужчины. Набравшись наглости, Георгий Глебович уселся за стол (без приглашения!) и как ни в чем не бывало, будто между ними мир и лад царил всю жизнь, обратился к ней:

– Может, чаем и нас угостишь?

Эх, какой взгляд кинула Надежда Артемовна в бывшего – Горгона Медуза скромно пыхтит от зависти в сторонке, но Георгий Глебович проник в этот дом не за тем, чтобы пугаться очередных ухудшений в отношениях. А вот Платона хмурое лицо матери Камиллы не вдохновило на чаепитие, он решил не мозолить ей глаза и ретироваться:

– Я в гараж, машину выкатить…

– Сядь! – приказала она.

В данном случае разумней подчиниться, в конце концов, Надежда Артемовна помогает и надо быть благодарным за это, а не лезть на рожон. Платон послушно сел на стул рядом с Георгием Глебовичем – между мужчинами и «добрейшей» хозяйкой находился в качестве разделительной полосы длинный стол – очень символично. Осталось подписать договор и скрепить его кровью, но пауза кончилась. Надежда Артемовна взяла свою чашку, вылила остывший чай в раковину и поставила чайник на огонь, следовательно, чаем напоит. Ставя на поднос посуду для чаепития, она озвучила обдуманное предложение:

– Машину Платона нужно оставить здесь, в гараже места хватит. Если он будет ездить на ней, велик риск, что его и Камиллу задержат элементарно на въезде в город, номер-то, думаю, уже известен полиции. Следователь, вне сомнений, приедет ко мне, я не стану ему врать, будто моя дочь с Платоном сюда не приезжали, это глупо, потому что Ваня вас видел. Из ребенка вытащить правду ничего не стоит, поэтому половину правды я и выложу, покажу машину, а дальше буду убедительно врать: куда уехали – не знаю. Мне поверят, обещаю.

– А как быть со мной? – вставил Георгий Глебович. – Ваня теперь знает, что я его дед и что приезжал сюда…

– Обязательно сегодня надо было сказать об этом Ивану? – пыхнула Надежда Артемовна.

– А другого случая у меня могло не быть, – парировал он.

Ситуация пошла не в то русло, спонтанно, ее следовало хотя бы поверхностно проанализировать. Не торопясь, Надежда Артемовна поставила поднос на стол, разлила свежезаваренный чай, принесла чашки по отдельности каждому мужчине, эту паузу она использовала на обдумывание. Но тут поступило совершенно дикое предложение от Георгия Глебовича:

– А если нам забрать и Ваню?

Взгляд Надежды Артемовны, брошенный в сторону бывшего, говорил сам за себя, мол, ишь, разбежался, все сразу решил получить: дочь, внука, зятя – такого же предателя, как ты сам. Но возразила на улыбке, это означало, что и за мизерный временной промежуток она успела продумать тактику:

– Сегодня девятнадцатое августа, а первого сентября Ванечке в школу. Ты, видимо, не представляешь, сколько дел перед этим грандиозным событием, к тому же тебе с внуком нельзя показываться, чтобы не вызвать нездоровый интерес. Речь ведь идет о дальнейшей судьбе родителей Вани, а в следствии долго разбираться не станут. Напомню: у обоих имеется мотив, теперь возражайте, если я не права.

В ответ тяжелое молчание и унылые физиономии, а еще пару минут назад Георгий Глебович чувствовал себя вполне удовлетворенным. Не-ет, в ее планы не входило дать ему все то, что он когда-то грубо отбросил. О, Георгий Глебович каялся и не раз, ему осталось надеть вериги и босому зимой обойти поселок, вымаливая прощение, но она ему мстила иронией, примерно, как в эту минуту:

– Да не переживайте, не все так мрачно. Для местных я ни разу не была замужем, ведь гражданский брак не в счет, короче, в поселке никто о нашем сожительстве не знает. Даже старожилы, ведь на дачу к моим родителям ты приезжал редко, а за почти двадцать лет ты очень изменился, тебя никто не узнает. Девичья фамилия Камиллы моя, а отчество твое, но… не Георгиевна. Если ты помнишь, в те времена тебя звали – Жорж! В паспорте тоже был – Жорж, так назвала тебя твоя мама. Ее польско-французская кровь не желала Ванек-Петек, правда, француз из тебя не получился, а вот цыган вполне. Кстати, имя Камилле тоже дала она. Но некая дура в ЗАГСе записала отчество – Жоржевна, не додумавшись спросить, насколько уместно это в нашей среде. Нет, правда, как ругательство на слух – Жоржевна! Выйдя из роддома, я намеревалась сменить непривычное нашему уху отчество, а мне сказали, мол, сейчас девочке это не понадобится, вот будет паспорт получать, тогда и сменит. Ты, когда официально женился, все же имя Жорж заменил на человеческое, а твоя дочь до сих пор так и пишется: Камилла Жоржевна… Ей все равно как называться, но сейчас этот факт работает на нее.

Попутно всех боднула Надежда Артемовна, не пожалела даже маму Георгия Глебовича. Не зря она метала ироничные шпильки в бывшего гражданского мужа, тем самым давая понять: мы на разных планетах, идиллии не пройдут. Однако все это ерунда, ее тоже можно понять, хотя прошло много лет после нанесенной обиды, могла бы и успокоиться. Но не все способны переступить через прошлое, ей не удалось. Платон поражался другой ее способности: она в своем роде феномен, какой бы ни была Надежда Артемовна резкой и нетерпимой, злой или безучастной, во всех своих ипостасях эта женщина не лишалась очарования и обаяния.

– Нет, я уверена, – между тем продолжила она рассуждать, – Камиллу следователи не свяжут с тобой, если, конечно, ты сам не накосячишь. Вряд ли можно найти и в городе тех, кто помнит, что мы с тобой целых восемь лет изображали святое семейство на одной жилплощади. Сейчас моя городская квартира в другом районе, ты тоже, думаю, давно забыл, в каком непрезентабельном месте провел молодые годы. И последнее: любой человек твоего возраста мог представиться Ванечке дедом, любой. Например… да хоть мой друг! С которым мы планируем зарегистрировать барк, поэтому приучаем Ваню видеть в моем будущем муже деда, а не постороннего. Сейчас ведь никого не удивишь возрастным сдвигом на почве семейных уз.

– Да ну! – изумился Георгий Глебович. – У тебя, правда, есть друг? (Она проигнорировала вопрос, будто не слышала.) Значит, я могу выдать себя за твоего друга и свободно приезжать к Ване, раз меня…

– Лучше не надо, – остудила его Надежда Артемовна. – Давайте закончим на оптимистичной ноте, что я выкручусь в любом случае. Пейте чай, раз просили.

Мужчинам не удалось насладиться чаепитием, пришла Камилла, после чего все спешно засобирались в дорогу. Первое, что сделали – перенесли вещи из машины Платона в джип Георгия Глебовича, собственно, вот и все сборы. Надежда Артемовна на прощанье обняла дочь, именно в такие минуты, когда обстоятельства отягощаются непредсказуемыми и фатальными событиями, родственные души тянутся друг к другу. Она просила ни в коем случае ей не звонить.

– Мы оставили трубки у меня, когда заезжали туда за вещами, – сказал Платон. – По ним легко найти нас, поэтому бросили.

– Правильно, – согласился Георгий Глебович. – Я буду держать тебя, Надя, в курсе дел, заеду и расскажу, как устроились ребята.

На этот раз она не возразила, потому что жить в неведении – хуже только гильотина, которую пора применять к тем, у кого голова лишняя часть. Разумеется, она имела в виду Платона, а кто ж еще виноват, что ее слабохарактерная дочь снова подавлена его волей? И вот результат… нарочно не придумаешь такое. Итак, внедорожник выехал со двора, вскоре огоньки утонули в темноте, еще немного постояв, Надежда Артемовна вернулась в дом.

Камилла с Платоном ехали на заднем сиденье.

Ни о чем не расспрашивали, хотя бы из любопытства – куда их везет Георгий Глебович, в каком месте находится его дом или квартира, сколько человек живет с ним и прочие мелкие, но в их положении жизненно важные вопросы не задавали. Они словно покорились судьбе, коварно подставившей подножку, не исключено, что им просто неловко перед ним. В данных обстоятельствах не станешь болтать с малознакомым человеком, который лишь числится отцом по крови. Понимая, что ребята на контакт сами не пойдут, Георгий Глебович поставил задачу расположить их к себе и начал с расспросов о матери:

– Камилла, чем занимается мама? Она не работает?

– Почему вы решили, что мама не работает? – подала с заднего сиденья сонный, или уставший, голос Камилла. – У нее удаленная работа, ей так удобней.

– Надюша все время живет на даче, вот я и подумал…

– Мама любит уединение, поэтому искала подходящее дело, освоила компьютерные программы. Благодаря такой работе, она всегда может уделить внимание Ване, каникулы они оба проводят на даче, у него там много друзей – это же поселок… деревня фактически.

Про себя Георгий Глебович радовался, что ему удалось разговорить дочь, она легко пошла на контакт, на что он уже не надеялся. Все из-за Надежды, вот злопамятная! Из-за нее Камилла избегала общения с родным отцом – это не мелодрама, это маразм.

– У меня хороший дом в Луговом, места хватит. Со мной живет твой дед, Камилла, ему семьдесят семь, но он бодр и в полном здравии. На данный момент папа уехал к другу на пару недель поохотиться, рыбу половить, не любит долго сидеть на месте, но когда приедет, то… вам не найдется места. Ха-ха-ха… Он очень активный.

М-да, забылся немножко. Все же у дочери беда, а он тут радуется, хохочет, как дурак. Хорошо, что Надюши нет рядом. Оставшийся путь Георгий Глебович проделал молча, изредка поглядывая в зеркало на Камиллу с Платоном. У них беда и горе, а его от счастья клинит так, что скрыть невозможно. Но обязан.

– Мы почти на месте, не выходите из машины, здесь везде видеонаблюдение, – подъезжая к дому, предупредил он. – Видео напрямую идет в охранное ведомство на компьютеры, наверняка ваши фотографии будут и там. Гараж у меня сообщается с домом, но и там выйдете, когда закрою его, так будет надежней.

Ворота на дистанционном управлении, Георгий Глебович въехал в просторный гараж, вышел из машины и нажал на кнопку пульта.

– Выходите, – открыв дверцу, дал команду он.

Очутившись в гостиной, Камилла, поставив баул на пол, растерянно обвела глазами интерьер. Мягкие диваны, большие кресла, напольные вазы, картины – много картин, камин, замысловатые фигуры, кажется, из дерева, еще разнообразные светильники – далекие от ширпотреба. В общем-то, набор стандартный для благополучного дома, разница в качестве, здесь оно на высоте.

– Красиво, – похвалила она гостиную.

– Рад, что тебе нравится мое бунгало, – сказал Георгий Глебович. – Платон, ставь чемоданы, потом отнесем, ваша комната наверху, там же все удобства. Пока падайте, ребята, где понравится, чуть позже покажу вашу комнату. А сейчас принесу что-нибудь выпить и закусить… нам всем не помешает. Камилла, ты что пьешь?

– Обычно ничего, – смутилась она, словно не пить – порок страшней, чем напиваться вдрызг. – Ну, вино… иногда. Ликер…

Хозяин ушел куда-то, а Камилла с Платоном присели рядом на один диван, но не расслабились, оба продолжили водить глазами по сторонам, изучать и пока не делились впечатлениями. Впрочем, все это не столь важно, иногда наступают моменты, когда ничто не представляет интереса, а любые действия происходят машинально, как в этот момент.

Георгий Глебович принес на подносе бутылку, бокалы, тарелки, снова ушел за холодными закусками. Наконец и он опустился в кресло, взял бутылку и сначала налил Камилле, протянув рюмку, убедительно сказал:

– Немного коньяку тебе не помешает, не отказывайся, будешь спать, как в детстве. Смелее, дорогая, это лекарство. Только за один раз выпей.

Камилла кивнула и опрокинула коньяк в рот, сжала губы, затем поставила на столик рюмку, только потом сделала глоток. А отец уже держал перед ней тарелку с оливками, дольками лимона, нарезанными кружочками огурцами и помидорами – на ее вкус. Камилла взяла оливку, положив в рот, кивнула в знак благодарности. Ну а мужчины без церемоний выпили и принялись закусывать, правда, заботливый отец в первую очередь побеспокоился о дочери – сделал ей многослойный бутерброд из мясных закусок. После второй рюмки (Камилла пить отказалась) Георгий Глебович разговорился:

– Мой дом в вашем распоряжении, не вздумайте стеснять себя ни в чем. Должен предупредить, вам желательно не выходить во двор на всякий случай, чтобы соседи не проявили ненужное любопытство. Ваши фотографии могут показать по телевизору… в общем, побережемся, ладно? Ко мне приходит два раза в неделю женщина убирать дом и каждый день повар… Я дам им оплачиваемый отпуск, посторонние нам не нужны. Сами справимся?

– Конечно, – сказала Камилла. – Я могу готовить и убирать.

– Не волнуйтесь, мы справимся, – заверил Платон.

– Отлично, – налив себе и ему коньяку, произнес Георгий Глебович. – А теперь, рассказывайте, я должен знать все, чтобы подумать, как помочь вам. Можете мне доверять. Сначала выпей, Платон. Пей, пей. Стресс надо снять.

Как ни удивительно, но спиртное не помогало расслабиться, не снимало стресса и не пьянило. Платон поставил пустую рюмку, занюхал по рабоче-крестьянски кулаком и через паузу начал…

* * *

Не думайте, что у нас с Камиллой пошлая интрижка. Это не так, история наша давнишняя, проверенная временем, однако время и поставило непреодолимые заслоны. С момента, когда так глупо по моей вине расстались, с Камиллой мы не виделись почти шесть лет… Странно, да? Жили в одном городе и не встречались, но так иногда бывает. Правда, я часто уезжал то на повышение квалификации, то работать к одному мастеру без степеней и званий, чтобы разобраться в тонкостях дела. Если думаете, я забыл, как плохо поступил с Камиллой, то чувство вины… оно всегда было со мной, опять же со временем притупилось, но не забывалось. Много раз порывался найти ее… собственно, искать знал где, просто не решался, совесть останавливала или что-то в этом роде, ну, вы меня понимаете.

Однажды мама познакомила меня с Татьяной, у нее к тому времени отец и мать погибли – взорвали машину на трассе далеко за городом. По счастливой случайности Таня осталась жива, за несколько секунд до взрыва она вышла из машины, пардон, в туалет, не дошла до лесополосы и тут – взрыв. Ее отбросило волной, она ударилась головой о бревно и потеряла сознание, очнулась в больнице. Мы с ней познакомились четыре месяца спустя после взрыва, она еще не отошла, все-таки потерять сразу обоих родителей… нелегко.

Не собирался с ней встречаться, Татьяна сама постоянно попадалась мне на глаза, старалась угодить, развлечь – не очень это у нее получалось. Жалко ее стало, она какая-то несчастная была… тем более мама постоянно рекламировала Татьяну, а Камиллу я считал потерянной навсегда.

Короче, женился. И почти сразу понял, какую глупость совершил. Мы с ней абсолютно разные, с разными потребностями, правилами, взглядами. Такие дела нельзя делать из жалости или по каким-то другим меркантильным причинам, жизнь потом за явную глупость бьет обратным концом в качестве наказания. Нет, конечно, жалеть людей надо, но не ценой своей собственной жизни, это же не война, должна быть хотя бы симпатия, что-то общее, связывающее… а мы очутились в одной квартире и на разных планетах.

Добивало, что она меня любила, это жутко угнетало, да и раздражало. Таня понимала, что у нас все не так, наверное, дети могли сгладить наше жалкое существование вдвоем, но выяснилось, что у нее с этим проблемы – она бездетная. С удивлением я обнаружил нелады с психикой – последствия взрыва: обидчивость, истеричность, слезы на пустом месте. Ее напрягала и фирма отца, которую она изо всех сил тянула, бизнес ей не давался, как ни вгрызалась в него, с другой стороны… Думаю, фирма отца спасала Татьяну от меня и всего остального, надо отдать должное, она старалась быть хорошей женой, только мне это было не нужно.

Мне хотелось сбежать хоть на Луну, но снова что-то не пускало, как будто голос внутри злорадствовал: это тебе расплата, терпи, так тебе и надо – мне то есть. Я знал, за что расплачиваюсь, к тому же ее старания и состояние не давали весь этот цирк послать к черту. С одной стороны, я вроде бы смирился, с другой все чаще стал подумывать о разводе, кстати, на этот паноптикум ушел год. Всего-то год, а мне казалось, мы с ней прожили лет тридцать.

Однажды случайно на одной пирушке встречаю Камиллу… Вам знакома боль, когда дверь прищемит палец? То же самое почувствовал я, ту же боль, только в сердце – будто дверью прищемило. Не решался подойти к ней… потому что… я очень обидел ее… оскорбил, когда бросил. Если бы со мной так поступили, думаю, вряд ли я простил… Она сама подошла и только одно слово «здравствуй» снесло мне голову. Я понял, как много потерял, ведь моя жизнь могла стать совсем иной, понял, что Кама была и есть для меня той самой – которую ищут все и мало кто находит. Мне совестно было смотреть ей в глаза, но… второй шаг навстречу все-таки сделал я, и мы стали встречаться.

Это случилось три года назад. И как будто не было пропасти между нами из нескольких дурацких, пустых, напрасно прожитых лет, а ведь все вместе – это десять лет. Мы могли прожить эти годы гораздо интересней и счастливей, но… У меня открылось второе дыхание, отлично пошла работа, да и вообще кругом все как-то осветилось, я строил планов громадье… Не хватало только мира и покоя, когда Камиллы рядом не было, но этой роскоши у нас с Таней никогда не имелось.

Однако пропасть оказалась шире, чем думалось и чем хотелось. Я много раз предлагал Камилле переехать с сыном ко мне, купил квартиру… То, что Ваня мой – это простая арифметика. Честно, так хотелось исправить ошибку, наладить и отдать все то, что я не отдавал эти годы… ну и, разумеется, не получал сам.

Разве мог я подумать, когда расставался с Камой, что для меня станет важным сын? Я же его не хотел… от этой мысли становилось не по себе. И вообще, самое страшное наказание – одиночество. Да, да, оно обостряется, когда рядом спит, дышит, говорит, требует, да просто живет бок о бок совсем чужой человек.

Я задался целью вернуть все, как должно было быть… Но теперь Камилла сказала мне «нет», она не могла сделать несчастным Костю. Я не отказался от уговоров, обещал взять на себя переговоры с Костей, и тут ваша дочь окатила меня кипятком. А сказала следующее спокойно, без эмоций:

– Конечно, ты можешь рассказать ему, что его жена дрянь. Ты верно рассчитываешь: он должен оскорбиться и даже выгнать меня, неблагодарную, вместе с Ванькой, другой так и поступил бы… Только не Костя. Уверяю тебя, он простит. И я не смогу уйти. Пока Костя не знает, то и не страдает, не чувствует себя униженным, обделенным. Ну, может, подозревает… тогда он не хочет знать, потому что никогда меня ни о чем таком не расспрашивал. Но как только узнает… после этого я уже не смогу с тобой быть, понимаешь? Каждый раз, когда я буду задерживаться… ты сам знаешь, что будет твориться с ним.

– Но почему, почему ты не хочешь уйти? Ведь не хочешь! – негодовал я, да что там – злился! – Его переживания пройдут, все проходит.

– Не могу, не проси. И так поступаю плохо, очень плохо… Да, я тебя люблю, это было со мной все годы, но и Костю тоже люблю… по-своему. А еще его любит Ваня, с этим я обязана считаться. Двух человек сделать несчастными, в первую очередь родного сына? Нет. Выбирай, Платон: либо все остается по-прежнему, либо… Выбирай ты.

И вот второй раз в жизни я смирился, принял условия Камиллы. А другого ничего не оставалось, ведь всю эту ситуацию создал я сам, винить было некого. Условия-то принял… но на словах. Мы произносим слова, не вдаваясь в смысл, а он огромный, когда он доходит до мозгов, ужасает масштабом, таким словом для меня стало «навсегда». Представьте: вы чего-то не хотите до смерти, но так будет до конца ваших дней – это и есть навсегда. Не устраивало меня такое будущее, человек жив, пока надеется, я и надеялся, верил, что Кама рано или поздно передумает.

А попутно познакомился с Костей, мне интересен он был – что в нем есть такое, не пускающее ее ко мне? И знаете, ясно стало сразу: он надежный, стабильный, верный. Я тоже такой, клянусь, но… это теперь, пройдя школу амбиций и связанных с ними провалов, не материальных, разумеется, – моральных. Костя был неплохим специалистом, и я порекомендовал его Татьяне, когда у нее начались очередные проблемы в фирме, ей не давалась бухгалтерия, но ума хватило понять, что ее обувают. Костя неплохо заработал у Татьяны, тайком проведя экспертизу – он аудитор, нашел украденные деньги и воришек вытащил из тени. Воров Таня уволила, хотя следовало бы посадить. Конечно, звучит цинично, но мы с Костей подружились, при всем при том это не помешало нашим встречам с Камиллой, коротко говоря, узел завязался еще тот.

А с Татьяной я твердо решил расстаться, мне противны были и она… и мой вечный обман… Я хорошо маскировался, жена не догадывалась о наших отношениях с Камиллой, просто чувствовала, видела мое отношение к ней, мне же не удавалось органично играть в игру «любящий муж», не умею. А предъявить ей было нечего, она бесилась, потом страдала. Жалость по отношению к ней мне тоже знакома, но в этой атмосфере путь один – в дурдом. Постепенно я перевез вещи в свою квартиру и вот вчера…

Итак, мы дошли до вчерашнего дня, точнее, вечера. Очередной раз Камилла отказалась уйти от Кости, я привык к отказам, но, говорят же: вода камень точит. Возвращаясь вчера после свидания, готовился поставить Татьяну перед фактом, попросить простить меня и отпустить на все четыре стороны.

Камилла убежала в свой подъезд, а я проехал чуть дальше – к своему дому, припарковался и поднялся на этаж. Квартира наша оказалась запертой, то есть меня ничто не насторожило. Я вошел. Там было нереально тихо…

Есть такая тишина, когда точно знаешь, что в доме люди, но полное ощущение, будто их нет. Ощущения я отбросил, решил, что Татьяна злится, потому не откликается на мой зов, было-то очень поздно. В общем, ничего нового, необычного я не заметил, кроме домашних туфель в разных местах, но когда Татьяну накрывало, она устраивала погром, а тут какие-то туфли разбросаны.

Я поднялся на второй уровень и тут увидел ее ступни… пятками вверх… Естественно подумал, что ей стало плохо и, прежде чем вызвать скорую, решил посмотреть, в каком она состоянии, может, срочно нужно что-то сделать, но стоило подойти ближе на пару шагов… То, что я увидел… Нет, мое состояние невозможно описать, я на какой-то миг просто выключился, в глазах реально потемнело.

Татьяне уже ничем нельзя было помочь, ее спина намокла от крови… я видел сгустки, куда попали пули… У меня подкашивались ноги, а тут звонит Камилла. Я догадался, что у нее проблемы с мужем, мы никогда не возвращались так нагло и так поздно, конечно, взял трубку:

– Что, Кама?

– Платон… Прости… я вынуждена позвонить тебе…

– Ты плачешь? Что случилось?

– Платон… Ты можешь сейчас прийти?.. Нет-нет, не отказывайся, нет! Очень прошу тебя… Скажи что-нибудь Тане, но приди… Платон, пожалуйста… умоляю… Если не придешь, я умру.

Само собой, я помчался к ней, естественно, не гадал, что там у нее могло случиться, после шока соображал туго. Камилла сидела на верхних ступеньках лестницы и вытирала катившиеся слезы – никогда не видел ее плачущей, должен заметить, слабой и безвольной она только кажется. Значит, нечто из ряда вон стряслось, может, Константин ударил ее, догадавшись, что жена изменяет ему, а потом выставил за дверь, я и спросил:

– Что? Он обидел тебя?

– Костя там… – показала Камилла едва заметным жестом в сторону двери своей квартиры. – Прямо… ты увидишь…

Она так это сказала, в ее глазах было столько отчаяния и ужаса, что, еще ничего не видя, мое чутье угадало беду. Я рванул в квартиру…

Костя лежал… то есть он сидел в кресле напротив входа в гостиную, его я увидел еще из прихожей. Он лежал… Нет, все-таки полусидел в нелепой позе. Все, что угодно, только не это…

Я очень хотел, чтобы Камилла с Ваней пришли ко мне навсегда, но не такой ценой. Итак, на двоих у нас два бездыханных тела с пулями – моя жена и муж Камиллы, мы с ней состоим в любовных отношениях, следствие до таких простых фактов дойдет моментально и…

Тут-то меня осенило: нас подставили гениально, положение наше аховое, абсолютно безвыходное. Кто это сделал, за что – на тот момент не имело значения, но именно с той секунды я догадался, что отвечаю за нас обоих, за Ваньку, за Надежду Артемовну. Я собрал всю волю, чтобы просчитать риски и принять правильное решение. Вернувшись к Камилле, попросил ее зайти в квартиру, она послушалась, но дальше прихожей отказалась идти.

– Тебе надо собрать вещи, – уговаривал я.

– Нет… нет… Я не могу туда войти, пройти мимо Кости… нет, пожалуйста… – ответила она, прижимаясь к стене плечом.

– Хорошо, я соберу. У тебя есть резиновые перчатки?

– Да. На кухне. Под раковиной в шкафчике…

Перчатки я нашел, хотя в них не было необходимости, так как план у меня в голове слепился, но в квартире могли остаться отпечатки убийцы, я мог нечаянно стереть их. Конечно, всех тонкостей криминалистики мне знать не дано, но так представлялось в тот миг.

Нашел баул и чемодан, туда побросал одежду Камиллы, какая попалась под руку, лишь бы хватило на первое время, потом решил, что нужно взять теплые вещи – она постоянно мерзнет. Собравшись, взял ее за локоть, и мы вышли из квартиры. Задержались только, чтобы закрыть входную дверь, в лифте кто-то ехал, поэтому я потащил Камиллу по лестнице вниз, хотя предосторожности были лишними. Согласно моему плану, значения не имело – увидят нас или нет, полиция от меня узнает, что мы были в своих квартирах.

– Куда теперь? – спросила она по дороге.

– Сначала кое-что сделаем у меня, потом уедем.

Я привел потерянную и покорную Камиллу к машине, предложил подождать меня внутри, она воспротивилась:

– Нет, нет, я не хочу остаться одна, нет. Подожду там, в подъезде… на этаже… Понимаю, твоя жена не должна меня видеть, она и не увидит, я останусь на площадке… но к тебе ближе… я очень боюсь…

Меня больно кольнуло в грудь – Камилла боялась, что я брошу ее, как уже однажды бросил, когда она очень нуждалась во мне. Пришлось объяснить ей, что мы на равных в этой истории:

– Моя жена убита, как и твой муж! Прости, ты все равно узнаешь.

– Не может быть… Это неправда…

– Правда. – Я обнял ее, потому что она сильно дрожала. – Мне нужно взять кое-какие вещи, после этого мы уедем. Верь мне, я в таком же положении, как и ты. А пока тебе лучше подождать в машине.

– Нет! Не могу, с тобой пойду.

– Ладно, идем, – сдался я.

Собственно, моих вещей там почти не осталось, но следовало взять деньги, они нам в данной ситуации понадобятся. Позже, по дороге на дачу к Надежде Артемовне, я снимал с карт в банкоматах максимально возможные суммы. Камиллу дальше прихожей не пустил, усадил на пуфик, ведь в гостиной я видел бокалы и бутылку вина, моя жена пила вино с убийцами, как минимум их было двое. Нам не стоило затирать чужие следы, если они остались, хватит меня одного.

Самое неприятное – войти в спальню, именно там сейф, а код мне известен. Как бы я ни относился к своей несчастной жене, но переступать через ее труп… это слишком. Я старался не наступить на пятна крови, расплывшиеся по полу, потому двигался медленно, затем из сейфа забрал все деньги, драгоценности оставил, закрыл сейф и спустился вниз. Из кабинета принес ноутбук, безвозвратно удалил всю информацию о себе и записал обращение к следствию:

– Меня зовут Лукьянов Платон, я стоматолог, у меня есть собственный кабинет, большая и солидная клиентура. Вчера, вернувшись домой довольно поздно, я нашел свою жену Татьяну Лукьянову на пороге спальни убитой. Но это не последняя жертва неизвестных убийц, по моим предположениям их было двое, она сама их впустила, они пили вино – доказательства в гостиной. Мне позвонила Камилла Пешкова и просила срочно прийти. В квартире Камиллы в кресле лежал ее муж – Константин Пешков, его тоже застрелили. Оба убийства, как я понимаю, совершили одни и те же люди, Пешков, как и моя жена, тоже впустил их, у него они пили шампанское. То, что мы любовники с Камиллой, вы, конечно, вычислите, стало быть, скрывать не имеет смысла. Преступники каким-то образом узнали об этом и подгадали, когда весь вчерашний вечер мы с Камиллой провели вместе в моей квартире. Естественно, первую строчку подозреваемых займем мы с ней, ведь у нас есть мотив, дурацкий, но есть. И, черт возьми, нет алиби. Ну, нет его! Следовательно, нам прямая дорога в следственный изолятор. Извините, с подобной перспективой смириться не можем, потому что не мы это сделали. Да, я заявляю: к убийству моей жены и мужа Камиллы мы оба не имеем отношения. Я решил, что нам разумней будет спрятаться и самим разобраться в том, что случилось…

Часть вторая

Неопределенность

– …Я решил, что нам разумней будет спрятаться и самим разобраться в том, что случилось, – звучала аудиозапись громко. – Согласитесь, из изолятора сделать это нереально. Не исключаю, что нам повезет, и вы сами найдете убийц… э… нет, верю, что найдете. Но мы рисковать не будем, за чужие дела отвечать не хочется, а все указывает на нас. Даю подсказку: однажды Константин помог Татьяне разобраться с воровством, два года назад именно он обнаружил схему, по ней вычислили мошенников. К сожалению, моя жена отпустила их, всего лишь уволив, а надо было уголовные дела завести, возможно, эти жертвы – месть им обоим. Не уверен, что я прав, но это все, чем могу помочь… даже не вам. Себе и Камилле.

Привстав со стула, Вениамин остановил аудиозапись и сел на место, пояснив, почему прервал прослушивание:

– Дальше бытовые звуки, потом конец записи.

Павел Терехов, почесывая указательным пальцем гладко выбритый подбородок, некоторое время думал, потом попросил еще раз включить запись. В кабинете следователя недосчитывались только Жени Сорина, он, как обычно, уже выполнял мелкие поручения. Феликс развалился на стуле напротив Павла, вытянув скрещенные ноги и закинув за голову руки (его любимая поза), слушал, прикрыв веки, – была бы кровать, он лежал бы. Вениамин подобных вольностей себе не позволял, он парень обстоятельный, положительный (даже слишком), лишнего не скажет и, конечно, не ведет себя вызывающе.

И наконец Терехов Павел… В современном мире мужчина, которому немногим чуть более за тридцать (а случается, и за сорок), зачастую инфантил и выглядит великовозрастным мальчиком. Павел мужчина, не брутал, как Феликс, но производит самое приятно впечатление. А почему, собственно, высокий, сухощавый (спортивный), ушастый, белобрысый, а еще аккуратный и весьма симпатичный интеллигент (настоящий, а не дутый), не должен производить приятного впечатления? Следователь что – не человек? Он мозг группы, кстати, отлично уравновешивает ребят мягкостью и спокойствием, но не рохля, нет-нет, когда надо – он жесткий. Павел прослушал запись и принялся уточнять:

– Значит, звонок поступил…

– Рано утром, примерно в шесть, – сказал Вениамин.

– И голос сообщил, – восстанавливал последовательность Павел, – что в двух домах трупы мужчины и женщины, назвал адрес и номера квартир… А вошли как? Квартиры-то были заперты?

– Этот Платон Лукьянов, – продолжил Вениамин, – когда позвонил в полицию, сообщил, что ключи от обеих квартир лежат под ковриком его двери. Там их и нашла группа, прибывшая на место преступления… то есть на два места преступления. Труп женщины лежал на пороге спальни, это на втором уровне квартиры. Пацаны побежали в квартиру Пешкова, убедиться хотели, что там тоже труп, ну, не верилось в такую кадриль. Убедились и начали работать у Пешкова. Потом я приехал вместе с Жекой, а позже Феликс.

– Ключи под ковриком, – мечтательно улыбнулся Павел. – Милая советская традиция, мне рассказывала мама. Сейчас попробуй, оставь – и стены вынесут.

– Да, этот Лукьянов еще сказал во время звонка в полицию, – вспомнил Вениамин, – что на полу посередине гостиной стоит ноутбук, кстати, это самое видное место в квартире, потому что большое и пустое. В ноуте, сказал он, есть аудиозапись, аудиофайл которой находится на рабочем столе компа, нам нужно прослушать. Вот, с вами прослушали, Павел Игоревич, двадцатый раз.

– И какие выводы?

Павел переводил взгляд с Вениамина на Феликса, второй, не открывая глаз, лениво покачал головой из стороны в сторону, выпятив нижнюю губу.

– Итак, выводов ноль целых ноль десятых, – констатировал Павел. – А что соседи говорят об этих семействах?

Зашевелился Феликс, сел нормально, посмотрел на Павла и:

– Минус, Паша, во всех смыслах.

– Не понял, они отказываются давать показания?

– Они ничего не знают, – сказал Феликс. – Или врут, будто не знают, не желая связываться с нами. Я тоже не знаю, пригодится или нет, но в доме, который ближе к проезжей части, народ заселился недавно, год-полтора назад, Пешковы примерно год назад купили квартиру в доме рядом с Лукьяновыми. А следующие дома выстроены лет шесть назад, тогда же и Татьяна Лукьянова купила квартиру. Застройка продвигалась от сквера до проезжей части.

В это время вошел Женя Сорин, видя, что здесь идет обсуждение вчерашних находок, не привлекая к себе внимание, сел на стул у стены рядом с дверью и приготовился ждать своей очереди.

– Кто работает с трупами? – спросил Павел.

– А вот тут невезение нам не изменило, – ухмыльнулся Феликс.

– Коноплева… – догадался Павел и явно приуныл, хотя виду не показывал, но его реакции за год неплохо изучил Феликс, а посему успокоил:

– Я звонил Покровскому, нижайше просил его проявить любопытство к нашим несчастным трупам, подло застреленным неизвестными негодяями, которые не оставили нам шансов найти их. Ведь царевна морга ввиду большой нагрузки нечаянно может упустить важные мелочи, которые для нас на вес золота, платины и палладия.

– Так витиевато и говорил? – улыбнулся Павел.

– Ты разве не в курсе, что красноречие мой конек?

– А когда результаты обещают?

– Не знаешь Марихуану Гашишевну? Они-с роман пишут на тему препарирования двух тел.

– А без протокола? На словах? Хотя бы в общих чертах…

– Ну, даешь, – заерзал Феликс, он не любитель долго торчать в кабинетах, устает от сидения больше, чем от беготни. – Если бы ты, Паша, смотрел на нее поласковей, комплиментик бросил, ручку чмокнул… – Феликс задумался и отказался от своего же предложения: – Пожалуй, не стоит, а то жениться заставит, она такая.

Павел перевел взгляд на Сорина, вытянув немного шею, потому что Феликс заслонял парня:

– Женя, что у тебя?

– Ничего, – ответил тот. На голос обернулся Феликс и поднял ладонь в знак приветствия, Сорин вежливо кивнул. – Мне только дали схему расположения камер видеонаблюдения. Номер тачки Лукьянова естессно установили и засели за просмотр. Трудность в том, что неясно, с какого времени начинать просмотр, когда именно выехал Лукьянов из жилищного комплекса и когда он приехал туда – неизвестно.

– Он сам подсказал – поздно приехал, – напомнил Феликс.

– А поздно – это когда? – спросил Женя. – Одиннадцать часов, двенадцать, час, два… когда? Для некоторых и десять вечера поздно. А во сколько должна вернуться любимая жена из загула? Я пока не женат, понятия не имею.

– К моменту возвращения мужа с работы, – неуверенно произнес Вениамин, тоже не имеющий опыта женатика. – Семь-восемь часов, я думаю.

– Да ладно гадать, – вяло махнул рукой Женя. – Они сначала найдут тачку Лукьянова по номеру, после будут искать ее в месте проживания… а там частного транспорта до фига, это же квартал сплошной «бедноты», там редко встретишь тачку за миллион, в основном с двух начинаются. Когда найдут, проследят маршрут по городу, народу там не хватает, короче, ждать придется долго. Но у него же еще и собственность есть.

С минуту Павел решал задачу в уме: что именно его заинтересовало в данной истории, в которой на первый взгляд нет загадочности? Ну, или хотя бы интриги. Все на поверхности, версий две: любовники и месть мошенников (спасибо любовнику за подсказку). Можно аплодировать и не париться. Вопрос: а какую версию взять за основу, у какой больше шансов?

К примеру, мошенники. Два года сидели тихо, как мыши под лапой кота, и вот, когда их забыли, они уверенно нанесли удар. Мотив: товарищей отлучили от легкой кормушки, к которой те привыкли, разоблачение ударило по самолюбию. Но и великодушие Татьяны Лукьяновой унизительно, а за добро часто платят злом – этим уже мало кого удивишь. Что они получили в результате устранения двух человек? Неизвестно, даже предположительно. Удовлетворение? Маловато за риск, впрочем, мошенники лихо отвели от себя подозрения, подставив любовников. Но выгода должна быть? По идее должна. Пойти на убийство непросто, если это не отпетые уголовники, а на двойное убийство – надо иметь сильный мотив. Для двух канцелярских крыс, тихонько тыривших деньги у хозяйки, такая смелость малоубедительна.

Теперь любовники… Проще простого развестись, тем самым распрощаться со своими вторыми половинами и не мучиться, прячась от посторонних глаз, – это нормальная логика адекватного человека. Но если дело упирается в наследство, то и логика здесь иная, а мотив стар, как само человечество.

Это две поверхностные линии, которые нагло просятся в работу, что не по душе Павлу, а не по душе потому, что очень уж заковыристое преступление, с туманным подтекстом. Пожалуй, все склонны заранее выстраивать логику поступков по любому поводу, тем более тех, что на ладони, но, как правило, фантазии оказываются ничтожными – есть такое понятие в юриспруденции.

Отсюда следующий вопрос: а если история имеет совсем другие корни? Значит, предстоит работать в трех направлениях, одно из них определенно верное, а пока есть пропущенный эпизод:

– Феликс, твоя очередь. Что там у нас за свидетельница?

– Шикарная, – рассмеялся Феликс, протягивая Терехову флэшку. – Я тайком записал видео с ней, вставляй в ноут. Знаю, знаю, обязан был предупредить о записи, получить согласие… Не предупредил и не получил. Она просто не открыла бы рта, а мои слова не передадут колорит, индивидуальность и все оттенки нашего разговора. Но вы же меня не выдадите? Эй, чего сидите? – обратился он к Вениамину и Жене. – Идите до кучи. И прошу прощения за плохое качество операторской работы, труба торчала из кармана…

– Да ладно рисоваться, – промямлил Женя, взяв стул и идя с ним к столу Терехова. – У тебя всегда нормалек получается. Ну-с, что ты тут наснимал?

Видео началось, когда рука поставила стакан на стол.

* * *

Это была рука Феликса, сразу женская рука с маникюром бешеной раскраски взяла стакан, после чего камера «приняла» нормальное положение. Видимо, Феликс сел напротив, потому что Ирэна попала в объектив, подняла заплаканные глазки с растекшейся тушью, спросив дрожащим голосом:

– А ты?

– Я на работе, – сказал Феликс за кадром.

Она понимающе покивала, всхлипнула и привычно выпила за пару глотков весь коньяк, что ж, в той среде, где Ирэна вращается, а среду выдают манеры и одежда, спиртное является лекарством от всех напастей. Она что-то сунула в рот и заедала коньяк, периодически шумно вдыхая воздух, но все же сдавленно произнесла:

– Чего ты мне подсунул? Всю глотку обожгло… Сто раз пила коньяк, но такой гадости… как спиртяга, мля…

– Не знаю, что там ты пила, в этом доме, я полагаю, шмурдяк не держат, – сказал Феликс, конечно, за кадром. И вдруг задал никчемный вопрос: – Ты сама себя назвала Ирэной?

– Чего это ты так решил?

– Ну, многие девушки меняют себе имена на эффектные – Сэра, Ирэна… Ирэна красивей, чем просто Ирина, верно?

– Я про это не думала, меня папа так назвал, умер, бедняга…

– От алкоголя?

– У тебя знакомые только алкаши, с другими не знаком? – посочувствовала она. Феликс рассмеялся в ответ, а Ирэна вдруг надулась: – А мои знакомые порядочные люди, мой папа тоже был порядочным.

– Извини, не хотел тебя обидеть. Еще налить?

– Давай. Помяну мою дорогую Танечку…

В объективе появилась рука Феликса с бутылкой, перекрыв стакан. Ирэна снова выпила, на этот раз, жуя, она задумалась, печально глядя перед собой, Феликсу пришлось расшевелить ее:

– Ты правда убираешь здесь квартиру? С такими-то ногтями?

Ирэна слегка опьянела, это как раз то, что нужно ему.

– Я же приличная девушка, а у приличных ноготки должны быть красивыми. Так работа же у меня не хилая, почти интеллигентная. Была. Когда поперли с рынка… я торговала там одеждой… всякой… по сезону. Недавно это было.

– Правда? А на каком рынке?

– На вещевом… э… на Дарьевском. Знаешь, какие там бабы противные бродят? Меряет платья, меряет… всю кучу перемеряет и ни черта не покупает! Ну, у меня терпение не железное, однажды я и выдала одной такой по первое число. Да надоело, блин! Та пасть как раскрыла и к хозяйке, времени не пожалела. Ну вот, осталась я без работы и без денег. Сразу к Танюхе пришла бабок просить, она дала. Я, начальник, у Танюхи убираюсь, когда с работой облом, ну, чтобы не зазря деньги брать. Танюха никогда не отказывала, всегда давала денег и не требовала назад долга. Вот такая она была – широкой души, щедрая.

Ну, раз обратилась к Феликсу «начальник», это говорит о ее богатом прошлом, и Феликс спросил напрямую, но по-доброму, с сочувствием:

– Ты в колонии чалилась, да?

– Ай, – вяло махнула она ладонью. – Полгода. Рожу одной сучке начистила за сплетни, она подала на меня в суд… Набрехала с три короба! Клянусь, челюсть ей не свернула, но она же кучу справок где-то добыла, прикинулась, будто при смерти валялась месяц. Видела я ее, бегала, как лошадь на ипподроме, но меня засадила, тварь недобитая. Лучше б свернула ей челюсть, не так обидно было бы. Вот скажи, почему люди бывают такими, а? Чего-то там эта гадина увидела – меня в смысле, набросала на это своих придумок и получилась гадость, которую разнесла по всему свету. А мне – оправдывайся, доказывай то, что на самом деле есть! И знаешь… правду никто не хочет слышать, никто. Сплетня живучей правды.

– Знакомо, – согласился он.

– Ха! У меня был такой классный мужик, я пылинки с него сдувала, любила… м… как я любила его… Ушел. Потому что поверил не мне, а грязной сплетне поверил. Ну и как тут не начистить сытую харю? Скажи, должен же человек получать ответку за подлость, а? Вот спустишь раз-другой, а человек привыкает гадить… Так должен или нет?

– Должен, – и на этот раз согласился Феликс.

Надо заметить, он согласился с ней не на словах, а на самом деле. И сразу припомнил, что неоднократно спускал некоторым подлости, чего делать, наверное, не следовало, ибо привычка подличать вырабатывается от безнаказанности. Но об этом подумать решил как-нибудь на досуге.

– А почему Татьяна тебе не помогла избежать суда?

– Как же! Помогла. Адвоката наняла, мне вместо трех-пяти дали полгода, я хорошо отделалась, но пятно осталось теперь на всю жизнь. Вот куда мне с таким пятном? Устроишься на нормальную работу? Наливай.

Так-с, барышня готова, Феликс ненавязчиво задал вопрос:

– Слушай, Ирэна, мы не можем связаться с мужем Татьяны… Не знаешь, где он может быть?

– А хрен его знает, – поедая то, что Феликс нашел в холодильнике и предоставил на тарелочке. – Может, свалил куда…

– С любовницей?

– Про любовницу ничего не знаю, – резко бросила Ирэна. Нет, как будто он предложил ей неприличным делом заняться! – А что… есть подозрения?

– Предположения.

– Не, не знаю, – пожала она плечами.

– А он мог свою жену застрелить?

Ирэна сдвинула брови, замедлив жевание, она явно восстановила образ мужа Танюхи, наконец вновь пожала плечами:

– А хрен его знает…

– Сомневаешься, да? – подхватил Феликс и как истинный провокатор стал подзуживать девушку не первой свежести и даже не третьей. – Раз сомневаешься, то допускаешь, что Платон Лукьянов мог взять в руки…

– Да иди на хрен, – внезапно рассердилась Ирэна. – За кого меня принимаешь? Ишь, хитрюга! Я сейчас с тобой соглашусь, а вы потом закроете мужика на много-много лет, да? А если он вообще ни сном ни духом, я буду виновата, да? Знаешь, мачо, я грехов боюсь, немножко верующая.

– Ладно, понял. Ну, тогда скажи, что он за человек?

– Кто? Лукьянов? Заносчивый, надменный… Со мной, конечно, я же никто. А вот поет классно, между прочим свои песни пишет… на какие-то там баллады.

– М, как интересно – баллады. А что еще скажешь?

– По моим наблюдениям, жили они не очень.

– Как это – не очень? В чем выражалось?

Туго давались Ирэне формулировки, она закатывала длинные паузы, заставляя трудиться серое вещество, а иногда и на потолке искала ответы. Феликс терпеливо ждал, стараясь лишний раз не сбивать ее с мысли, все же «девушка» выпила примерно сто пятьдесят грамм.

– Понимаешь, не знаю, как объяснить, но… когда муж и жена любят, это видно. Танюха любила его, смотрела на своего Платошу, как будто он бог, а Лукьянов… вот тут я сомневаюсь.

– Так он с ней жил из-за денег?

– Да он же зубы лечит и вставляет, эти никогда бедствовать не будут. И не скажу, что Танюха богачка офигенная, ну, фирма у нее – от отца досталась, правда, не так чтобы очень крутая… Нет, конечно, жила она, ни в чем не нуждаясь, так ведь живут и лучше. А хочешь, как на духу скажу?

– Мечтаю!

– Страдала Танюха. Из-за него, гада, страдала. Не, мне лично не жаловалась, не-не, я сама видела… ее Платоша, как ледышка, от него не дождешься ни доброго словечка, ни улыбки, сам от себя тащится… ну, не знаю, как еще рассказать…

– Не переживай, я понял. А подруги у Танюхи были?

– Как тебе сказать… – очередной раз закатила глаза к потолку Ирэна.

– Как есть. У тебя интересный взгляд на людей, ты их видишь по-особому остро, – безбожно польстил ей Феликс. – Мне важны твои впечатления, чтобы составить четкое представление.

– Ну, ладно. Есть такая Милена Горлинская – артистка оперетты. Ничего так пляшет и поет, но мне не понравилось… как-то ненатурально все, я ж ходила на ее выступления. «Сильву» смотрела и… что-то модное… название не помню, про девок в американской тюрьме. Она везде Сильва. Потом смотрю на нее у Танюхи… я как раз убиралась здесь, а оперетка пришла в гости… Так вот, смотрю на нее, а она как была Сильвой на сцене, так и в жизни Сильва. Но меня до их разговоров не допускали, сам понимаешь, я просто уборщица…

– И даже не подслушала ни разу?

– Я что, дура? Чтоб Танюха застукала, обиделась и прогнала меня навсегда? На хрен мне их секреты, своя задница дороже. А вторая подружка Никитка…

Она сама себя прервала, потянулась за закуской, поддела ноготком тонкий кусочек филе и отправила в рот, забыв про вторую подружку.

– Никитка, это что – кличка? – напомнил Феликс.

– Э… – тянула паузу Ирэна. – Фамилия у нее… какая-то такая… похожая… только я не запомнила. Отсюда, как догадываюсь, она и Никитка.

– А имя?

– Имени не знаю, не интересовалась. Да оно мне надо – имя? Но скажу – глаза у нее, как у гадюки. Честно, честно! Вот смотрит на тебя, а в глазах гипноз, даже не моргнет ни разу. И будто всю тебя насквозь видит. Может, ведьма, а? Ты веришь в ведьм?

– Еще как, не раз попадались мне, уж поверь.

– Верю. Вот в это… что попадались эти… верю. С Никиткой Танюха всегда шушукалась, уйдут на кухню или в кабинет, закроются и ни слова не слышно.

– А где работает Никитка?

– Хрен ее знает… – пожала плечами Ирэна. – Со шмотками что-то связано…

– Продает? Ну, в магазине? В бутике?

– Не, она не продавщица, не-не. Ей до продавщицы с ее гадючьим характером расти и расти. Шьет, кажется… или не шьет? Я ж не прислушивалась к их базару, Танюху про нее не расспрашивала, на кой она мне! Но одевается не то что модно, а шиково.

– Это как?

– Ну, вот я, к примеру, смотри: я одеваюсь модно. А шиково у меня не получается. Понял, да? Ну и молодец. А теперь налей помянуть мою дорогую Танюху… Как я буду без нее, м?

Она выпила еще и неожиданно зарыдала, оплакивая то ли убитую подругу, то ли потерю щедрой работодательницы. Порция оказалась лишней, и Феликс свернул опрос, так как в этом состоянии больше полезной инфы из нее вряд ли выдавишь. В конце концов, Ирэна продиктовала свой адрес и номер телефона, с ней всегда можно связаться.

* * *

– М-да, Ирэна фигура занимательная… А фотографии фигурантов, в первую очередь любовников, вы не добыли? – спросил Павел после просмотра. – Хочется посмотреть на них.

Логичнее было бы сразу потребовать фото, но Терехов постепенно вырабатывает свои приемы. В данном случае он предпочел сначала составить общую картину двух преступлений, тем более они связаны, а потом уж смотреть на тех, кто оказался участником. Феликс одними глазами подал знак Вениамину, тот достал из своей сумки отпечатанные на бумаге фотографии, которые забрал при обыске и протянул первую:

– Это Лукьяновы.

Павел держал общий снимок, по всей видимости сделанный в фотостудии, он пытался поймать первое впечатление (всегда верное) от довольно симпатичной пары. Правда, ловить эту первую искру стоит при живом общении, теперь впечатление будет смазано, ну да все равно интересно же оценить внешность.

– А это Пешков, – протянул следующий снимок Вениамин.

– Угу, – недолго изучал Павел фото.

– А это его жена Камилла…

– Мм, какая интересная, – одобрительно покивал Терехов, выпятив нижнюю губу. – Странно, черты непропорциональные, вон и глаза – нельзя сказать, что иконописные, лоб высокий, а подбородок маловат, губы крупные, рот явно большой, скулы рельефные… В ней все неправильно, но чем больше смотришь, тем больше она нравится.

– Ой, да просто красивая и все, – махнул рукой Женя, покривив губы, будто речь шла о страхолюдине.

– Не скажи, – возразил Павел. – Что-то в ней есть… магическое, может, даже роковое. Этим качеством обладает далеко не каждая красавица. Итак, между супругами большой и прекрасной любви не наблюдалось в обеих парах.

– Ну, тут я понимаю Камиллу Пешкову, – снова подал голос Женя. – Ее муж ни то ни сё, а Лукьянов вон какой… будь я женщиной, тоже клюнул бы на него.

Терехов пропустил реплику Сорина мимо ушей:

– Знаешь, Феликс, с Ирэной надо бы поговорить, когда она трезвой будет, а потом сравнить показания, понаблюдать за ней.

– Думаешь, водила меня за нос? – озадачился опер. – Я бы заметил… А ты по каким признакам определил?

– Думаю, пьяная Ирэна дала не совсем точные сведения и, главное, маловато. Понимаешь, обычно пьяных несет – не остановить, а тут событие, сбивающее с ног, в подобных обстоятельствах человек говорит и говорит о почившем, тем более убитом, а не о себе любимой трещит. Тебе не кажется?

– Не знаю, выпила она прилично…

– Для тренированных людей не так уж и много, – заметил Вениамин. – Я согласен, Павел Игоревич, маловато она трещала, у нас в деревне, когда мужики наберутся, поговорить для них – это ж святое. А тут женщина, к тому же хлопнула почти стакан огненной воды, не свалилась, но и не разговорилась.

– К тому же раз она была вхожа в дом, то обязательно должна знать тайны, – развивал мысль Терехов, – которые в подобных семьях, как правило, имеются. Одну мы знаем: Лукьянов и Пешкова любовники, но чтобы Ирэна не сунула нос в чужое белье… глядя на нее, не верится в лапшу, которую она вешала на уши нашему супермену Феликсу. А еще больше меня удивляет, что она, явно одинокая и, стало быть, жаждущая большой и чистой любви, как в кино, не рисовалась перед ним. Это же чисто женская черта – видеть перед собой красавца и подать себя с лучшей стороны.

– Мозгов не хватило у нее подать себя, – заметил Женя.

– Отсутствие мозгов не гарантирует отсутствие гормонов, – возразил Павел и снова взял в руки фото Камиллы.

– Не понял. Выходит, я лох? – На лице Феликса появилось неподдельное изумление пополам с разочарованием. – Только не говори, Паша, что ты подозреваешь это чучело. Хоть оно и отдыхало на нарах полгода, но хладнокровно завалить двух человек… не-а! Максимум, что она может – это стырить лопатник.

– Видишь ли, – поспешил успокоить его Павел, – я после нашего «Арабского дела» предпочитаю всех брать на учет, кто попадает в пространство жертв. Причем с равными правами на главный титул – убийцы. Вот просмотрел материалы и знаешь, что меня смущает? Само по себе двойное убийство в одно время и в одном месте шаг довольно опасный, все-таки место густонаселенное, мало ли кто может случайно встретиться, увидеть, а потом и опознать. Риск огромный… Странное преступление.

– Давай без лирики? – предложил Феликс. – У нас самая прозаичная работа, поэтому… с чего начнем и когда?

– Результатов экспертиз сегодня и завтра мы точно не получим. Кто такая Никитка, которая шьет или не шьет, предстоит вычислить… Может быть, ее знает артистка оперетты, раз обе были подружками убитой? Вот с нее-то и начнем, но! Сначала выясним, когда она будет на службе…

– Ты сегодня собираешься с ней встретиться?

– Не паникуй, как вы спланировали, так и будем отмечать день рождения Настеньки в деревне. Жека, сгоняй к секретарше, пусть позвонит в театр.

– Так сегодня суббота… – не горел желанием бежать Сорин.

– Она здесь, я видел ее, – сказал Павел.

Нехотя Женя двинул к двери, что-то ворча под нос, видимо, опять ему не нравилось поручение, но тут уж выбирать не приходится. Некоторое время сидели молча, собственно, мысли у всех сейчас работают в одном направлении, Павел очнулся первым и заполнил паузу:

– Как Настя?

– Я сдуру подарил ей швейную машинку, теперь она любит ее больше, чем меня, – пожаловался Феликс.

– А я не о тебе спросил, – рассмеялся Павел. – Ты переживешь любую напасть, швейную машинку в том числе. Настя отошла после провала в институт?

– Конечно! Я убедил, что поступать она может хоть двадцать раз, а еще можно учиться заочно – эта идея ей понравилась, жена у меня, знаешь ли, домоседка.

Вернулся Женя и сообщил:

– Заслуженная артистка Горлинская сегодня и завтра не занята в спектакле, а в понедельник выходной у них, будет только во вторник на утренней репетиции. Ее нет и в городе, она улетела к сестре.

– Ладно, тогда встречаемся на выезде. Женя едет с Вениамином, а мы с Феликсом съездим на место преступления, потом заберем женщин и подъедем.

– Может, мы не будем вас ждать, а поедем в деревню? – предложил Веня. – Вы дорогу знаете, сами доберетесь.

– Разумно, – согласился Павел, поднимаясь со стула.

Камилле показалось, она проспала все на свете, но…

…спустившись вниз, быстро поняла, что в доме остались она и Платон, поняла по атмосфере пустоты, которую ощутила. Хотелось есть. Нехорошо заглядывать в чужой холодильник, хотя хозяин и разрешил готовить, она не рискнула без его ведома что-либо взять оттуда, позволила себе только кофе сварить. Налив в кружку, Камилла постояла перед холодильником с двойной дверцей, раздумывая – прилично ли взять немного молока, если есть? Все же отошла, села за стол и пила горячий кофе, отчего голод обострился еще больше, да вдруг вздрогнула от голоса Георгия Глебовича:

– Доброе утро, дочь. Вошел в дом, а тут аромат стоит.

– Здравствуйте. Извините, я тут немного… кофе сварила…

– Почему смущаешься? – Он подошел к столу, сел напротив. – Ты здесь хозяйка, а не гостья, да и гостям не возбраняется пить-есть. А мне не нальешь немного кофейку?

– Конечно, – поднялась Камилла.

– А Платон что?

– Спит. Два дня у него были тяжелыми… Не думаю, что станет легче, но пусть поспит, голова будет лучше работать, нам ведь нужно как-то выбираться из этого капкана. Скажите, а молока нет у вас?

– Наверняка есть, молоко, сметану, творог из деревни привозят… Да вон же холодильник, что тебе мешает туда заглянуть? Ааа… понял. Ты, как мама, щепетильность на первом месте, да? Кстати, ты завтракала? О, что я спрашиваю! А ну-ка, живо готовь завтрак, Платона кормить собираешься? Я, между прочим, тоже только чай пил.

Сначала Камилла поставила перед ним чашку с кофе, после открыла-таки холодильник – о, чего тут только нет! Георгий Глебович наблюдал за пластичными движениями своей взрослой дочери со смешанным чувством сожаления и радости. Первое прижилось давно, второе со вчерашнего вечера ютилось в уголке души и пугало, что как появилось оно внезапно, так же внезапно может испариться.

– Как себя чувствуешь? – решил он поинтересоваться.

– Как можно чувствовать после всего?

– Понимаю.

– А миксер есть у вас? – Видя, что отец в затруднении ответить, пояснила: – Это такая длинная штука с крестовиной, чтобы взбить яйца.

– Что такое миксер, я в курсе, наверняка он здесь есть… Посмотри по шкафам, где-нибудь лежит… думаю.

Камилла неспешно приступила к изучению многочисленных шкафов, открывая верхние и нижние, попутно разговаривая с отцом, правда, сдержанно, что легко принять за нежелание, а это не так. В отличие от темпераментной материи дочь уравновешена, а мягкие интонации никак нельзя отнести к резким выпадам, впрочем, Надежда Артемовна в своей резкости умудряется не превратиться в злобную бабу – тоже талант. Сейчас Георгий Глебович думал, каким образом не потерять контакт с Камиллой, возможно, он спешил, но кто знает, сколько у него времени, чтобы приручить родную дочь:

– Ты, наверное, сердишься на меня, Камилла? Понимаешь, твоя мама не пускала меня к тебе, потом и к внуку, чес-слово я пытался прорваться. Потом не хотел ее лишний раз злить. Прости, дочка. Но ведь и ты отказывалась встречаться со мной…

Последнюю фразу отца Камилла промахнула:

– Я знаю маму, она… все равно она самая лучшая.

– Не спорю. Пойми, я вовсе не настраиваю тебя против матери, нет-нет! Всего лишь хочу, чтобы ты не сердилась на меня.

Поставив перед ним тарелку с омлетом, приборами и нарезанные овощи, Камилла ушла к плите, вернулась со своей тарелкой и, сев напротив отца, сказала:

– Я не сержусь. Приятного аппетита.

Георгий Глебович подбодрил ее кивком головы, некоторое время она ела, а он снова смотрел на нее, конечно, Камилле стало неловко:

– Что-нибудь не так?

– Все хорошо, – с жаром заверил Георгий Глебович. – Просто мы никогда вот так не сидели… Тебе ни разу не хотелось познакомиться со мной поближе?

– Хотелось.

Бесспорно, краткость – сестра таланта, но в другом жанре. Не удавалось ему получить от Камиллы развернутых ответов, замкнутая она какая-то, в то же время не бука, не забитая, общалась без напряжения, легко и… через невидимую стену.

– Не могла бы ты обращаться ко мне на «ты»? – предложил он и, не услышав ответа (не рискнул услышать отказ), продолжил: – Все-таки перед тобой твой отец. Не моя вина, что ты отказывалась со мной встречаться, когда я пытался…

– Я помню, – перебила его Камилла, опустив глаза.

Видимо, воспоминания об этих эпизодах, когда отец добивался встреч, были ей неприятны, говорить на эту тему она несомненно не готова. Что ж, время все раскладывает по полочкам, нужно лишь уметь ждать. Камилла возила вилкой по тарелке, подперев подбородок кулаком, вся натянутая, спина выпрямлена, Георгий Глебович уже хотел извиниться за напоминания, но дочь неожиданно подняла на него глаза, улыбнулась и спросила:

– Хотите, сделаю бутерброд с маслом?

– Хочу. И с сыром.

Спустя полминуты Камилла протянула бутерброд отцу и вдруг одернула руку, вытаращив глаза и глядя за его спину. Георгий Глебович оглянулся, его изумлению не было границ:

– Папа?! Ты?! Как, уже? Ты ведь панировал вернуться…

В дверном проеме стоял мощный старик, пристально разглядывая Камиллу, ответил Георгию Глебовичу небрежно:

– Я решил уехать домой, потому что мы поссорились. Это кто? – указал он подбородком в сторону Камиллы.

– Это твоя внучка, папа, – представил дочь Георгий Глебович. – Неужели не узнаешь ее?

Камилла выдержала взгляд деда из-под одной опущенной, а второй приподнятой брови. Грозный старик. И могучий. Рост, плечищи, ручищи, глазищи, губищи и усищи – вот и готов портрет. Что еще добавить? Волосы серебряные и волнистые, как у отца, одежда в стиле милитари, включая кепку с козырьком, патронташ – вид, как у заправского террориста. Глеб Егорович отодвинул стул ногой, сел рядом с сыном, снова уставившись на Камиллу, спросил:

– Что у нас подают на завтрак? Где эта противная рыжая морда?

– Я отпустил Марика и… кажется, поторопился, – задумчиво произнес Георгий Глебович, поднимаясь. – Нет, папа, твои капризы взвалить на Камиллу я не могу, боюсь, она сбежит от нас. Вы тут поболтайте, а я позвоню Марку, отменю отпуск.

– Но… у нас обстоятельства… – робко напомнила Камилла.

– Знаю, знаю. Верь мне, все будет хорошо.

Георгий Глебович вышел из кухни, а она снова перевела взгляд на старика, кажется, внучка ему не очень понравилась, ибо остался он хмур и подозрителен, судя по взгляду исподлобья. А болтать с ним о чем? Лучший способ уйти от неловкой ситуации – занять себя делом, она спросила:

– Что вам приготовить?

– Глазунью с помидорами. Сегодня я у меня разгрузочный день, поэтому… шести яиц будет достаточно.

Семьдесят семь лет? Да чтоб все так жили в его возрасте! А разгрузочный день просто отпад, но ему видней. Камилла принялась готовить, в то время как старикан раскинул ручищи на спинки соседних стульев и строго эдак внучке:

– Ну-с, малышка, отвечай, почему не навещала деда?

Она не знала, какой ответ устроит его, не хотелось бы рассердить ей и без того грозного дедушку. Спас ярко-огненный сеттер, влетевший в кухню и, водрузив лапы на стол, пес принюхивался, чем тут можно поживиться.

Поворачиваясь на одном месте, Павел…

…осматривал просторную гостиную, словно искал то, чего не заметила ни полиция, ни группа Феликса. Здесь обозначили мелом местонахождение вещей, Феликс все равно указал по очереди на овальные круги на паркете, пояснив:

– Там и там валялись домашние туфли, не дававшие покоя Сорняку. Он как маньяк вокруг них ходил, вычисляя, каким образом они оказались там, где лежали.

– Сбросила, – предположил Павел, эти детали его не занимали, слишком незначительные. – Может, подпила, пошла танцевать и сбросила, чтоб не мешали. Потом поднялась наверх… Пойдем, хочу посмотреть спальню.

Фотографии Вениамина он видел в подробностях: ступни, сам труп, следы от пуль на спине, столик, за которым пили вино, разбросанные домашние туфли… Но вживую воспринимается виденное на снимках совсем иначе, если детали встраивать в интерьер. Осмотрев спальню, он остановился у сейфа.

– Ограбление при обыске исключили, да?

– Угу, – ответил Феликс. – Несколько ценных вещей лежало на виду, их убийцы не взяли… Это что-то значит.

– Наверняка что-то значит… Намек на исключительно личные мотивы? Ладно, идем к Пешковым.

Выйдя из квартиры, заперли входную дверь, прилепили ленту и спустились в лифте. Логичней было бы зайти сначала к Пешковым, при въезде в жилой комплекс их дом первый, но Терехов изъявил желание посетить квартиру Лукьяновых, почему – не объяснил.

Осмотр длился недолго, тут и квартира меньше, в ней идеальный порядок, если не считать следов обыска, а также пятен крови на кресле, которые легко из общей картинки вычеркнуть. Обсудить первые впечатления, а точнее, собрать разрозненные мысли, дабы не забыть их, Павел предложил в его машине, он же и начал высказывать вслух то, что держал все это время в уме:

– Шампанское и вино мирно пить со своими убийцами… а Лукьянова еще и чаем поила. Это что-то новенькое. Интересно, о чем они болтали за чашкой чая?

– Это означает, что Пешков и Лукьянова хорошо знали убийц, – заявил Феликс и тут сомнений быть не может. – Не подозревая с их стороны подлянки, обе жертвы пустили убийц в квартиры, угостили шампанским и вином, в благодарность каждый получил по несколько пуль.

– Не очень убедительная история, – покачал головой Павел. – Иметь смертельных врагов и пустить их в квартиру поздним вечером, к тому же пить с ними… что-то тут не стыкуется. Они не знали своих врагов? Не верится.

– Если это был сам Лукьянов и его любовница, то все стыкуется. Сделали рейд к Пешкову, потом сюда… или наоборот: вначале грохнули Лукьянову, потом его. И быстренько свалили из города, оставив аудиозапись с наводкой на мошенников.

– Каждый из убитых получил не одну пулю, а ведь достаточно одной. Что бы это значило? (Феликс пожал плечами, он пока не заморачивался этими вопросами, а собирал улики). Нет, я просто сопоставляю… делаю отметины, на которые хочу в будущем получить ответы.

Ничего не сказал Феликс и на этот раз, Павел с минуту сидел, положив скрещенные руки на руль и глядя перед собой. Сейчас он определялся с дальнейшими действиями, а именно: с чего начать, что первостепенно надо выяснить, какие шаги второстепенные предпринять и в какой последовательности.

– Две семейных пары живут по соседству, – занимался расчетами вслух Павел, – из этих пар образуется третья, которая встречается тайком… Кстати, еще не выяснили, где квартира Лукьянова?

– Друг мой, ты много хочешь, мы только вчера получили трупы.

– Ну, может быть, каким-то образом всплыл адрес во время обыска. Ладно, проехали. Итак, пара влюбленных…

– …почему-то не расставалась с супругами, чтобы воссоединиться, – закончил фразу Феликс и хохотнул. – Нет, если ты другое хотел сказать, я слушаю.

– Пара влюбленных, – невозмутимо продолжил Павел, – найдя в квартирах своих супругов убитыми, скрываются… Пожалуй, я бы тоже так поступил. Серьезно. Мы бы сейчас задержали их, верно? Так что побег вполне естественная реакция, а вот то, что Лукьянов оставил запись… не припомню подобных случаев. Если парочку любовников подставили, то ювелирно. А знаешь, Феликс, что меня настораживает?

– И что? – заинтересовался тот, повернувшись к нему корпусом.

– В обоих случаях в наличии имеется некая вычурность, нечто необъяснимо назойливое, у меня не проходило ощущение, что даже домашние туфли… как бы это сказать…

– Разбросаны показательно? – подсказал Феликс.

В задумчивости Павел выпятил нижнюю губу, затем закивал соглашаясь, и тоже повернулся всем корпусом к Феликсу:

– Ты нашел точное слово. Показательно… Мы, конечно, ничего не знаем, но! Ты согласен, что оба убийства четко спланированы и нагло осуществлены?

– Еще бы! – усмехнулся тот.

– А вот теперь слушай. Убийцы приезжают сюда, но посмотри, какой это район, он же густонаселенный…

– Марихуана не сказала, в какое время совершены убийства, может, глубокой ночью. Вредительница!

– Я о другом, в какое бы время не пришли, всегда есть риск попасть на случайных свидетелей. А тут двойной риск – им предстояло убить двух человек в разных квартирах и разных скворечниках практически в одно и то же время. Я не думаю, что между этими двумя случаями был большой перерыв. Мало того, у нас в наличии один способ убийства…

– И одни сопутствующие обстоятельства, дополнил Феликс, – вино, бокалы на троих, а также по три участника какой-то острой ситуации. Н-да, они уверенные в себе люди… Черт, вот скажи, что за острая ситуация – впустить убийц? Пешков и Лукьянова не знали, кто перед ними? Или не знали про острую ситуацию? Как такое может быть?

– Откуда мне знать… – думая о своем, пожал плечами Павел. – Дурацкая мысль посетила сейчас: будто все обстоятельства ими подстроены, отсюда они никого и не боялись. Но так не бывает.

– Не знаю, чаще нам безнадежные дураки попадаются, – сказал Феликс. – Конечно, они продумывают преступление в рамках своего интеллекта, но там все значительно проще, хотя некоторых ищут долго, ну, кому как повезет.

– О! – поднял указательный палец Павел. – Проще! Вот оно что! Проще… По-моему, в обоих случаях проще некуда, поэтому мне вся эта декорация не нравится. Впечатление, что нас намеренно уводят в сторону.

– То есть преступники умные? – со скепсисом в интонации спросил Феликс. – Полагаешь, Платон Лукьянов прав – их подставили? А если парочка любовников и есть убийцы? Если декорации состряпали, чтобы мы думали, будто их подставили – подобный финт мог выкинуть как раз умный преступник.

– Не исключаю. Но мы должны оставить им шанс.

– Ладно, оставим. Мы же все равно умнее, да? – подмигнул Павлу Феликс, открывая дверцу. – Сколько не ломай голову, это дурная трата времени, сам предлагал подождать результатов экспертиз. Я за Настей.

Он запрыгнул в свою машину и был таков. А Терехов обещал заехать за приятельницей Тамарой, к ней и отправился, по дороге рассуждая, что первое впечатление на месте преступления не бывает бессмысленным. Даже без улик не бывает.

Телефон назойливо звонил третий раз, Ирэна…

…проснулась еще от первого звонка, посмотрела на часы – ровно полдень, едва не подхватилась в панике, потом вспомнила: на работу ей не идти (о, счастье! о, радость!), можно спать. Трубку не взяла, хотя достаточно руку протянуть – смартфон на подоконнике, но мысленно послала звонившего: да пошли вы все к черту! Посыл не сработал, через пять минут снова раздался звонок, Ирэна не шевельнулась.

Вчера она малость перебрала, так как после посещения квартиры дорогой Танечки коньячок сверху отполировала паршивой водкой, от которой полночи изжога мучила, потому что сивуху гонят, паленая гадость чуть кишки не выела. Но помянуть дорогую подругу, поплакать над ее несправедливой судьбой и заодно над своей незавидной долей – как без этого? Только стала дремать, решив поваляться в постели, пока не отлежит бока, в конце концов, имеет полное право на один выходной за целый год… Вдруг опять звонок!

– Да что же это такое! – психанула Ирэна, схватила смартфон, однако, увидев имя, сразу села на кровати, приторно зачирикав:

– Ой, привет, Лялечка! Вот кого не ждала, так это тебя…

– Ты почему трубку не брала? – рявкнула Ляля так, что Ирэна вздрогнула и едва не выронила смартфон.

– А… я… я в туалете была… только вернулась… смотрю, ты…

– По голосу слышу – лжешь! С бодуна, да? Я все твои рулады в интонациях выучила, отличить могу, в каком ты состоянии. Где должна быть?

– Так не с сегодняшнего дня, только завтра… или… или…

Ирэна взглянула на календарь, висевший на стене, вчерашнее число было отмечено красным квадратиком, по пьяни забыла переставить квадратик на следующее число, да и вообще о числах она позабыла. Ирэна схватилась за голову, застонав:

– Ой! Я перепутала числа! Прости, думала…

– Думала?! – взревела Ляля в трубке. – А у тебя есть, чем думать? Тебе делаешь одолжение, даешь заработать, чтоб не сдохла, но ты… Ты подвела меня, мерзавка, на тебя нельзя положиться.

– Можно! Клянусь, можно! Ляля, ты же меня знаешь, я всегда… Это случайность… я нечаянно…

– К сожалению, сейчас никого другого не смогу найти – времени нет. Значит, так, если тебя не будет через полчаса, можешь не появляться. Никогда.

– Полчаса? Но я не успею…

– Такси возьми, идиотка! – гаркнула Ляля и отключилась от связи.

Чуть не оглохла! В ухе зазвенело – забыла включить громкую связь, держала смартфон возле уха, которое чуть не отвалилось. Кинув смартфон, Ирэна, сползая с кровати, заворчала с обидой:

– Да пошла ты на хрен, дура тощая. Скоро дуба даст от злости и неудовлетворенности, уже высохла вся, на больную похожа, но орет, орет на всех… Господи, пошли ей мужика, а то всех в гроб загонит. Вот не везет мне что на подруг, что на работодателей, одна Танька человеком была, да и та…

Ирэна умылась на кухне, обтерла тело по пояс мокрым полотенцем – уже легче. Ванны в ее квартире нет, из удобств только газовая плита, туалет с унитазом и раковина с краном. Зато квартира в старом доме купеческих времен, единственное сокровище, плохонькая, но ее собственность.

Глянув в зеркало, поморщилась – личико на святое ну никак не тянет и на свои тридцать один, старше выглядит, особенно после вчерашнего возлияния. Ирэна мазнула тушью по ресницам, прошлась помадой по губам, духами облилась, очки на нос нацепила – сойдет, в конце концов, не замуж собирается. Осторожно ступая на ступеньки в неудобных босоножках на высоченных каблуках, боясь свалиться вниз и свернуть шею, она шептала пересохшими губами:

– Какая падла придумала эти копыта? Уф… Чтоб тебе всю жизнь носить… Пивка бы сейчас… холодненького… Умру, пока доеду.

Однако не умерла и мысленно хвалила себя, что поборола искушение, иначе тощая килька, учуяв свежак на старые дрожжи, вытурила бы с работы, она такая, это не Танечка. Ирэна зашла в тесноватый кабинет Ляли с обворожительной улыбкой (по ее ощущениям):

– Вот она я, Лялечка! Успела…

Килька стояла, согнувшись над столом, на котором разложены эскизы, она подняла голову и встретила Ирэну, как врага на поле брани:

– Ты где должна быть?

– Я… я… – мялась Ирэна, мигая глазками, словно невинная девушка перед потерей девственности. – Но я же вовремя…

– Вовремя… – рявкнуло чудовище, – это когда за час до начала приходят, а не за пять минут! Дверь закрой!

Ирэна оглянулась – да, дверь приоткрыта, но она ведь торопилась, а у этой фурии клаустрофобия наоборот: не любит открытого пространства, открытых дверей и окон. Спрашивается: что за шиза у нее такая? Ирэна захлопнула дверь и повернулась лицом к Ляле, которая снова склонилась над столом, оттопырив тощий зад, и что-то писала.

Посмотришь на нее и вздохнешь с состраданием – плохо родители старались, когда делали свою Лялечку, хотя лицемеры хвалят ее: ах, фигура, просто модель! Ну, да, а про лицо молчок, да и фигура так себе: сисек нет, зада нет, бедер нет, зато есть скелет, задрапированный кожей, который она «холит» диетами, дура. Губы тонкие, нос тонкий, глаза глубоко посажены, еще и стрижка, как у тифозницы. Ей бы волосики кудрявенькие до плеч, глазки подкрасить, улыбку на рожу нацепить, килограмм десять прибавить – глядишь, и мужик появился бы, а так – никакой надежды, что Лялька когда-нибудь подобреет.

– Ближе подойди! – не поднимая головы, сказала Ляля.

Несмело та приблизилась к столу, боялась, если эта псевдокультурная мисс кинет в нее предметом со стола, Ирэна в ответ распустит руки, что будет очень плохо. Придется потерпеть, а в рожу плюнуть всегда успеет при случае. Тем временем Ляля, не выпрямляясь, слегка подняла голову и прошипела:

– Ты зачем туда ходила?

Ирэна опешила, ведь этого вопроса она не ждала, и, прежде чем открыть рот, сглотнула от растерянности, шмыгнула носом, только потом вымолвила:

– А откуда ты…

– Тебе необязательно знать мой источник. Так какого хрена ты туда поперлась? Чего стоишь, вылупившись?

– Посмотреть… ну, на разведку…

– Боже мой, у нее задатки разведчицы, – выпрямившись, насмешливо произнесла Ляля. – Ах, какой талант пропадает. И как разведка, что выяснила? (Ирэна молчала.) Господи, что у тебя вместо мозгов в голове? Может, тебе понравилось в тюрьме торчать, а я, знаешь ли, свободу люблю.

– Да там никто ничего не понял, клянусь! – с жаром заверила Ирэна, да что там, она не на шутку испугалась.

– Нет, ты на всю голову больная. Не понимаешь, что сделала? Думаешь, умнее тех, кто там работал? Насмотрелась дурацких сериалов про тупых ментов?

– Слушай, Ляля, – кончалось терпение Ирэны, – ты меня терпеть не можешь, отдай мои деньги, я уеду далеко отсюда и…

– Если б я не обещала позаботиться о тебе, ты забыла бы сюда дорогу уже сегодня. – И вдруг как рявкнет, а Ирэна как вздрогнет: – Чем должна сейчас заниматься? Туда и пошла! Пошла, пошла… Мата Хари пристукнутая!

Бедняжка Ирэна выскочила, как ошпаренная кипятком, едва в противоположную стену не врубилась лбом, потом, шагая по узкому коридору, снова жаловалась сама себе на тяжелую жизнь. Обидно же, когда с тобой, как с собакой… да и то не со всякой, к тому же харей обзывают.

Георгий Глебович припарковал внедорожник…

…вплотную к забору, чтобы другие машины смогли проехать, ведь дорога здесь узковата. Теперь он имел полное право зайти без санкций, выданных Мегерой Артемовной, шел по дорожке к дому, улыбаясь, потому что представлял ее замечательное лицо, на котором отпечатается недовольство. Вошел в дом – когда такое было!

– Надя! – Пора и о себе дать знать.

Она появилась из кухни почти мгновенно:

– А, это ты…

Разумеется, от счастья Надюша не запрыгала на месте и не захлопала в ладоши, но пригласила – молча, отступив от проема. Иначе и быть не могло, она будет пускать его в дом, чаем тоже будет поить. Чего уж там, грешен, про себя Георгий Глебович торжествовал, видя воочию, как гордыня Наденьки смиряется в адских муках. В кухне она лишь рукой указала, мол, садись, он устроился на стуле, она осталась стоять, дескать, слушаю тебя. В ее стоянии таился толстый намек: на долгие посиделки не рассчитывай Ну, это она зря, Георгий Глебович, как тот змей – вполз с большим трудом, а выползать не намерен.

– Где мой внук? – заполнил он паузу.

– Мой внук гуляет с мальчишками.

– Я привез ему подарок, как обещал…

Надежда Артемовна скрестила на груди руки и спросила:

– Как моя дочь и этот… непутевый отец Ивана?

– Ладно, позже отдам. Ты садись, садись, обсудить надо некоторые моменты… – И далее молчал, пока Наденька не соизволила присесть напротив. – Не стоит искать жилье, тем более в деревне, там все на виду, на них сразу сфокусируется внимание, а распечатки портретов Камиллы и Платона наверняка уже во всех отделениях. Пусть живут у меня, так безопасней для них, уж ко мне вряд ли кто сунется – ни убийцы, ни полиция. Надеюсь, ты не будешь против?

Надежда Артемовна не смогла выдавить из себя «не буду», лишь опустила глаза. Конечно, все, что касается безопасности Камиллы – не обсуждается, она готова принять помощь хоть от самого черта, но перед ней Жоржик, он хуже этого рогатого товарища. Однако отказаться не посмела, он отец и способен защитить дочь, что в данном случае не дано ей.

– Я так и думал, – улыбнулся Георгий Глебович, прервав паузу. – А вот нам с тобой предстоит поработать, так что привыкай ко мне и моему участию.

– Поработать? – вытаращила она глаза, ибо не собиралась «дружить» с бывшим. – Что ты имеешь в виду?

– Видишь ли, ребята подавлены, им надо дать время, чтобы прийти в норму, но оно же – время – работает и против них. Я думаю, что… в этой истории может разобраться только профессионал.

– Хочешь сдать их полиции?

Прямо метнула фразу и молнии из глаз – тоже еще Зевс в юбке. Ну, тут даже у ангела, каким справедливо считал себя Георгий Глебович, сдадут нервы, он не сдержался, повысил голос:

– Тебе не кажется, что это уже перебор?

– Не кажется.

Прекрасно понял, на что намекает Наденька-Надюша, однако у него тоже претензий выше небоскреба:

– Я совершил одну ошибку, но расплачиваюсь за нее всю жизнь, хотя раскаивался не раз! При этом мне не приходит в голову тупая мысль списать свое невезение на тебя и называть ведьмой. А почему нет? Может, ты наколдовала, поэтому я не могу ужиться ни с одной, попадаются не те… Я оброс комплексами, а дело-то в тебе! Точно! Ха-ха! Ты виновата, что у меня не сложилась семейная жизнь. Как до меня раньше не дошло…

Она смотрела на него, словно буддийский монах – бесстрастно, такой же бесстрастной была ее длинная фраза:

– Знаешь, это твое лирическое отступление расскажи лучше зеркалу, а я хочу послушать, что там созрело в твоей голове по поводу Камиллы.

В данном случае опасно перегнуть палку, на кону дочь, внук, да и эта упрямая ведьма, не понимающая, что остаток жизни нужно прожить в мире и всем вместе. Георгий Глебович решил не искушать судьбу, заговорил серьезно, в то же время жестко, с Надюшей по-другому, кажется, нельзя:

– Надо реально смотреть на вещи. Никто из нас не способен расследовать двойное убийство, тем более указывающее на нашу с тобой дочь и Платона – отца нашего с тобой внука. Предлагаю нанять частного детектива, я оплачу его услуги.

– Так в чем дело, нанимай.

– Э, нет, дорогая. Мы поедем вместе нанимать, а то выберу не то, не понравится тебе его голос или правое ухо, ты мне потом темечко пробьешь и вынесешь мозг. Нет, отбор сделают мой разум и твоя интуиция… которая тебя всегда подводила…

– Катись к черту, – вяло бросила она.

– Шучу, – буркнул он. – Давай, подруга, собирайся.

Наконец Надюша немного растерялась, иначе ее вид мумии перед погребением вывел бы его из себя второй раз.

– Я не могу, на мне работа и ребенок…

– Потери возмещу, а ребенка с собой возьмем, может, Ваня лучше нас угадает, кто спасет его родителей.

Как по заказу, на реплику вбежал Ваня с громким воплем:

– Ба-а-а! Кушать!

– Иван! – схватилась бабушка за сердце. – Сколько раз просить – не кричи, ты до инфаркта меня доведешь.

– Дед! – ринулся к Георгию Глебовичу Ваня, обнял его. – Я про тебя пацанам рассказал и про велосипед… Ты привез велик?

– А как же! – воскликнул дед. – Я ведь обещал.

– Правда? – вытаращил глазенки Ваня. – А где мой велик?

– В багажнике. Идем, Ванюша, заберешь его…

– Постойте, – опомнилась бабушка. – Иван голодный…

– Мы сейчас вернемся, – миролюбиво заверил Георгий Глебович. – Не бойся, не увезу его, я же не враг себе. Заберем велосипед и придем, а ты накрывай на стол, мы как раз успеем.

Он взял за руку мальчика и оба пошли к выходу из кухни, Ваня, заглядывая в лицо Георгия Глебовича, щебетал:

– Дед, а можно я тебя пацанам покажу?

– Можно, – разрешил добрый дедушка. – Только не сегодня, ладно? Сегодня мы все вместе поедем в город.

– И я?..

– А как же без тебя…

Дальше Надежда Артемовна не расслышала, они вышли во двор, а она занялась столом, беззвучно что-то ворча под нос. Буквально через минуту Георгий Глебович внес складной велосипед, Ванька и прыгал, и смеялся, он был счастлив в отличие от бабушки, которая произнесла упавшим голосом:

– Иван, обедать.

– А дед? – спросил Ваня. – Хочешь обедать, дед?

– Не отказался бы, – ответил Георгий Глебович, глядя на хозяйку с провокационной улыбкой.

Что тут поделать? Не скажешь же ребенку, что твой дед нежелательный гость, Ваня вон как ему рад, прямо светится, Надежда Артемовна не настолько эгоистична, чтобы отнять у внука счастье. Видимо за помощь придется Жоржика терпеть, тем более сама ему позвонила, но другого выхода не видела, да и до сих пор ничего умного в голову не пришло.

– Приглашай и деда, – проскрипела она.

Георгий Глебович как не слышал тона и не видел унылого лица, он сходил с Ваней в ванную, чтобы руки вымыть, за столом болтал с внуком, нахваливал стряпню бабушки. Потом быстро искупал мальчика, чтобы одеть в чистую одежду, даже автокресло прикупил, точнее, бустер – все предусмотрел, все рассчитал. И Ваня подчинялся ему беспрекословно, весело, с восторгом… Надежда Артемовна совсем приуныла – этот змей отнимает ее внука.

С погодой повезло, солнце жарило почти…

…как в июле, впрочем, август все-таки не октябрь, просто в этом году он холоднее обычного, отсюда и напрашивались сравнения. Вода в речке хоть и была прохладной, но за счет жаркого дня она казалась подарком, в реку ныряли с громкими воплями и визгом, распугивая дикую живность, которая панически взлетала из соседних камышей. Поскольку приехали сюда с ночевкой, мужчины не отказали себе в горячительном питье, наслаждаясь отдыхом в полной мере. Тосты, разумеется, посвящали Насте, а та угощала всех своими гастрономическими шедеврами, получая бонусом похвалы.

Однако Вениамин решил посостязаться с именинницей в искусстве кулинара, он гордо стоял у мангала и жарил на углях рыбу, заставляя свою подружку Алину разгонять дым. Миниатюрная, хорошенькая и глазастая девчушка махала дощечкой, щурясь от дыма и поглядывая с завистью на узкую речку, где плавали Настя с Тамарой.

Женя Сорин торчал с удочкой в густой тени, поймал несколько маленьких рыбешек, плохонький, но улов, который стимулировал желание рыбачить. Так или иначе все были заняты делом, только два бездельника с самого приезда палец о палец не ударили, а после трапезы уже как часа три валялись на покрывале – Павел с Феликсом, пока не раздался звонок.

– Чей телефон звонит? – громко спросила Алина.

– Мой, – сонно буркнул Павел. – Посмотри, кто там…

С удовольствием бросив дощечку, она подбежала к сумке, висевшей на ветке, вынула смартфон и сообщила:

– Какой-то профессор, больше ничего не написано…

– Неси сюда! – воскликнул Павел, садясь.

Мигом подскочил и Феликс, жестом подгоняя Алину, которая не слишком спешила, не выдержал:

– Дюймовочка! Быстрей, елы-палы!

Наконец Павел получил смартфон, не забыл включить и громкую связь, ведь Покровский наверняка сообщит то, что интересует всю группу:

– Слушаю… Здравствуйте, Леонид Львович.

– Здравствуй, Павел, – бодренько начал Покровский. – Я подумал, тебе будет интересно узнать результаты исследования раньше письменного акта, решил позвонить…

– Еще как интересно! И не только мне, ждем с нетерпением.

Услышав произнесенные слова с жаром, не характерным для Терехова, Вениамин велел Алине последить за рыбой, сам прибежал к ребятам.

– Ну, слушай, – продолжил Покровский. – В данном случае есть над чем голову поломать. Начну с Пешкова: урожай щедрый – пять пуль. Баллистики более точно сделают свои заключения, но что лично мне открылось…

То, что открылось Покровскому, получит подтверждение других экспертов, как не раз случалось, он же – сила, поэтому для Павла короткая пауза оказалась чрезвычайно длинной:

– Что открылось? Леонид Львович…

– Сейчас, сейчас, я записи свои… ага, вот. Две пули вошли по прямой и почти по горизонтали, а три вразброс и под разными углами. Причем, два ранения смертельны, впрочем, остальные тоже не гарантировали выживание, стреляли-то с очень близкого расстояния.

– То есть?

– А то и есть, – игривой интонацией сказал Покровский. Видимо, без легкого отношения в данной сфере деятельности невозможно обходиться

– Извините, все равно не понял, – сознался Терехов.

– Баллистик тебе расскажет свои выводы, постреляет денек-другой и отыщет причину столь неровных выстрелов, я не спец в этом деле, а делать предположения, как показывает практика, самое неблагодарное занятие.

К этому времени и Сорин прибежал, заметив, что весь мужской состав собрался на покрывале, явно они слушали что-то важное, судя по серьезным лицам. На него зашикал Феликс, вдобавок и рукой махнул, словно прогонял, Женя понял: надо вести себя тихо, опустился на колени и тоже замер. А профессор Покровский увлеченно рассказывал:

– Теперь женщина… она меня несколько озадачила.

– Да что вы! – изумился Терехов. – А что не так с ней?

– В ее теле три пули, каналы прохождения пуль под одним и тем же углом. Не могу сказать, что это ожидаемый результат, точность всегда явление редкое, в данном случае выстрелы сделаны ювелирно. Да! Все три ранения смертельны, однако! Убитая страдала тяжелой формой онкологии, в ее случае неуместно говорить о последней стадии, фактически эта стадия завершалась…

– Завершалась? Вы хотите сказать…

– Ей оставалось жить недели три, максимум четыре, она без пуль умирала. И мне, имеющему к медицине прямое отношение, непонятно, как Лукьянова на ногах держалась, да еще и работала, руководила. Невероятно! Откуда она черпала силы? По всем показателям должна была лежать живым трупом под наблюдением врачей и ждать окончания земного пути со дня на день.

Иногда его прорывает на высокопарности, правда, произносит он их в шутливой форме, что воспринимается некоторыми, плохо знающими его, цинизмом. Молодые люди молча переваривали новость, гадая, насколько она может оказаться полезной, тогда как Покровский выдал следующую:

– Но есть еще один момент, я бы сказал, специфичный. До выстрелов в нее Лукьянова приняла убийственную дозу наркотика.

– Наркоманка? – вставил Феликс.

– О, Феликс, ты тоже там? Рад слышать тебя, – немного отвлекся профессор. – Видишь ли, ее заболевание проходило с чудовищными болями, которые купируют наркотические вещества, а их она получала по рецептам. Так что с одной стороны убитая употребляла наркотики, с другой – это вынужденная мера.

– А в чем специфичность? – спросил Павел.

– В дозе, – ответил Покровский. – Я же сказал, убийственная доза, ну, если непонятно вам – смертельная доза. Не знать, что убивает себя, она не могла, инструктаж проводят тщательный перед тем, как подсадить умирающего от рака на наркотик, к тому же не оставляют без контроля эти средства. Но вколола себе наша дама героин, а это уже дополнительная криминальная история.

– Сама? – перебил его Феликс. – А если не сама?

– Имеешь в виду насильственную инъекцию? – задал встречный вопрос Покровский. – Нет оснований так считать, следов борьбы на теле не имеется, значит, сама. Криминалисты должны сказать точно, при обыске наверняка нашли шприц, определят по отпечаткам. А я представляю примерно такую картину… У Лукьяновой начались боли, болеутоляющие ей уже не помогали, она добыла запрещенное средство у наркоторговцев и просто ошиблась в дозе, героин коварен. Но это мне так видится – по первому плану. Короче, ребята, вопросов после вскрытия все равно больше, чем ответов, но оттолкнуться уже есть от чего.

– А время? В какое время убиты Пешков и Лукьянова? – задал следующий немаловажный вопрос Павел.

Пауза насторожила молодых людей, а Феликс, предполагая ответ, даже рот открыл, глаза вытаращил и поднял руку, готовясь опустить ее на свою голову в знак отчаяния. И таки опустил после слов Покровского:

– Не хотелось вас огорчать… мы не можем просчитать время. Ольга нечаянно удалила файл с замерами температур, он улетел мимо корзины, она не настроена была. Вызвали админа, тот не смог восстановить. Не ругайте Олю, она очень расстроилась, до слез. Конечно, теперь трудно говорить о времени убийства, вдобавок трупы перенесли транспортировку, смену температур, доступ воздуха…все это сказывается на состоянии трупов. Я постарался учесть все обстоятельства, но в данном случае в расчет придется брать весь вечер, скажем, ориентироваться следует на промежуток от семи вечера до двенадцати. Да, это большой пробел в нашей работе, но не ошибается тот, кто не работает. И последнее, не менее важное: временной отрезок между двумя убийствами небольшой, более точно тоже не могу сказать из-за тех же причин. Все, ребята, я изложил основные позиции, остальное прочтете в актах. До встречи.

Павел нажал на отбой и лег на спину, прикрыв глаза рукой. Как обычно, он остался спокоен, но не Феликс, который уже сделал вывод:

– Покровский ас, своего рода эксклюзив, если уж он не смог время ужать, то наши трупы хорошо потрепало при переезде. Вот гадина, напортачила нам, специально напортачила! Нашла способ мстить – вредит работе, по-другому достать нас не может.

У Феликса есть все основания так думать, лично он с Коноплевой в открытой конфронтации давно, не раз тыкал носом «перезрелую барышню» в ее же ошибки и халатность, вызывая у той лютую нелюбовь к нему, обоим не хватает только дуэли на ядерных установках. А Павел нанес Оле ощутимый удар по самолюбию – не ответил взаимностью, но многие-то заметили с ее стороны флюиды к нему, как тут не взбеситься и чисто по-женски не пытаться усложнить жизнь негодяю?

– Перестань, – промямлил он, все же не веря, что Коноплева способна на безрассудные поступки.

Но тут, со свойственной ему неторопливой рассудительностью, Женя Сорин заговорил, ни к кому не обращаясь, как бы сам с собой:

– Странно, программ для восстановления случайно удаленных файлов до фига, даже бесплатных до фига. Админ что, не знал о них? Не поверю.

– Дюймовочка! – позвал Феликс Алину.

– Не могу… – крикнула она в ответ, переворачивая решетку. – У меня рыба… горит, кажется…

– Как горит! – подскочил Вениамин и ринулся к мангалу.

– Я сказал, сюда топай! – рявкнул Феликс Алине.

Ему ведь нужна ясность здесь и сейчас, а ей всего год остался, чтобы по праву называться программистом, для консультаций сгодится. Когда она подошла, он кратко описал проблему и поинтересовался, можно ли исправить.

– Есть несколько способов восстановить файл, – со знанием дела ответила девушка. – К примеру, в самой корзине есть функция восстановления…

– Удаление было мимо корзины, – сказал Феликс.

– Обычно система прячет удаленный файл от наших глаз, на самом деле он на своем месте какое-то время, просто мы не видим его. Но система помечает удаленный файл как свободное пространство на диске, которое доступно для записи новых данных. Чем больше времени проходит, тем меньше остается шансов на восстановление, потому что в любой момент это место может заполнить новая запись.

– Алинка, а сисадмин способен вернуть файл, скажем, по прошествии суток? – задал более точный вопрос Женя.

– Вполне – закивала она. – Сисадмин знает, где искать в самой системе, особенно если места на диске достаточно, то файл может остаться и не тронутым записями.

– А если сисадмина сразу пригласили, ну, или через пару часов, к примеру, но он не нашел файла? – любопытствовал Женя. – Почему не нашел?

– Значит, название файла дали неверное, или… его вообще не было.

– Кого не было? – не понял Женя.

– Файла в компе. Я могу идти?

Терехов кивнул, и Алина побежала прямиком к реке.

– Алина, ты куда? – крикнул вдогонку Вениамин.

– Я купаться, – обернувшись, при этом пятясь, сказала она, одновременно снимая футболку. – А ты сам стой в дыму со своей рыбой. Лучше есть ее не буду, чем задохнусь от дыма.

– Не женюсь на тебе, а присматривался, – буркнул под нос Вениамин. – Женька! Жень, ты хоть помоги!

– Опять я, – заворчал тот, поднимаясь на ноги. – Все время я!

Между тем оставшиеся на покрывале Павел и Феликс обрабатывали в уме сказанное девчонкой, дело в том, что каждая неучтенная мелочь способна свести на нет всю работу. Только в данном случае речь не о мелочах, оба искали путь к ликвидации проблемы, ведь не установленное время убийства может оказаться не единственным пробелом.

– Не было в компе файла, – сделал окончательный вывод Феликс, – поэтому админ не нашел его.

– Больничный админ не настолько силен, – все еще сомневался Павел. – Да и Ольга знает, что за умышленное вредительство ей грозит уголовная ответственность.

– А ты докажешь, что имело место умышленное вредительство? – перебил его Феликс задиристо. Что ему мог ответить Терехов? – То-то и оно, Паша. Марихуана еще не полная дура, пока частичная, она проанализировала риски, поняла, что за руку ее не поймать, и не внесла в рабочий комп файлик с замерами температур. Безнаказанность, как правило, развращает, а уж с ней носятся… Кишками чую: у нее есть покровитель, поэтому наглеет.

– Может, ты и прав. Что ж, вызов принят, будем работать старым дедовским методом – дедукция, индукция… Н-да, этим методом в наших условиях много не наработаешь. Два дела мы провели блестяще и быстро, третье…

– Ты как хочешь, а я объявляю Марихуане войну, – застрял на кровной мести Феликс. – Тайную войну. Достала. Я не забыл, как она меня пыталась подставить на арабском деле, прислала Насте фотку, когда я в ресторане с фигуранткой базарил, мол, твой муж тебе изменяет. Да и в остальном… Из-за чего, думаешь, она зовет меня «гадский опер»? А потому что ловил ее на промахах, которые мою работу заводили в тупик, что портило мой имидж опера. Ух, как она злилась… и злится до сих пор, но теперь и на тебя. Все, завожу на нее досье. Я неплохой опер, а в следующем году закончу вышку, поумнею на целый год и… накопаю на нее компромат с доказательствами. Не кисни, Паша, проведем и третье дело назло Марихуане Гашишевне.

– Эй, всем-всем к столу! – скомандовал Вениамин.

– К одеялу, так будет вернее, – поправил его меланхоличный Женя, неся блюдо с кусками рыбы к бездельникам, лежащим на покрывале. – Веник, а твои родители будут кормить нас?

– А как же, ужином обязательно, – «обрадовал» Вениамин.

– Значит, сегодня я умру от обжорства.

Ваня уснул, едва внедорожник деда тронулся.

Да, вот так сразу – раз и спит. Надежда Артемовна сидела рядом с внуком на заднем сиденье, иногда поправляла ему голову, когда та свешивалась либо вперед, либо на сторону, отчего он начинал прихрапывать. Находясь за рулем, Георгий Глебович следил не только за дорогой, но и назад бросал взгляды через зеркало над лобовым стеклом, не хотел он указывать, но не выдержал:

– Не мучай Иванушку, положи его на сиденье, сама вперед садись. Нам еще долго ехать. Бустер я уберу.

А чтобы она по обыкновению не стала спорить, свернул в первый же переулок и заглушил мотор на обочине, затем вышел из машины, открыл заднюю дверцу. Надежда Артемовна молча согласилась с ним, сама отстегнула ремень безопасности и, обняв ребенка, приподняла его. Георгий Глебович переложил бустер в багажное отделение, вернулся за руль, вскоре и Надежда Артемовна пересела вперед. Он сдал назад и снова выехал на проезжую часть, некоторое время косился на угрюмую Наденьку и про себя ухмылялся: никуда она теперь не денется, с ее дурацкими запретами покончено. Да, он раскусил Надю: она любит внука и не захочет сделать его несчастным, а счастье Вани – дед. Как тут не развеселишься?

– Поздновато мы сегодня, да? – сказал он вслух.

– Иван ложится и позже, просто устал. Если бы ты не исполнял все его хотелки, не повел в торговый центр, у него остались бы силы доехать домой.

– Он же был голодным…

– Я захватила пирожки.

– И к тому же заслужил праздник, Ваня идеально себя вел, пока мы занимались переговорами. Слушай, ты хорошо воспитала внука.

– Спасибо, – нисколько не смягчившись, произнесла Надежда Артемовна. – Но в торговом центре ты свел мое воспитание к нулю.

Нет, Надя не дождется, чтобы он разозлился, обиделся – ведь старался угодить обоим, а она… ну и подумаешь! В этой жизни все можно пережить, кроме ощущения ненужности и бессмысленности своего существования, во всяком случае, такова точка зрения Георгия Глебовича, может, кто-то думает иначе – каждому свое. Именно поэтому он пропустил шпильку мимо ушей, рассмеялся:

– Ваня просто был счастлив, что его накормили в ресторане, потом с ним играли аниматоры, что бабушка с дедушкой рядом… Он же маленький, ему так мало нужно… Да! А как тебе Будаев? Ты ничего не говорила ни во время переговоров, ни после… Как?

Надежда Артемовна не смогла сразу ответить, точнее, не получалось подобрать нужные слова. Во-первых, хозяина агентства не оказалось на месте, его ранили, он долго находился на грани жизни и смерти, с трудом выкарабкался и восстанавливается дома. Во-вторых, Георгий Глебович знал его лично, дружбы между ними не водилось, иногда они пересекались у знакомых, здоровались при встрече, ко всему прочему у Будаева репутация порядочного человека. Что было делать – другого искать? Доверять человеку, которого не знаешь, по меньшей мере глупо – так он объяснял Надежде Артемовне, хотя она ни о чем не расспрашивала, а молча ехала к Будаеву домой.

Все это на нее не похоже, она инициативная, энергичная, привыкла решать проблемы за близких и – да, Наденька дама сильная. Никто не отменял уважение к себе, а внутренняя сила как раз и питает его, дает стимул к саморазвитию, заламывать руки и стенать – о, нет, данный путь не по ней. Однако эти замечательные качества проявлялись в быту среди житейских проблем и трудностей, они по сравнению с нынешней ситуацией ничтожны. В ночь с четверга на пятницу дивный и любимый мирок рухнул, Надежда Артемовна впервые чувствовала себя беспомощной.

Нет, первый раз был, когда Георгий-Жорж ее бросил, тогда-то она и аккумулировала все силы, а сейчас – второй… но запас сил исчерпан. Только поэтому она молча слушала Спартака Будаева, который начал, по ее мнению, с бестактного вопроса, предварительно не извинившись:

– Почему, Георгий Глебович, ты хлопочешь за чужую дочь?

С первого же взгляда Будаев не понравился Надежде Артемовне, конечно, не потому, что тот сидел в инвалидной коляске и выглядел бледно-желтым с обвисшими щеками, как у мастиффа. На данный момент все, кто так или иначе связан с правоохранительными органами, будь то даже частники, вызывают у нее стойкую аллергию.

– Камилла не чужая мне, – тем временем отвечал Георгий Глебович. – Мы с Надеждой собираемся узаконить наши отношения, ну… в брак вступим…

И покосился на Наденьку, чтобы та не выкинула дерзкий фортель, это ведь ее идея – выдавать себя за жениха с невестой на склоне лет. Нет, сидит девушка смирно, как кол проглотила, глаза долу, точь-в-точь невеста, он получил возможность продолжить более уверенно:

– Все у нас было отлично, конечно, о связи нашей Камиллы с Лукьяновым мы не знали… Но это что – единичный случай? Сплошь и рядом… м-да. Тем более у них это давно, да и парень Лукьянов хороший, кстати, они собрались пожениться, но сначала расстаться со своими супругами и вдруг… Спартак, я им верю. Впрочем, дело не в вере, а в том, что считать их убийцами тоже преступление, мое глубокое убеждение. Нам нужно честное, беспристрастное расследование, а в ребятах мы уверены. Помоги, Спартак, очень прошу тебя. Доказать обратное будет сложно, ведь все против ребят, а за ценой я не постою.

Будаев опустил глаза, надул щеки и медленно выпустил воздух, не горел он желанием заняться сложным делом. Да и как ему заниматься – инвалиду? Надежда Артемовна нервно мяла пальцы, переведя умоляющий взгляд на Георгия Глебовича, мол, сил моих нет, пойдем отсюда!

– Где они сейчас? – спросил Будаев.

Надежда Артемовна замерла, покрывшись холодным потом, однако Георгий Глебович не подвел:

– Ребята торопились уехать из города, полагая, что на них устроит облаву полиция. Пока нам ничего не сообщали. Но знаешь… я бы и тебе не сказал, где они, если б знал. Пойми нас…

– Понимаю, – вздохнул тот. – Ладно, и я скажу, как на духу, чтобы вас не развели на деньги. Дело, Георгий, безнадежное, вряд ли кто-то из частников справится. Когда мы работаем по криминальным делам, а частникам такие заказы поступают редко, то, как правило, связываемся со следствием. А знаете, почему? Потому что книжки про Пуаро и Шерлока Холмса – это художественная литература, там другие законы и всего лишь один автор, он ставит пред собой свои цели, но практика… Практика немножко иная. Чтобы проверить алиби вашей девочки и ее парня, одних видеозаписей нужно снять с видеорегистраторов десятки гигабайтов и выяснить, в котором часу они прошли или проехали на машине на момент убийств. А сам момент – это несколько часов, все ведь приблизительно. Потом вычислить: если Камилла была в этом месте, то за сколько минут она могла добраться до другого места. Причем это мелочь. Следствием на первых порах, можно сказать, управляют экспертизы – исследование трупа, криминалисты пашут над каждым отпечатком, баллистики… Вы понимаете, о чем я?

– Конечно, – протянул интонацией полной безнадеги Георгий Глебович. – Но нам от этого не легче, Спартак. Что нам-то делать? Это наша дочь. А Платон отец нашего Ваньки. Спартак…

Некоторое время Будаев сканировал его глазами, словно хотел убедиться, что сердце у просителя бьется правильно, легкие дышат, а может, душу он искал – где та притаилась внутри Георгия.

– Давайте сделаем так… – медленно сказал Будаев. – Я выясню, кто работает по этим двум убийствам, их наверняка объединили, когда прослушали записи Платона. Следователи-то разные бывают, как и в любой профессии есть сволочи, а есть ответственные люди, таких единицы, но они пока еще есть. Так вот, сначала выясню – кто взял дело, а потом будем думать как быть.

* * *

Вот такой получился диалог, с точки зрения Надежды Артемовны бессмысленный, не дающий никакой надежды. Видимо ее пауза затянулась, потому что Георгий Глебович повторил вопрос:

– Так как тебе Будаев? Не понравился? Зря. Его агентство «Мистер Икс» в городе и области на хорошем счету, заметь, без рекламы. Народная молва сильнее баннеров и телевидения.

Стыдно, что отдала управление ситуацией человеку, которого меньше всего хотела бы видеть постоянно, но Георгий отец. И дед. Тут уж не до гонора и старых обид – ломающих, меняющих и унижающих, к тому же у него есть деньги, которые способны просочиться в любую щель и повернуть ход событий в нужное русло. Меркантильная цель у нее? Конечно. Надежда Артемовна этого не скрывала, но сейчас она в таком моральном упадке, что с трудом выговорила:

– Не знаю, что сказать… Вводить в курс дела посторонних людей на мой взгляд опасно, получилось, уже знает совершенно чужой человек. Мне страшно за Камиллу, за Ваньку…

– А за Платона не страшно?

И вновь пауза, за время которой Надежда Артемовна оценивала свое отношение к внезапно свалившемуся Лукьянову, она ведь ничего не знала о нем до убийственных событий. Совсем ничего! Камилла натуральная подпольщица и вызывала закономерное негодование, словно мать враг, но она еще и единственная дочь, однако однозначного ответа все равно не дала:

– Куда ж теперь деть его? У Вани был хороший отец, хоть и неродной, Костя любил их обоих, а Платон… способен ли он заменить Костю, не знаю. Да и хочет ли Лукьянов обрасти семейными узами…

– Хочет, хочет, – заверил Георгий Глебович.

– Знаешь Платона всего сутки и уже уверился в его порядочности? – завелась она. – А я вот не уверена в нем. Совсем-совсем не уверена! Один раз он уже поступил подленько: сделал Ваньку и – адьё, любимая, дети в мои планы не входят.

Он не поддался эмоциям

– Прошло время, оно, как известно, ставит все по местам, так и Платон: со временем осознал, что для него значит наша Камилла. Достаточно пары минут, чтобы это понять. И потом, Надя, желание дочери – быть с ним. Ну, любит она его, понимаешь? Лю-бит. Что ты с этим сделаешь? Она старалась принять Костю, из благодарности не бросала его, но это все, на что она была способна. А каково ей было? Тебе не кажется, что она была несчастна в этих рамках? Кстати, в тот вечер Платон решил расстаться с женой, Татьяна, как он считает, очень сильно осложнила бы его жизнь, поэтому он собрался уехать подальше от нее, на Север. В очередной раз Платон позвал Камиллу вместе с сыном уехать с ним…

Она не дала договорить, развернулась к нему и выпалила:

– А тебе не кажется, что это Платон устранил жену и Костю? Я не исключаю такого варианта. Я знаю, знаю: он давно уговаривал Камиллу уйти к нему, вычислил, что Ваня его сын, а может, тайком сделал анализ ДНК. Почему бы одним махом не решить все проблемы? Нет назойливой и скандальной Татьяны, зато есть ее бизнес и шикарная квартира, есть Камилла и готовый сын, не надо над малышом ежесекундно дрожать, страдать от недосыпа, когда болеет.

Высказавшись, Надежда Артемовна снова развернулась лицом к лобовому стеклу, скрестила руки на груди и уставилась на дорогу, но это внешние проявления, внимание она сосредоточила на Георгии, интересно же, что он скажет. Жуткие мысли не давали ей покоя, пусть теперь и Гоше-Жоржу не дают, а то она извелась вся, ведь автоматом Платон утащит в пропасть за собой и Камиллу, если подозрения верны. А Георгий помалкивал. Неужто сказать нечего? Невольно Надежда Артемовна скосила глаза в его сторону – Георгий Глебович крутил руль и напомнил Сфинкса в раздумье, значит, ей удалось зацепить его, и вот наконец:

– Не думаю. Он (разумеется, речь о Платоне) обеспеченный человек, которому нужна была всего лишь свобода, чтобы соединиться с любимой женщиной и сыном.

– Разве этого недостаточно? – не унималась она.

– Понимаешь, Надя, любовь еще не повод, из-за этого сейчас мало кто пойдет на преступление, тем более на двойное. Платон не маргинал, а успешный мужик, имеющий профессию, востребованный, хорошо зарабатывающий. Зачем ему риск потери всех достижений, когда есть простой способ – развод? И никаких проблем. Это ты у нас неумолима, а Камилла рано или поздно ушла бы к Платону.

– Мы живем в мире со стертыми запретами, – отстаивала свою правоту со свойственным ей темпераментом Надежда Артемовна. – Сейчас все можно… то есть кто-то разрешает себе все, не думая о последствиях – зачем? Последствия – это для других, себя же подобные индивиды считают избранными. Ладно, не Платон. Ну а кто? Кому-то же выгодно убрать так грубо, так нагло сразу двух человек… ведь устранено два препятствия – Татьяна и бедный Костя, получается, все сделано для счастья дочери и Платона.

Георгий Глебович надолго замолчал – сегодня все полюбили длинные паузы и многозначительное молчание с умным видом, когда необходимо говорить, ибо в диалоге рождается что-нибудь дельное. Так и ехали до самого дачного дома.

Спящего Ваню дед взял на руки и отнес в детскую комнату, там осторожно раздели мальчика и уложили. Надежда Артемовна вышла проводить его, а на языке вертелся вопрос… но она не задавала его. Георгий Глебович забрался в джип, дверь не закрыл, о чем-то думал минуту, и вдруг с решимостью, которую она не ожидала, считая, что поставила его в тупик своим предположением, произнес:

– Нам с тобой нужно сделать все, чтобы жуткая история не испортила жизнь ни Камилле, ни Платону. Поняла?

Захлопнув дверцу, он завел мотор и был таков. Надежда Артемовна, глядя вслед удаляющимся красным огонькам, сама ответила на свой не заданный вопрос:

– Гошка думает, как и я: это Платон… может быть.

Вроде не старая, а бессонница просто замучила.

Ирэна вертелась-вертелась, постель вся в комок сбилась, в конце концов встала водички попить, в туалет сходить, постель перестелить. Все делала механически, мысли не давали уснуть, не давали и сконцентрироваться даже на собственном комфорте. Расправив простыню, Ирэна легла на спину, закинув руки за голову, смотрела в потолок, правда, ни черта там не видела – темно ведь, из окна падал рассеянный свет со двора от единственного фонаря, но его мало. Впрочем, свет ей не нужен, в темноте как-то уютней, словно в норке, чувствуешь себя защищенной. Но как вспомнишь день прошедший…

– Лялька, выдра облезлая, задолбала! – едва слышно произнесла Ирэна, всхлипывая от жалости к себе. – Не живется гадючке мирно. Ну почему мне так не везет? Почему кому-то все, а мне дуля?

Жалобы обоснованы, в Ляле неожиданно проснулась барыня, покомандовать ей приспичило, показать свое превосходство над Ирэной. Да ладно бы только это, но при всех орать, шмотки швырять, обзываться…

– Никакого воспитания, никакой культуры! Чего ей не хватает? Вроде и мужик нарисовался, только цены себе не сложит и сам себе на уме. Намучаешься ты еще с ним, дурында, я таких козлов насквозь вижу, мне зарплату плати – с таким никогда не связалась бы… но так тебе и надо. Не скажу своего видения, это будет наказанием за унижения. Надо же, скрывала от всех своего хахаля, наверное, чтоб не увели, на рожу-то он ничего. Мужик есть, а Лялька только озверела… Вот что за удовольствие – унижать других, особенно хороших людей, как я, например?

И поплакала. Это на виду она боевая, а ночами так тоскливо бывает – хоть вой, поплачешь в подушку и на душе легче.

Внезапно в тишине послышался скрежет… как будто кто-то скребся коготками… Ирэна приподнялась, опираясь локтем о постель, прислушалась. Похоже, мышь завелась… Нет, мыши не так скребутся, звук совсем другой и как будто что-то перекатывают под полом, а тут совсем…

– Блин, что это?

Ирэна спустила босые ноги на пол, но звук прекратился, как ни прислушивалась она, стараясь уловить странные скрежетания, ничего не услышала. Только собралась лечь, как вдруг снова! Ирэна встала на ноги и начала обходить комнату, однако быстро поняла, что звук идет из прихожей. В ее квартире все маленькое – кухня, комната, прихожая, неудивительно, что быстро обнаружился источник звука. Но каково было удивление, когда она поняла, что не просто кто-то скребется, а пытается… замок открыть!

От входной двери замок!

В первый момент Ирэна остолбенела. Во второй поняла, что у того, кто за дверью, очень плохие намерения по отношению к ней. Вот бы посмотреть, кто там… Жаль, специального глазка нет. А вообще-то, что надо взломщику здесь? Нет-нет, не время сейчас думать, это потом. Сейчас надо спасаться. Дверь может открыться в любой момент и на тебе: Ирэна стоит, пялится на вход! Что этот чел сделает, какие у него намерения?

– Витя!.. Витя! – панически (паника всамделишная охватила ее) позвала она, повернувшись лицом к комнате, будто там этот самый Витя находится. – Вставай, Витя! Ко мне ломится какая-то падла! Витя…

Ирэна забежала в комнату, от страха ее стало трясти, как от холода, но и здесь она, передохнув пару секунд, продолжила разговаривать с воображаемым Витей:

– Да блин, вставай же!.. Я не шучу, замок открывают!.. Какой-какой… дверной! Позвонить в полицию… Ой, правда!

На цыпочках она подобралась к прихожей, прислушалась – за дверью тишина. Может, ушел взломщик? На всякий случай Ирэна разыграла еще один спектакль, правда, недолгий:

– Алло, полиция? Я меня тут взломщик… Я пошла в туалет, слышу – скребется, но это в замке моем ковыряются… Честно, честно!

Услышав торопливые шаги по лестнице, явно кто-то сбегал вниз, а лестница старая, деревянная, скрипучая – всех, кто ходит по ней, выдает. Значит, удалось убедить, что не одна она, что в полицию звонит. Вдруг ее осенило:

– Сейчас из подъезда выбежит…

Выход только во двор, путь со двора тоже один. Она рванула ко второму окну (под первым кровать стоит, летом очень удобно – свежим воздухом дышит), прижалась к стене и выглянула, прикрываясь тяжелой шторой. Взломщик вряд ли ее заметит, если оглянется, Ирэна стоит за тюлевой занавеской с ажурными дырками, но предосторожность – дело святое.

Как раз мужчина, конечно же молодой, судя по легкой походке и скорости, с какой он пересекал двор, достиг середины квадратной дворовой площадки. Но что можно рассмотреть ночью при свете единственного фонаря, да со спины, да стоя за тюлевой занавеской, хоть и с дырками, в которые свободно палец просовывается? Длилось видение всего миг…

Фигуру мужчины проглотила темнота, как проглатывает бездна все, что попадает в нее – безвозвратно, не оставляя следа. И снова двор, освещаемый тусклым фонарем, снова сонная тишина, только напуганное сердце норовило выскочить из груди. Но бездна темноты не отпускала напуганную Ирэну, она, как живая, приманивала, приближалась, культивируя внутри еще больший страх, ползающий под кожей во всех направлениях.

Пришлось головой тряхнуть, чтобы избавиться от наваждения. Ирэна вернулась на цыпочках к прихожей, замерла в дверном проеме, прислушиваясь. Здесь тоже было тихо, но она постояла, чтобы не ошибиться – вдруг видела во дворе кого-то другого, а не взломщика? Стояла долго. Наконец отступила, потом присела на край кровати, подняла плечи, задав себе вопрос:

– А что это было?

Часть третья

Декорации

Понедельник день… а вот и не тяжелый. Он сродни весне, в первый день недели, как и весной, охватывает море энергии, расправляются плечи и хочется горы свернуть. Чтобы усилить данные ощущения, утро Павел начал с пробежки в парке, немного огорчившись, ибо не нашел никого, кто еще вчера собирался с ним на пробежку. Обманщики! Он бежал по привычному маршруту и вдруг вдали заметил знакомую фигуру. Имея высокий рост, следовательно, и широкий шаг, быстро догнал…

– Тамара! – позвал бегунью.

Они частенько бегали вдвоем, если Тамаре не надо с утра в оперный театр – она ведет балетный класс: следит, чтобы у балетных артистов техника держалась на уровне. Итак, она оглянулась, не прекращая бега трусцой, развернулась к нему лицом, и ее улыбка добавила яркости раннему утру.

Подбегая к ней, Павел отметил, что у Тамары черты тоже непропорциональны, как у подозреваемой Пешковой Камиллы, тем не менее у обеих притягательная внешность. Конечно, Камилла эффектней, ее роковая красота кажется губительной, а сама она способна на все, включая двойное убийство. Ой, опять он ушел мыслями не в ту степь, ну совсем не в ту.

Внешность Тамары аристократичная, но не холодная, а теплая, нежная, может быть, не каждый оценит ее, дело вкуса… Черт, раньше он не замечал, что она, вообще-то, привлекательная женщина. Нет, очень привлекательная, к тому же статная, грациозная и с крепким стержнем внутри.

– Доброе утро, Павлик, – сказала она. – Почему не весел?

Не весел? Скорее, недовольный. Как же не поворчать с утра:

– Я думал, все меня обманули, даже ты.

– А… – понимающе протянула Тамара, смеясь. – Видишь ли, мальчишки, думаю, проспали, Феликс никогда не горел желанием участвовать в марафоне по парку, а Настя не умеет водить, ей далековато ехать на общественном транспорте к нам. Прости их.

– Ну, раз ты просишь… я великодушен и прощаю.

Оба рассмеялись без причин и побежали рядом по извилистой аллее в среднем темпе – не быстро и не трусцой. Павел косился на Тамару, как бы заново изучая ее, точнее, глядя на пострадавшую в прошлом и замечательного друга в настоящем несколько другими глазами. Грациозность и раньше замечал, так ведь она бывшая балерина, но что-то еще в ней есть такое… такое… трудно сформулировать, это же на уровне подсознания. Тамара едва не потеряла дочь, которую преступники собирались принести в жертву – и это в наше время! Сейчас девочка лечится от последствий в Москве у бабушки, матери мужа, которого не стало. Об этом она вспоминать не любит, наложив табу на упоминания о нем и правильно: подонков надо стирать из памяти.

– А где твоя Грета? – вспомнил он.

– Она сказала, что бегают ради бега одни дураки.

Учитывая, что Грета кокер-спаниель цвета антрацита с ушами до земли, то вполне закономерна ирония Павла:

– Так прямо и сказала?

– Поведением своим. Сделав делишки, она развернулась и отправилась прямиком домой. Я ничего с этим не могла поделать, звала, кричала, топала… Пришлось запустить ее в квартиру и бежать в одиночестве.

– Тамарочка, прошу тебя как следователь и друг в одном лице: одна здесь не бегай. Ненормальных многовато развелось, особенно с комплексом сверхчеловека, который часто утверждается на беззащитных людях. А парк у нас, сама посмотри, далеко не цивильный, больше на лес похож, не находишь?

– Слушаюсь, Павел Игоревич.

– Молодец! Теперь я за тебя спокоен. Тамара, ты не можешь расшифровать кое-что?

– Всегда готова тебе помочь, если мне это по силам.

– Спасибо. Одна дама сказала про другую «она шьет или не шьет», то есть так обозначила профессию. Что это может быть, ну… чем конкретно может заниматься эта «шьет или не шьет»?

Озадаченность на лице Тамары ясней ясного: она не знает расшифровки, но старательно перебирает в уме возможные варианты. Он не мешал. Павел наслаждался поднимающимся все выше ярким солнцем, отличной погодой, а то последнее время она слякотная и холодная была, просто осенняя – брр! Бежал и улыбался красоте вокруг, да так увлекся, что не расслышал вопрос Тамары, только насмешливый зов:

– Павлик, ау…

– А? Что? – вернулся он на землю.

– Я спросила, а еще какие ориентиры есть? Паша, ты улетел, да? Я про женщину «шьет или не шьет». Что есть еще, кто она?

– Не знаю. Ее называла убитая… Никитка.

Тамара перешла на шаг, он тоже.

– Хм… – пожала она плечами. – Ну, Никитка женским именем быть не может, хотя… Никита́! Но это имя за рубежом в ходу, у них удивляются, что наших мужчин называют Никитами, у них это женское имя, а у нас девочку вряд ли так назовут… Впрочем, сейчас каких только имен детям не дают, иногда до смешного доходит. А если это прозвище от какой-нибудь похожей фамилии?

– Тамарочка! Ты гений, этот вариант я не прокачал. А насчет…

– Шьет или не шьет?

– Да, да. Она еще, знаешь, эдак рассуждала: кажется, шьет… или не шьет… Что это может быть, а?

– Павлик, ты зациклился, отпусти швею, а я обещаю подумать. Извини, мне пора, репетитор заболел, я сегодня работаю с кордебалетом и счастлива, что мне поручили работу рангом выше.

– Провожу тебя, мы давно не виделись…

В этом месте Тамара не смогла удержаться от смеха:

– Павлик… мы вчера ехали с тобой из деревни!

– Я помню, помню, – кажется, обиделся Павел, во всяком случае, насупился. – И совсем другое имел ввиду, мы давно не виделись до деревни. Идем.

– Прости, прости, – все еще смеялась она. – Понимаю тебя, опять работа, вы, как заговорщики, уединялись и шушукались, ничего вокруг не замечая и предоставив нас, женщин, самим себе. Но мы не в обиде.

Живут оба недалеко от парка и в одном районе, потому всегда на пробежку и обратно ходят пешком. Прибежав домой, Тамара поставила миску с едой перед Гретой, быстро приняла душ, съела буквально на бегу омлет и села в машину.

Репетицию она проводила не на сцене, а в классе с концертмейстером, к которой подошла во время перерыва и поинтересовалась, не знает ли она Никитку и так далее. Пожилая женщина поправила очки, немного подумала и посоветовала:

– Спросите у девчонок, они все время что-то перешивают, переделывают, модистки по их части.

– Спасибо за подсказку. Птички! – И захлопала в ладоши, привлекая внимание танцовщиц, одновременно идя к зеркальной стенке, вдоль которой по всей длине стоит низенькая скамья. – Начинаем со второго акта!

Балерины стояли у станка, кто-то разговаривал, закинув одну ногу на верхний поручень, кто-то сидел прямо на паркете, в дальнем углу девушки тихо смеялись, явно сплетничая. После просьбы Тамары, балеринки поплелись на свои места, приготовились к началу. Раздались вступительные аккорды, Тамара повернулась к концертмейстеру и остановила:

– Минутку, Инга Петровна. Девочки, не подскажете, как найти Никитку… она занимается шитьем… то есть чем-то близким к пошиву?

– Может, вы имеете ввиду местный бренд «Никита́»? – задала встречный вопрос Вика.

– Может быть, – улыбнулась Тамара. – Как-как? «Никита́»?

– Не совсем так, я сейчас покажу… – возразила Рита и побежала к своему пакету с вещами для репетиции. – Бренд такой есть, но пишется через апострофы: «Ник’и’Та», а в городе закрепилось произношение на французский манер – Никита́.

Возвращаясь, она несла смартфон, тыкая в него пальцами и, пока говорила, успела написать название, после протянула трубку:

– Вот, смотрите, как на самом деле пишется название салона.

– А что за бренд? – заинтересовалась Тамара. – Что выпускают?

– Одежду, – ответила Рита. – Модельер Алия Никитина, ее модели построены на сочетании разных стилей, например, народный и романтический, разных техник, как бы эклектика, но впечатляет.

– И где находится салон? – спросила Тамара.

– Это в центре, на Торговой, – сказала Рита. – Вещи дорогие, каждая модель в нескольких экземплярах – по одному на каждый размер. И все равно есть отличия в моделях, получается, они в единственном экземпляре.

– Спасибо. Что ж, начнем… Рита, кстати, все время поднимаешь плечи почти к ушам, в чем дело? Мне хочется смотреть на твою шейку. Олеся, на полтакта отстаешь, на пол! Пожалуйста, следи за ритмом и девочками, кордебалет – это синхронность. Инга Петровна, начали!..

Еще вчера в деревне Павел распределил…

…задания, чтобы не терять зря времени, от которого зависит успех дела, поэтому с утра к нему в кабинет никто не явился. Раз не хватает людей, Жека Сорин должен заняться камерами видеонаблюдения. Причем не только на выезде из жилого комплекса, но и вокруг исследовать все дороги, по возможности проследить за подозреваемыми – куда они заходили, какие покупки делали. Вениамину следует выяснить количество родственников Лукьянова и Пешкиной, а также их адреса. Феликсу – заняться фирмой Татьяны Лукьяновой и теми, на кого навел ее муж.

– А фамилий, негодяй, не назвал.

Это про мужа Лукьяновой. Терехов никогда не ругается, разве что в одиночестве и то в исключительных случаях, в данную минуту он больше думал о засаде. Едва познакомился с обстоятельствами дела, так и просверлила мозг мысль: засада! Для следствия засада. Но где отправную точку искать… вопрос большой, а людей-то не хватает.

Необходимо в кратчайшие сроки выяснить адрес Лукьянова (это, кстати, несложно) и там просмотреть камеры видеонаблюдения: когда Пешкина и Лукьянов приехали на свидание, когда уехали. Время – вот главное в данном случае, правда, Коноплева сильно подвела, одно дело промежуток в один-два часа, совсем другое промежуток – вечер. Отправная точка этого вечера где, откуда начинать просмотр?

Следующий пункт: опросить коллег Лукьянова, не может же он работать один в своем зубном кабинете, кто-то же у него полы моет, кто-то помогает во время работы. Сейчас любая информация способна принести маленькую пользу, а пока…

Павел приехал к криминалисту Огневу – не выдержал кабинетной скуки. В их системе много случайных людей, а то и отморозков, но есть несколько человек – фанатов своего дела, обожающих искать ответы самостоятельно, Огнев относится к ним, и Покровский, и сисадмин из УВД Левченко, но не Ольга Коноплева… стерва.

– О! – воскликнул Огнев. – Лучший следак пожаловал.

– Ты так считаешь? – расплылся в улыбке Павел, всем нравится, когда их хвалят, впору балдеть от собственной значимости.

– Не я один так считаю.

– Я, конечно, польщен, – взял серьезный тон Павел, – но мы с ребятами провели всего два дела, третье… какое-то странное.

– Хо-хо! – воскликнул Огнев, взметнув руки кверху. – Если ты меня сейчас послушаешь, то поймешь, что дело не просто странное, оно… оно… нет слов, какое оно красивое, увлекательное, хитрое. Ха-ха-ха… Садись, садись.

– Ты пугаешь меня, – усаживаясь за стол, заваленный черт-те чем, произнес Павел, конечно, озадачившись.

Огнев – мужик, перешагнувший сорокалетний рубеж года три назад, внешне… таких миллионы, пройдет мимо и тут же забудешь его, но разве это существенно? За двадцатилетний стаж он не выгорел на работе, впрочем, его профессия не связана с людьми. Видеть его в таком возбужденном состоянии – редкость, впрочем, он энергичный, но становится нудным брюзгой, когда мешают ему. Тем временем Огнев расчистил от бардака место на столе, положил папку, раскрыл ее.

– Короче, Паша… Учти, актов не получишь, я их не написал, мы тут пахали и в субботу, и в воскресенье…

– Я понял, понял, – нетерпеливо перебил его Павел. – Давай к делу.

– Первое: отпечатки… пальчики. В обоих случаях они одинаковые на бокалах в обеих квартирах, но! Мы их нашли не только на бокалах.

– Так, так, так… – подался к нему Павел, уложив локти на столешницу. – Хочешь сказать, найдены…

– Ага. В квартире Пешковых женские идентичные отпечатки повсюду, напросился вывод, что пальчики принадлежат жене убитого…

– Камилле, так проще будет.

– Угу. Соответственно у Лукьяновых полно отпечатков мужа… э… как его… Платон, да? Как и на бокалах в обоих случаях.

– То есть пили вино с жертвами в обеих квартирах Платон Лукьянов и Камилла Пешкова?

– Какой ты догадливый!

Павел почесал подбородок, потом несколько раз провел по своей голове ладонью, отчего прическа ежиком не пригладилась, это у него естественное состояние волос.

– Что-то не устраивает? – спросил Огнев.

– Какой ты догадливый, – вернул ему фразу Павел.

– А я вот знаю, что не так, но об этом позже. Ты сам попытайся.

– Двое взрослых людей, образованных, книжки читали, кино смотрели и убивают, оставив кучу улик?

– Примерно, – закивал Огнев. – Но что интересно, Паша! В квартире Лукьяновых в мусорном ведре нашли шприц, которым ввели Лукьяновой смертельную дозу наркотика, на нем…

Он поднял брови, вытянул вперед шею, мол, сам заканчивай фразу, и Терехов неуверенно произнес:

– Отпечатки Лукьянова или Пешковой?

– А вот и нет. Вообще никаких отпечатков, шприц чистый, как из аптеки, только наличие внутри наркотического вещества говорит о том, что его использовали.

Павел переваривал сказанное, надо же все это как-то связать, случай действительно нетипичный. Огнев дал ему немного времени осмыслить информацию, ее нужно прочувствовать, чтобы запомнить, и снова подбросил:

– Слушай дальше. Бутылка шампанского у Пешковых – без отпечатков, наверняка их стерли, а на бутылке вина у Лукьяновых есть, но смазанные. Один наполовину смазан и эта половина встречалась в квартире Лукьяновых много раз, а в квартире Пешковых на бокале.

Если б все это еще уложить в голове.

– Непонятная смесь, – сказал Павел через паузу. – Где-то стерли отпечатки, а где-то забыли стереть…

– Теоретически такое возможно на почве избыточного волнения, мне так кажется. Залипуха в чем: оба убийства тщательно готовились, этих двоих почему-то решено было убить в одно и то же время, любой сбой, конечно, выбивает из ритма, но не критично.

– Почему не критично?

– Так готовились же. Привыкли к мысли, что пройдут точку невозврата, а волнение… оно должно было бы отсутствовать при такой жесткой цели. В общем, данный вопрос по твоей части. Ну и последнее на сегодняшний день: в обеих квартирах конфеты в одинаковых коробках, одну конфетку изъяли при обыске надкусанной, только сравнивать не с чем, зубами преступники углы не грызли.

– У меня в голове полный хаос, – поднимаясь с места, вздохнул Павел. – Ладно, я поехал… подумаю…

Он двинул к выходу, взялся за дверную ручку, его остановил Огнев:

– Павел Игоревич, погоди… – Он подошел к нему ближе и немного стеснительно сказал на прощанье: – Знаешь, что мне импонирует в тебе? Вот это «мы с ребятами провели два дела». Мы, а не я. Сейчас ведь все кругом квакают: я… я… мне! Хотя мозг ты. Ну, бывай.

И по-дружески хлопнул Терехова по плечу. В машине Павел посидел, вспоминая, на каких предметах отпечатки, на каких чисто, вдруг позвонила Тамара:

– Павлик, я выяснила, похоже, Никитка – модельер Никитина, у нее свой салон одежды под названием… лучше я тебе упрощенный вариант скажу – «Никита̂». Вот тебе и «шьет или не шьет».

– Ну, ты молодец! А как найти ее?

– Адрес есть. Давай я сначала съезжу на разведку?

– А как ты ненавязчиво разведывать будешь? И главное, что?

– Эх, мужчины, все вы делаете в лоб, а мы хитростью берем. Я обещала Насте подарок, мы поедем с ней завтра в салон подбирать наряд – вот и вся разведка. Ну, посмотрю, что там и как, каков уровень, что за продавцы – по ним можно составить мнение о хозяйке, вдруг тебе это пригодится.

– Тамара, не могла бы ты с самой хозяйкой встретиться? Сфотографировать ее, салон, м? И чисто по-женски, интуитивно определить что она за человек?

– Если надо, сделаю.

– Спасибо, Тамарочка, ты настоящий друг. У меня еще вопрос: ты знаешь артистку оперетты Милену Горлинскую? Это же богема – ваша родная среда, а для нас, простых смертных, тайна за семью печатями.

– Нет, совсем не знаю. Могу поспрашивать.

– Ну, попробуй. Мне негативные стороны желательны…

– Хорошо, – рассмеялась Тамара и попрощалась.

Готовить Ляля никогда не умела, незачем было.

В сущности, дело это плевое, каждому смертному без исключений по плечу, просто навыков нет, оттого нервозность стала обычным состоянием. Она теперь каждую свободную минуту ныряет в интернет и штудирует кухни мира, а там… от обилия рецептов стильно подстриженные волосы Ляли дыбом встают. У нее создалось ощущение, что люди только жрут, больше ничем не занимаются. Примитивная потребность превратилась в культ, однако и для Ляли настал момент, когда захотелось угодить. Да, ему. Ему!

Три месяца бездонного упоения и постоянного страха, что какая-нибудь смазливая пустышка с одной извилиной отнимет хрупкое счастье. Почему хрупкое? Потому что не привыкла Ляля к этому ощущению, не привыкла к эйфории и одновременно к панике, не привыкла к ненависти ко всем красивым девкам, с которыми приходится работать. А он стал регулярно заходить к ней на работу, провожал, однажды пришел с цветами… Боже, Ляле никогда мужчины не дарили цветов, никогда не одаривали вниманием, также никогда она не испытывала щемящего ожидания, что вот-вот войдет он и… сердце замрет. Разумеется, Ляля не девственница, были у нее связи, короткие и ни к чему не обязывающие, только не отношения мужчины и женщины, те самые – на перспективу, как сейчас.

– Ляля… – позвал он из комнаты.

Ей очень хотелось принести ему кофе в постель, потом стать на колени рядом с диваном, на котором он лежит, положить подбородок на скрещенные руки и наблюдать, как он подносит чашку ко рту, делает глоток… второй… А потом смотреть, как он, прикрыв веки, отдыхает после кофе, всего минуту лежит… Но нельзя, мужики сразу садятся на плечи, свесив ноги, и бьют по голове, дескать, голову убери, мешает – это лично ее горький опыт.

– Я на кухне! – отозвалась Ляля, не выдержала и пришла в комнату. – Кофе готов, завтрак тоже. Иди умывайся, жду.

Он отбросил одеяло, опустил на пол ноги… у Ляли голова кружится, когда она его видит. Что за тело! Он рельефный, словно выточен из мрамора, лицо грубоватое с крупными чертами, типично мужское лицо, а не сладость-младость. И в постели он – ух!

Аристарх ел с аппетитом, а Ляля сомневалась, что на тарелках съедобная стряпня, к которой сама не притронулась, разочароваться в себе боялась, поэтому с опаской спросила:

– Вкусно?

– Конечно, – ответил он, не отвлекаясь от тарелки. – Чем будешь заниматься сегодня?

– Поеду домой и займусь уборкой. – Надо же показать, что она великолепна во всем, а то, что убирает домработница, пусть останется секретом. – Потом работой займусь дома. А ты?

– А я как обычно. Вообще-то собираюсь уволиться, не нравится мне начальство, не люблю тупых, но амбициозных.

Принять участие в делах мужчины – это святое:

– У тебя неплохая должность на мой взгляд.

Наконец он поднял на нее глаза – серые, как хмурое небо, пронзительные, пробирающие до самых пяток, один его взгляд и – взбесившиеся гормоны напрочь отшибают память.

– Офисный планктон – это хорошо? – спросил Аристарх.

– Глядя на тебя не скажешь, будто ты планктон, – польстила ему Ляля. – Вы проектируете дома, площади, улицы… благородное и благодарное дело.

– А я люблю автомобили, запах бензина, восстанавливать поломки – это как головоломку решать. Груда железа на колесах мне гораздо интересней и ближе, чем офисные трепачи. Мне удалось однажды собрать лимузин из авто-хлама, потом продал его свадебному агентству, это были первые большие деньги, заработанные моими руками и мозгами. Нет, лабуда с офисом не по мне, я открою шиномонтажную мастерскую, но это на первых порах… Тебя шокирует мой план на ближайшее будущее?

Вопрос задал подчеркнуто насмешливо, дескать, тебя устроит непрестижный друг? Безусловно, заместитель проектно-архитектурной фирмы, которая съела в городе почти все фирмочки данного направления, более представительный статус, чем какой-то чернорабочий из автомастерской. Тусовке, в которую Ляля с нечеловеческими усилиями втиснулась, не понравится бойфренд в мазуте, выражаясь фигурально, хотя престижность – туфта. Имеет смысл только то, что держишь в руках, а более конкретно – мужик, который нравится до безумия, шанс создать семью, заиметь детей. Кстати, а шанс-то последний (между прочим, и первый), Ляле тридцать четыре… Блин, полжизни уже умчалось на самоутверждение, а дальше что? Ляля улыбнулась своей надежде в лице Аристарха:

– Я взрослая девочка, меня трудно шокировать… Извини. – Она взяла звонившую трубку со стола. – Я слушаю.

– Ты где? – зарычала Ирэна зло. – Я пришла на работу, а тебя нет!

– Взяла выходной. Знаешь, имею право…

– Мне плевать на твое право, – взвилась Ирэна, – у меня тоже есть права не меньше, чем у тебя…

– Если будешь орать… – перебила Ляля, встав из-за стола и идя в комнату, чтобы скандалистку не слышал Аристарх.

Ирэна тоже ее перебила, повысив голос еще больше:

– А ты не перебивай! Ишь, манеру взяла! Прям барыня, все вокруг нее плясать обязаны! Хрен тебе! Хватит. Все мы баре из подворотни, так что спустись с неба. Ты мне нужна, срочно нужна! Я жду тебя.

– Ты мне приказываешь?!! Оборзела?

– Ой, ой, опять она… Да, оборзела. Короче, барыня, ко мне ночью кто-то лез. Пытался открыть замок в двери. Я не спала, только поэтому услышала и пуганула его. Это был мужик, я потом видела его в окно. Не хочешь обсудить это странное событие? – Не дожидаясь ответа, поспешила сказать: – А я хочу. Очень хочу, иначе… Короче, подруга, тебя ждать?

– Ладно, я приеду.

Ляля вернулась в кухню, села за стол и предложила самым беспечным тоном, на какой была способна:

– Еще кусочек?

– Нет-нет, спасибо. Кто звонил?

– Ирэна. Кстати, ты видел ее в субботу, она такая… – Ляля по-доброму, снисходительно по отношению к Ирэне, усмехнулась. – Яркая… и… и очень запоминается.

Аристарх задумался, вспоминая Ирэну, вспомнил:

– Это которая смешная? Раскраски попугая?

– Именно! – рассмеялась Ляля. – До чего же точно ты ее описал, главное, коротко, но Ирэну узнаешь сразу.

Он тоже улыбнулся в ответ, что редко случается, взял ее руку и, приложившись к ладони губами, но глядя ей в глаза, задал вопрос, как задают взрослые дяди маленьким девочкам:

– Слушай, какое отношение ты, образованная, художник с тонким вкусом, достигшая успеха собственным упорством и трудом, имеешь к этой потешной пошлой бабе? Вы несовместимы.

– Точно такое же, как и ты к шиномонтажной мастерской, – позволила себе кокетство Ляля. – Вы тоже малосовместимы. Я все же съезжу на работу, там без меня никак.

– Тебя отвезти?

– Нет, вызову такси, – поднялась она.

– Пора самой водить, я сам буду учить тебя.

– Обязательно! А пока у меня нет лишних денег на машину.

– Это проблема? Я куплю тебе тачку.

– Потом поговорим о тачках.

Ляля наклонилась к нему, чтобы поцеловать в щеку, но Аристарх грубовато усадил ее на колени и надолго впился в губы… Глупо, но разве можно быть такой счастливой, а?

Георгий Глебович открыл дверь в спальню…

Дочь полулежала на кровати с раскрытой книгой на коленях, правда, смотрела не на страницы, а перед собой. И настолько глубоко впала в задумчивость, что не услышала, как вошел отец, только вздрогнула, услышав его голос:

– Камилла… Прости, я напугал тебя?

– Нет-нет, все хорошо, – залепетала она, вставая с кровати.

– Я бы тебя не побеспокоил, но нас зовут обедать. Идем?

Он пропустил ее вперед, трудно было не заметить мрачное состояние дочери, впрочем, Платон в том же упадке духа находится, что вполне объяснимо: оба еще не пришли в себя. Однако в себя после таких событий прийти нереально, пока не докажешь, что не виновен. А на ребятах два трупа, и погибли не кто-то там из знакомых, а муж и жена. Георгий Глебович, спускаясь по лестнице за дочерью, задал, как ему казалось, отвлекающий вопрос:

– Тебе плохо здесь?

– Нет, что вы, все хорошо, – ответила Камилла.

– У тебя всегда «все хорошо», – заметил он со смешком, немножко неуместным в данных обстоятельствах. – Пойми, дорогая, все проходит, пройдет и это. Нужно набраться терпения, а не запускать в себя безнадежность и отчаяние. Я делаю все возможное…

– Знаю. Спасибо.

Собственно, ничего он по сути не делает, а ждет вестей от Будаева, да и что конкретно надо делать? При всей уверенности в себе, при статусе человека состоятельного и влиятельного Георгий Глебович сам потерялся, потому что понятия не имеет, по каким законам ведется расследование. Он взял Камиллу за руку выше локтя и мягко развернул к себе:

– Постой… Мне тяжело тебя видеть в таком состоянии, поверь, Камилла, я буду носом рыть землю, чтобы вытащить тебя…то есть вас обоих из ловушки, чего бы мне это ни стоило. Ты веришь мне?

– Верю.

Дочь стояла ступенькой ниже и, чтобы посмотреть на отца, ей пришлось не только глаза поднять, но и запрокинуть голову, он ведь высокий. Георгий Глебович немного спустился, чтобы стать вровень с ней, только сейчас, глядя на нее, подумал, как она красива, все лучшее Камилла взяла от него и от матери. Вообще-то, любому родителю собственное чадо видится самым прекрасным созданием на свете, оно же любимое, родное. А раньше его заботило лишь то, что дочь вдалеке от него и отказывается от встреч, ну, это влияние мамы, что уж тут поделать – застарелые обиды иной раз сильнее разума. И вот сейчас увидел не девочку, за которой наблюдал только издали, а взрослую, очень красивую молодую женщину, отцовские чувства не смог укротить, погладил по щеке дочь, потом притянул и обнял. Но и она прижалась к нему, словно ища защиты.

– Камилла, детка, так хотелось тебя обнять давным-давно… Я огорчен не менее тебя, но, прости меня, я рад, что ты со мной сейчас.

– А за что прощать?

– За то, что рад… сейчас не время радостей. Не считай себя гостьей здесь, это твой дом, все здесь твое, хочу, чтобы ты всегда об этом помнила. Не сиди в своей комнате, осваивайся.

– Спасибо, но мне сейчас не до этого.

– Знаю, дорогая, знаю. Для меня важно, чтобы ты помнила: твой папа не даст тебя в обиду. Идем обедать, все будет хорошо.

В столовой один Глеб Егорович уплетал за обе щеки суп, причем торопился, будто у него кто-то мог отнять еду. Платон, как еще недавно Камилла, сидел с задумчивым видом, нет, пожалуй, со скорбным видом, подперев щеку ладонью. Отец и дочь сели за стол, Марк, молодой человек лет эдак лет тридцати, круглолицый и полнотелый, с бицепсами, рвущими рукава футболки, словно он с детства занимался бодибилдингом, рыжий, как лис, поставил перед ними тарелки, в это время Глеб Егорович затребовал:

– Мне добавки.

Марк уже был в дверях, он развернулся, заняв собой весь проем, одну руку поставил на пояс, вторую поднял и уперся ею в откос выше головы и наконец произнес:

– В вашей тарелке помещается пол-литра, суп не диетический, а вы поправились на пять килограмм. Вам добавки не будет.

И ушел в кухню. Глеб Егорович поставил локоть на стол, театрально обхватил лоб ладонью и заворчал:

– В этом доме меня морят голодом.

– Папа, перестань, – бросил ему сын, но без раздражения, так как привык к тяжелому характеру отца. – Ребята, ешьте, вам силы нужны.

Очнувшись от дум, Платон заявил:

– Георгий Глебович, я не могу так сидеть… в неведении и без действий. Я должен сам разобраться, что произошло, кто это сделал.

– Мы же договорились… – нахмурился тот. – Ждем, что скажет Будаев, потом решаем, как нам быть.

– Будаев, конечно, хорошо, но я прошу вас достать мне парик… усы с бородой… Что еще способно скрыть внешность?

– Трость, – скептически подсказал Георгий Глебович.

– Зря иронизируете. Мы с Камиллой заинтересованы…

– А я нет? – завелся Георгий Глебович, даже с места вскочил и стал ходить. – Я не заинтересован? Камилла моя дочь, а ты отец моего внука. Хорошо, допустим, ты приклеишься к бороде, что дальше?

– Хочу поговорить с коллегами жены, с подругами, они должны знать, с кем у нее были трения. Возможно, придется последить за кем-то…

– Следить будут профессионалы, как и опросы вести, – категорично рявкнул Георгий Глебович. – Возражения не принимаются! А ты не думаешь, что подружки твоей жены сдадут тебя сразу же, нет? Пойдет варить кофеек, а сама позвонит в полицию… Стоп! Телефон подайте.

Камилла подхватилась и принесла звонившую трубку, взглянув на дисплей, Георгий Глебович поднял руку, мол, всем молчать, хотя и так молчали, включил громкую связь и положил смартфон на стол:

– Доброго здоровья, Спартак Маратович. Чем порадуешь?

– Знаешь, порадую, – обнадеживающе сказал Будаев из трубки. – Дело по двойному убийству Лукьяновой и Пешкова попало к Терехову Павлу Игоревичу. Всего за год у него сформировалась своя команда после двух громких дел, которые вряд ли кто в нашем городе смог бы раскрыть. В нашей системе не принято иметь постоянных оперативников, это же не частная лавочка, кого пришлют, с теми и работай. Но Терехову разрешили взять тех ребят, с кем он сработался. Я с ними хорошо знаком со всеми, они спасли меня от смерти. Да-да, этим ребятам я обязан жизнью. К чему это говорю… Терехову можешь довериться полностью, он редкой порядочности человек, интеллигент – в нашей системе это нонсенс, я как профи тебе говорю. И ребята его классные парни, резкие, иногда категоричные, но человеческое начало в них сохранилось, поэтому повторяю: не бойся их. Уговариваю тебя по одной причине, чтобы ты не наделал глупостей, обычно они плохо заканчиваются. Слышишь?

– Слышу, слышу, – ответил Георгий Глебович.

– Надеюсь, не только слышишь, но и услышал. И последнее… Если ты в беседе со мной скрыл что-то о той женщине и ее дочери, от Терехова ничего не скрывай, ребята все равно узнают правду. Они так устроены – докапываются до сердцевины. Ну, вот и все новости. Пока.

Усевшись на место, Георгий Глебович отключил пикающий телефон, потом переводил взгляд то на Камиллу, то на Платона. Дочь и не собиралась высказывать свое отношение к информации Будаева, на удивление она не рвется к лидирующей роли и перекладывает все заботы на плечи мужчин. Разумно. А Платон… по молчанию и мрачному лицу, Георгий Глебович определил его настроение:

– Платон, ты против, чтобы я обратился к следователю, но стесняешься сказать мне об этом, правильно?

– Привезите бороду с усами, – не ответил прямо тот.

Георгий Глебович понял, закивал, тем самым обещая выполнить просьбу, в это время вошел с подносом Марк и замер, вытаращив глаза:

– Вы не съели суп? Как же так?

– Наконец ко мне пришло второе блюдо, – возрадовался Глеб Егорович. – Мне сначала неси, я самый голодный.

– Марк, прости, мы заговорились… проблемы решали, – извинился Георгий Глебович. – А ты разогрей, мы съедим, верно?

– Конечно, – согласилась Камилла.

– Вкус не тот будет, – обиженно бурчал Марк, расставляя тарелки. – Сначала надо пообедать, проблемы решаются с максимально положительным результатом после вкусной еды.

– Это что-с? – подавшись от тарелки с красиво уложенными кусками, залитыми соусом, спросил Глеб Егорович.

– Запеченная рыба с гарниром из цветной капусты, – буркнул Марк, ставя тарелку перед Камиллой. – Остальным свиные отбивные моей рецептуры.

– Но я не люблю рыбу! – возмутился Глеб Егорович. – И капусту. Тем более цветную. Гошка, меня в твоем доме эта рыжая морда решила уморить.

– Папа, Марику твое меню нарисовал доктор, претензии к нему, – парировал Георгий Глебович.

Камилла, поглядывая в сторону деда, ковыряющего вилкой кусочки рыбы, улыбнулась первый раз за все время, что живет у отца, отчего повеселел и Георгий Глебович. Какой кошмар, он чувствовал себя почти счастливым!

Ляля ходила от стены к стене…

…приложив трубку к уху и бросая взгляды на Ирэну, умостившую свою безобразную задницу на эксклюзивный стул и листавшую журнал, будто ей все до фени. Абонент не отвечал, опустив руку, она сказала, подавив раздражение:

– Пересядь на другой стул.

– А чего?

– А того! – все же огрызнулась Ляля. – Его реставрация стоит больше в несколько раз всего, что на тебе надето.

– Но это же стул…

– Пересядь.

Тупице объяснять что-либо – пустая трата времени. Кому-то показалось бы странным: крутая Ляля, еще вчера разносившая в пух и прах всех вокруг вместе с Ирэной, внезапно стала если не кроткой, то сдержанной. Но на все, как говорится, есть свои причины, в сущности, они и руководят людьми, а не люди собой.

Ляля, убедившись, что ленивая корова переместила свою обтянутую дурацкой юбкой немыслимой расцветки задницу на более прочный стул, снова принялась звонить, меряя шагами небольшой кабинет. И снова безрезультатно.

– Не берет трубку, – сказала она.

– Ты звони, звони. Мало ли, может, он в туалете сидит.

– Все сорок минут? Именно столько времени я звоню.

– А понос? – Поймав красноречивый взгляд Ляли, Ирэна пошла на попятную: – Ну, ладно, пусть… пусть в магазин ушел, а трубку дома забыл. Или вчера засиделся с дружбанами и дрыхнет.

– Поезжай к нему и проверь. Если не застанешь, подожди…

– Э, нет, голуба моя, – перебила Ирэна. – Это не к тебе приходил тип и ковырялся в замке…

– Да чего ты паникуешь? Может домушник это был, думал, тебя нет…

– А что у меня брать? – рявкнула Ирэна. – Ты идиотку из себя не строй, не поверю! Ворье в наши сараи не заглядывает, потому что брать у таких, как я, нечего. Даже к тебе вряд ли залезут, хоть и живешь в обычном скворечнике, но что у тебя спереть? Эскизы сраные? Кому они нужны! А вот жизнь…

– Господи, когда ты научишься разговаривать по-человечески?

– А я и есть человек. И все у меня человеческое. Это вы, назвавшие себя элитой, не замечаете ввиду скудоумия своего. Поехать, говоришь? Ладно… – Ирэна встала со стула. – Поехали вместе.

– Но…

– Без но!

Не планировала Ляля ехать в местные фавелы, отвыкла она от нищеты, от запахов дешевой еды, которые льются из покосившихся окон – век бы сюда не заглядывала. Глупость, конечно, но откуда-то из глубины души всплыло чувство опасности, трудно под это чувство подложить логику, потому что нет оснований как бы. Не считать же основанием ночной инцидент у Ирэны! А если ломился к ней бывший хахаль, которому она сделала гадость – разве это нереально? Посмотришь на нее и первое, что в голову приходит: халда, хамка, желательно держаться от нее подальше. Но если там что-то другое, чему объяснения пока нет, одни предположения носятся в мозгу, то…

– Хорошо, сейчас такси вызову, – сдалась Ляля.

Самое смешное, в каждом из старых районов имеются свои трущобы, как правило, эти районы находятся в центре, город-то расстраивается на свободных землях. А народ из убогих конструкций не вытуришь, никто не хочет на окраину скарб свой вывозить, не хочет расставаться с соседями, с которыми каждый день с наслаждением выясняет отношения. В подобном районе живет Ирэна, а посему она здесь своя в доску, даже если никого не знает.

Местожительство Лабуха в глубине двора, куда ночью лучше не заходить – шею свернешь, да и нарвешься на особо одаренных любителей острых ощущений. Квартира… пардон, его конура на первом этаже с отдельным входом, из крошечной прихожей попадаешь в помещение непонятного предназначения без окон и дверей, только потом в небольшую комнату.

Так описала жилье Лабуха Ирэна, когда обе девушки пересекали препятствия во дворе из грубо сколоченных скамеек, клумб в виде старых автомобильных шин, «скульптур» из тех же шин а-ля лебеди на водопое. Короче, сплошная жесть, о чем не преминула сказать Ляля:

– Боже мой… стоит выйти за пределы этого убожества, сразу попадаешь в цивилизацию, где яркие огни, магазины, транспорт, а здесь… Я бы снесла всю эту помойку вместе с людьми.

– Да ладно, – презрительно протянула Ирэна. – Кто ты такая, чтобы людей сносить? Давно сама вылезла из трущоб?

– Потому что я поставила цель! – огрызнулась Ирэна. – Цель вылезти из помойки. Ну, посмотри на этих лебедей, цапель… Уродство.

– Ты же творческая… э… типа личность, но в других этого своего, млять, творчества не видишь. Люди красоту любят, на сколько денег хватает, на столько и творят. Чем они хуже тебя? Вот его хибара.

Стучали в дверь и единственное в окно – звонка нет. Постучались к соседям, те не видели Лабуха ни вчера, ни позавчера, ни сегодня.

– Не нравится мне все это… – проговорила Ирэна на обратной дороге. – Он вечером на шабашки ходит, а днем обычно дома.

– Что за шабашки? – осведомилась Ляля.

– Да разное. Когда с протянутой рукой стоит в людных местах, когда работа подворачивается, тоже разная – вскопать огород, двор убрать. Может, на шабашке, а? Ну, пригласили там… лук убирать на плантациях за городом, это несколько дней займет, рабы там и живут.

– Тебя не поймешь, то «не нравится мне все это», то убеждаешь, что он на шабашке… Определись как-нибудь.

– А человек всегда надеется на лучшее, не слыхала про такое?

– Слыхала, – буркнула Ляля, потом некоторое время шли молча, пока не выбрались из квартала. – Слушай, давай-ка… завтра приезжай с утра, я кое-какие дела сделаю и опять приедем сюда.

– Лады. А можно я у тебя переночую?

– Боишься?

– Да, боюсь. А что тут такого, кто не боялся бы?

– Верно… Но меня дома не будет, я у…

– Арика, что ли? – криво усмехнулась Ирэна. – Ну и как он в постели? А то все, кто сильно крутым себя обозначает, обычно нули в койке.

– Я такие вещи не обсуждаю, – резко отбрила Ляля.

– Ну, извини, куда уж нам, мы же лаптем щи хлебавши. Да не жмись, я не какая-то там, не собираюсь тебя обворовывать. Ты же в курсе – чужого не беру.

– Ладно, держи ключи.

Надежда Артемовна с интересом рассматривала…

…двух молодых людей в цивильной одежде, едва они появились в ее доме, она готовилась морально к приезду следователя, но ждала совсем других. Взрослые мальчики не вязались с ее представлениями о полиции, следователях и всей правоохранительной системой, оба произвели хорошее впечатление, но это ничего не значит. Напротив, она ощущала дискомфорт от их молодости, вежливости, заинтересованности непривычно искренней, что воспринималось ею уловкой. Ну, не бывает таких ментов.

Как и предполагала, они расспрашивали о дочери, приезжала ли та и с кем, когда, где сейчас находится. Смотрела на них Надежда Артемовна и понимала: этим двум говорить надо правду (частичную, конечно), что-то в них убеждающее было. Казалось, следователь Терехов решил подвести итоги перед тем, как покинуть ее дом:

– Итак, куда ваша дочь и Лукьянов уехали, вы не знаете.

– Не понимаю, зачем вы уточняете то, что я уже говорила и, кажется, довольно ясно? Ладно, повторю. Камилла и Платон уехали, куда – не сказали, думаю, сами не определились, машину оставили, можете еще раз осмотреть ее в гараже, я не возражаю.

Феликс стоял спиной к Павлу и хозяйке дачного дома, рассматривая фотографии, не оборачиваясь, сказал:

– Это ваша дочь? Красивая. На вас похожа.

– Похожа, но только глазами, – прохладно отреагировала Надежда Артемовна на щедрый комплимент и задала вопрос в лоб: – Вы подозреваете их, да?

Павел ушел от прямого взгляда обеспокоенной матери в прямом смысле, он подошел к Феликсу и тоже залюбовался снимками на стене. Всегда интересно посмотреть фото людей, попадающих волею обстоятельств в следственную мясорубку, снимок делает бесстрастная камера и выхватывает часто то, что в живом человеке не замечаешь.

Фотографий в одинаковых рамочках много: двое стариков, скорей всего родители самой хозяйки, мальчик разных возрастов и зверушки в его руках – это, конечно, внук, Камилла – ну, тут киноэкран по ней плачет, хозяйка тоже… королева. Прекрасные фотографии – сияющие глаза, улыбки, знаковые моменты в жизни этих красивых людей. Повернувшись к Надежде Артемовне, Павел прошелся взглядом по интерьеру небольшой гостиной со старой мебелью и заметил вслух:

– У вас очень уютно.

– Вы не ответили на мой вопрос, – сказала Надежда Артемовна.

– А какой ответ вы ждете? Видите ли, подозревать наша профессия.

– Тем более, когда мотив, улики против моей дочери и Платона.

– Вы поощряете их связь? – осведомился Феликс.

– Разумеется, не поощряю, – резко бросила ему Надежда Артемовна. – Но у меня разрешения никто не спрашивал.

– Мотив бывает и скрытым, улики подброшены, – решил смягчить свой ответ Павел, видя, как сильно переживает хозяйка дома. – Мы обязаны доказать, что мотив с уликами неоспоримый факт.

– А вам не приходило в голову, что нужно поискать и других заинтересантов в смерти моего зятя и жены Платона?

– Приходило. Лукьянов оставил аудиозапись, в которой рассказал свою версию, мы обязательно будем проверять ее.

Он такой спокойный, такой внушительно-положительный, а у Надежды Артемовны укреплялось обратное чувство – хитрит, лжет, хочет вызвать доверие у глупенькой тетки. К Терехову, оторвавшись от фотографий на стене, подошел Феликс и тоже уставился на нее, как удав свесившийся с ветки, еще чуть-чуть и задушит, потом проглотит.

– Надежда Артемовна, – заговорил Терехов, – если ваша дочь свяжется с вами, передайте, что она и Лукьянов прячутся зря, этим только они тормозят следствие. Мы пока не подавали в розыск, надеемся на их разум. Я оставляю визитку, пусть звонят в любое время суток, нам необходимо с ними переговорить. – Он положил визитку на журнальный столик. – До свидания, Надежда Артемовна.

Она проводила их, правда, в гараж они заглянули, осмотрели машину, даже сфотографировали несколько раз. И уехали. Надежда Артемовна достала телефон и позвонила Георгию Глебовичу:

– Приезжали следователи…

– Надя, не по телефону. Я в городе, скоро приеду.

– Но уже стемнело…

– Считаешь, в темноте не найду твой дом? Я приеду, жди.

Павел вел машину, не обсуждая посещение дачи.

Собственно, обсуждать нечего, поездка не дала ничего, что сдвинуло бы расследование с мертвой точки, а с другой стороны…

– Слишком мало времени прошло, – угадал Феликс, о чем думает Павел. – Всего-то несколько дней, но ты уже хочешь результат иметь?

– У нас одна версия и та, я бы сказал, навязана, это меня и настораживает.

– Почему одна? – оживился Феликс, заерзав на сиденье. – Две версии у нас, вторую Лукьянов подсказал, и она очень убедительная.

– Но вторая версия тоже навязана. Лукьяновым. – Павел взглянул на Феликса и подмигнул ему с улыбкой, давая понять, что он вовсе не киснет. – Жаль, ты ничего не выяснил про фигурантов из версии Лукьянова.

– Никого из начальства не было, а слухи плодить среди низшего персонала нецелесообразно.

– А Женька, смотри какой!

– Да уж, – усмехнулся Феликс, – Сорняк у нас упорный, на него ори, ногами топай – как с гуся вода, долбит свое.

Первым с положительным результатом примчался Сорин. Во-первых, номер и марка автомобиля уже были известны, Женя выяснил адрес квартиры Лукьянова и по горячим следам, так как видеонаблюдение во дворах хранится в течение пяти суток, которые подходили к концу, проанализировал побег, а это начало суток 19 августа. Главное, место проживания фигуранта находится под видеонаблюдением!

Во-вторых, выезд на проспект тоже под видеонаблюдением, данная часть города считается местом массового скопления, архив хранится уже в течение тридцати календарных дней. Но ведь желательно иметь все части. Так и выяснилось, что Лукьянов с Пешковой приехали к нему в начале третьего часа ночи, вышли из дома с вещами в шесть утра, сели в машину и выехали.

В-третьих, удалось проследить их маршрут, разумеется собрали по частям, так как не везде в городе камеры висят, но было понятно, что направились они в юго-западном направлении. Выехали из города. Сначала на трассе автомобиль был зафиксирован, а до следующего видеорегистратора сладкая парочка не доехала. Выходит, они куда-то свернули. Куда? Ясень пень – к знакомым поехали, в их положении вряд ли доверишься друзьям, а вот родным…

Посмотрев по карте, Женя обнаружил всего три деревни, стало быть, в одной из них живут родственники одного из беглецов. Сорин мигом звонит Вениамину, к тому времени тот выяснил, что у Лукьянова никого, кроме жены, нет, а у Пешковой только мать, адрес назвал. Но Женю интересовала дополнительная недвижимость мамы распрекрасной Камиллы – дача, загородный дом, наследство дедушки или покупка. Вениамин не отказал в просьбе и через час предоставил информацию: есть домик в деревне Кошкино.

С этими данными взмыленный Женя, не имеющий собственного автомобиля, примчался в кабинет Терехова, выпил сходу два стакана воды и с видом великого сыщика выложил свою инфу. Павел вызвал Феликса, а Вениамину с Женькой дал отбой до завтрашнего утра.

– А что за странное отчество у нашей Камиллы? – нарушил молчание Феликс. – Жоржевна… дико звучит.

– Это значит, что ее папу звали Жорж, – сказал Павел. – А что, красиво. Француз, наверное, папа. Но мама замужем не была ни разу, я проверил. Завтра займемся предприятиями Татьяны Лукьяновой.

– Паша, ты забыл? Мы собрались посетить театр.

– А… да, да, да. Значит, сначала театр.

Утром после пробежки с Павлом Тамара забрала…

…Настю и поехала в салон «Ник’и’Та». Искоса наблюдая за девушкой, полюбопытствовала, отчего она такая кислая, неужели поссорилась с Феликсом?

– Что вы, мы почти не ссоримся, – ответила Настя.

– Почти? – рассмеялась Тамара.

– Ну, я с ним ссорюсь иногда, а он со мной нет, как ни стараюсь.

– Настенька, ты прелесть, – со смехом сказала Тамара. – Итак, ты поссорилась, поэтому настроение неважное? Мы же едем подбирать тебе наряд, как я обещала еще в деревне, как с таким настроением справимся?

– Нет, не поссорилась, просто с утра мне как-то не очень…

– С утра, говоришь, не очень? – Тамара с подозрением скосила на нее глаза. – Каждый день не очень?

– Нет, только последнее время… Ездила к родителям в пятницу, они поздравляли, торт купили, этот крем у меня до сих пор… фу! Может, у меня аллергия на какой-то компонент крема?

– Может. Значит, у нас задача не только подобрать наряд для тебя, но и сфотографировать салон, если удастся, заманить хозяйку.

– А кто хозяйка?

– Никитина, а салон называется «Ник’и’Та». Слышала?

– Не-а. Я по бутикам не хожу, дорого.

– Знаю, знаю, ты сама прекрасно шьешь.

– Я же училась в колледже на закройщика, но сейчас эта профессия не востребована, много готовых вещей продается.

– Стоп, дорогая. Эти вещи тоже кто-то шьет, не согласна?

– Я как-то не думала об этом…

– Мы как раз едем к одной успешной даме, которая подумала об этом, теперь придумывает и шьет свои модели… ну, не сама, конечно, шьет, у нее есть мастерская. Мои балеринки хвалили ее, а они понимают в шмотках.

– Непривычно слышать от вас – «шмотки», – улыбнулась Настя.

– О, ты еще не знаешь, какая я бываю.

– Очень хорошая вы бываете, причем всегда.

– Это заблуждение. Ой, мы приехали, сейчас припаркуемся…

Обе вошли в пустой салон, собственно, неудивительно: десять утра, утром не бегают за одеждой, тем более по салонам-бутикам. Продавец-консультант скучала, ее подозвала Тамара, когда та подошла, потребовала:

– Мы хотим видеть хозяйку.

– Может, я могу вам помочь?

– Не можете, – отбрила Тамара.

– Но она не выходит к клиентам…

– А к нам пусть выйдет, – перебила Тамара тихим тоном, за которым читалось: удавлю, если будешь мне перечить.

– Хорошо, – сдалась девушка и ушла.

Тем временем практичная Настя изучала ценники, глаза ее становились все больше и больше, в конце концов, она подошла к Тамаре и шепотом попросила:

– Поехали отсюда?

– Это еще почему? – подняла та одну бровь.

– Тут не цены, а бессовестный грабеж среди белого дня. Я не хочу, чтобы вы разорились из-за какой-то тряпки.

Тамара некоторое время смотрела на нее с изумлением, потом, перебирая вещи на стойке, заговорила невесело, вместе с тем непривычно резко:

– Успокойся, ради бога. Мне от моего мерзавца мужа досталось денег столько, что потратить все… потребуется много времени. Но я хочу это сделать, чтобы ничего не осталось из того, что копила его патологическая жадность и подлость. Не понимаю, зачем ему нужно было столько, ради них он… Не хочу вспоминать. В общем, не переживай и помни: мы здесь еще и на разведке, помогаем Павлу Игоревичу и твоему мужу.

В то же время Ляля в своем кабинете, одновременно работая с эскизами и образцами тканей, разговаривала с консультантом:

– Какого черта им нужно?

– Не сказали. Потребовали вас и все. Женщина постарше одета в бренды, очень дорого, а молоденькая девушка… ну, так… простенько.

– Я тебя зачем наняла? – оторвавшись от работы, подняла Ляля на нее холодные глаза. – Чтобы самой не общаться с клиентами, я терпеть не могу богатых баб с комплексом властительниц мира.

– Так что мне им сказать? Эта… которая старше… она серьезно настроена, может, она к вам имеет какие-то претензии?

– Только этого не хватало… Ладно, идем.

Перед входом в зал продаж, Ляля надела на лицо улыбку и вошла. Действительно, описанная консультантом женщина производила впечатление шикарной штучки, пришлось мысленно обратиться к небесам: «Господи, сделай так, чтобы эта выдра не довела меня до нервного срыва».

– Добрый день, вы меня звали? – сказала она.

– Если вы хозяйка, то вас, – ответила Тамара.

– Я к вашим услугам.

– Видите эту необыкновенно красивую девушку?

Ляля перевела глаза на девицу лет двадцати. Красивая и что? Красивых море и еще одно море, но чтоб необыкновенно… У Ляли смазливые девицы сливаются в одну тупую массу, для нее они на одно лицо, разницу видит только в одежде. Она улыбалась Тамаре, чувствуя, что выглядит лакеем:

– Вижу. Ваши пожелания?

– Я хочу, чтобы именно вы подобрали ей наряд. Самый лучший.

– А в каком стиле?

– Доверяю вам, вас очень хвалят. Приступим? Да! Я буду фотографировать, может, позже, проанализировав вещи, мы с Настенькой еще приедем… О! И покажу модели знакомым, должно быть, вам это поможет, если нам понравятся модели.

– Конечно, конечно. Кофе, чай?

– Спасибо, я с утра выпила кофе целый литр.

Прикинув на глаз размеры Настиной фигуры, Ляля сняла несколько платьев и предложила пройти девушке в примерочную. Тамара не теряла зря времени, сделала пару снимков, потом просто рассматривала интерьер – круто. Но вот вышла Настя в первом платье сине-зеленого цвета, облегающем великолепную фигуру, единственная зрительница только руками развела, потом показала большой палец, одобрительно кивая головой, но сказала другое:

– Думаю, облегающие вещи тебе пока не пригодятся…

– Почему? – спросила Настя.

– Потом, – отмахнулась от нее Тамара и снова к хозяйке салона обратилась: – Подберите ей что-нибудь свободное, но красивое… нежное… Дело к осени, а там зима… Вы меня поняли?

– Разумеется.

От восхищения Настенькой Тамара забыла сфотографировать хозяйку, поэтому на показе следующей вещи сначала сняла обеих, потом уже восхищалась. Настя вышла свободном платье почти в пол, книзу сильно расклешенном и с оборкой, из-под которой выглядывала вышивка ришелье. Само платье ненавязчиво вышито цветами гладью по кокетке, рукавам и оборке.

– Ляля! – тихонько позвала, выглянувшая из-за двери голова, раскрашенная во все цвета радуги с розовым бантом в волосах немыслимых оттенков. – Лялька! Иди сюда… На секунду, блин!

– Извините, я отойду на минутку? – Она подошла к Ирэне, та вышла к ней, Ляля прошипела сквозь стиснутые зубы. – Чего тебе? Ты не видишь, что у меня серьезные клиенты? Эти модели мало кто покупает, они жутко дорогие, ручная работа, а ты тут своей рожей мой имидж с интерьером портишь. Брысь!

– Да ладно тебе, я только спросить, когда ты…

– Когда освобожусь, тогда освобожусь! Иди отсюда! Жди в кабинете. Прошу тебя, не пугай народ.

– У, блин, баре… – без злобы произнесла Ирэна, открывая дверь. – Ладно, я пошла. Но ты помни: моя проблема – это и твоя проблема.

Ляля вернулась к клиентам, Тамара встретила ее странно:

– Вы Ляля? Не Алия? То есть не хозяйка? Вы нас обманули?

– Вовсе нет. Алия мое паспортное имя. А родители с детства меня называли Ляля-Лялька, так и закрепилось за мной это имя, я привыкла к нему.

– Мы берем это платье и еще… из неотбеленного льна с елецкими кружевами, оно просто изумительное. Оба берем.

Второе платье трапецией и тоже почти в пол, оно из неотбеленного льна с расклешенными книзу рукавами и все-все обшитое бело-серыми кружевами, явно плетеными на коклюшках. Крой просто великолепный!

– Тамара, это много, – пролепетала испуганная Настя.

– Помолчи, – бросила ей та. – Подберите туфли к платьям и сумочки. У вас же салон, значит, есть все необходимое.

– Разумеется, мы имеем все. К первому платью есть еще красивая шаль…

– Берем и шаль.

Павел отправил Женю продолжать…

…работать с городской системой видеонаблюдения, а то ведь начали с конца – когда Лукьянов и Камилла выехали из города, а нужно выудить все видосики с фигурантами. Вениамину поручено опросить коллег Пешкова, а сам с Феликсом собрался в театр музыкальной комедии, да тут позвонила Тамара:

– Павлик, ты сейчас где?

– У себя. А что?

– Мы с Настей едем из салона Никитиной, я сделала фотографии хозяйки, хочу завести тебе. Кстати, мы уже подъезжаем. Можно зайти? Мы ненадолго.

– Конечно, – обрадовался он. – Я позвоню, чтобы вас пропустили. – Положив смартфон, он сообщил Феликсу: – Тамара с твоей Настей сейчас придут. Они были в магазине этой, как ее… Никитка! «Шьет или не шьет».

Через десять минут в кабинете появились две очаровательные женщины, Феликс обнял Настю за плечи и отвел к окну, Павел показал Тамаре на стул, мол, падай, я жду тебя с нетерпением. Она протянула ему смартфон, он быстро нашел свежие снимки в галерее, листал их, посетовав:

– В ноут перенести бы, а то мелковато…

– А Bluetooth в компьютере есть? Если нет, у меня переходной шнур c разъемом USB, всегда беру с собой зарядное устройство…

– Давай, давай сюда шнур! – протянул он руку.

Павел подключал смартфон, а Тамара наблюдала за парочкой у окна, Настю загородил собой Феликс, но понятно, что они шепчутся, причем о чем-то ерундовом, как заговорщики. Ее отвлек Павел, не отрываясь от компа:

– Не поделишься своими впечатлениями?

– Если тебе интересно мое мнение…

– Очень интересно. Делись.

– Магазин, знаешь, на уровне дорогого бутика в европейской столице, все выдержано в стиле хай-тек, начиная от пола и кончая стойками для одежды.

– Что такое хай-тек?

– Стиль. Означает… высокие технологии, если не ошибаюсь. Но принцип такой: много прямых линий, много стекла, металла и бетона, несколько источников света, поэтому помещение кажется просторнее. И все это без излишеств.

– У нас в городе один такой магазин?

– Не один, но их немного. Такое оформление дорогое удовольствие, не каждому по карману.

– А это, видимо, хозяйка? – Павел развернул к ней ноутбук.

– Алия Никитина, но еще ее зовут Ляля, так родители называли.

– Что за название? Зачем столько сложностей с апострофами? Ник’и’Та, согласись, для глаза непривычно и… неудобно.

– Я спросила. Ник – начальные буквы ее фамилии, а Та – первые букв от имени Татьяна, апострофы выделяют имена, если проще, то Ник и Та.

– Вот как, Ник и Та… – наконец остановил он на Тамаре взгляд. – Феликс! Оторвись от Настеньки, дома не наговорились, не насмотрелись?

– Дома я почти не вижу его, – оправдалась Настя.

– Я весь тут, – подошел Феликс.

– Тамара, повтори расшифровку названия, – попросил Павел.

Она повторила, тут уж Феликс забыл про жену, взял стул, повернул его к себе сиденьем и оседлал, проговорив:

– Значит, Татьяна, да? С убитой они были знакомы… насколько помню, закрывались от домработницы.

– Вот именно, – хохотнул Павел и повернул к нему ноутбук монитором. – Ну-ка, смотри, это она или я ошибаюсь?

– О… – вытаращился Феликс. – Райская птица с мордочкой пекинеса! А бантик в волосах… Ах, ты лживое чучело. – И передразнил Ирэну: – «Никитка? Но я не знаю, кто это». Наглая, брехливая моська!

Павел сидел с довольной физиономией, глядя на возмущающегося Феликса, скрестив на груди руки и улыбаясь. Когда тот сделал паузу, Терехов снова перевел глаза на Тамару:

– А как тебе показалась сама Алия-Ляля?

– Внешность – сам видишь… Думаю, она одинокая, несчастная, во всяком случае, мне показалась несчастной. Немного нервная, она как будто ждет неприятностей… хотя контингент ее клиентов, будем говорить прямо, скандальный. Ну, вот, пожалуй, это все мои впечатления.

– Девчонки, а вы ведь сделали нашу работу, – сказал Павел.

– Шутишь? – округлила глаза Тамара. – Мы вообще ничего не сделали, только платья мерили, два купили.

– Феликс, ты не будешь меня ругать? – Настя, стоя сзади мужа, положила ему на плечи руки. – Тамара купила эти платья мне, я себя неловко…

Он запрокинул голову и застонал:

– Настюша, пожалуйста, не вмешивайте нас в свои платья.

Рассмеявшись в голос, Тамара поднялась и попрощалась, затем, взяла обидевшуюся Настю за руку и увела. Тут-то и подхватился Павел:

– Мы увлеклись, нам же в театр! Подъем.

Выбежав во двор, они сели в машину и помчались по дорогам, забитым автомобилями, в очередной пробке Павел вернулся к главному:

– А теперь, Феликс, интересный факт, который я выяснил, как только позвонила Тамара и рассказала про Никитину, что у нее салон. Я же любопытный, мне надо заранее знать о фигурантах.

– Интересно! И кто тебе информацию добыл за короткое время?

– Мама. Она же работает в центре детского творчества, я попросил узнать про Никитину. И знаешь, эта Алия-Ляля занималась в центре в художественной мастерской, одновременно ходила в кружок кройки и шитья.

– Угу, рукодельница, как моя Настя.

– Точно, – рассмеялся Павел.

– Не понял, чего ты смеешься?

– Потому что! Когда речь заходит о твоей Насте, твоя физиономия приобретает выражение, как у кота, напившегося валерьянки.

– Как это?

– Напои кота – увидишь. Вернемся к Никитиной. Обе преподавательницы были преисполнены восторгов, Никитина умница, талант, трудолюбивая и так далее.

– Ну-ну? – нетерпеливо заерзал Феликс. – Ближе к сути.

– Так вот, еще год назад у Никитиной ничего не было, кроме швейной машинки и конуры в старом районе.

– В трущобах?

– Ну, да… Феликс, не люблю слово «трущобы», там все-таки люди живут, среди них не только алкаши – как считает наша городская верхушка, полно нормальных людей, которым немножко не повезло.

– Уй, какой ты у нас щепетильный, – заворчал тот.

– Какой есть. Слушай дальше. Кроме идей, перспектив у Никитиной не было, а на идеи нужны деньги, в общем, тупик был у девушки. И вдруг! Она покупает… сечешь? Не снимает, а покупает! Помещение в отличном месте с высоким проходным трафиком. Делает шикарный ремонт, за это время отшивает коллекцию и открывает с помпой на всю область салон. Скажу больше, московские штучки понаехали, фотоаппаратами щелкали, в гламурных журнальчиках потом отметили восходящую звезду российского подиума.

– Понял: где деньги взяла? Да?

– Совершенно верно. Но в названии салона зашифровано имя – Татьяна. Что-то мне подсказывает… деньги, и немалые, дала Лукьянова.

– Ну, да, берешь деньги чужие, а отдавать надо свои, поэтому отдавать… У нас новая версия?

– У нас просто еще одна версия, – поправил Павел, особо выделив слово «еще». – Тронулись…

К сожалению, опоздали, репетиция закончилась Горлинская ушла домой, теперь будет только вечером на спектакле, хотя до открытия сезона далеко, но поступил заказ… М-да, реклама – двигатель торговли.

– Только не заставляй меня спектакль смотреть, – забрюзжал Феликс в салоне авто. – Не люблю я все эти притворства на сцене.

– А мы и не будем смотреть, – пообещал Павел. – Я тоже не очень…

– Меня Настя пилит: хочу на балет…

– Настю надо сводить на балет. Закончим дело, и все вместе сходим, Тамара постоянно приглашает… (Феликс недовольно фыркнул.) Не ходить же Настеньке одной по театрам, там полно театралов-болтунов, заболтают девушку.

– Удавлю.

Павел снова расхохотался и внезапно резко нажал на тормоз – какой-то придурок их подрезал, обогнал справа, а потом лихо повернул налево. Вот тут Феликс взорвался, однако наехал на Павла, больше-то не на кого:

– Ты когда регистратор повесишь, следак хренов? Сейчас бы прихлопнули козла, таких учить надо!

– Как учить?! Штрафом?! Прав надо лишать, но! На козлов у нас распространяется гуманизм. – И Павел поехал дальше.

Платона не узнала бы и мама родная.

К полудню Георгию Глебовичу привезли целый чемодан усов, бород и париков, но все это работы театральных постижеров, хороши они только издалека, то есть со сцены, а вблизи… Новую внешность Платона оценили все кислыми минами, особенно Камилла не поскупилась на «комплимент»:

– Какой ты страшненький.

– Может, в темноте сойдет? – с надеждой спросил он.

Георгий Глебович без лишних слов позвонил и попросил привезти предметы мужской красоты а-ля натурель, ибо те, что есть, слишком бросаются в глаза кустарностью, можно сказать, мешают восприятию. Через два часа курьер привез пару наборов вполне приемлемых, только пришлось их перемешать, из одного взяли бородку, из другого усы и парик-каре. Платон вопросительно уставился на Камиллу, впрочем, она могла не говорить, по выражению лица виден приговор, поэтому Георгий Глебович перехватил инициативу:

– Сейчас нормально. Сойдет. В темноте, конечно.

Камилла вдруг вышла, все успели только переглянуться, мол, что это с ней, как вдруг она вернулась с кепкой. Надев на голову Платона кепку, Камилла отступила спиной на несколько шагов и повернулась к отцу:

– Вот теперь сойдет. При свете дня все равно будет заметно, что это… маскарад.

– Я собираюсь вечером отправиться в город, – сказал Платон.

– И я с тобой, – заявила Камилла.

– Нет, – встал с кресла Георгий Глебович, подошел к дочери, обнял ее за плечи. – С Платоном поеду я. Не отправляться же ему в маршрутке с обслугой, которая приезжает работать в наш поселок? Он мог бы поехать на моей машине, но это риск, не всё мы способны просчитать, нам ведь не дано знать, что предпринято полицией. За рулем буду я, так надежней.

– Я тоже могу с вами поехать… – Камилла не договорила, смутилась, потому что Георгий Глебович чмокнул ее в висок и ласково сказал:

– А ты, моя дорогая, будешь с дедом ждать нас дома. Поверь, мужские дела должны решать мужчины. Да не бойся ты, обещаю, твоего Платона в обиду не дам. Ты же мне доверяешь?

– Доверяю, – ответила дочь.

– В таком случае, ждем вечера, – на оптимистичной ноте закончил Георгий Глебович. – Платон, ты адрес-то знаешь?

– Да, – кивнул тот, отдирая бородку. – Однажды подвозил Татьяну к Яшину, но к нему она ходила одна, сказала, это ее проблемы.

– Ну и дурь вы затеяли, – высказался Глеб Егорович, наблюдавший все это время за преображениями Платона молча, что не свойственно ему. – Чаю хочу!

– Я приготовлю вам, – Камилла отправилась на кухню.

– Марк скажет, какой я люблю, – в спину ей бросил старик, потом снова уставился на Платона и сына, хмуря брови. – Дурь, конечно, дурь.

Вечера ждали и Павел с Феликсом.

После неудачи в театре оба спорили – нужно ли сейчас ехать в зубной кабинет, чтобы побеседовать с персоналом Лукьянова. Да этот пункт стоит в плане, поручили Вениамину, однако Феликс отговорил:

– Рано туда ехать. Думаешь, нам так и откроют свои бессмертные души сотрудники Лукьянова, думаешь, сдадут его? На местах работы меньше всего знают, чем дышат патроны.

– Не скажи… – собрался было возразить Павел.

– Скажу! У меня же опыт, я с двадцати лет опер. Знают, Паша, когда на глазах что-то происходит. Да и то замечаются в основном интрижки, ведь эмоции труднее скрыть, а люди охочи до чужих тайн. Звони Венику, не надо пока туда ехать, спугнем… зачем? Поедем обязательно, но когда определимся, чего хотим от его сотрудников, отсюда будем подводить, чтобы они сами рассказали правду. И нельзя бить по всем целям сразу, везде промахнешься. Звони.

В конце концов Павел позвонил Вениамину и отменил поход в стоматологическую клинику Лукьянова, дал другое задание – Пешкова прокачать. Довольный Феликс предложил:

– Поехали ко мне домой, Настя нас накормит обедом, потом мы подумаем, наметим генеральную линию и методы. Поехали?

– А поехали! Побездельничаем до вечера.

Говорят, лень – мать всех пороков. Врут. Лень одолевает тогда, когда неопределенность зашкаливает, примерно, как сейчас, когда не знаешь, в какую сторону грести. Отец, когда был жив, учил, а папа Павла был следователем:

– Все, что на поверхности – это декорация, ее нужно обойти, иначе потратишь много времени, потому что работать будешь в тупиковом направлении. Не скрою, поверхностные дела явление частое, так это примитив, бытовуха – когда все заранее известно. Если же видишь, что улики сами лезут в руки, а вопросов при этом много, – это декорации, игры разума. И тут тебя поджидает самая большая засада, потому что декорации мог составить как преступник, так и посторонний человек, не подозревающий о своей роковой роли. Преступник сейчас ищет новые пути, новые приемы – самые невероятные, самые дерзкие, гарантирующие стопроцентную безнаказанность, это же игра. Да, злая, подлая, но игра. Главное – определить путь, поэтому не пропускай ни одной мелочи…

Вот и вся лень Павла Терехова. Зато Настя искренне обрадовалась внезапному явлению мужа с гостем, засуетилась. Наблюдая за ней, Павел умильно улыбался, все-таки рискнул кинуть комплимент:

– Как ты похорошела, Настенька. Нет, красавицей ты всегда была, недаром на тебя охотились преступники, но сейчас… Другие женщины, выйдя замуж, одомашниваются, а ты даже в домашней одежде богиня. Честное слово!

– Стараюсь, – поставив чистые тарелки, вздернула она свой носик, глядя строго на Феликса. – У меня нет выхода, Павел Игоревич, мой муж слишком красивый, думаю, на него женщины сами вешаются. Так и хочется расцарапать ему лицо… на всякий случай… авансом.

Шутя, Настя коснулась коготками скулы мужа, тот поймал ее руку и чмокнул в запястье, а Павел, конечно, расхохотался:

– Да-а, Феликс, ты уж постарайся не обидеть Настеньку.

– Паша, ты же видел – я шарахаюсь от всех особей женского пола, которые, кстати, меня не любят. Я же грубый. Неучтивый. Невоспитанный и… и… прочее!

– Пф! – фыркнула Настя, всем своим видом показывая, что он несет чушь. – Павел Игоревич, пробуйте картофельные рулеты, а это куриные зразы с грибами.

Разумеется, Павел хвалил стряпню, он человек вежливый, хотя мыслями был далек от милых семейных радостей, он искал тот магический правильный путь, о котором говорил отец, и… не нашел.

В театр пожаловали ко второму акту, само собой, посадили их в директорскую ложу, как самых дорогих представителей сильных мира сего. Ну, что сказать… музыка красивая, артисты пели и плясали сносно, Горлинская не звезда мирового уровня, тем не менее неплохо смотрелась в роли веселой вдовы. На аплодисментах Феликс, вяло хлопая в ладоши, наклонился к Павлу и сообщил:

– Не мой жанр.

– Вставай, нам пора, – поднялся Терехов.

Пропуск у них – на все времена, он открывает любые двери, правда, чаще с санкцией судьи, но в храме искусства обоих любезно сопроводили к гримерке примадонны. По дороге низенькая пожилая тетенька, занимающая какую-то мелкую должность, сообщила, что Горлинская Милена – псевдоним, настоящее ее имя Раиса Скотникова, звучит слишком приземленно.

– Да-да, войдите, – отозвалась на стук Горлинская.

Тетенька заглянула в гримерку, предупредив приму:

– Миленочка, тут к вам два следователя. Можно?

– Следователи? Ко мне? – послышался певучий голос из гримерки. – Вы документы смотрели?

– А как же! Так можно нам войти? Ой!

Феликсу надоели переговоры, рукой он отстранил пожилую тетеньку (но не грубо, нет) и вошел без разрешения. Его примеру последовал Павел, закрыв за собой дверь перед самым носом тетеньки – она осталась в коридоре, обиженно поджав сморщенные губочки.

Горлинская сидела перед гримировальным столиком в сценическом костюме, парике и гриме (не успела переодеться после спектакля) и не соизволила повернуться к нахалам, разговаривала через зеркало.

– Что вы себе позволяете! – рассердилась прима. – Я не разрешала вам входить! Ждите за дверью, пока не переоденусь…

Ирэна еле ноги волочила, проклиная тот час,

…когда напялила адские копыта вместо тапочек, а было это вчера, струсила съездить домой и переобуться, ночевала-то у Ляльки. Да кто же знал, что целый день, да-да-да, аж до вечера(!) придется торчать в магазине, пардон, в салоне, да еще и мелкие поручения выполнять, бегать туда-сюда на каблучищах и платформе вместо того, чтобы смотаться домой. Но ее мог поджидать взломщик поблизости от дома. Насмотревшись киношек про бандитов и шпионов, Ирэна рисовала картинки ужасов: она идет домой, к ней подходит чел (лица взломщика не видела) и средь бела дня втыкает в нее шприц с ядом. Как перспектива, а? Вот-вот, стерпишь любую стерву типа Ляльки, гоняющую Ирэну, как бобика:

– Приготовь кофе клиентам!.. Не пугай народ, переоденься, дура, в приличную одежду!.. Убери посуду!.. Не топай!.. Не раскрывай рта при клиентах!..

В запасе Ирэна хранила заветные слова, когда терпение заканчивалось, она тихо произносила их стерве на ушко, что делало ту сразу вежливой. Но и Лялечке не по нраву пришлись колдобины, а топали обе к Лабуху:

– М-да, район, конечно…

– Зря мы ночью тащимся к Лабуху, – забухтела Ирэна.

– Какая ночь? – вяло ответила Ляля. – Стемнело недавно, народу полно вокруг. Кстати, вечер – хотя бы какая-то гарантия, что твой Лабух будет дома.

– А вот и нет, – возразила Ирэна. – Днем он часто отдыхает дома, если работы нет, тогда вечерами добывает деньги, бывает наоборот. Ловить его надо. Но у тебя же днем работа, блин!

– Да! Работа! – гаркнула Ляля. – Клиенты повалили, как из рога изобилия, мне что, бросать их?

– У тебя продавщица есть! – рявкнула Ирэна.

– А если все требуют меня? Уж извини, такие дни выпадают раз в год! Упускать удачу из-за твоих фантазий… непозволительная роскошь.

Переполнившись возмущением, Ирэна остановилась:

– Фантазии?! Мои фантазии, так? Ок! Значит, мне показалось, будто в мою хату ломился мужик, да? То, что я видела его своими глазами – это значит, я шиза, да? Мне ничего не угрожало, он хотел только поздороваться, да? Ладно, можем не ходить, тоже вариант.

Ирэна подошла вплотную к Ляле, поставила руки в боки и не на ушко, а громко, так как поблизости никого не было, отчетливо произнесла заветные слова прямо в скуластое личико:

– Можешь валить домой, а я прямиком в полицию.

Но если раньше Ляля отмалчивалась, при клиентах она шелковая, то сейчас огрызнулась на манер шавки, решившей, будто она ротвейлер:

– Ты с дуба рухнула? Идиотка. Нас всех посадят.

– А мне по хрен. Клянусь, лучше в колонии чалиться, чем в гробу лежать. Мне меньший срок светит, к тому же я там уже была, мы привыкшие. А чего ты переживаешь так? Ты же шьешь, будешь в колонии варежки и фартуки шить, может, за эксклюзивный крой варежек тебя мастером поставят…

– Заткнись!

– Не заткнусь! – в ответ рявкнула Ирэна. – Это же вы меня втянули, вслепую использовали, обдурили. Это называется – подстава! Но я не сука конченая в отличие от вас, я честная девушка, не сдам вас, если! Если у меня будут гарантии моей любимой и единственной жизни, а моя гарантия – Лабух. Ок?

– Почему одна к нему не идешь? Он же твой знакомый.

– Не понимаешь? Слушай, у тебя кроме твоих моделей в мозгах что-нибудь имеется? Ты кино смотришь, новости там… дюдики читаешь?

– Некогда мне у телика торчать.

– Оно и видно, непросвещенный ты человек, – вздохнула с сочувствием Ирэна. – Мы пришли.

Они стучали кулаками, звали Лабуха – никто не открыл. Неудивительно, в двух окошках не горел свет, значит, нет его дома, но Ирэна надеялась, он спит. Вдруг сверху на подобии балкона появилась женщина:

– Девчонки, чего вы тут колотитесь?

– Где ваш сосед снизу? – отступив от двери и задрав голову, спросила Ирэна. – Мы к нему второй раз пришли, но не застали. Ничего не говорил? Ну, куда собирался намылиться?

– Я видела его в пятницу, он выходил провожать мужчину… Потом позже видела, вышел с рюкзаком и все.

– Спасибо, – буркнула Ирэна. – Ну, я не знаю теперь…

– Да сбежал твой Лабух, – сказала Ляля.

– То-то и оно, – явно расстроилась подружка. – Ладно, идем. Ты опять к своему этому…

– Да, к Аристарху.

– М-м-м… – понимающе протянула Ирэна. – Последнее женское счастье ловишь? Ха!

– Почему последнее? – нервно дернулась Ляля. – И что это за – ха!

– Мое «ха» означает… блин, я, кажется, ноги переломаю по этим колдобинам… означает, что в твоем возрасте рассчитывать на семейную идиллию – это надо быть безнадежной дурой.

– Не хами.

– И про морду лица не забывай, она у тебя далеко не журнальная.

– Совсем рехнулась? – остановилась возмущенная Ляля, нет, она вышла из себя. – Ты глянь, как разошлась! Сама в зеркало смотрись чаще, на комедийный персонаж похожа.

– Я про себя все знаю, а вы правду не любите. Зря.

Вышли из квартала, дальше нужно пройти до проспекта метров триста по узкой улице и такой же убогой, правда, здесь уже местами есть тротуар. Между тем Ляля подумала, что Ирэна не такая уж и дура, в ее словах имелось зерно, хотя и обидное. Ее вопрос был, скорее, примирительным актом, а не вызван интересом:

– Кстати, а почему этот… почему он Лабух? Что за кличка?

– В колонии кличку дали. В молодости он играл в кабаках на саксофоне, отсюда и Лабух, ну, типа музыкант. Потом попался с наркотой, получил срок.

– Музыкант? Никогда бы не подумала, глядя на его помятую рожу пропойцы. Твоего Лабуха будто в стиральной машине прокрутили.

– Здоровье сильно испортил в колонии, правда, умудрился еще пару ходок сделать, дурак потому что. А как человек он ничего, не самый плохой, добрый и… несчастный. Я у тебя переночую, ладно?

– Опять?

– Тебе жалко, да? Совесть не будет грызть, если меня пришьют? Из-за вас, между прочим. Все сами, сами! Умные, так сказать. Сами себя умными назвали, носы позадирали, а на самом деле… один выпендреж. Советоваться надо со знающими людьми типа меня, чтобы не вляпаться, но вы же крутые, а я кто? Мастер клининга – и тут выпендреж, по-русски западло сказать?

– Ты не преувеличиваешь свои страхи?

Ирэна задумалась, что совершенно не идет ей, да так ушла в себя, что, споткнувшись, чуть не упала. Ляля даже усмехнулась – до чего же смешная и нелепая подружка, явно у нее перебор опасений, а с другой стороны разумней перестраховаться.

– Хорошо, живи пока у меня.

– Я знала, Лялечка, что ты иногда бываешь человеком, за что и люблю тебя, и прощаю по-христиански твое свинство.

– Дура. Набитая. Зачем я с тобой связалась?

– Согласна: зачем я с тобой связалась?

– Не забудь завтра на работу явиться. Идем, нам еще до остановки топать. И пожалуйста, помолчи хоть пять минут.

Феликс принял условия премьерши и…

…выставил удостоверение, приблизив его к зеркалу, но так, чтобы ей пришлось скосить свои чудные раскрашенные глазки в обрамлении искусственных ресниц, и одновременно сказал:

– Извините, уважаемая, нам можно без разрешения входить, но мы вежливые, постучались. Разрешите представиться: старший оперуполномоченный Феликс Вараксин и следователь Терехов Павел Игоревич. Мы присядем? Жаждем поговорить с вами.

– Как будто я могу запретить вам говорить со мной…

– Не-а, не можете, – подтвердил он.

– Ну и чем обязана?

– Ваша подруга, – садясь на небольшой диван без приглашения, вступил в диалог Павел, – Татьяна Лукьянова убита, вы в курсе?

– Разумеется, – опустила она искусственные ресницы.

– А от кого вы узнали?

– Ха! Наш город огромный, но… маленький, ведь недаром говорят – мир тесен. Слухи у нас распространяются с космической скоростью.

– А все же?

– Я не помню…

– Разрешите вам не поверить.

Понимая, с кем имеет дело, чай не совсем погрузилась в искусство, голову оставила наплаву, Милена решила быть более вежливой, а спесь приберечь для поклонников. Она крутанулась в кресле, очутившись лицом к лицу с ужасными правоохранительными органами, которые способны избить, пытать, бросить в застенок, а она… она умеет играть героинь только на сцене, жизнь – это же другое. Между тем Павел, глядя в ее испуганное загримированное личико, задал следующий вопрос мягко, почти нежно:

– Вам помочь вспомнить?

Точно он не знал, кто мог сообщить, но предполагал, однако это не одно и то же. Его прием называется – брать на понт, кстати, сработал, потому что Милена поспешно согласилась вспомнить:

– Нет, я сама… Кажется, это была… м… портниха. Да, она.

– Никитина, – внес уточнение Феликс. – Она разве портниха? По-моему, модельер…

– Какая разница? – передернула оголенными плечами Милена. – Никитка… э… Никитина для вип-клиентов лично шьет. Так кто же она? Портниха.

– Как я понял, вы дружили с Лукьяновой…

– От кого вы поняли? – поддела его Милена.

– Слухи, – усмехнулся Феликс.

– Что вы можете рассказать о Татьяне и ее муже Платоне? – продолжил Павел. – Нас интересует все.

– А все – это что именно? – хотела ясности артистка.

– В особенности сплетни, – подсказал Феликс, улыбаясь. – Самые гадкие, самые грязные и даже неправдоподобные сплетни.

– Вообще-то, – решил замять грубые намеки друга Павел, – нас интересуют взаимоотношения супружеской пары Лукьяновых.

– Хм… – задумалась Милена, но ненадолго. – Как вам сказать… Таня общительная, эрудированная, ко всему прочему бизнес-леди. Да, у нее много способностей. А Платон… честно говоря, не могу сказать, каков он есть. На мой взгляд закрытый, необщительный, но как будто и не высокомерный, у него великолепная внешность для театра и кино, к тому же неплохо поет, а выбрал прозаическую профессию – зубной врач. Ужас просто, как у станка: одно и то же каждый день – рты и зубы. Очень скучно. Наверно поэтому и он такой скучный.

– Такие разные люди, а прожили вместе… – Павел сделал паузу, Горлинская поняла, что его интересует:

– Пять лет. А что за радость жить со своей копией?

– М, значит, у них был мир, лад, любовь…

– Вовсе не так. Танечка мужа любила до безумия, ревновала его, а Платон… вряд ли, такие люди никого не любят.

– Угу, любовницы у него были, да?

Милена захлопала ресницами, похожими на щетку, подняла плечи, а потом и руками развела:

– Откуда же мне знать.

– Разве Татьяна не делилась с вами? – вставил Феликс. А чтобы примадонна не юлила, не лгала, дал понять, что неплохо осведомлен об их дружбе: – Вы ведь подруги, часто встречались.

Метнув в него испепеляющий взгляд, который ясно говорил, что Феликс попал в десятку, она ответила демонстративно Павлу:

– Есть вещи, о которых не говорят даже подругам.

– А у нас другие сведения, – провоцировал ее Феликс.

И вдруг в ней проснулась обычная халда, Милена как рявкнет:

– Какие? Какие сведения? Опять сплетни? Насобирали? Если вы все знаете, то какого черта пришли ко мне?

– Спокойно, гражданка, – внушительно произнес Феликс, не повышая голоса и одновременно демонстрируя, что у него нервы из крепкой стали. – Да, прежде чем идти к вам, мы выяснили, с кем общалась и дружила Татьяна Лукьянова. И от вас мы ждем, чтобы вы прояснили обстоятельства смерти вашей подруги. Надеюсь, вам законы нашей страны известны? За дачу ложных показаний или утаивание важных сведений от следствия…

– Да ничего я не знаю, ничего! – огрызнулась Милена, положила ладони на бедра, оттопырив локти в стороны, ну, как есть бандерша. – Вот пристали! Танька только отшучивалась, а самой хреново было – это же видно! Я все-таки актриса, кое-что понимаю в людях.

Ну, вот. Теперь диалог пошел в нужном русле, Феликс повеселел, а то ведь заскучал на этом закулисном спектакле, он живо продолжил раскручивать даму:

– Вы понимаете в людях? Отлично. И что же вам открылось?

– Ладно, рассказываю. Я себе ничего, да?

Кажется, Горлинская спросила про свою внешность… Девушка на любителя, Феликс и Павел в их число точно не входят, но оба синхронно кивнули, Милена другого и не ждала:

– Танька тоже так считала и однажды…

* * *

Мы сидели в ее кабинете… там, где склад этих… приспособлений для стройки, ремонта. Между прочим! Не любила Танюша ни склад, ни свое цементно-бетонное производство, говорила, не ее это поприще, с трудом тащила на себе воз только ради памяти отца. А я заехала посоветоваться – ванную комнату и кухню хотела обновить, кому как ни ей знать о качестве, она хотя бы не обманет. Итак, сидим мы с ней, кофе пьем, болтаем, Таня показывает мне образцы… на фото, разумеется, чтобы я выбрала. Мне понравилось оформить ванную в стиле морского дна… впрочем, вам это неинтересно. Короче, я выбрала кафель, а перед тем, как идти в торговые залы, она вдруг говорит:

– Не спеши, у тебя же есть время?

– Для тебя – сколько угодно, – сказала я и села на место.

– Хочу попросить тебя… Ты у нас самая красивая, замечательная актриса, одинокая… У тебя много поклонников, верно?

– Естественно, – ответила я, но это же чистейшая правда. – А к чему ты… м? Что за просьба? Да говори уж, я заинтригована.

– Мила, дорогая… м… тебе покажется моя просьба странной, несуразной… Хорошо, скажу прямо. Я прошу тебя… соблазнить Платона.

У меня глаза так и полезли наружу! Сижу и молчу. Нет, я правда обалдела. Кому еще придет в голову безумная идея – просить подругу соблазнить мужа? То есть переспать с ним! Да любая баба убьет за своего мужика, а тут… затащи моего мужа в постель! Видимо, на моем лице был нарисован букет эмоций, потому что Таня пристально смотрела на меня и внезапно как захохочет… Хохотала долго, а мне было не до смеха, честно говоря, я просто… Ну, вы понимаете. Потом она успокоилась и говорит серьезно, как будто до этого не смеялась истерично:

– Хочу проверить Платона, насколько он верный муж, поэтому мне нужна красивая женщина. Сомневаюсь, что живу я с честным человеком, а довериться кому ни попадя не могу.

– А более весомые подозрения у тебя есть? – спросила я.

– Нет. Но душа не на месте. Сделай одолжение, а? Хочу знать, что он из себя представляет на самом деле. А как еще узнать?

– Детектива найми.

– Детектив? Нет, мне не подходит.

Я не поняла, почему ей не подошел детектив, объяснять она мне не стала свои капризы. Но совсем неожиданно мне открылось, что Татьяна глубоко несчастна, никогда ее такой не видела, словно горе какое-то случилось. Я догадалась, что причины в Платоне. Но терзать себя из-за мужика, пусть и мужа, это же глупо. Есть же самое простое решение – развод, что я и посоветовала Татьяне, она сказала:

– Я подумаю, но… когда основания будут. Ты поможешь? Если сделаешь, как прошу, кафель подарю.

Что было делать? Я же подруга, да и самой стало интересно – устоит Платоша передо мной или он заточен на себя любимого?

Татьяна дала мне наводки – где он бывает в свободное от работы время, но ведь и у меня времени в обрез, я же плотно занята в репертуаре театра, а это почти все вечера. Тем не менее выход я нашла, взяла контрамарку и поехала к нему на работу. Пришлось подождать, он сверлил зубы… этот звук – пытка. Однако чья-то пытка закончилась, Платон вышел и увидел меня, самое смешное, он не обрадовался, встретив знакомую хотя бы из приличия:

– Мила? Подожди минуту, я закончу с пациентом и приму тебя.

Ну, да, если к нему приходит знакомая, то лишь зубы показать. Он отпустил пациента, меня пригласила ассистентка и велела лечь в ужасное кресло. Пришел Платон, уселся на стул рядом и мне эдак по-деловому:

– Ну? Что и где болит? Рассказывай.

– У меня, слава богу, зубы целые.

– А остальные боли не ко мне, – говорит.

– Я принесла тебе контрамарку на премьеру…

– Мила, я не люблю оперетту.

Он меня разозлил – скажите, какой сноб, оперетта ему не по нраву. Он мне тоже не по нраву, но я улыбнулась через силу и элегантно поставила на место:

– Оперетта – это, прежде всего, великолепная музыка, которая положительно влияет на мозговую деятельность. Красочные костюмы, красивые голоса, танцевальные номера – что еще нужно, чтобы отдохнуть? А вам все не так. Кстати, я принесла пригласительный на мюзикл, а не оперетту. Разницу чувствуешь?

Кажется, гневный монолог разбудил в Платоне остатки воспитанности, он взял из моей руки приглашение и сказал:

– Прости, я совсем не хотел тебя обидеть. Ладно, приду.

– Большое спасибо за одолжение, – отплатила я Платону язвительностью, вставая с дурацкого кресла. – Контрамарка на два лица, можешь прийти не с женой, с кем-нибудь… Я ничего не скажу Татьяне, да и наблюдать за зрительным залом не в моих правилах. Пока.

Мне расхотелось его соблазнять, впрочем, желанием таким и раньше не горела, не люблю подозрительные авантюры. Правда-правда. Таньке надо – пусть наймет кого-нибудь другого, а я лучше заплачу за кафель и у косметолога расслаблюсь, чем буду унижаться, затаскивая в постель человека, который ко мне равнодушен.

А Платону соврала, потому что люблю посмотреть в зал перед спектаклем, найти приятное лицо и петь исключительно для этого человека. Так и на премьере посмотрела на места, которые вручила Платону… Он пришел на спектакль. Не один. И не с женой… Честно скажу, не ожидала, что и сам придет, и что приведет с собой молодую женщину, которая намного красивей Татьяны. Но как он смотрел на нее… никогда не видела, чтобы с такой нежностью и любовью Платон смотрел на жену, никогда. Мне стало жалко Таньку.

* * *

Павел с Феликсом догадались, что за женщина побывала с Лукьяновым в театре, догадки не озвучивали, следователь лишь поинтересовался:

– А когда это было?

– В марте, – ответила Милена задумчиво. – Не понимаю Платона… То есть не понимаю, почему он рискнул прийти в театр с этой женщиной?

– Вы рассказали Татьяне?

– Что вы! – вышла из задумчивости она. – Нет уж, быть яблоком раздора и очутиться в центре семейного конфликта… увольте. Я поступила проще, сообщила ей радостную весть: мне не удалось соблазнить Платона. Но представьте, ее почему-то известие не обрадовало. Я не поняла, что ей нужно было от этой интриги. Считаю, Танька сама виновата, она костьми легла, чтобы Платон на ней женился. Зачем? Не видела, что он к ней никак? Надеялась на какое-то чудо?

– Вы знали, что она была тяжело больна? – вновь спросил Павел.

– Тяжело? – переспросила удивленно Милена. – Ну, недомогание было частым явлением, а тяжело… мы все думали, что недомогание вызвано нервами. А что за болезнь?

– Рак, – сообщил Феликс.

– Боже! – ахнула Милена, приложив ладонь к груди. – Она не говорила, что больна… может, сама не знала?

– Знала, знала, – заверил Павел. – А у вас есть предположение, хотя бы примерно, кто мог убить вашу подругу? Причем это знакомый ей человек, она пустила его в квартиру вечером, легко доверилась убийце.

Милена некоторое время думала, вероятно, перебирая в памяти знакомых, но отрицательно качнула головой.

– А Платон Лукьянов? – подсказал Феликс, кого следует проанализировать. – Он получает все состояние жены, квартиру, счета.

– Хотите, чтобы я на него указала? – разозлилась Милена. – Но я не знаю! И не думаю, что это он.

– Почему? – заинтересовался Павел.

– Боже, как вы меня утомили! – закатила она глаза к потолку, да и голову запрокинула назад, тут же вернула ее и уставилась на следователя. – А потому, что мне так кажется, но вас это не устраивает, да? Мне лично показалось… да, да, тоже кажется, – бросила она скептически улыбающемуся Феликсу. – Так вот, Платон планомерно добивался, чтобы Таня бросила его и подала на развод.

– А что мешало ему развестись? – подал голос Феликс.

– Опять! – пыхнула она. – Вы спросили – я рассказала все, что мне известно. Господа, всего вам доброго.

И повернулась лицом к зеркалу, ставя точку в беседе.

Мужчины вышли из театра, добрались до парковки, которая к этому времени опустела, ведь поздно, сели в машину. Павел, натягивая ремень безопасности, пожурил Феликса:

– Не умеешь ты, друг, вести светские беседы.

– Хватит одного интеллигента – тебя, – парировал Феликс. – Не обижайся, Паша, но иногда твои интеллигентские приемы совсем не катят, надо и поднажать на свидетеля.

– Это же артистка! Нежная, тонкая натура, а ты ее только злил.

– Подумаешь! – фыркнул Феликс, ничуть не расстроившись. – Натура-то нежная, но противоречивая, заметил? Мы потратили на нее многовато времени, а толку ноль.

– Я бы так не сказал, – возразил Павел, выезжая с парковки.

– И что ты выудил из ее пространных речей?

Павел держал паузу с минуту, однозначного ответа у него не было, но он постарался объяснить:

– Есть моменты, в уме я их отметил, только сейчас они разрозненные, нужно все собрать. Давай сначала проанализирую, обдумаю кое-что, потом поделюсь мыслями. Лгунью твою надо бы найти, дома ее не застали, несколько раз к ней оперативник ездил.

– А с этой… портнихой когда встретимся?

– Подождем немного. Не хочу спугнуть, как ты сам выражаешься, идти надо с чем-то, а у нас пока с фактами не очень. Зато улик полно, причем противоречащих. Вот с Ирэной можешь встретиться как бы для уточнения, разыграй туповатого мента, но не переигрывай, как сегодня на сцене, Ирэна, по-моему, не совсем дура. Но сначала… ты поезжай на предприятие Лукьяновой, а я ее лечащего врача посещу, как освобожусь, присоединюсь к тебе.

– Мы не упустим время? – озаботился Феликс. – Я о Никитиной.

– Время? Надеюсь, не упустим. Слишком много декораций, какой-то перебор, а что за этим всем стоит…

– Не понял, ты о чем?

Ехать долго, Павел принялся рассказывать об отце и его теории декораций, Феликсу полезно послушать.

Часть четвертая

Запутанная данность

Что за чудо ванная с душем, как у Ляльки, истинный кайф. Ирэна второй день, что называется, оттягивалась под душем, перепробовала все гели и шампуни, от души мазалась кремами. А что? За подставу ее обязаны содержать до конца дней. Поскольку к опереточной звезде лапки не дотянуть, они-с такие возвышенные, утонченные, им никак нельзя иметь подружек из простонародья – не престижно, зато доступна Лялька. Накрутив на голове башню из полотенца, облачившись в махровый халат, Ирэна раскрыла холодильник, достала мясо, семгу, масло, колбаску. Нарезала, укладывая красиво на тарелки, попутно пробуя и разговаривая с воображаемой Лялькой:

– Сколько жратвы накупила, вот кому столько? Неужели себе одной? А чего ж ты худая, как палка засохшая, если столько трескаешь? Тут одно из двух: либо глисты, либо больная. Проверься. Надо же, денег кучу потратила, все оставила, к мужику умчалась… Нужна ты ему, другую найдет, покрасивей, моложе и бросит. Бросит, бросит, уж я-то знаю. Скажи, Лялька, спасибо, что согласилась пожить у тебя, помогу съесть твои деликатесные припасы с огромным удовольствием, а то столько добра пропадет. Так, что тут у нас по телику…

У Ляльки два телика – один на кухне, второй, большущий, в комнате. Зачем ей два телика, если ни один не смотрит? Соорудив бутерброд и поедая его, Ирэна нажимала на пульт, меняя каналы. На одном трепотня под названием «ток-шоу», на втором не кино, а стрелялка и зубодробилка, на третьем что-то сильно умное, стало быть, неинтересное. Искала она кино про любовь и чтоб красиво было, у самой не сложилось, так хоть посмотреть. Ирэна переключила телик на другой канал, потом сразу на следующий и, опомнившись, вернулась на предыдущий, потому что там мелькнуло что-то знакомое.

Не что-то, а кто-то. Рожа знакомая мелькнула. Как там Лялька говорила? Мятая, будто в стиральной машинке прокрутили… да, это он, Лабух. И судя по фотке, дела его плохи, но голос за кадром не сказал, что приключилось с Лабухом, только просил позвонить родным или знакомым, если кто-либо узнал мужчину на снимке. На экране появился номер телефона, Ирэна подхватилась, повторяя вслух цифры, чтобы не забыть, и принялась искать ручку с бумажкой. Ручку нашла, а бумажку не обнаружила, потом вспомнила:

– Она же рисует…

В комнате нашла листы, стала записывать номер, но, черт, забыла последние цифры. Ладно, если понадобится, можно найти канал, он наверняка местный, не станут же какого-то Лабуха показывать по федеральным каналам – нет, это исключено. Ирэна позвонила Ляльке, кому ж еще.

– Что случилось? – зарычала злюка.

– Потише, а то оглохну, – осадила ее Ирэна. – Извиняйте, мадам, что помешала вашему безмерному счастью, но это срочно.

– Ну, что тебе, что? Говори!

– Я только что телик смотрела, там показали… – Имя произнесла с придыханием: – Лабуха!

– И что? – рявкнула в трубку Ляля. – Чего ты пристала ко мне со своим Лабухом? До завтра не могла потерпеть?

– Не могла! – в ответ рявкнула Ирэна. – Потому что он… мне показалось… он… кажется, мертвый! Поняла?

Пауза. Еще бы. Это уже не шуточки, видимо до великой модельерши дошло, что беспокойство Ирэны не на пустом месте возникло.

– Что значит, кажется? – вымолвила дрожащее слово Лялька, выдав свой испуг. – Ты не поняла? Так он мертвый или… или…

– Похоже, мертвый, – сказала Ирэна. – Одну рожу показали крупняком на весь экран, глаза такие… то ли пьяные, то ли сонные… Как тут поймешь?

– Боже, она даже объяснить толком не умеет. – Это Лялька про Ирэну высказалась. – А почему его, «похоже, мертвого», показывали?

– Я не с самого начала смотрела, услышала только, что… это… ну, чтобы родственники или знакомые откликнулись, если узнали его.

– Наверное, его нашли на улице, – предположила Ляля, дальше рассуждала, будто уговаривая кого-то, себя, что ли? – У нас всегда показывают в криминальных новостях найденных людей без сознания или мертвых, или… убитых. Показывают, если на бомжей не похожи, бомжи… они никому не неинтересны. А Лабух при всей помятости одет, как обычно, на бомжа не тянет.

– Убитых, говоришь? – заострила внимание Ирэна. – Убитых?

– Да, убитых тоже… А ты что подумала?!

Ирэна стянула с головы полотенце и потирала лоб ладонью, а пальчики-то задрожали, да и в теле противно-мелкое дрожание почувствовала – с чего бы это? Сглотнув сухой ком, царапнувший горло, она с трудом выговорила:

– Я подумала… тоже… что и ты. Лабуха… О, нет, не могу выговорить. Блин! Он был единственной моей защитой. Твоей, кстати, тоже.

– Прекрати паниковать! Мы не знаем, что на самом деле произошло с ним… Да, Аристарх?.. Я сейчас… – громко крикнула Ляля, наверное, Арик позвал ненаглядную в койку. – Ирэна, ты уверена, что показали Лабуха?

– Еще бы!

– Я постараюсь узнать, что с ним.

– Как ты узнаешь?

– Пока не знаю. Придумаю. Все, заканчиваем, не могу больше говорить, и так торчу в ванной полчаса.

Гудки. Ирэна нажала на отбой, очутившись в тишине, вздохнула:

– А я уверена, что его пришили. И меня приходил взломщик… Ой, мамочка… И что теперь делать? Уф, выпить бы, но у костлявой портнихи ничего из спиртного нет! А зря, ей бы не помешало принимать стопку за ради аппетита.

Лечащий врач Лукьяновой приняла Терехова…

…спокойно, без какого бы то ни было удивления, наверно решила, что он один из онкобольных, воспользовавшийся своим положением следователя. Мурова считается одним из лучших специалистов в данной области, потому понимала людей, которые проявляют чудеса изобретательности, лишь бы попасть на прием к ней. Узнав истинную причину, выразила одним словом свое отношение к убийству пациентки, но без каких-либо оттенков в интонации:

– Жаль.

Со стороны может показаться, она черствая, но человек, который каждый день видит отчаяние, боль, смерть, безнадежность, вероятно, такой человек скуп на эмоции, он подсознательно бережет себя.

– А как муж отнесся к болезни Татьяны? – поинтересовался Павел.

– Понятия не имею. Я не вникаю в семейные обстоятельства пациентов, это невозможно, мне отпущено определенное время, чтобы решить с больным основные вопросы. Правда, иногда они сами рассказывают о своем положении в семье, но я не психоаналитик, в этом плане могу дать только один совет: убирайте из своей жизни все, что приводит к стрессу. Муж-жена тираны? Уходите. Дети доводят – пинка им под пятую точку, пусть учатся самостоятельно решать свои проблемы. Даже здоровому человеку нужно находиться в комфортном психологическом климате, а больному просто необходимо.

– Значит, она не жаловалась… на мужа, к примеру?

– Никогда.

– А на работу? Может, иногда прорывались у нее негативные высказывания, например, в виде шутки? Лукьянова занималась бизнесом, это нелегкое дело.

– Не помню таких моментов.

– А сама она какое впечатление производила?

– Приветливая, абсолютно со всеми вежлива, аккуратная, никогда не жаловалась ни на что, стойко приняла свою болезнь.

– Кстати о болезни, – вспомнил Павел. – Наш эксперт был крайне удивлен, что Лукьянова на той стадии, которую он обнаружил, вела активный образ жизни: ходила, работала, принимала гостей.

Мурова задумалась, перебирая механически карандаши с ручками, а когда продолжила, в ее голосе отчетливо слышалась неуверенность:

– Не знаю, как объяснить этот феномен. Она всех поражала, никто не понимал, как удается ей жить с болями.

– Но она же получала обезболивающие?

– Естественно. Но это… Дай Бог, чтобы вы никогда не узнали, что это за напасть и на какое время обезболивающие способны дать иллюзию здоровья. По большому счету Лукьянову следовало изучать в лабораториях, дабы понять, откуда силы берутся – сколько диссертаций было бы написано… К счастью, у нас не заведено делать из людей подопытных кроликов, иначе идея получила бы перекос в опасную сторону. Может, все дело в болевом пороге? У кого-то он низкий, а у кого-то высокий, хотя… лично я в такую теорию не верю, ибо не сталкивалась с ней. Когда ее уговаривали лечь в больницу, Татьяна категорически отказывалась и говорила… именно в шутливой форме, что умрет на бегу, а не в больничной палате, наблюдая за страданиями других. Жаль ее. Подобные люди, случается, заставляют себя выздороветь – тоже феномен в нашей практике, но уже не редкий в отличие от Лукьяновой.

М-да, как личность Лукьянова, конечно, занимательная, заслуживает изумления с восхищением, но это и все. Попрощавшись и поблагодарив Мурову, Павел шел к машине, рассуждая про себя о Татьяне Лукьяновой, ему тоже жаль эту невероятной силы женщину. Жаль, что не дали ей прожить тот мизерный остаток отпущенного времени, который она проходила достойно и в конце хотела умереть достойно. Поддавшись впечатлениям после посещения врача, он пообещал себе: «Из принципа доконаю это дело». Зазвонил телефон, это был Феликс.

– Слушаю тебя.

– Паша, я только что переговорил с бывшим замом Лукьяновой…

– Так, так, так… И что?

– А ты не прерывай, может, тогда и расскажу.

– Молчу, молчу. Ну?

– Она продала свой склад, Паша! Год назад продала. У нее осталось предприятие… цемент, бетон, асфальт. Зачем женщине асфальт, не знаешь?

– Кто покупатель?

– Некий Зарубин, стройматериалы – его профиль и не только, он капиталист в полном смысле этого слова. Сначала отец его занимался бизнесом, потом он подхватил эстафету, у него несколько направлений, короче, дядя серьезный.

– Ты не спросил зама, может, ей угрожали… ну, тот же Зарубин?

– Обижаешь. Продать стройматериалы было ее решением, только ее, никто не давил. Лукьянова сама просила зама найти надежного, платежеспособного и порядочного покупателя, деньги ей нужны были сразу все.

– А что, среди бизнесменов есть порядочные?

Ответом на серьезно заданный вопрос был смех Феликса:

– Я лично не встречал, так ведь по роду своей деятельности дело имею только с подонками. Полагаю, хорошие люди есть, но они не по моей части.

Наконец Павел сел в машину, захлопнул дверцу, не любит он разговаривать на улице, тем более о работе, самого раздражает, когда в общественных местах становится свидетелем чужих телефонных разговоров. Ну, вот, в салоне авто лучше слышно Феликса:

– Но у Лукьяновой было условие, которое она внесла в договор! Покупатель обязан сохранить коллектив, короче, все работники должны остаться на своих местах, кроме тех, кто захочет сам уволиться.

– Да она святая. Была.

– Нет, совсем нет. Она и крикливая, и психованная была, несправедливая тоже, но имела мужество извиняться за ошибки, а в целом, она лучше многих. Я передал тебе все со слов ее бывшего зама, сейчас он зам у Зарубина.

Павел, как обычно, откладывал в уме информацию, еще не зная, насколько она ценная, на данный момент ничего существенного не накопали.

– Эй, Паша, ты на связи? Какие будут распоряжения?

– Отвали, я думаю.

– О, Павел Игоревич, – рассмеялся Феликс, – наша контора из тебя делает человека, скоро забудешь свои интеллигентские замашки.

– Выясни адрес Зарубина, навестим его. А я подниму дело по убийству родителей Лукьяновой, может, след оттуда тянется?

– А может, все проще? Улики налицо, мотивы также.

Павел снова завесил паузу, на этот раз Феликс его не отвлекал. Да хоть миллион доказательств, но подозреваемых нужно еще найти, они никому не звонят, трубки определить невозможно – батареи вынуты, а чипов людям пока не ставят. Ну, а если точнее, Павла отталкивала поверхностная история, есть нечто в ее глубине, некий закрытый пласт, на данный момент понять не удавалось – что именно. Да, улики с мотивами, разумеется, убойный аргумент, этого достаточно, чтобы предъявить сразу обвинение, да что-то не хочется, не пускает некая сила, одно из названий которой – логика. Однако противоречия в тех же уликах должны стать прозрачными, то есть их надо как-то объяснить, с этим пока проблемы, так что свое решение Терехов твердо озвучил:

– Адрес Зарубина выясняй. Жду.

Шагая по улице, Ирэна прислушивалась…

…к звукам из смартфона, но стервь Лялька не включила громкую связь, хотя на улице никого, вдобавок отвечала непонятно: да… нет… не знаю… неужели! От этих слов в жар бросало, а воспоминание о Лабухе в холод, из-за этих бросков вспотела. Ирэна забегала с разных сторон, сзади пристраивалась, чтобы послушать, все равно ничего не улавливала, одно бу-бу-бу. А позвонила звезда куплетов и танцулек, сама королева чардаша Горлинская, и Лялька, слушая ее щебет, в лице поменялась. Как только она, топая рядом с трагической физиономией, опустила руку с трубкой, Ирэна забросала ее вопросами:

– Ну? Что там? Чего она звонила? Что сказала?

– Да не трещи! – промямлила модистка. – Дай подумать.

Ирэна замолчала. Эти почти подружки все тугодумы, соображать быстро не умеют, а понтов – на профессорскую должность. Да и вечер-то какой чудный, ласковый, как поцелуй любимого мужчины. Так бы и гуляла до утра, тем более в балетках, забытых одной из жертв недоедания – манекенщицей, ведь Ляля устраивает показы своих моделей, а Ирэна переодевает чахоточные тела. Все как у людей, только показы не на подиуме, а в салоне раздвигают стойки с одеждой (они на колесиках) и дорожку фонариками обозначают.

Целый день в помещении проторчали безвылазно, решили пешком пройтись, воздухом подышать, а то голова деревянной стала. На Ляльку обрушились заказчики, покупатели налетели – впереди осень, ботоксным выдрам срочно шмотье понадобилось обновить, а Лялька в… ну, в этом… как же это называется… смысла никакого, но круто звучит…

– В тренде! – припомнила и произнесла Ирэна шепотом, чтобы не мешать почти подружке тренировать мозги. – Вон как задумалась Лялечка, будто никогда этого не делала… хе-хе-хе. В тренде… надо запомнить слово. В тренде. Вот, блин, придумают же хрень всякую, лишь бы непонятно было!

– Чего ты там бубнишь под нос? – спросила Ляля.

– Да так… Говори, что там напела наша певичка?

– К ней в гримерку после спектакля приходили два следователя, догадайся, о ком спрашивали?

– О Танюхе, тут и гадать нечего.

– О ней. Ты что наплела во время обыска у Татьяны?

– Сначала скажи, кто тебе настучал, что я там была! – поставила жесткое условие Ирэна. И получила более жесткий ответ, которого не ожидала:

– Ты! Ты сама позвонила мне! Пьяная в свинью позвонила, к тому же среди ночи! Если б ты была в тот миг рядом, я бы тебя убила. И растрепалась, мол, была я у Танечки, а там ментов полная квартира, роются в вещах, мол, убили нашу дорогую благодетельницу. А рыдала… Дура конченая! Говори уж, несчастье наше, что наплела в тот вечер? Милену ты сдала? Меня тоже?

То, что было в квартире Татьяны, Ирэна помнила, не все, конечно, разве дословно упомнишь под тяжелым стрессом? Да у нее колени и руки тряслись, как у провинившейся, впрочем, для ментов она станет… ой, нет, даже мысленно нельзя произносить, а то сбудется. В тот вечер, побывав в Танюшкиной квартире, добавила Ирэна водки от обиды на этих бессовестных – одна из которых рядом идет, – после чего память отключилась. Теперь остается только врать, как они все врали ей:

– Клянусь, ничего такого я там не говорила.

– Господи… Кто ж тебе поверит! Тогда скажи, правдивая ты наша, откуда следователи узнали, что Милена общалась с Татьяной?

Лучшая защита – нападение, кто-то сказал очень умный, Ирэна и наехала на Ляльку с искренним возмущением, не хуже артистки вошла в роль:

– Откуда я знаю! Думаешь, в ментовке дураки работают? Тогда ты сама дура! Думаешь, они не видели фоток, не читали надписей? Оперетка сколько ей программок подписала? Целый склад в ящике книжного шкафа. И потом, дорогуша, к тебе почему-то не приходили, получается, оперетку я сдала, а про тебя, лучшую подружку Таньки, забыла? У меня что, частичный маразм? Нет, это означает, я к вашей сдаче никакого отношения не имею!

– Не ори! – рявкнула Ляля.

Она же не может не показать командный голос, она же теперь тренд. Да уж, хорошенький разговорчик у них получился – две бабы свару устроили посреди улицы, к счастью, здесь почти всегда пусто, никто не слышит. Ирэна виновата, конечно, а они разве лучше? Выходит, не виновата, вот и нечего оправдываться.

– Нет, ну, скажи, – заговорила Ляля приемлемым тоном, – меня просто раздирает любопытство, зачем ты к Тане поперлась, зачем?

– Просить денежек немножко, на мели я, а Танюха всегда давала на карманные расходы. Да я же не за халявой пришла, всегда отработаю. Вот на ментов и попала. Но когда узнала, что там случилось, многое сложила в уме…

– Что ты там сложила? – фыркнула Ляля, приостановившись.

В это время свет фар ударил им в спину, девушки оглянулись… Обостренное чувство опасности, правда, не дошедшее до маниакальности, подало Ирэне сигнал: это смерть. Фары яркие до белизны почти ослепили, однако у нее каждая мышца работает на опережение, она успела прищуриться и не ослепнуть.

Сквозь туман ресниц Ирэна рассмотрела, что огни несутся прямо на нее и Ляльку. А больше-то никого нет на улочке, по которой девушки решили спокойно пройтись, воздуха глотнуть. Лавина транспорта – это там, на широких улицах и проспектах, где магазины, бары, рестораны, там и опасность не рассмотришь, а здесь редкая бездомная собака пробежит.

Взглянув на Ляльку с белым лицом от ядовитого света фар, Ирэна поняла: у крутой модельерши ступор, наверное, от ужаса. В следующий миг, когда она снова перевела глаза на машину, ужас своими крыльями объял и ее: фары были так близко, что габариты машины просматривались…

И тогда Ирэна, практически не глядя, а лишь интуитивно чувствуя Ляльку, сцапала ее и вместе с ней, рывком, упала на каменную стену ограждения. Шли-то посередине улицы, очутились на тротуаре, а внедорожник промчался мимо… промчался по тому месту, где стояли Ирэна с Лялькой. Затормозил – даже колеса завизжали и… стал разворачиваться.

– Бежим! – крикнула Ирэна.

Но Ляля сползала по стене, как кисель. Она, кажется, ни черта не соображала, то ли сильно ударилась об стену, то ли покорилась дебилу за рулем, который разворачивался в узком переулке, поэтому есть немного времени, это их время, их спасение. Ирэна подскочила к Ляльке, схватила ее за грудки и, насильно ставя на ноги, заорала в отупевшее лицо:

– Вставай! Он поедет на нас!

Ляля посмотрела на нее безумными глазами, погасшими в темноте, потому что свет фар ушел немного в сторону. Она все поняла и подчинилась Ирэне, которая потянула ее за собой, тем самым задав ускорение. Девушки помчались назад, слыша, как сзади внедорожник набирает скорость. На бегу Ирэна оглянулась, дебил ехал боковыми колесами по узкой полоске тротуара, по которой обе бежали.

– Быстрей, Лялька! К фонарю! А то задавит на хрен!

Та отставала, как назло! Ирэне пришлось схватить ее за руку и буквально тащить за собой. Ничего, она не на капусте с морковкой сидит, она баба откормленная, крепкая и сильная, как-нибудь болтающуюся на ее руке «тряпочку» дотащит до фонаря. Но у машины колеса, машина быстрее! Ирэна не выдержала, слыша приближающийся звук мотора, пришла в ярость:

– Да шевели ты костями, млять!

Вот он фонарный столб! Железный! Ирэна из последних сил, с ревом раненой львицы, рванула к нему, практически одновременно толкнула Ляльку вперед и отметила в голове, что та в полете. Сама зацепилась за столб, развернулась и сделала шаг назад, слыша визг тормозов. Автомобиль-убийца не налетел на столб, как она рассчитывала – тормоза хорошие, он остановился в полуметре, быстро-быстро сдал назад…

– Чтоб ты сдох, – процедила Ирэна и оглянулась.

Лялька ведь упала, но поднималась на ноги, молодец. Ирэна понимала: надо придерживаться столба, притянула к себе подругу и не удержалась от торжества, правда, сил крикнуть громко, не было:

– Ну? Попробуй наехать, тварь. Давай, дерьмо собачье…

Автомобиль мигнул фарами и с ходу взял скорость, но теперь обе стояли перед столбом. Неужели наедет? И не жалко дорогущего железа? Внедорожник… пронесся мимо, притормозил вдали перед оживленной улицей и влился в поток автомобилей.

– Идем быстрей, – потянула в обратную сторону безвольное создание Ирэна, – а то как вернется, или квартал объедет и навстречу нам… здрасьте.

– Здесь есть проход через квартал, так мы сократим дорогу, – вымолвила Ляля прерывающимся голосом. – Вглубь он не догадается заехать.

Шли молча, их, в большей степени Ляльку, уже не волновали колдобины, недостаток электрического света, запах дешевой еды, живы – уже счастье. В данных обстоятельствах обеими руководило одно, но страстное желание – добраться домой целыми, желательно невредимыми, однако модельерша уже жаловалась на разбитые коленки. Перед выходом на многолюдную улицу, Ляля присела на скамейку и достала телефон:

– Мне надо позвонить…

– Кому? – плюхнулась рядом Ирэна. – А, поняла…

– Отстань. И помолчи. Алло, это я… Прости, завтра тоже не приду… Да, собиралась… Потому что работа закончилась поздно, а на мне еще куча дел, послезавтра на корпоративе показ, надо подготовиться… Ты сам жарил?! Мне приятно, но не сердись… Не могу, такие моменты бывают редко… Я тоже. Пока.

Она опустила на колени смартфон, даже в полумраке видно, как огорчена Лялечка, что пришлось ей врать, Ирэна своеобразно посочувствовала:

– Любовь в нашем возрасте должна контролироваться вот этим, – ткнула пальцем в лоб Ляли, та вялым жестом убрала ее руку. – Ты, надеюсь, меня не выгонишь на ночь глядя?

– Не выгоню. Идем.

– Выпить купи, а то я на тебя пахала сегодня и вчера, от смерти спасала, рискуя своей драгоценной жизнью, считай, на себе тащила… Мне край как надо стресс снять. Купишь?

Бедняжка Ляля лишь кивнула, ей тоже нужно снять стресс, в магазине у дома она купила бутылку коньяка. И уже в квартире, закрывшись на все замки, обе сначала выпили по рюмке, Ирэна стала готовить ужин, а Ляля, сидя в уголке своей кухни, вдруг с изумлением обнаружила:

– Он что, убивал нас?

– Долгонько твои обезжиренные мозги соображают. – Поставив тарелки с закусками, Ирэна налила еще по рюмке, выпила сама. – Пей и ешь, питай мозг, потом будем думать, как нам быть. Теперь, Лялька, мы с тобой на равных, на одной доске стоим, я так поняла, мы обе мешаем. Да ладно, не кисни, найдем лазейку.

Уставившись в одну точку, Ляля медленно жевала, у Ирэны же аппетит и в этой непростой ситуации отличный, к тому же котелок варил как никогда:

– Слышь, а ты номер запомнила?

– Нет, – покачала головой Ляля. – Меня фары ослепили, ничего не видела. А ты? Ты запомнила номер?

– А я тебя на себе таскала, не до номера было, думала, как бы нам спастись от козла. Вот паскудник, давить людей вздумал. Ух, попадись мне…

После недавнего потрясения Ляля стала апатичной, обессиленной, напуганной – само собой, а спиртное совсем ее разморило, потому и произнесла она, с трудом ворочая языком:

– Спасибо тебе… одна я бы… Спасибо.

Павел стоял, когда в кабинет вошел Феликс, и…

…собирал со стола мелочи, которые носит почти каждый мужчина в карманах, обрадовался:

– Здорово, что ты здесь, я собирался звонить тебе. Баллистик приглашает, нам обоим не помешает его послушать.

– Я только за, – поднял ладони Феликс.

Как обычно, работая вместе, машину Феликса оставили во дворе прокуратуры, отправились к Сидлеру в автомобиле Терехова, он более новый, более крепкий и более мощный. Ну, а по дороге вошло в привычку обсуждать течение дел, однако Павел подводил преждевременный итог:

– Мы куда ни ткнемся, везде тупик. Какие-то вкрапления получаем, но они только расчищают пространство для обвинения Лукьянова и Пешковой.

– Знаешь, я проанализировал все, что стало известно на сегодняшний день, и солидарен с тобой, надо покопаться в этом деле. Подстава возможна. И расчет примитивный, однако обычно именно он работает: мы не будем въедаться в детали, улики-то налицо. Как правило, так и поступают в нашей системе – предъявляют обвинение и передают дело в суд. Пожалуй, я впервые готов отступить от собственных установок и… искать режиссеров, смастеривших такую исключительно подлую интригу. А может, убийца был вообще один?

– Вполне мог быть и один, – закивал Павел. – Мысль интересная. Двойное убийство, брать еще кого-то в сообщники… чревато самыми непредсказуемыми последствиями: возьмут подельника – он сдаст киллера.

В сущности, версия Феликса вполне реальна. И Павел принялся проворачивать вариант с убийцей-одиночкой, поставив себя на место киллера. Это как артисту проиграть чужую жизнь с той лишь разницей, что у Павла задача понять людей, которые действуют в заданных обстоятельствах. Сейчас, чтобы и Феликс представлял ту же картину, он вслух проговаривал действия от лица преступника:

– Ну, вот я убийца… Захожу в дом… м… к Лукьяновой, например. Меня встречает хозяйка, готовит чай, ставит вино, мы пьем. Наступает момент, когда я достаю пистолет… А! – вспомнил он немаловажную деталь. – Перед пистолетом она ввела себе смертельную дозу наркотика, может быть, чтобы заглушить боли, только ошиблась дозой. Ей плохо, очень плохо, но я, видя все ее страдания, достаю пистолет и стреляю в спину…

– Стой, – перебил Феликс. – Лукьянова под диким кайфом побежала наверх? Как ты себе это представляешь, если доза была смертельной?

– Никак, – сознался Павел. – Я просто рассуждаю, мы уже видим две нестыковки: доза и беготня по лестнице. Поехали дальше. Я застрелил Лукьянову, не пожалел пуль, хотя достаточно одной, настал миг, когда мне надо организовать подставу. Я достаю бокалы и чашки…

– А где ты их взял? – снова перебил Феликс. – Допустим, с собой принес, то есть заготовил заранее. Но до этого где взял?

Нечего было сказать Павлу, собственно, тот сам нашел вполне логичный ответ, не оставляющий ни одного шанса для других версий:

– Отпечатки на бокалах и чашках могли остаться только в одном случае, когда Лукьянов и Пешкова лично брали их в руки.

– И оставили на месте преступления свои отпечатки? – выставил контраргумент Павел. – Я бы еще как-то с этой версией смирился, если бы в одной из квартир после убийства отпечатки стерли и с бокалов. В данном случае можно было бы списать ошибку с отпечатками на волнение, стремление быстрее покинуть место преступления, отсюда и забывчивость оправдана. Но в обеих квартирах отпечатки на месте. А на шприце, бутылке и чайных чашках у Лукьяновой стерты. Чай пили, а отпечатков нет. Ну, сам подумай: ты бы забыл стереть свои пальцы с бокалов, при этом вытирая шприц с пальчиками Лукьяновой, если считать, что она сама себе вколола дозу? Ну, нелогично.

Феликс только молча развел руками и пожал плечами, что было красноречивей слов. А что есть слова? В них иной раз никакого смысла нет, стало быть и разума, однако не редкость, когда безмолвие приводит к унынию, как в данную минуту. Нет поддержки и – пропадает стимул к глубокой и скрупулезной работе, улики первого плана всегда перебивают побочные версии.

– Мы, конечно, можем подать в розыск, – медленно выговорил Павел, – в конце концов, Лукьянова и Пешкову найдем, отдадим дело в суд, их посадят. Надолго посадят.

– Паша… – заерзал Феликс. – Что ты от меня хочешь?

– Если у нас будет хотя бы одно белое пятно, считай, мы не справились. А у нас не одно белое пятно, с каждым днем пятен становится больше и больше. Даже не белые пятна, а черные дыры. Так вот, я хочу, чтобы ты был на моей стороне, а нам скоро держать ответ перед начальством, которое будет настаивать на скорейшем триумфальном завершении дела. Ведь все так просто…

– Ты во мне усомнился?

Павел мельком взглянул на него и улыбнулся:

– Нет. Просто хочу, чтобы ты не формально… понимаешь? Ну-с, ты готов узнать экспертное мнение по поводу выстрелов?

– Само собой, – отстегивая ремень безопасности, сказал Феликс.

Григорий Сидлер все знает о пулях и пистолетах, а также автоматах, ружьях и, наверное, баллистических ракетах, все сорок шесть лет, считай, с пеленок, он посвятил изучению оружия. Главное, в мирных целях пригодились знания, ибо для «особо одаренных» фанатиков подобные увлечения, как правило, заканчиваются большим тюремным сроком. Сидлер человек добродушный, контактный, внешне мощный – занимается культуризмом, он привел их в крошечный кабинет, разумеется, свои эксперименты устраивает в другом месте. Раскрыв папку, достал оттуда листы и протянул Павлу, но тот попросил:

– Можно на словах? Акты читать…

– Можно, – согласился Сидлер. – Учти, самое сложное в нашем деле – акт написать. Значит… А с кого начнем? С Пешкова или с Лукьяновой?

– С мужчины, в нем больше пуль, – сказал Феликс.

– Нормально стрелок изрешетил мужика, пять пуль всобачил. Оружие не найдено, а гильзы остались на месте преступления, но в обоих случаях убийца стрелял из одного оружия, а именно – из пистолета системы Макарова, 95 года выпуска, емкость магазина – восемь патронов, все были отстрелены на двух убийствах, то есть мужчина – получил пять пуль, женщина три. Пистолет чистый, не зарегистрирован.

– Пистолет 95-го года и чистый? – усомнился Павел.

– Паша, сразу видно, что ты недавно занимаешься убийствами, – хихикнул Феликс, а Сидлер подтвердил:

– Совершенно верно, чистый – не зарегистрирован и не засвечен в других преступлениях. Не стоит удивляться, стреляют пистолеты девятнадцатого века, а тут всего лишь конец прошлого столетия. Человечество постоянно воюет, мы тоже все время воевали, а где война, там оружие уходит налево. На чем я остановился… В обоих случаях убийца стрелял через глушитель кустарного производства. В тело пули вошли под разными углами и вразброс…

– Минуту, – перебил его Павел. – А почему так произошло? Почему вразброс? Предположение у вас есть?

– Предположения всегда есть, – заверил Сидлер с улыбкой. – Значит, либо стрелку мешали в момент выстрелов, к примеру, пытались предотвратить убийство, тогда есть свидетель преступления. Либо рука убийцы неопытная, от выстрела происходит отдача, рука дергается, поэтому пуля летит по непредсказуемой траектории, несмотря на малое расстоянием между убийцей и жертвой. Либо убийца сознательно стрелял в разные части тела, так сказать, глумясь и намеренно причиняя моральные и физические страдания приговоренному. Что вам больше подходит?

– Выбор тяжелый, – вздохнул тот. – А женщина?

– С женщиной проще. Все три пули вошли под одним углом в сорок пять градусов, следовательно, рука уверенная, натренированная, сильная, скорей всего, стрелял в Лукьянову мужчина.

– А в Пешкова женщина? – подкинул вопрос Феликс.

– Этого не могу сказать, кроме того, что и убийца, и жертва, в данном случае Пешков, сидели в принципе напротив друг друга, ну, чуть-чуть наискосок.

Во время пояснений Сидлера Феликс наглядно представлял все положения стрельбы – руку убийцы, позы жертв, тут-то и возникла несостыковка.

– Подождите, – поднял он ладонь, заостряя внимание Сидлера и Павла. – Мне уточнить. Все три пули вошли под одинаковым углом, я правильно понял?

– Все три, – подтвердил Сидлер. – Разве анатом вас не поставил в известность? Я ведь тоже делаю выводы на данных вскрытия.

– Горизонтально ни одна не вошла?

– Верно, ни одна.

– Получается, женщина упала ничком, только тогда убийца стал стрелять в ее спину, – сделал вывод Феликс.

– Совершенно верно, – подтвердил Сидлер, – убийца стрелял в тело, лежащее на полу. На месте преступлений я был, потом, получив результаты исследования трупов, ездил еще раз и могу определить рост убийцы. Вам это интересно?

Феликс и Павел замерли, невольно подавшись корпусами к Григорию, отчего тот засмеялся, довольный произведенным фурором, как будто он пообещал назвать паспортные данные убийцы, особые приметы и местонахождения.

– Примерно метр девяносто, может немного меньше.

На этот раз Павел подал голос сомнения:

– Как же удалось вычислить, если оба преступления совершены из одного оружия, но будто разными людьми?

– Может и разными, – ухмыльнулся Сидлер. – Но сидящий и стоящий человек существенно разнятся, отсюда рост сидящего вычислять не имеет смысла. Киллер мог расположиться вальяжно в кресле, сидеть полулежа, руку с пистолетом держать, как ему заблагорассудится, у него же опыт владения оружием, стрелять способен хоть лежа, хоть вверх ногами. Другое дело убийство женщины, стрелял киллер стоя, держа оружие явно в вытянутой руке. А дальше в моем арсенале: расположение трупа и убийцы, математика и компьютерные программы, включая графические, которые высчитывают рост с незначительной погрешностью.

Попрощавшись, молодые люди дошли до машины, молча переосмысливая информацию, и, забравшись в салон, некоторое время сидели, не делясь впечатлениями с выводами. Поглаживая себя по коленям, Феликс первым созрел озвучить то, что надумал:

– Если у Пешкова во время его расстрела присутствовал третий и мешал, значит, между убийцей и напарником не было согласия, так? Но тогда по идее должно быть два трупа, потому что несогласных, а точнее, свидетелей, мешающих преступлению, убирают.

Павел только кивнул в знак согласия, после вставил ключ в зажигание, завел мотор и тронул машину с места. Ехал медленно, словно нехотя, до проезжей части метров сто, а Феликс напомнил еще одно противоречие:

– А как Лукьянова взошла по лестнице на второй уровень? Сам посуди. Сначала она поднимается по лестнице в сопровождении киллера, потом вкалывает наркотик, после делает несколько шагов к спальне, падает, тут-то ее и подстрелили. Паша, это же полный бред.

– В том-то и дело: черная дыра, куда логика влетает без обратного ответа. У нас ничего не связывается, нам нужны Лукьянов и Пешкова для начала как свидетели.

– Куда сейчас?

– К Зарубину.

– Паша, может, ты к нему сам съездишь, а меня отпустишь?

– А что случилось?

– Да Настя моя что-то приболела, захандрила, Тамара повезла ее к врачу. Хочу побыть с ней сегодня, а то трупы и их проблемы заменяют нам нашу жизнь. Когда мы выходили от Сидлера, она позвонила, у врача уже побывала, я обещал приехать за ней. Ты не против?

– О чем разговор! Я подвезу тебя к нашей конторе, ведь твоя машина там, а после к Зарубину съезжу сам. Чуть не забыл, а что твоя дама Ирэна?

– Дома не живет, соседи не знают, куда понесло девушку, сто пудов нового мужика нашла и пылинки с него сдувает. Найду, она не иголка в стоге сена.

– Надо через салон Никитиной прокачать, да и саму хозяйку салона пора осторожненько прощупать. Главное, не напугать, а понаблюдать за ней.

– Не согласен, иной раз пуганешь, и свидетель сговорчив становится.

Рядом с медицинским центром парк, там…

…на скамье недалеко от входа в тени сидели Тамара с Настей. Рядом фонтанчик бил чистыми струями в синее небо, эти струи еще и крутились в медленном темпе, отчего периодически микроскопичные капли долетали до двух женщин и это было кстати, так как капельки охлаждали.

– Господи, – осуждающе покачала головой Тамара, – радоваться надо, а ты нос повесила. Боишься, что ли? Гнева своей половины?

– Боюсь, – тяжко вздохнула Настя. – Только не знаю, чего. Неопределенности, наверное… сама не знаю. Как-то неожиданно это… не знаю.

– Хочешь, я сообщу Феликсу?

– Не надо, – чуть не плакала Настя.

– Вон идет твой муж, – поднялась со скамейки Тамара и помахала ему рукой. – Феликс! Мы здесь!

Он увидел, подбежал и согнулся, заглядывая жене в лицо:

– И что врач? Ты какая-то бледная.

– Ничего страшного с твоей Настей не случилось, – посмеивалась Тамара, она неожиданно развеселилась. – Ну, все, дорогие мои, я поехала к своим балеринкам. Да, Феликс! Поскольку я первая догадалась и подарила твоей жене целых два платья на этот случай, то мне полагается приз. Пока!

И она поспешила к выходу легкой, воздушной походкой, словно фея с крылышками за спиной, Феликс с Настей залюбовались ею. Но вот он опомнился, сел рядом, закинул руку на плечо жене и по привычке устроил допрос:

– На что намекала Тамара? Что за приз? О чем догадалась? Настя, мне загадок на работе хватает. Чего молчишь?

Она набрала воздуха полную грудь и выдала первую фразу:

– У меня неважные новости…

– Ты пугаешь меня, – отстранился от нее в бок Феликс, глядя с подозрением, наверное, тоже по привычке. – Настя, я тебя не узнаю! Давай свои неважные… новости. Я крепкий, от меня все плохое отскакивает. Ну?

– Сначала Тамара сказала купить тест… – сквозь слезы промямлила Настя. – Он оказался положительным… Я позвонила Тамаре, она привезла к врачу… он подтвердил… восемь недель…

– Восемь недель… – повторил Феликс, ему же смысл этих недель нужно понять, но соображает он быстро. – Восемь недель? Ты что, залетела? (Она лишь кивнула и захлюпала носом.) Фу-х… Я думал, у тебя болезнь неизлечимая, готовился апельсины носить между работой… Ну, ты мастер страху нагонять. Эй, жена, я не понял, а почему ты расстроилась?

– А я не поняла, чему ты радуешься. Я так и не нашла работу, сижу у тебя на шее, теперь еще и ребенок…

Но увидев, что у мужа столбняк, а глаза стали, как у лемура, Настя закусила губу, догадавшись: что-то не то говорит. Но она действительно растерялась, ведь не время, к тому же предохранялась. А Феликс впервые за их совместную жизнь был шокирован поведением своей молоденькой жены, даже не знал, как с ней разговаривать – опыта не имел. То есть опыт имел большой: понравилась – переспал, намекнула на семейные узы – сбежал. И вдруг Настя: понравилась – не переспал, нет, она была согласна, но только со штампом в паспорте, это уже не намек, а условие завоевателя, ему пришлось капитулировать и пожертвовать свободой. Правда, не пожалел ни разу, потому что… любит эту дурочку.

– М-да, – потирая подбородок, произнес он. – Я слышал, что у беременных случаются временные… хм… сдвиги, но не до такой же степени. Короче так, Павел Игоревич на сегодня меня отпустил, я посвящаю это время тебе, ты мне готовишь шикарный ужин… Но чтоб больше я не слышал всех этих глупостей про сидение на шее и прочее в том же духе. А если вздумаешь избавиться… разведусь. Усвоила?

– Мы же не планировали… – протянула она жалобно, надо полагать, таким образом извинилась.

– Если помнишь, мы эту тему вообще не обсуждали, значит, не планировала ты, а не я. Некоторые вон планируют по многу лет, бегают по врачам и в пролете остаются, чужих усыновляют, а нам, считай, повезло.

– Я стану некрасивой, толстой…

Феликс обнял Настю, коснулся носом ее носа и утешил:

– Некрасивой ты стать не сможешь, даже если будешь стараться, а толстой… это же временно и недолго. – Наконец поцеловал ее в губы. – Идем? Твой муж голодный, как волк, еще и устал.

Как ни странно, голодный волк не торопился покинуть парк, еще успел кому-то насовать люлей по телефону, скорей всего, Женьке Сорину, в общем, в его жизни ничего не изменилось. Стоило Феликсу положить трубку в карман джинсового жилета, он вдруг вспомнил и снова достал смартфон, позвонил:

– Мама! Ма, а у нас новость… Хорошая, хорошая. Ма, ты скоро станешь бабушкой… Два месяца. А кто это там визжит?.. Я думал наша Светка, а это ты… Ах, от радости… Вы меня сегодня все пугаете.

Настя успокоилась и даже улыбалась.

Весь день работая на Ляльку, Ирэна решала…

…стратегический вопрос: как быть в этой непростой ситуации, нет, очень-очень непростой, грозившей серьезными последствиями. Противно, что Лялька ничего не хотела говорить ей, как будто Ирэна главный заинтересант, чтобы их обеих грохнули. А что это за фраза «меньше знаешь – крепче спишь»? Какая-то глупая фраза, особенно в смертельной ситуации.

– Знать надо все, – возразила с обидой Ирэна во время небольшого перерыва в салоне. – Все, чтобы обмозговать, откуда ждать следующего наезда.

– Больше не будем ходить пешком по темным улочкам.

Ляля на своем рабочем месте мгновенно преображается в помещицу, у которой в собственности четыре швеи, одна продавщица и Ирэна на все остальные случаи. По мере надобности она нанимает грузчиков, перевозчиков, но это разовые наймиты, а постоянные, те, кому она ежемесячно платит зарплаты – угнетенные крепостные. В результате, попадая в свой салон, по-человечески разговаривать она не может, фразы бросает приказным тоном, даже если к приказу они не относятся, что Ирэну последнее время бесит. При всем при том в ответ она не повысила тона, данная тактика заводит психопатов куда больше, чем ор:

– Знаешь, свои «ряв-ряв» оставь для других рабов! Сейчас мне понятно, взломщик приходил за моей жизнью. Потом нас обеих давил какой-то козел колесами, а ты не хочешь рассказать мне все, что тебе известно. – А дальше выдержки не хватило, Ирэна повысила тон. – За ваши тупые интриги мне расплачиваться своей жизнью? Не дороговато ли? И потом, милашка, у меня вы согласия не спросили, подло использовали, как презерватив.

– Заткнись! – развешивая в подсобке новое шмотье на плечики, огрызнулась Ляля. – Может, джип – случайность… дебилов на колесах сейчас…

– Да что ты! – Ирэна разразилась издевательским смехом. – А почему же ты избегаешь своего Арика? Я тебе сама скажу: не хочешь, чтобы и на него случайные колеса наехали! А еще ты боишься, да-да-да, боишься, что он сразу свалит, стоит ему узнать о покушении на тебя. Покушаются на кого? На неблагонадежных, непорядочных людей, связанных с криминалом.

– Не хочу! Да, не хочу его подставлять под удар.

– А меня, значит, можно?

В сердцах Ляля кинула вещь на стол, чего не происходило никогда, к своим отшитым тряпкам она относится, как к фетишам, само собой взвилась:

– Да пойми ты! Я сама ничего не понимаю!

– Лжешь! – рявкнула в ответ Ирэна.

– Не лгу! – И взяв себя в руки, Ляля повторила: – Не лгу. Всего этого не должно было быть… не должно…

– Так расскажи. Это же вы меня просили найти человека…

– Все. Потом. Дома.

– У тебя дома, – ультимативно напомнила Ирэна. – Вдвоем ночи проводить не так страшно.

И вот они дома. Никто не покусился на их жизни, но обе не просто поняли, прочувствовали выражение «мания преследования» – это когда страшно выйти за пределы здания, когда в каждом человеке видится потенциальный убийца, даже в таксисте, в тетеньке с сумками, в подростке на скутере. Когда ключ вставляется в замок дрожащими руками, а головы вертятся на все триста шестьдесят градусов – не идет ли кто по их души. Так жить невыносимо.

Ляля разговаривала по телефону со своим Аристархом, он звонит через каждый час и лепечут, лепечут… Интересно, что он в ней нашел, кроме костей, упакованных в стильные шмотки из ее же мастерской? А Ирэна, поедая жареную картошку (обалденную, на топленом масле, с золотистой корочкой), наблюдая за белошвейкой, ухмылялась, слушая сюсюканье. Наконец Лялька села на стул вся в романтическом угаре, Ирэна решила, что ее долг привести в чувство перезрелую девушку:

– Последний раз меня долбанула любовь перед тем, как загнали в тюрягу. Ну, ты эту историю знаешь, повторяться не буду. И вот что я тебе скажу на базе своего богатого опыта, без любовей жить как-то стало спокойней, рожи никому не надо чистить, репутация идеальная, если б не судимость…

– А тебе не хотелось отомстить за судимость? – поинтересовалась Ляля, подняв глаза от картошки.

– Кому? Бабе той, что от зависти меня оболгала? Сначала хотела, а потом подумала и сказала: «Господь, ты все знаешь, отдаю тебе эту дрянь пучеглазую с редкими волосенками, она теперь твоя клиентка, награди ее, как считаешь нужным». Веришь – стала хорошо спать. И что ты думаешь?

– А что надо думать?

– А то, что возмездие приходит, когда его совсем не ждешь. Моя обидчица вляпалась покруче меня. Связалась с крутыми пацанами, пошла как соучастница ограбления ювелирного магазина. Знаешь, она визжала, что ничего не знала, может, так и было на самом деле, но… правосудие сурово – по себе знаю.

– Совпадение.

– Может быть. Но приятно. Лялька, не ошибись, а то возмездие… оно и жизни наши забрать не постесняется, а мне за компанию с тобой не хочется туда.

– Заткнись, – буркнула Ляля.

– Заткнулась. Знаешь, завтра позвоню на канал, где показывали Лабуха, скажу, кто он и где живет.

– Не надо этого делать! – пыхнула та.

– Береги нервы, я все равно позвоню. Это неправильно, если его зароют, как собаку без имени. Да, Лабух не очень хороший, но и не самый плохой. По улицам куча ходит народа, ездит в автомобилях, сидит в кабинетах в крутых креслах, среди них далеко не все хорошие люди, а то и совсем дерьмо. А знаешь, чего я заметила? Хорошие люди живут незаметно, без почестей, они делают свое дело, а дерьмо… оно обставляется всеми ништяками, оно топчет всех, кто лучше. Вокруг него блеск, почести, но главное – все знают, что оно такое, знают и принимают. Удивительно.

Мало того, что Ляля услышала простецкую философию сути жизни, изложенную таким же простецким языком, она еще и в Ирэне заметила нечто новое. М-да, никто из великих не додумался до такого незатейливого взгляда, всего несколько фраз и никаких фолиантов с рассуждениями. Ее не воспринимали всерьез, смеялись над образом мыслей и выходками, считали ниже себя, но одно качество все же ценили: собачью преданность. Да и сейчас нельзя сказать, что Ляля поменяла к ней свое отношение, вдруг увидев в Ирэне большую личность, вовсе нет, просто отметила, что она ничуть не хуже их всех, но и это уже достижение. В конце концов, Ирэна не бросила ее, когда обеих пытался задавить внедорожник, а Лялю от ужаса попросту парализовало, у нее исчезла воля.

– У Лабуха есть сын, – тем временем рассуждала вслух Ирэна, – пусть приедет и похоронит отца по-человечески, получит наследство. Хоть и халупа, а чего-то она стоит, правильно? Может, пацану край как нужны эти квадратные метры. У меня тоже жилье паршивенькое, но это моя крыша над головой, мне есть где жить. И вообще, я теперь возмездия боюсь. Все, пошла спать, а ты думай тут… Лялька, мне честно страшно. Кстати, проверь замки.

В срочном порядке сегодня установили на входную дверь еще один замок и внутреннюю задвижку – так-то спокойней.

Утром следующего дня Павел, анализируя…

…проделанную работу и записывая текущие дела, чтобы не забыть, хотел было Феликсу позвонить – тот опаздывал на час, да махнул рукой. Если Насте плохо, то опоздание закономерно, уж Феликса сложно обвинить в недобросовестности. Зарубина вчера так и не увидел, но добыл адрес – Луговое, престижный район обитания местных богачей, иногда совмещающих бизнес с преступной деятельностью, с чем Павел успел столкнуться всего за год работы следователем. Только собрался ехать туда, хотя не факт, что застанет Зарубина, а заранее предупреждать о визите – не самое благодарное дело. Но примчался Вениамин с докладом, тут без вариантов – сведения о Пешкове могут изменить многое, поэтому Павел уселся на место и приготовился слушать. Тот начал оптимистичным, обнадеживающим тоном:

– Павел Игоревич, не волнуйтесь, я вытащил все данные о Пешкове, переговорил со всеми коллегами, начальством. Практически все отзываются о нем положительно, удивлены, что его застрелили.

– А предположения высказывали? Людям же свойственно строить версии, чтобы понять причины.

– В основном пожимали плечами, а в частности… парочка коллег высказалась, будто Пешков не отказывал бизнесменам провести тайный аудит, не официально. Он ведь работал в объединении, делал отчисления, платил налоги, а тайный заработок – черный нал, так сами ревизоры нарушают законы. Короче, Правел Игоревич, у него был редкий талант находить то, что не могли найти ни ревизоры, ни правоохранительные органы – всякого рода махинации, хищения, сделки, места, куда денежки уплывали.

– Как у Лукьяновой, да?

– Ага. Он один работал, один! То есть у него голова – крутой комп, кстати, это мнение коллег. Но представьте, Пешков жаловался, что не проходит IQ-тесты! Все смеялись, уговаривали не расстраиваться, так как эти тесты разработаны для средних мозгов, а его интеллект аж в космосе обитает.

– Любопытная теория коллег Пешкова, – сказал Павел. – Надо пройти тесты, я раньше не пробовал измерить свой IQ. Дальше.

– Крупный бизнес последнее время оценил его умения, Пешков же не афишировал тайные сделки, а лучшая реклама – слухи, переданные на ухо. В общем, у него появились перспективы стать первым парнем на деревне, открыть свою аудиторскую фирму. Но, знаете, я обалдел! Оказывается, и богатых дурят, даже грабят их, раньше этого не знал.

– Вывод… – не закончил Павел, Веня понял:

– Считают, из обиженных кто-то мог отомстить, ведь некоторым в результате его деятельности тюремный срок вкатали, но я сомневаюсь.

– Почему? – заинтересовался Павел.

Терехов не отмахивается от чужих мыслей, идей, предложений, а Вениамин парень очень умный и супер-наблюдательный, отсюда его сомнения представляют интерес. Тот немножко подумал, наверняка собирая обрывочные мысли, затем, подавшись к Терехову, уложив локти на стол, начал излагать свою точку зрения:

– Понимаете, Пешков, как я понял, далеко не дурак, он был осторожным. В аудиторской фирме никто не знал о его тайных делах, кроме тех двоих. Он им предлагал перейти в его фирму, заручился согласием. Они согласились, потому что за ним имидж гения и клиентура солидная, это стабильный и немалый заработок, потому помалкивали до поры до времени, чтобы завистники не подгадили. Между прочим, все это рассказали они, но каждый по отдельности, только ради того, чтобы мы нашли убийцу, который и им поломал будущее, но это уже мои догадки.

– Ты хочешь сказать, мошенники и прочие воры не в курсе, кто их выводил на чистую воду? – уточнил Павел.

– Конечно! – воскликнул Вениамин, подняв вверх обе руки. – Это же элементарно. Работал тайно – когда никого не было на предприятии, ну, хозяин-то всегда это может устроить. Наверняка была такая договоренность с бизнесменами: Пешков работает, потом передает компромат на мошенников, а хозяин сам с ними разбирается, ну, якобы он и накопал море улик. Короче, ничего я не добыл, что могло бы навести на след его убийства. Ноль, Павел Игоревич.

А так хорошо Вениамин начал. На лице Павла появилась кислая мина, он подпер ладонью щеку, пригорюнившись, впрочем, ненадолго. Следователь Терехов по натуре не склонен от малейшей неудачи паниковать, впадать в уныние, но и приятного мало в тупике. Очень хочется еще раз доказать… Да, да, в той или иной степени все люди амбициозные.

– Допустим, допустим, – задумчиво промямлил Павел. – Следуя твоей логике, Лукьянова лично обнаружила мародерство и уволила этих двоих, о которых говорил ее муж. И вот они нашли способ ей отплатить…

– А Пешкова как сюда присовокупить? Следуя моей логике, убить должны были только ее. И не думаю, что они отложили бы это дело на целых два года. Нет, Павел Игоревич, для убийства мотивы и обстоятельства должны быть более убедительные.

– Выходит, одной версией у нас стало меньше, – сделал свой вывод Терехов. – Что-то не клеится у нас, Вениамин.

– Пока только первый план работает: супруги Пешкова и Лукьяновой решили освободиться от них.

– Ты в это веришь?

– Честно? Не очень.

– Правильно делаешь…

На его словах в кабинет ворвался Феликс:

– Приветствую вас!

Поздоровался за руку с Вениамином и Павлом, потом он уселся на стул с улыбкой на все тридцать два, кстати, ровных.

– Как Настя? – осведомился Павел. – Что с ней?

– Все норм, два месяца беременности, токсикоз по утрам.

– Поздравляю, – искренне порадовался Павел, да и Веня хлопнул по плечу Феликса с поздравлениями. – Это будет первый ребенок в нашей компании.

– Глядя на вас, могу с уверенностью предсказать: второй появится нескоро, – ухмыляясь, поддел обоих Феликс. – И полагаю, опять у меня.

– Веня, – обратился к парню Павел, – он подначивает нас. За это мы его накажем. Феликс, гони за актами, которые нарисовала твоя нелюбимая женщина.

Настроение у Феликса сразу стухло:

– К Марихуане?! Я?! Что за варварство?

– Ты, ты, – подтвердил Павел на улыбке. – На Веню не смотри, у него свой участок. Мы с ним проделаем самую тупую работу, а когда ты вернешься, поедем к Зарубину. Не люблю ездить один в Луговое. А Веня займется делом по убийству родителей Лукьяновой, первые два тома лежат вон на той полке…

На свидание с Марихуаной он шел…

…широким шагом, уговаривая себя не обращать внимание ни на какие ее ядовитости. Да и вообще, пожалеть ее надо, она одинокая, несчастная…

– Потому что злобная фурия, скрещенная с мегерой, – процедил он, шагая по длинному коридору морга.

И вдруг замедлил шаг… О! Что это знакомое по габаритам движется ему навстречу? Да ее можно идентифицировать издалека по одной прическе, если так можно назвать торчащий во все стороны клок волос, а уж неповторимые телеса, обтянутые вещами меньше на пару размеров…

– На ловца и зверь бежит, – прошептал Феликс и, как хищник, немного согнулся, словно собрался ловить птичку.

Ирэна шла, сокрушаясь над судьбой Лабуха, заодно и над своей, а также гадая: почему ей, как и Лабуху, так не повезло в жизни? Почему у них не было и нет никакой возможности выбраться с обочины? Да уж, к сожалению, жизнь не у всех усыпана розами с ромашками, остается только сетовать на карму и того, кто ею руководит, а жить, как можешь, если не можешь жить, как хочешь.

Задумалась до такой степени, что не сразу очнулась, когда едва не вписалась в стоящего мужика, загородившего собой коридор. Не взглянув на него, она сделала шаг в сторону, чтобы обойти… он тоже сделал шаг в ту же сторону. Ирэна сделала шаг в другую сторону, он тоже. Тогда она подняла голову и глаза ее стали квадратными, перед ней стоял…

– Привет, Ирэна, – сказал Феликс, улыбаясь.

Первая мысль впилась в голову: неспроста они встретились.

– Здрасьте, – вымолвила она, хлопая невинными глазами.

– А я тебя искал, – проникновенно начал он, однако!

В уме Ирэна считала: раз искал, значит, подозревает, собственно, Лялька предупреждала, что до этого может дойти, а она, дура, не верила ей.

– Поехали со мной? – предложил Феликс. – На беседу. Нам нужны твои ценные показания.

– Мои? – пролепетала она, потерявшись. – Да, конечно… Но именно сейчас я занята, у меня срочные дела…

Второй раз Ирэна сделала попытку обойти Феликса… он не пустил. И улыбался, гад, противнейшей улыбкой живодера.

– Дела, дорогая Ирэна, подождут, – промурлыкал Феликс, галантно беря ее за локоток. – Такси у порога, в качестве водителя я тебя устраиваю?

И развернулся, став рядом с ней лицом к выходу, после сделал шаг, заставляя и ее идти. По ходу Ирэна опустила голову, взглянув на лапищу, держащую ее локоть. Точно, арестовывает! Сволочь, за что? – хотелось ей крикнуть. Промолчала только потому, что извилины завязывались в узел в поисках выхода. И вдруг стукнуло!

Покорно шагая, Ирэна в какой-то момент сжалась и ка-ак толкнет Феликса! Она же девка сильная, а этот самонадеянный дурак не ожидал подобного фортеля, завалился на стенку, только ручками взмахнул. Она рванула вперед, теперь Ирэна ходила в чужих балетках на всякий случай, который не заставил себя долго ждать.

Пока он очухался, она успела открыть дверь и оценить: бежит. Захлопнув дверь морга, Ирэна помчалась по аллее на всех парах, услышала звук хлопнувшей двери, это означает, что он уже бежит за ней. А ноги у него длиннее, да и моложе он, ей же каждый добавочный год подтачивает силенки, плюс жизнь, телегой переехавшая. Догонит. Сто пудов догонит. И схватит, и наручники защелкнет, и посадит в СИЗО…

– Не хочу!.. Не хочу!.. – шептала она пересохшими губами.

Впереди корпус больницы, ко входу машина охранников подъехала! Слава богу, не полиция. Двое не спеша вышли из авто, Ирэна к ним рванула, вопя:

– Мужики! Мужики, спасите!.. Караул!..

Те, конечно, повернулись к ней рожами, преисполненными долга, как раз то, что нужно. Она подлетела к ним, схватила одного за грудки и зачастила:

– Помогите! Спасите! Вон тот мужик гонится за мной…

– А что он хочет от вас? – спросил второй охранник.

– Он меня… хотел… хотел… в кусты тащил! Он полоумный!

Больничный парк местами напоминает дикую природу, где произойти может все, что угодно, до помощи не докричишься. Оба охранника, расправив узкие плечи, двинулись навстречу насильнику, а Ирэна отступала назад…

Следак (она считала Феликса следователем с первой встречи) что-то им объяснял, но они его не пускали – есть же настоящие мужчины! Чувствуя в себе частицу стервозности (от Ляльки набралась), она дождалась, когда он кинет зверский взгляд в ее сторону, показала ему средний палец, сардонически захохотав, и дунула со всех ног прочь.

Не хотел, но Феликсу пришлось применить силу, чтобы убрать с дороги двух пацанов. Одному заломил руку, тот от боли присел и скорчился, второго пацана зеленого попросту оттолкнул, парень не удержался на ногах и упал. А Феликс рванул за негодяйкой… Поздно. Побегав, он возвращался к охранникам, ругаясь:

– Ну, чучело огородное… Ну, дрянь… Я злопамятный, я тебя…

Охранники не заступили на дежурство, они зализывали раны: один потирал плечо, второй стряхивал с одежды мусор, который подцепил, упав от толчка «насильника». Подходя к машине, Феликс достал удостоверение, раскрыл и сунул прямо в носы парням:

– Читать умеете? – гаркнул он. – Читайте!

– Простите, но… – перепугался парень с ушибленным плечом. – Женщина сказала, будто вы хотели… в кусты ее…

– Эта женщина подозреваемая! – прорычал Феликс. – Вы помешали задержанию!

– Но мы же не знали…

– Дебилы, – махнув рукой, процедил Феликс, но парни не услышали, он уже был далеко.

Вернувшись в морг, он потребовал сказать, что здесь делала Ирэна… фамилии не знал, поэтому описал:

– Такая… цветная вся…

– А, Ирэна Шуляк? – вспомнила одна из служащих морга. – Она приезжала на опознание по нашей просьбе.

Честно говоря, Феликс с этой дамой предпенсионного возраста практически не сталкивался, ну и не знал, чем она тут заведует, кажется, бумажками, да и сидела перед компом.

– На опознание? – заинтересовался он, присев на стул без приглашения. – И как прошла процедура? Опознала?

– Да.

– Кого?

– Некий Рябко Кирилл Ульянович, – ответила она. – Вам дать все данные о нем? Отпечатать?

– Конечно. Еще вопрос: по какой причине он очутился здесь?

– Убит. Ножом в сердце.

– Будьте любезны, отпечатайте все, что есть о нем. Если готов акт вскрытия, то и его хочу получить.

Пока она готовила к печати принтер, Феликс сгонял к Коноплевой и забрал акты вскрытия Лукьяновой и Пешкова, не реагируя на ее дешевые шпильки. Потом потребовал показать ему труп Рябко, что сделал санитар, возвращаясь в кабинет за данными убитого, позвонил Павлу:

– Звоню из морга, встретил здесь Ирэну… Да, да, ту самую. Она приезжала на опознание убитого Рябко Кирилла Ульяновича… Убежала!… Представь себе!.. Не догнал!.. Потому что два дебила из охраны приняли ее за жертву маньяка… Маньяк, конечно, я. Ирэна к ним обратилась за спасением, они пытались меня скрутить, а она убежала… Смешно, да? Тогда, Паша, я тебя обрадую, что-то подсказывает мне, Рябко тоже наш труп… Что, Паша, уже не смешно?.. Короче, я занимаюсь этим Рябко, сначала посмотрю по базе, дальше по обстоятельствам, а ты поезжай к Зарубину сам, сам, сам. Это тебе месть за то, что отправил меня к Марихуане.

Отец теперь все время проводил дома.

Управлял предприятиями по телефону, в конце концов, его заместители люди профессиональные, уровень поддержат, а в случае надобности Георгий Глебович выезжал на места, подсказывал, что сделать, и сразу же уезжал домой.

Платон погружен в собственное расследование, он ищет сладкую парочку, исчезнувшую из города, но когда и куда они исчезли, порознь или вместе? Возможно, где-то в городе притаились или в области, Платон искал их по соцсетям и пока безуспешно. Помогал ему и Георгий Глебович, но по-своему – несмотря на советы Будаева связаться со следователем Тереховым, нанял детектива. Спартак Маратович дал ему парня, своего секретаря по имени Рома, он молодой, энергичный, полон энтузиазма, что и требуется. Но при условии: никаких связей с официальным следствием, что усложняет задачу.

Камилла чисто по-женски не участвовала в обсуждениях мужчин, только слушала, занималась домом, она старалась быть незаметной, но разве это возможно? Единственную женщину в доме окружили заботой и любовью, а Камилла сблизилась со своенравным дедом больше, чем с отцом, по всей видимости, Георгий Глебович смущал ее повышенным вниманием. Он как будто заглаживал вину перед ней, старался угодить, покупал дорогие подарки, наверное, боялся снова потерять дочь, когда история с убийствами закончится, разумеется, в их пользу. Сегодня ей пришлось прямо сказать ему:

– Вы зря беспокоитесь обо мне, у меня все есть, я абсолютно всем довольна, если можно быть довольной в моем положении, и благодарна вам. Я ценю вашу заботу, просто не всегда умею выражать…

Камилла сидела на диване и вязала, Георгий Глебович в кресле напротив читал газету, собственно, больше держал ее в руках, чем читал, в основном наблюдал за дочерью, думая о разном. Мысли мешались, а Камилла одним своим видом умиротворяла, но затронула она острую тему неожиданно, потому и он пошел, что называется, в открытую:

– Когда ты будешь называть меня «папой» и говорить «ты», тогда для меня будет ясно, что моя дочь ценит мою заботу, меня, что она не станет избегать своего отца в будущем, позволит общаться с ней и внуком, заботиться.

Подобная откровенность вызывает неловкость, человек будто обнажается, открывая свои слабые места, удар по которым станет болезненным. Камилла не хотела выглядеть в глазах отца неблагодарной, бессердечной, к тому же трудно представить, что было бы сейчас с ней и Платоном, если бы не отец, который столько делает для обоих.

– Хорошо, – сказала она, отложив вязание. – Я постараюсь… Просто мне трудно… на «ты» трудно…

– Но почему? (Она стеснительно пожала плечами.) Ты же сама отказывалась встречаться со мной раньше.

– Да, сама, – опустила она глаза. – Потому что…

И вдруг молчаливая Камилла разговорилась, в ее интонациях не слышалось ни упреков, ни подводных намеков, на эмоции она тоже поскупилась, слава богу. Во-первых, в душе Камилла никого не винила, не ребенок же, во-вторых, хотела донести до отца элементарную мысль, что в сложившейся ситуации оказалась между двух огней, выбор сделала вынужденно. А Георгий Глебович слушал…

* * *

Я сначала не понимала, почему мы собрали вещи и переехали к дедушке с бабушкой, не понимала, почему все стали мрачными, скучными, тихими… Никто не объяснял, что произошло, не отвечал на мой вопрос – где папа, не удовлетворял мои капризы. Жизнь изменилась, мне она не нравилась. Я была маленькой, всего восемь лет, но чувствовала: что-то случилось плохое, а мне не хотят говорить, в ответ я мстила всем, как умела: отвратительно себя вела. Нарочно. Но меня не наказывали, мне прощали почти все, если и ругали, то так…

Прошло больше полутора лет. Твое отсутствие плохо на меня повлияло, нет, я смирилась, что тебя нет рядом, но привычка капризничать осталась. Это такая заразная штука, особенно когда понимаешь, что тебя жалеют и ты можешь добиться чего угодно, топнув ножкой, надув губы, а то и закатив истерику.

И вот однажды мы с мамой поехали на дедушкиной машине в большой-большой магазин, мне нужны были новые вещи, из старых выросла. Искали подешевле, я спорила, требовала вещи, которые нравились, в конце концов мама купила. После мы зашли поесть в ресторан гипермаркета. Те, кто торопится, обычно сидят за столиками внизу, а те, кому спешить не надо, отдыхают на верхнем уровне, нам торопиться было некуда. Мы заняли столик, мама оставила меня караулить вещи, сама пошла покупать еду.

Сидеть скучно, я облокотилась о перила и, болтая ногой, рассматривала народ внизу. Вернулась мама с подносом, поставила его на стол, а я в этот момент увидела своего папу… Ты шел в обнимку с очень красивой тетей, вы оба смеялись и целовались в губы, забыв, что кругом много людей. Я была удивлена, мне ведь говорили, ты уехал работать в далекую страну, что ты там очень нужен, без тебя никак нельзя. Я тобой гордилась, хотя мне ты тоже был нужен. И вдруг вижу, а ты вот, идешь… Ты идешь, а не кто-то другой. И сказала маме, нет, закричала:

– Смотри, смотри, наш папа!

Хотела позвать тебя, набрала полную грудь воздуха, но… мамина ладонь закрыла мне рот. Так мы и стояли, пока вы не прошли под нами, потом не скрылись. Опять я ничего не понимала, страшно обиделась на маму, что не дала мне позвать тебя. А когда ела, заметила, что она не ест, мама наклонила голову… я не видела лица, только видела, как капали на стол ее слезы… одна за одной… одна за одной… Мне стало так неуютно от этого, никогда не видела, чтобы она плакала, да и в тот миг моя мама скрывала от меня слезы. Я это поняла.

Потом мы сели в машину, а ты и твоя красивая тетя второй раз прошли мимо, близко-близко прошли, прямо перед носом нашей машины. Вы шли, держась за руки и снова целовались, вы смеялись, что-то говорили друг другу… Мне стало нехорошо, я растерялась, не знала, что делать, хотела даже выскочить, потребовать от тебя ответа… Правда, не знала, какие вопросы буду задавать, мне просто хотелось поскандалить, закатить истерику, которая часто помогала добиться новой игрушки, лишнего пирожного. В тот миг ты для меня был пирожным, которое у меня отняли, а мне хотелось отнять у тети мое пирожное.

Остановила меня мама. Она разрыдалась. Плакала так горько, так отчаянно, как плачут над покойником, теперь ее слезы текли потоками, их было много, а мне стало тревожно… даже страшно… и жалко маму, самой захотелось плакать. До меня дошло, что это твои слезы, то есть они из-за тебя. Дошло, что ты очень-очень обидел ее, обманул маму, меня и всех, никуда не уехав, а я тебя ждала. Все полтора года. Но раз не уехал, раз у тебя другая тетя, то ты разлюбил маму и меня.

И припомнила, сколько хлопот я доставляла ей, как расстраивала ее. А еще мне вдруг стало ясно: мы с мамой остались одни, теперь нас только двое. Ну, еще дедушка с бабушкой, конечно… и все-таки нас двое. Тогда я и дала себе слово никогда ее не огорчать, чтобы из-за меня она не плакала так горько.

Мне пришлось измениться, это было тяжело для маленькой девочки. А когда мы с тобой снова встретились, я уже была взрослой, но тот день врезался в память крепко. Я хорошо помнила и боялась: если мама узнает о наших тайных встречах, это ее сильно расстроит, она расценит это как предательство, будет плакать так же горько, как в тот день, когда мы встретили тебя с другой женщиной.

Но вдруг беременность, Платон бросил… Больше всего я боялась причинить боль маме, этот страх засел у меня в затылке, я не знала, как сказать ей… Она сама догадалась и вытаскивала меня из депрессии, считая, что я повторю ее судьбу. Она не хотела видеть меня несчастной, поэтому уговорила выйти замуж за Костю, когда он сделал предложение.

Конечно, я мечтала с тобой поговорить, узнать почему ты ушел от нас, отругать хотелось тебя, наказать, потом простить… в общем, лезли в голову всякие глупости.

* * *

Георгий Глебович пересел к ней на диван, обнял за плечи. Не знал, что настолько тяжело переживают несмышленые дети разрыв родителей, что и став взрослыми, долго помнят удар, обиду. Его потянуло оправдаться, получить прощение, в конце концов, дочь ему нужна больше, чем он ей:

– Да, я тогда ошибся, мне понадобилось два года, чтобы понять: рядом пустышка, потом еще три, чтобы избавиться от нее – не желала «красивая тетя» терять жирный кусок, изменить себя тоже не старалась или не сумела. Я понял, что люблю Надю, но только через год смог подавить стыд и прийти с повинной, а она… она не стала со мной разговаривать. Много раз я пытался помириться с твоей матерью, но ты Платона великодушно простила, а она меня – нет.

– Знаешь… папа… – все же произнесла она слово, которое он хотел услышать. – Я ведь дочь своей матери, нелегко мне было пережить, когда Платон меня бросил. А наблюдая за ней много лет, я видела, как она мучается, потому что любила тебя, думаю, и сейчас… она ведь не вышла замуж, а знаешь, сколько у нее было возможностей? И не просто съехаться, а официально выйти замуж? Поэтому когда Платон снова появился, я, как истинный эгоист, не захотела повторять мамин путь, только Костю было жалко. Я очень виновата перед ним.

– Ничего, дорогая, случилось так, как случилось. Думаю, ты тут не при чем. Фатальность, она, видимо запрограммирована свыше. Марк! – позвал он, так как кто-то пришел и звонил.

– Я здесь, – появился Марк из кухни.

– Звонят. Сходи, узнай, кто там.

Всего несколько секунд отсутствовал Марк, вбежал он с вытаращенными глазами, отчего выглядел комично, однако новость принес далекую от комедии:

– Там… там следователь пришел!

Георгий Глебович с Камиллой вскочили с дивана, как по команде, он повернул дочь к лестнице, приказав:

– Быстро наверх. Забери Платона и на третий этаж…

– Там дедушкина зона, он не разрешает…

– Я сказал, быстро! Потерпит твой дедушка.

Камилла взлетела наверх, а он дал отмашку Марку, мол, впусти и уселся на место. Рука коснулась вязания, Георгий Глебович быстро затолкал его под диванную подушку, затем взял с кресла газету и положил рядом раскрытую, якобы до визита следователя читал. И ощутил себя полным дураком – вязание мог оставить кто угодно, та же домработница, а газета… какая разница, где она лежит? Решил нахмуриться, дабы придать умный вид своему лицу… Глупо.

Вошел симпатичный молодой человек, белобрысый и с торчащими ушами, но это его не портило, у него располагающее лицо, а это ничего не значит. Павел достал удостоверение, протянул раскрытым к хозяину особняка, представившись:

– Следователь Терехов Павел Игоревич… Что-нибудь не так?

Свой вопрос он задал потому, что Георгий Глебович та-ак смотрел на него, будто у Павла выросли рога и копыта. Ах, да! Следователи у бизнесменов вызывают шок, нервный тик, столбняк и прочие негативные эмоции…

* * *

В это время Камилла первой вбежала в зону деда, за ней вошел хмурый Платон. Кстати, на третий этаж в мансарду дед поднимался легко, уходил туда надолго и просил его не беспокоить, короче, никого не пускал, впрочем, никто и не рвался к нему. В мансарде солнечно, как на улице, где нет тени от деревьев, но кругом беспорядок, именно художественный без каких-либо подтекстов: рулоны бумаги, рамы, холсты, полки с принадлежностями для художников, незаконченные картины явно сохли. Из мебели диван, кресла, пара журнальных столиков. Глеб Егорович стоял у мольберта и наносил кистью короткие мазки, повернув голову в сторону вошедших, снова вернулся к своей работе, поинтересовавшись:

– Что вас занесло сюда?

– Следователь пришел к папе, нам велено спрятаться у тебя, – ответила Камилла, но, казалось, ее больше занимает мастерская и занятие деда. – Дедушка, что это?

– Что-что! – забрюзжал старик, вытирая тряпочкой кисточки. – Не видишь? Я здесь творю.

– Ты пишешь картины?!

– Я рисую картинки, хобби у меня такое. Чего стоишь? – бросил он Платону, который застрял у входа, прислонившись плечом к стене. – Падай, где понравится. Платон оттолкнулся от стены и неторопливо прошел к дивану, осмотрелся по сторонам, как бы оценивая мастерскую, только после осмотра уселся. К нему присоединилась Камилла, спросив деда:

– Значит, по всему дому развешены твои картины?

– Мои. Не нравятся?

– Что ты, очень нравятся. Я не думала, что это ты… рисовал.

Кинув кисти в ящик под мольбертом, он двинул к выходу:

– Пойду на разведку.

– Может, не стоит? – догнал его вопрос внучки.

Глеб Егорович не удосужился ответить, вышел, а Камилла прижалась к Платону, он тоже обнял ее.

– Почему ты такой унылый? – поинтересовалась она.

– Не могу сидеть без дела.

– Но ты же работаешь, ищешь…

– Ерунда вся моя работа, поиски. Эти двое как испарились.

– Значит, их нет в городе и области, они далеко.

– Похоже, и в стране нет. – Платон взглянул на Камиллу и спросил, словно она ответ знает: – Тогда кто застрелил Татьяну и Костю?

Выпрямившись, гладя его по щеке, она убеждала:

– Но ты же не знаешь все связи жены, как и я не знаю, с кем Костя конфликтовал, насолил кому-то, дорогу где-то перешел. С твоей Таней они вместе работали, наверное, у них были общие секреты.

– Она не моя, – буркнул Платон. – Давно не моя. Почему я не ушел раньше? Я же не выносил ее, не зависел от нее и терпел зачем-то. Зачем я терпел?

– Ты меня спрашиваешь?

– Нет. Рассуждаю, понять хочу себя.

Тряхнув головой, словно избавляясь от наваждения, он перевел внимание на Камиллу, провел пальцем по ее губам и прильнул к ним своими. После поцелуя предложил:

– Давай тихонько проберемся и послушаем?

– Подслушаем? – поправила его она.

– Пусть так.

* * *

Глеб Егорович, спускаясь по лестнице, слышал диалог сына и следователя, перед последним пролетом остановился, изучая нежеланного гостя, мало того, пугающего одним своим появлением.

– Вы Зарубин Георгий Глебович? – уточнил Терехов.

– Совершенно верно, это я, – выговорил тот настороженно.

– Разрешите присесть?

– Да! Да, конечно… Извините. – Едва Терехов уселся в кресло напротив, сразу задал интересующий его вопрос: – Чем обязан?

– Вы знали Лукьянову?

– М… Лукьяновых в городе много. Какую конкретно вы имеете ввиду?

– Татьяну Лукьянову. Напомню: год назад вы купили у нее магазин – склад стройматериалов…

– Да, да, да, – вспомнив, закивал Георгий Глебович.

– Значит, вы хорошо ее знали? – воодушевился Терехов, полагая, что мир бизнеса тесен, следовательно, этот человек даст полезные показания.

– Совсем не знал, – огорошил его Георгий Глебович.

– Как так! Вы же купили…

– И что? – усмехнулся тот. – С Лукьяновой я виделся один раз на сделке, даже не помню, как она выглядит, бывает, и на сделках не присутствую. У меня для этого есть штатные единицы, которые думают, как расширить предприятие, что присоединить… то есть приобрести на правах собственности, насколько это нам выгодно, мониторят рынок, где и что продается. Иногда и я продаю. Но чтобы всех знать… это нереально и мне лично неинтересно. А почему вы интересуетесь моей покупкой?

– Не покупкой, а Лукьяновой. Ее застрелили. Недавно.

– Ах, застрелили… – протянул Георгий Глебович.

– Да. А за несколько лет до этого, точнее семь лет назад, был взорван автомобиль ее родителей, оба погибли. Вы слышали что-нибудь об этом?

– Наверняка слышал, – пожал плечами Георгий Глебович, – но семь лет большой срок, за это время было много подобных взрывов.

– Я так понял, вы с родителями Лукьяновой не общались.

– Вы правильно поняли. Дружить с воротилами бизнеса опасно, всегда найдется тот, кто захочет узнать твои слабые места, мое правило – держаться от них подальше.

– А это возможно – держаться подальше?

Не верилось Павлу в автономию Зарубина, нынче все живут кружками, эдакими кланами, потому он и улыбался провокационно, что, естественно, заметил Георгий Глебович и улыбнулся в ответ:

– Но я же не утверждал, что живу в облаках, в моем положении это исключено, мигом съедят. Держаться подальше – это минимум общения, дружелюбие, при этом никаких тесных контактов и доверительных отношений.

– Тяжело, наверное, жить в таком режиме.

– Напротив, легко. Поверьте.

Честно говоря, у Павла больше не было вопросов, а уходить не хотелось. Уютный домик, хозяин симпатичный, который ждет, когда же уберется следователь (по лицу и глазам заметно), вот поэтому и не хотелось покидать сей приют богачей. Чаю попросить, что ли? Но пришлось от чая отказаться, позвонил Вениамин:

– Павел Игоревич, я у вашего кабинета, вас искал адвокат.

– Какой адвокат? Чей?

– Лукьяновой.

– И что он хотел?

– Рассказать о ее завещании, оно у нее особенное, с выкрутасами, утверждал, вам будет интересно.

– Где он сейчас? – спросил Павел, поднимаясь с места.

Это профессиональная привычка, доведенная до автоматизма, – отойти, разговаривая по телефону, чтобы никто случайно не услышал, о чем идет речь. И это несмотря на то, что отходить, в сущности, некуда, но привычка…

– Уехал, – тем временем говорил Вениамин. – Но оставил адрес адвокатской фирмы и свои телефоны, он будет у себя ждать вас до семи вечера.

– Хорошо, еду. – Павел повернулся к хозяину и стал прощаться. – Прошу прощения за беспокойство, приятно было познакомиться.

– Мне тоже, – встал Георгий Глебович и пошел проводить гостя.

Вернувшись, остановился прямо в дверном проеме, так как Камилла, Платон и родной отец сидели на диване и в кресле, повернув к нему головы. Тут и козе понятно: они все слышали, ибо в глаза у всех троих стоял немой вопрос. Что-то подсказывало ему – еще и четвертая пара ушей притаилась где-то между кухней и гостиной. Георгий Глебович, доставая телефон, прошел к свободному креслу, как только пошел звонок, он подключил громкую связь и демонстративно положил трубку на середину стола, чтобы слышали все.

– Я слушаю, – сказал Будаев.

– Спартак, скажи честно, ты говорил со следователем Тереховым о моей проблеме?

– Конечно, нет. А что случилось, почему такой вопрос?

– Терехов только что был у меня дома, расспрашивал о Лукьяновой. Оказывается, год назад именно у нее я купил магазин – склад стройматериалов.

– М-м! Не удивил, ей-богу, не удивил. Я же говорил, эти ребята докапываются до сердцевины, уверен, убийства они раскроют. Что еще?

– Это все.

– А чего запаниковал?

– Неожиданно, знаешь ли. Да! А твой Рома ничего не накопал?

– Пока пусто. Георгий, это тяжкие уголовные преступления, а у тебя было условие: никаких контактов со следствием.

– Да, понимаю, дело долгое.

– Георгий, самое разумное, что ты можешь сделать для своих ребят, это обратиться к Терехову. Не тяни. В нашей системе недоразумения равны неприятностям, забирают много времени и нервов, портят репутацию, а то и до инфарктов доводят.

– Спасибо, мы подумаем. Марк!

– Я тут, – вырос тот, как из-под земли.

– Кофе нам свари, а? С перцем, как ты варишь.

– Четыре вида перца, – поправил Марк надменно.

Он отправился на кухню, остальные сидели некоторое время, в этой тишине было бы слышно, как жужжат крылышки мухи, если бы она пролетала. Наконец Глеб Егорович поднялся:

– Я кофе не хочу, пойду к себе… – Сделав несколько шагов к лестнице, он повернулся к сыну. – Гоша, а кто такой Спартак?

– Из детективного агентства, – ответил Георгий Глебович.

– Советую прислушаться к нему, мне этот парень… следователь, да? Мне он понравился. А внучку с Платоном перевези куда-нибудь в более безопасное место, пока со следователем будешь общаться. На всякий случай.

– Куда? – И Георгий Глебович вздохнул.

В этот миг выглянул Марк:

– А хоть ко мне, в мою квартиру. У меня точно никто не будет искать их, там все удобства, еду буду привозить.

– Я бы так и поступил, – сказал дед. – Детвора, слышь? На меня смотреть! – Платон и Камилла выполнили приказ. – Следователь все равно докопается, что Гошка твой отец, Камилла.

– Не знаю, не знаю, – отмахнулся Георгий Глебович

– Ой! Кофе! – вскрикнул Марк и умчался на кухню

Дед стал величественно подниматься по лестнице, встал с кресла и Георгий Глебович, бросив, ни к кому не обращаясь:

– Я в кабинет. Марк! Кофе в кабинет принеси!

Снова наступила тишина, неуютная, тревожная.

– Твой отец знал Татьяну… – задумчиво произнес Платон.

Камилла поняла, что за мысли терзают его голову, приложила ладонь к его губам и, приблизив свое лицо к его, прошептала:

– Даже не думай!

А ему думалось. Но Платон не стал ничего говорить ей, взял за кисть и, приложив ее ладонь к своей щеке, прикрыл веки. Она умеет быстро переключаться, в отличие от Платона:

– Послезавтра первое сентября. Ваня пойдет в школу без меня?

Платон только крепче прижал ее к себе и откинулся на спинку, нечего ему пообещать ей, нечем утешить. Эх, вот так бы заснуть, потом проснуться и… Да что об этом мечтать.

Ляля взбесилась, выслушав дивный рассказ…

…о подвигах Ирэны в морге, больше негде совершать «геройские поступки», морг для этого самое то. И теперь она ходит от стены к стене, руками машет, за лоб хватается, вопли исторгает. Ирэна серьезно озаботилась ее здоровьем, посоветовала не кричать, а то вон жилы вздулись, рот перекосило, раскраснелась вся, как помидор, эдак дуба даст, а кого обвинят? Не помогло, Лялька не слышала, свое долбила:

– Ну, зачем… зачем ты потащилась туда? Сказала имя с фамилией и от связи отключилась. Неужели это трудно сделать? Нет! Она поперлась в морг, не поленилась, идиотка! Когда пол подмести просишь, у нее находится тысяча причин, чтобы переложить эту работу на других! А тут потащилась! Некрофилка!

Поскольку Ляля сделала паузу, чтобы выпить водицы, Ирэна, не чувствуя за собой вины ни на йоту, свое слово вставила:

– Ну, попросили люди опознать Лабуха, чтобы бумажки заполнить, ну, положено у них так. Я ж все-таки его знакомая, а больше никто не откликнулся.

– Правильно! – еще больше взбеленилась Лялька. – Одна нашлась идиотка и поперлась в морг. Остальные умные, время не тратят…

– Считаешь, это умные? Слышь, а если тебе станет плохо прямо на улице и умные не захотят пальцем пошевелить, но от их пальца может зависеть твоя жизнь, это нормально, да? Ну и как жить с такой нормальностью?

– Заткнись, моралистка! Как ты меня достала!

– Да ради бога, – поднялась Ирэна с места, собираясь уйти. – Ты мне тоже надоела, живи в своей нормальности. На прощанье только скажу по доброте душевной… Лабуха пришили. Предположительно ножом, заточенным с обеих сторон, прямо в сердце – бац! И на смерть. Я и поехала на опознание, чтобы узнать, каким ветром его туда занесло. Может, сердце остановилось, а может, помогли ему туда попасть – это же разные причины. Так вот, помогли. А сейчас я соберу манатки и рвану из города, пока светло. Без денег, которые ты нагло не отдаешь. Жаба давит? Да забирай, мне жизнь дороже.

Закинув ремешок сумочки на плечо, Ирэна потопала к двери, да не тут-то было, Лялька загородила собой выход.

– Лялька, отойди, – сказала Ирэна. – Если я махну ручкой, ты отлетишь и врежешься вон в ту стенку.

– Стой, стой! – выставила перед собой ладони Ляля, резко понизив тональность до миролюбивой. – Надо было начать со смерти Лабуха, а не рассказа, как ты убегала от следака.

– А я иначе не умею, мне постепенно надо, чтобы не упустить…

– Тсс! Тихо! Замри! – Для верности Ляля закрыла ладонью рот подружке по несчастью. – Слышишь?

Ирэна мотнула головой, освободившись от ладони, но у Ляли глаза стали в три раза больше, что и заставило прислушаться.

– Ну, шаги, – сказала она.

– Я закрыла салон, – прошептала Ляля. – Вон ключи, на столе.

Ирэна повернула голову – ключи лежат на середине стола…

Часть пятая

Главное – действовать решительно

Адвокат Лукьяновой дождался-таки Терехова, хотя время перевалило за семь часов вечера, встретил его в приемной, представился Юлием Сергеевичем и отвел в один из кабинетов, где можно спокойно переговорить. Человек он довольно пожилой, абсолютно седой, степенный. В кабинете два стола, за один Юлий Сергеевич уселся, указав ладонью на стул, после закопался в ящиках, видимо, некогда ему было подготовиться к встрече, однако, не теряя зря времени, поставил в известность Павла:

– У меня есть копия завещания Татьяны, я с ней давно работал. Оригинал вскроем, когда настанет срок, но поскольку у нас… у вас исключительные обстоятельства, я решил показать вам копию, думаю, содержание вам покажется интересным и принесет пользу. Так…

В его руках очутилась папка, он раскрыл ее, достал стопку бумаг, скрепленных степлером, количество бумаг привело в ужас Павла, он запротестовал, правда, тактично:

– Простите, вы не могли бы на словах… если не трудно. Читать юридические документы в конце рабочего дня выше моих сил.

– Понимаю, вы устали. – Он раскрыл ладони, стопка бумаг выпала из рук на стол. – У нас весьма схожие профессии: вы бегаете, мы бегаем… Итак. Татьяна составила завещание три месяца назад.

Адвокаты знают о своих клиентах много такого, что скрывается от посторонних глаз, а если не знают, то домыслят со стопроцентной уверенностью, что попали в точку. Исходя из этих соображений, Павел и решил прикинуться незнайкой, позволил себе перебить добровольного свидетеля:

– Прошу прощения, а почему молодая женщина решила написать завещание? У нее были на то причины?

– О причинах не говорила, захотела и все, сейчас это не редкость. Так вот, все ее имущество, а это квартира, драгоценности, машина и предприятие… их было два, осталось одно… все должно быть продано, а деньги переданы в детский онкологический центр. Все до копейки.

– А мужу она не захотела оставить часть наследства?

– Я задал ей похожий вопрос при составлении завещания, она ответила, что ее муж вполне самостоятельный человек, способен себя обеспечить. С другой стороны, Платон Лукьянов не может претендовать на наследство Татьяны, если только она сама не внесла его в завещание, так как драгоценности и предприятия достались ей от родителей, а квартиру она купила до замужества. За время супружества Татьяна приобрела дорогую машину, ну, пусть Платон оспаривает половину средств от продажи машины, даже половина – деньги серьезные.

Оказывается, адвокаты не все знают, например, о тяжелом заболевании клиентки Юлий Сергеевич понятия не имеет, Павел следующий вопрос задал:

– Вы сказали, было два предприятия…

– Склад она продала год назад.

– А почему?

– Не нравилось заниматься мужским делом, она сама так говорила, ну и устала от нелюбимой работы. Муж категорично отказывался взять на себя предприятия, полагаю, за это своим завещанием Танюша наказала его.

– Она же не знала, что скоро умрет.

Юлий Сергеевич, опустив уголки губ вниз, покивал, мол, что поделать, такова жизнь, а потом и добавил на словах:

– Предчувствие… Говорят, такое бывает.

– Выходит, своего мужа она оставила ни с чем.

– Ну, я бы не рассматривал сей факт так радикально, Лукьяновы были вполне современной парой, не обремененной устоями, что ли… Свободные люди.

Современные и свободные люди без устоев? Павел безнадежно отстал, но остался последний пункт:

– Как по-вашему, кто мог застрелить Татьяну и за что?

– Это уже по вашей части, а я не в курсе. Поэтому и позвал вас, в надежде, что моя информация тоже пригодится.

– Спасибо. Скажите, а Платон убить свою жену мог?

Адвокат задумался, поднял плечи к самым ушам, в этом неудобном положении отрицательно покачал головой и вдруг сказал:

– Ни за кого не поручусь. Главное, мотив, верно?

Выйдя от адвоката, Павел шел к машине, на душе как-то муторно стало, наверное, из-за погоды, она кардинально испортилась. Ветер агрессивно терзал ветки деревьев, в воздухе запахло дождем, холод заползал под одежду, как живой. Куда бы податься, стал вопрос. Разумеется, домой, дома мама… Усевшись за руль, Павел позвонил просто так:

– Тамара, привет. Ты сейчас где?

– Собираюсь домой ехать из театра.

– Так я заеду за тобой?

– Я на машине.

– Тогда давай… давай… давай…

– Давай, – согласилась Тамара, рассмеявшись. – Почему тебя заело?

– Хочу пригласить тебя поужинать в ресторан. Ты как?

Пауза. Ага, не ожидала Тамара такого поворота, он тоже от себя не ожидал, скорей всего, она придумывала отказ. Конечно, он расстроился, правда, совсем чуть-чуть, хотел дать отбой, но услышал:

– Павлик, я бы с удовольствием, но моя одежда рабочая, спортивного типа, для такого случая не годится. Да и не люблю я рестораны, там слишком громко играет музыка, к тому же не моего формата.

Отказ? Однако неуверенный, как будто Тамара хотела еще что-то добавить, но не решилась. Можно еще попробовать разок, откажет и на этот раз, больше не будет соваться к ней с глупыми предложениями:

– Ну, хоть чаем напои, что ли.

– А это сколько угодно, – опять рассмеялась она. – Даже ужином накормлю. Пробок нет, я подъеду к дому минут через сорок.

Тамара приехала раньше, успела погулять с Гретой, не уходя далеко от дома, чтобы видеть проезжую часть и въезд во двор. Поставив перед собакой миску с едой из пакета, отправилась на кухню готовить что-нибудь более праздничное, впрочем, мясо забросила в духовку до прогулки. Тамара давно научилась тратить день, чтобы самой приготовить полуфабрикаты, которые потом достает из морозилки и за считанные минуты готов ужин, а то и обед. Зато времени свободного остается море и надолго, сейчас ведь она одна живет.

Вскоре раздался звонок… Да, это Павел. И с цветами! Которые не знал куда деть, Тамара догадалась подсказать:

– Это, я думаю, мне?

– Конечно! – наконец протянул он букет нежно-розовых роз. – Это компенсация за то, что я отнимаю сегодня у тебя вечер.

– Вечеров у меня полно. Проходи. Ты голодный?

– Голодный, холодный, злой.

Пришли на кухню. Квартира у Тамары большая, просторная, четыре комнаты, кухня – хоть на велосипеде катайся.

– Ты располагайся и отдыхай, а я цветы поставлю и организую ужин, сразу подобреешь. Хотя не скрою, удивлена… что это тебе вздумалось чаю попить у меня на ночь глядя. Но я рада тебе.

Он снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегивая манжеты и закатывая рукава, сел, наконец-то, ответил:

– Давно не виделись, поговорить потянуло.

– Давно? Мы с тобой утром бегали в парке.

– Серьезно? – озадачился он. – Забыл.

– Да, Павлик, вижу, у тебя наступил тяжелый период.

Сказать, что он смутился… не-а, забыл и забыл, что в этом страшного? Тамара в курсе его рабочих будней, сдружились они как раз на данной почве, сдружились, но не более. В этом «не более» главную роль сыграл Павел, именно он не проявил инициативы к сближению, а Тамара тем более не делала этого, но и симпатии к нему не скрывала, кстати, он тоже не скрывал своей симпатии к ней.

– Как Аня? – заполнил паузу Павел.

– Хорошо. Правда, хорошо. В Москве у врачей большой опыт в данной области, она под присмотром матери… Даже имя своего мужа не могу произносить. Я отдала всю мебель, фотографии разместила в интернете с надписью «отдаю даром, самовывоз». Его личные вещи в церковь отнесла, даже постельное белье купила новое. Чтобы ничего не напоминало о нем. Я бы посоветовала девушкам, которые собираются выйти замуж, прежде чем вступать в близкие отношения, тем более дать согласие, познакомиться с мамой жениха, провести с ней какое-то время. И присмотреться трезво. Замечаешь надменность, подачу сына в ореоле святости, снисходительность по отношению к себе, в общем, все нюансы, не бросающиеся в глаза, но едва видимые и негативные, – надо бежать подальше от него самого и его мамы. Я об этом не догадывалась, а сомнения у меня были, только не прислушалась к себе и сделала роковую ошибку, которая разгромила мою жизнь. Из-за родного папочки моя Аня инвалид! Это же члены его кружка вкололи синтетику, а у нее непереносимость каких-то компонентов, хорошо хоть не аллергия, умерла бы от анафилактического шока.

В сердцах Тамара бросила ложку на стол рядом с плитой, оперлась руками о столешницу и опустила голову. Надо думать, даже малейшее воспоминание до сих пор возвращает ее в ту страшную ночь, когда пропала Аня, последствия оказались тяжелейшими. Павел поспешил подойти к ней, взял со спины за плечи, у него нашлись и нужные слова для нее в эту минуту беспомощности, когда эмоции начинают руководить:

– Царица Тамара… Ты же чертовски сильная женщина… и красивая… и мудрая… Оставь ту историю там, где она случилось. Все, что можно, было исправлено, а что не нельзя исправить, и ты знаешь, что нельзя, все равно надейся и бейся, чтобы исправить. Ты ведь царица, а царские особы не сдаются.

– Прости… прости, я… нечаянно…

В следующий миг, у нее глаза стали круглыми – губы коснулись ее щеки… шеи… виска… Это что, поцелуи? Павел?! Но никого другого здесь нет. Тамара повернула лицо к нему, она хотела только посмотреть в бесстыжие глаза, но встретилась с губами… и полностью развернулась, обхватив его шею руками. Он чуть-чуть оторвал ее от пола и потихоньку передвигался, вот и кухня позади… а вот и спальня… Кровать не застелила, неряха! Но тут она еще вспомнила:

– Павлик, а ужин? Остынет…

– Потом. Подогреешь.

Действительно, подогреть-то пара пустяков…

Утро началось с конфликта, причем на этот раз…

…Ирэна стояла твердо на своем: ни на какую работу и ни за какие деньги она не пойдет. Если раньше в спорах она становилась торговкой, хабалкой, а лексикой пользовалась – не всякий пьяньчужка знает столько своеобразных идиом, то в сегодняшнем споре с Лялей в ней проснулась аристократка, разумеется, в ее понимании. Ирэна кушала за завтраком пирожное, держа его в руке и оттопырив мизинец, запивала чаем, тоже оттопырив мизинчик и говорила нежно, мягко, певуче и спокойно:

– Катись ко всем хренам со своим барахлом. Оно твое? Вот и бейся за него. А я за свою жизнь обязана беспокоиться, мои тонкие нервы еще одного нашествия не выдержат, треснут. Да и тебе я бы посоветовала лечь в кроватку, положить на голову мокрую тряпку и сказаться умирающей.

Ляля поменялась с ней местами, пробить это цветастое и наглое существо не смогла, аргументы отлетали от Ирэны, как пинг-понг, потому заорала:

– Ты не понимаешь? У меня работают люди! Им всем нужны деньги! Чтобы жить, купить одежду, купить поесть… Не пирожные, а картошку!

Ее добили оттопыренные мизинчики, Ляля слегка ударила по руке с пирожным, которое воткнулось прямо в нос чучела с мизинчиками.

– А деньги появятся только с продаж! – закончила Ляля.

И на этот раз исключительно в аристократической манере, Ирэна, взяла салфетку, вытирая лицо от крема, посочувствовала хозяйке дома:

– Всегда говорила: торговля делает человека некультурным хамом, ты продемонстрировала свое некультурье.

– Бескультурье! Бес! – гаркнула Ляля, упав ладонями на стол. – Ты издеваешься? Хотя бы ради памяти Татьяны…

– Да не трожь ты ее, – перешла Ирэна на свой обычный тон без выкрутасов. – Я за ради Таньки хоть куда, но ее нет. А вы есть. Вы чего-то там накрутили, теперь за вами гоняется какая-то мразь, я хочу знать, почему она гоняется и за мной!

Ляля выпрямилась, не сводя глаз с несчастья за ее столом, тон снизила, вероятно, очень устала уговаривать:

– Узнаешь. В свое время. Когда все закончится.

– Закончится? Нашей смертью? В гробу мне все это будет до задницы. Не поеду с тобой, не уговаривай. Я боюсь. Ты понимаешь это слово? Бо-юсь!

Швырнув в нее полотенце, Ляля ушла в прихожую, а Ирэна продолжила есть пирожное и допивать остывший чай. Совесть не мучила ее, не-а. Вчерашние шаги убили совесть и все, что с нею связано. У Ирэны уже был наработанный опыт с вторжением чужого на ее территорию, вчера она и шепнула Ляльке:

– Звони в полицию. Громко. И говори, как есть…

– Алло, полиция? Ко мне в салон кто-то пробрался… Я нахожусь в салоне… Работаю здесь, это магазин… В салоне два входа, мой кабинет со стороны черного хода в конце коридора… Оба входа я лично закрывала, но по коридору кто-то ходит! Пожалуйста, срочно приезжайте.

И подействовало. Шаги рванули прочь. Полиция приехала быстро, салон был открыт! Нет, не взломан, а открыт! Да, да, открыт! Полиция сделала вывод: хозяйка салона забыла его закрыть, кто-то пробрался и решил удостовериться, что никого нет в магазине, поэтому ходил перед ограблением… если этот человек реально был, а не плод воображения двух экзальтированных женщин.

– Лялька, а ты точно закрыла салон? – спросила Ирэна, когда полиция отъезжала, а они, как две тумбочки стояли по бокам входа в салон.

– Не забыла, – ответила та. – Мой салон… это моя жизнь, после закрытия я хожу по залу, любуюсь им, поправляю модели. Это своего рода ритуал, никогда его не нарушаю. Ничего не понимаю.

– А твой Арик не мог спереть ключи?

Ляля посмотрела на нее с жалостью, после снова уставилась туда, куда уехала машина с полицейскими, выдержала паузу и наконец:

– Зачем Аристарху пробираться в мой салон тайком?

– Ну, не знаю… Вдруг он шпион чей-то… В бизнесе полно шпионов, я передачу смотрела. А ты стала поперек горла многим модным магазинам.

– Ключи всегда со мной…

– А слепок снять?

– Дослушай. – Ляля даже не повысила голоса. – Слепок можно снять с ключей, но не с таблетки, которая отключает сигнализацию. Или набрать код, который знаю только я.

– Тогда я не знаю… Но шаги мы слышали.

– Самое паршивое, что и я не знаю. Волшебник, что ли?

– Так я тебе и поверила, – буркнула Ирэна. – А запасная таблетка есть? Ну, на тот случай, если потеряешь ее – как откроешь?

– Есть. Дома.

Как выяснилось, запасная таблетка лежала на месте. Это было вчера, а сегодня с утра Ирэна устроила забастовку. С ее точки зрения – кто же попрется в салон после таких событий? Дома надо сидеть. Но у Ляли завал: на сегодня назначен показ новой коллекции и одновременно нового направления – одежды для полных теток. Вот чего не отнять – она трудяга, пашет днем и ночью, впрочем, последние три месяца ночи проводила со своим Ариком, но и там умудрялась после секса пахать. Она и за машинку регулярно садится, строчит свои наряды, постоянно рисует, носится по магазинам за тканями, а машины не имеет. Однако на том свете нет ни салонов, ни платьев, ни сумо. Ирэна отправилась в прихожую и привела последний аргумент:

– Понимаю, Лялька, я все понимаю, не дура. Твой труд… и… ну, такой талант не каждому дается, мне вот не дали товарищи с небес, я никчемная, знаю это. Но я хочу жить… А вдруг тот, который шагал вчера по твоему коридору, снова придет, только с пистолетом? И как Танюшку…

– Я вызываю такси и еду в салон, – бросила Ляля, идя к выходу.

Хлопнула входная дверь.

– Ну и катись, – сказала Ирэна.

Давно пора было собрать ребят всех вместе,

…обсудить успехи и недочеты, наметить новые направления, а то и версии. Да и вообще, поменьше разобщения, Павел с самого начала внушал им: расследование – это коллективное творчество. Во всех сферах должно присутствовать только творчество, строишь ли дом, поешь на сцене или выращиваешь огурцы, а там, где его нет, живут паразиты. Наконец этим дождливым утром собрались все, даже Сорин явился, Павел предложил ему первому отчитаться, но тот отрицательно покачал головой:

– Я на закуску.

– Ну-с, кто начнет? – спросил Терехов, оглядев ребят.

И заметил: странновато они смотрят на него, у всех троих приподняты бровки, в глазах замерло одинаковое любопытство.

– Что не так? Чего молчим? – решил он расшевелить их.

– Ладно, я отчитаюсь, – немного приподнял ладонь Вениамин. – Томов много, читать их заморишься, я поступил проще. Встретился со следователем, который занимался родителями Лукьяновой Татьяны. Обычно подобные дела туго идут, часто их не раскрывают, это дело тоже пролежало на полке полтора года, раскрыто в связи с подобным взрывом автомобиля, то есть попутно. А за год до Лукьяновых было еще одно устранение, в общем, почерк один…

– Веня, – прервал его Терехов, – я знаю, какой ты обстоятельный и ответственный парень, но давай покороче? Кто, за что и где они сейчас.

– Терки даже не из-за магазинов, какими б огромными они ни были, да и отняли б их у Лукьяновой, а из-за земли. Да, да, мотив банальный с девяностых годов. Те, которых убрали, хапнули раньше куски городской собственности за копейки. Два десятка лет эти земли простояли, зарастая сорняками, но внезапно стали перспективными. Да, забыл сказать, их еще до продажи планировали под жилые застройки. Представляете, какие это бабки? Но появились крутые парни и захотели купить по бросовым ценам, а владельцы продавать не хотели. Попались глупо, последний взрыв оставил адрес, стоило взять парочку исполнителей, они сдали всех. Заказчики дернули за границу, люди они состоятельные, колония не их мечта, остальные пошли по этапу, сроки у всех солидные, до сих пор они там.

– А что сделала Лукьянова с землями отца? – поинтересовался Феликс, явно проверяя, насколько Веник тянет нагрузку в качестве оперативника.

– Продала самому мелкому застройщику, у которого не было перспектив попасть в лидеры, – ответил Вениамин исключительно ему, разгадав замысел экзаменатора. – И продала за копейки.

Сорин подал голос со свойственным меланхоличным напевом:

– Замстила гадам.

– Боялась тоже погибнуть от взрыва, поэтому избавилась от головной боли, – возразил Вениамин. – Застройщик, надо сказать, взлетел на строительный Олимп, но к нашим трупам он не имеет отношения.

В сущности, исключение версии – тоже результат, приближающий развязку, Павел и вычеркнул этот пункт из блокнота, затем взглянул на Феликса.

– Наш клиент, наш, – закивал тот. – Рябко, по кличке Лабух, в юности играл на саксофоне, бас-гитаре и на клавишах, любимый инструмент – сакс. Играл в ресторанах, на корпоративах, свадьбах, а там атмосфера специфическая, тут налили, там покурить план предложили, так и залетел наш Лабух в колонию с наркотой. Потом еще две ходки, жизнь покатилась по наклонной и докатилась до плоского предмета, заточенного с обеих сторон, предположительно ножа. Я поехал к Лабуху на квартиру, внутри не был, обыск, конечно, сделать надо и срочно. Поехал поговорить с соседями. И вот что мне рассказали они. Последний раз его видела соседка вечером девятнадцатого августа, то есть на следующий день после убийства Лукьяновой и Пешкова.

– А каким образом он связан с нашими жертвами? – спросил Павел.

– Ирэна! – воскликнул Феликс. – Смотри, она пришла к Лукьяновой, когда мы делали там обыск. В своей квартире почему-то перестала жить, вдруг я встречаю ее в морге, а эта брехливая дрянь убегает от меня, даже не выяснив, что мне нужно от нее. Но! Соседи показали, что вульгарная девица приходила много раз к нему…

– Ирэна? – догадался Павел.

– Вторая приходила недавно вместе с ней, ее описали… худая, прилично одетая, с короткой стрижкой, черты лица тонкие, острые, особых примет не имеет. Я показал фотографии, которые сделала Тамара в салоне, ты же мне их перекинул. Обеих опознали, несмотря на то, что приходили девушки поздно вечером, очень шумели, когда пытались достучаться до него, таким образом и привлекли внимание соседей. К тому же Ирэна запоминающаяся, на ее фоне контрастная вторая женщина тоже запомнилась. Короче, к Лабуху с Ирэной приходила Алия Никитина.

Это уже серьезный поворот, можно сказать, успешный. Что понадобилось от маргинала Лабуха хозяйке салона одежды, которая имеет свой бренд, пользующийся спросом? Ирэна понятно, от нее хвост тянется в места не столь отдаленные, отсюда и знакомые из той же «корзинки», а в чем интерес Никитиной?

Теперь девушки не отвертятся. Павел взглянул на Феликса и со смешком напомнил:

– А ты не хотел ехать в морг.

– Ой, ой, ой… – недовольно сморщился Феликс, отвернувшись. – А рот растянул до самых ушей, смотреть противно.

– Я же любя, – рассмеялся Терехов.

– Да! – вспомнил Феликс, забыв про насмешки. – Когда в пятницу вечером Лабух уходил из дома, в его руках была тяжелая сумка, большая… типа баула. Деталь: сумка качественная, новая, не из дешевых.

– А в чем тут фишка? – спросил Женя Сорин.

– Лабух обитал в нищем квартале, – принялся объяснять ему Феликс. – Брался за любую неквалифицированную работу, так-то он аккуратный был, но дорогая сумка… не вязалась с ним. Хотя бы потому, что никогда такой у него не было. Я не прибавил ни слова, передаю со слов соседки.

Сумка может играть важную роль, а может ничего не значить, потому гадать, что в ней было, а также куда Рябко шел, это непродуктивно потратить время. Однако Павел уточнил:

– А где нашли его труп?

– Не в безлюдном месте, нет, – удивил Феликс. – В сквере у каскада фонтанов на Кузнечной площади. Обнаружен около двенадцати часов молодыми людьми. Как установили эксперты, с момента смерти прошло примерно два часа, значит, убит он был где-то в полдесятого-десять часов.

– Фонтан на Кузнечной? – переспросил Сорин. – Так это, считай, центр. В девять-десять часов там народу до фига.

– В том-то и дело, – закивал Феликс. – Людное место. Лабух лежал за скамейкой, сумки при нем не было, как и документов. Орудия убийства тоже не нашли.

– Сегодня же проведем обыск, – сказал Павел и перевел взгляд на Сорина. – Женя?

– Я, Павел Игоревич, отсмотрел все, пришлось самому работать, мне давали только материалы и монитор, всем некогда… или неохота возиться. Отобрал много кадров, фактически весь город перелопатил, осталось построить маршруты Лукьянова, мне еще нужно пару деньков.

– Хорошо, занимайся маршрутами, это очень важно. Ребята, план такой. Сейчас едем к Лабуху, после все свободны. А завтра с утра все, кроме Жени, едем к школе, в которой учится сын Пешковой Камиллы.

– Зачем? – в унисон спросили Вениамин и Женя.

– Завтра первое сентября. Надеюсь, Камилла Пешкова придет к сыну, чтобы проводить его в школу.

– Идея неплохая, – показал большой палец Феликс. – По идее мамочка должна хотя бы взглянуть украдкой на своего сына. Как ты додумался?

– Не я, Тамара подсказала. Главное распределиться точно, взять под наблюдение ребенка, парковку и взрослых. Камилла наверняка изменит внешность… Веня, попроси Алину сделать несколько снимков, изменив внешность Камиллы – очки, платки, шляпы, чтобы наглядно видеть, какой она может стать. Ну, дружненько встали? Нам еще ордер получить.

Женя с Вениамином вышли первыми. Павел замешкался, как всегда, собирая со стола мелочи и распределяя их по карманам, раздался звонок, он машинально поднес трубку к уху и вдруг скорчил кислую мину, но голос остался ровным, даже излишне беззаботным:

– Да, мама?.. Прости, твой сын замотался… Ну, ладно, забыл позвонить… Потом скажу… Навряд ли, сегодня я заеду, поменяю белье, рубашку, ты приготовь… Ну, потом, потом все вопросы… Извини, я занят.

Он сунул трубку в карман пиджака, краем глаза оценив хитрую, наглую улыбку Феликса,

– Что ты на меня так смотришь?

– Судя по обрывкам диалога, звонила мама, она очень беспокоится, потому что сын не ночевал дома. И где же шлялся, монах ты наш?

– Отстань.

– Постой, постой, я же опер, я умею считать. Раз подсказала Тамара… а ты не ночевал дома, следовательно, у… Что ж, одобряю твой выбор.

Да, язык – мой враг, а у Феликса завидная память и с логикой полный порядок, короче, он профи. Павел собрался и указал ему глазами на дверь, дескать, иди первым, а то видеть мне твою улыбку совсем не айс.

Стоя на стуле, Алина, опустив голову, следила…

…за ловкими движениями рук Насти, которая прямо на ней наметывала новые вытачки, чтобы платье было по фигурке. Однокурсница отдала красивейшее платье, мало стало, но великовато Алине, самой ушить – ручки не те, обратилась к Насте, вот уж кто мастерица во всем. Естественно разговорились, прошлись по секретам, а их много…

– Неужели так и сказала? – Круглые глаза Алины стали еще круглее.

– Ага, – рассмеялась Настя. – Сначала в ЗАГС, потом постель. Знаешь, какое лицо было у Феликса? Думала, на месте убьет меня, но на следующий день сдался.

– А я при первом знакомстве укусила Веню. А он потом привез нам с бабушкой сумку с едой из деревни, сказал, гуманитарная помощь, я тогда за долгое время впервые наелась. Так и возит сумки с продуктами. У бабушки пенсия, работать она уже не может. Когда на бюджет поступила, ей пришлось полы мыть в офисе, чтобы выплатить кредит за мой комп, я помогала. Это сейчас могу собрать комп, подрабатываю иногда, но без помощи Вени нам пришлось бы туго.

– Тебе хоть нравится он?

– А то! Но мы с ним до сих пор даже не целовались. Бабушка говорит, вцепись в него и не отпускай, не мужик, а золото с платиной, но мне иногда кажется, он взял надо мной шефство… ну, типа… воспитателя.

Обе громко рассмеялись, потом Настя велела снять платье, прострочила вытачки на машинке, отгладила и отдала, чтобы Алина снова надела его, но уже налицо, посмотрелась в зеркало и запрыгала, захлопала в ладоши.

– Какая у тебя фигурка, статуэтка, – залюбовалась ею Настя.

Алина на самом деле миниатюрная, главное, все женские части на месте, Феликс зовет ее исключительно Дюймовочкой, но характер… откуда что берется.

– Как здорово! – восхищалась собой Алина. – Ты волшебница. Ну, раз не хочешь брать деньги, которых у меня все равно нет…

– Даже если б были, мы же друзья, обязаны помогать друг другу. Да и работа ерундовая – вытачки, в боках ушить, чтобы по бедрам мягко спускалась ткань, плечи оформить… Сидит идеально.

– Получилось совсем другое платье. Так вот, ты мне помогла, а я подскажу, как тебе заработать. Не сразу, конечно, но продвигать я лично буду.

– Что продвигать?

Мастерица принялась убирать следы шитья, Алина бегала за ней и тараторила, да так азартно излагала возникшую идею, что Настя застыла с веником и совком в руках, слушая ее:

– Ты умеешь много, а знаниями надо делиться. Сразу подсказываю два блога – кухня и шитье. Готовишь – обалдеть, причем из простых продуктов. А твои переделки! Из рубашек мужа и его брюк делать такую красивую одежду для себя, которую нигде не купишь… Я от зависти чуть не упала. Нужно снять на видео, как ты шьешь, смонтировать, чтобы было понятно, и размещать в своем блоге. Но сначала должна придумать, как подать, как заинтересовать. Когда наберешь много подписчиков, пойдут первые деньги, пусть небольшие, зато станешь балдеть от собственной значимости.

– Не справлюсь, я не владею так интернетом и программами.

– На первых порах помогу, блоги сделаю, научу управлять, а потом сама будешь создавать ролики.

– Не знаю, справлюсь ли я…

– Справишься, научу. Ой, звонят.

Настя пошла открывать и еще в прихожей удивилась:

– Так рано?

– На сегодня мы свободны, – послышался голос Феликса. – Дюймовочка еще здесь? Веник, заходи, твоя здесь. Настя, нам бы поесть…

– Конечно, конечно накормлю! Я так рада… Проходите в комнату, там подождите. Алинка!

Молодые люди вошли в комнату, Феликс развел руки в стороны:

– Это что за принцесса у нас? Веник, это твоя Дюймовочка?

Она стояла в позе манекенщицы, вполоборота, поставив руки на тоненькую талию, приподняв подбородок, демонстрируя себя в платье небесного цвета, да с голубыми глазищами, с улыбкой. У Вениамина и челюсть отвисла, и рот открылся, Настя, видя его реакцию, прыснула, после позвала новоявленную принцессу:

– Алинка, идем на кухню, наши мужчины есть хотят.

– Сейчас переоденусь…

Девушка упорхнула во вторую комнату, через минуту выпорхнула, переодевшись в джинсы, что оценил Феликс:

– Теперь вижу: это наша ненаглядная Дюймовочка.

Она убежала в кухню, а молодые люди делились впечатлениями, полулежа в креслах. Во-первых, ожидали увидеть разруху, полный отстой, а у Лабуха нормально в комнате, жить можно. Мебель старая, то есть старинная, из дерева, а не прессованных опилок, но из разных гарнитуров, оттого оттенков тоже разных. Особенно стулья поразили – из пяти ни одного одинакового. Старый ноутбук обнаружили, чего совсем не ожидали, его отправили сисадмину на серьезный осмотр. Но что интересно – небольшой беспорядок, некоторые ящики были открыты и не задвинуты, да и так, мелочи словно не на своем месте, будто здесь уже что-то искали. Но не факт. Ведь искать какую-то вещь мог и хозяин, торопился, поэтому не удосужился соблюсти порядок.

Нельзя сказать, будто ничего не нашли, например, паспорт, оплаченные счета. Следующая находка слишком мала, помещается на ладони, но и вопросов вызвала много – это маленький ключик. На шкафу для одежды обнаружили шкатулку, причем снизу ее не увидеть, только став на стул. Небольшая шкатулочка с палехской росписью, помещается на ладони, внутри пустая, только ключик лежал, на красном фоне он выделялся стальным блеском. Самое интересное, никому не пришло в голову стать на стул и осмотреть верх шкафа, кроме Вениамина, именно он туда полез и показал всем находку.

– Фактически Лабух спрятал ключик от посторонних глаз, – сказал он. – Но спрятал так, чтобы легко самому найти, а также не забыть, где лежит.

– Только мы перерыли все внутри и снаружи, а не нашли тот замок, который открывает этот загадочный ключик, – заметил Феликс.

– А ведь что-то он открывает ценное для Лабуха, – рассуждал Веня. – И это как-то связано с его убийством, мне так кажется. Где же эта штуковина? Кстати, она переносная, раз ключик есть, а замочка нет. И эта переносная штука где-то хранится.

– Возможно… у кого-то? – предположил Феликс.

– Надо искать. Опросить соседей, Ирэну выловить.

Прибежала Алина и пригласила парней к столу. Поздний обед (для ужина рановато) прошел весело, собственно, грустить не было причин, могли и дольше посидеть, Вениамин засобирался:

– Спасибо за обед, но мы с Алинкой поедем. Нам еще нужно задание Павла Игоревича выполнить, не знаю, сколько это займет времени.

К машине Алина еле плелась, не хотелось ей уходить, нравится компания Насти, даже за столом девушки больше общались друг с другом, чем со своими мужчинами, заточенными на работу. Вениамин открыл дверцу и терпеливо ждал, когда принцесса в джинсах и кроссовках соизволит подойти и сесть в машину. Захлопнув за ней дверцу, он обошел нос авто, сел за руль, напомнил:

– Ремень. – Пока она пристегивалась он достал три фотографии. – Держи, посмотри и за дорогу придумай, как преобразить эту женщину.

– Красивая. А кто она?

Веня усмехнулся, так как в интонации Алины послышались чуть заметные нотки ревности, что ж, приятно, он ответил кратко:

– Подозреваемая.

– Да ну! В чем?

– В убийстве мужа и его работодателя.

– Да ладно! – не поверила Алина. – Зачем такой красивой убивать мужа и работодателя? А что надо с ней сделать?

– Ну, там, шляпу добавишь, очки, платок. Поэкспериментировать и сохранить несколько вариантов… Нет, отпечатаем все варианты.

– Это же всего полчаса работы, могли еще посидеть.

Она отвернулась к окошку, надула губы, правда, долго Алина не умела дуться, это же скучно, через минуту она уже улыбалась, вспоминая себя в платье… Вдруг присмотрелась к улице, по которой ехали и озадачилась:

– А куда мы едем? Нам же в другую сторону…

– Ко мне едем, ко мне. Вместе будем менять внешность подозреваемой.

Это что значит – к нему да на ночь глядя? На окраине он снимает дачный домик со всеми удобствами, раньше с ним жил приятель, теперь один там обитает. Алина покосилась на Вениамина, но он крутил руль, находясь в своей капсуле невозмутимости, этим иногда бесил ее. Все считают, у них роман, но никакого романа нет, с другой стороны к ней перестали цепляться всякие недоумки, зная, кто ее парень – разве не классно? Вспомнила слова бабушки – да, вцепиться и не отпускать… но все же робко спросила:

– Может… сначала в ЗАГС, а потом к тебе?

– Может, – не взглянув на нее, согласился он. – Но сначала ты преобразишь под моим чутким руководством эту женщину. Потом пройдешь мастер-класс у Насти по кухне, потом у нее же мастер-класс по ведению хозяйства, распределению бюджета, вот тогда и двинем в ЗАГС.

– Хм! – фыркнула она, скрестив на груди руки и отвернувшись к окну. – Сам-то ты что умеешь?

– Все, – нахально завил он. – Все, что нужно уметь мужику.

Первого сентября группа Терехова во главе с ним…

…прибыла минут за сорок до торжеств, припарковались в разных местах у школы. Павел велел из машин не выходить, фото мальчика и его матери держать перед глазами, телефоны под рукой и ждать. Потянулись к школе букеты, банты, за которыми самих детей не было видно, сосредоточенные родители фотографировали отпрысков на каждом шагу, тащили их к группам одноклассников. Более взрослые и совсем взрослые школьники приходили самостоятельно, но они не занимали Терехова, Феликса и Вениамина.

Скорей всего, мальчика привезут на машине, он же с бабушкой на даче живет, квартира его родителей опечатана. Павел и уделял особое внимание подъезжающим автомобилям, а они подъезжали и подъезжали. При всем при том машин было не так уж и много, впрочем, вокруг высотки, тут пешком пройти пара пустяков. И вот к парковке подъехал крутой внедорожник с бессовестно тонированными стеклами, за подобную тонировку… да что там говорить, некоторым разрешено все, хорошо, если эти избранники фортуны ограничиваются лишь тонированными стеклами. Но вдруг у Павла вытянулось лицо, в первый момент он лишился дара речи, через пару секунд опомнился и позвонил:

– Феликс, гони быстро ко мне!

– А что такое?

– Быстро! Будет очень интересно.

Тут бежать… к тому же Феликсу – ха! Плюхнувшись на пассажирское место, он повернулся всем корпусом к Павлу и ждал, что тот скажет, но Терехов смотрел прямо перед собой с загадочной улыбкой.

– Не на меня смотри, а в лобовое окно. Никого не видишь?

Надежда Артемовна помогала сойти внуку, Феликс не удивился:

– Так это ожидаемо.

– Нет, ты смотри, кто за мордой джипа стоит и по телефону говорит. В бардачке кепка, дай мне.

– Мужчина, – сказал Феликс, рассматривая Георгия Глебовича, одновременно передавая кепку. – Навскидку лет пятьдесят-пятьдесят пять, импозантный… А что?

– Тьфу ты, забыл! – ударил себя по коленям Павел. – Я же к нему без тебя ездил. Это Зарубин Георгий Глебович, именно он купил у Лукьяновой склад. Мы тут стоим на виду, кинет взгляд и увидит меня, скрою-ка я свой фейс кепочкой…

Надвинув козырек на глаза, ему показалось мало, тогда достал солнцезащитные очки-хамелеоны, водрузил себе на нос. Между тем Феликс с алчным любопытством уставился в лобовое стекло, разумеется, ему мгновенно пришла в голову логичная мысль:

– А какая связь между ним и матерью Пешковой?

– Вот и мне интересно знать, – произнес Павел на улыбке. – Смотри, как он с мальчиком… как с родным.

– Ну, что, Паша, пошли, поздороваемся?

Он и дверцу приоткрыл, и одну ногу на землю поставил, но Павел не двигался, тогда Феликс оглянулся с немым вопросом на физиономии. Но тот, глядя на троицу, все еще улыбался, нет, он умилялся, можно подумать, ему эти люди доставляли эстетическое наслаждение. В следующий момент Терехов достал смартфон и сделал несколько снимков, только после произнес:

– Они никуда не денутся. У нас еще пятнадцать минут до школьной линейки, потом еще после… Ждем.

– Как скажешь. – И Феликс захлопнул дверцу.

* * *

В то же время Надежда Артемовна, присев на корточки, поправляла на Ване пиджак, бабочку, поинтересовавшись:

– Ванечка, ты никого с собой не захватил?

– Ба, ты меня уже третий раз спрашиваешь! – рассердился внук, потрясая ладошками. – Я третий раз ставлю тебя в известность: всех оставил дома.

Георгий Глебович принес ранец, помог внуку надеть его, затем забрал из салона букет и протянул раскрытую ладонь ребенку. Ваня взглянул на деда, улыбнулся, взял его за руку, а за вторую ручку взяла мальчика бабушка, втроем со счастливыми лицами они сделали несколько шагов. Всего несколько шагов и неожиданно услышали:

– Ваня!.. Ванечка…

Все трое оглянулись, Надежда Артемовна, увидев дочь, вздрогнула, у Георгия Глебовича лицо, что называется, стало перевернутым – вот так и заканчивается счастье. Надо отдать должное, Камилла замаскировалась: ее голову закрывал легкий платок, концы которого обернуты вокруг шеи, солнцезащитные очки нацепила на нос – ну, очень «оригинально». Ребенок ее узнал, оторвался от деда с бабушкой и помчался к маме, которая присела на корточки и протянула к нему руки.

* * *

– А вот и мамочка пожаловала, – произнес Феликс. – Каков план, Паша? Пакуем всех разом?

– Нет, – делая смартфоном снимки, отказался тот.

– Почему? Смотри, какой подарок нам.

– С ними ребенок. Смотри, какой он счастливый и вдруг мы. Забираем его мать, бабушку, Зарубина… не знаю, какое отношение он имеет к Зарубину, но, без сомнения, имеет. А мальчика куда? Отправляем в школу? А потом куда его деть, кто его заберет? Ты представляешь состояние мальчика? – Павел сделал вызов. – Веня, ты видишь Пешкову, ее сына, мать?

– Вижу, – ответил из трубки Вениамин. – Что делать?

– Заметил, откуда она шла?

– Да.

– Иди на всякий случай за внедорожник, стань поодаль, короче, перекрой ей дорогу. Если будет уходить, задерживай и жди нас, ничего другого не предпринимай – только задержание в случае побега. – Отключившись от связи, он подготовил трубку для съемки. – Какая у нас интересная история… Пожалуй, сниму видео, это уже документ, который трудно оспорить.

– Ха! – ухмыльнулся Феликс. – Судя по автобусу Зарубина, адвокатов у него армия, эти гиены что угодно оспорят. Или докажут.

А на парковке тем временем Зарубин и Надежда Артемовна подбежали к Камилле с сыном, которые жарко обнимались. Георгий Глебович, сунув букет бабушке, бесцеремонно схватил Камиллу за руку выше локтя и заставил подняться с корточек. Она ему что-то доказывала, но он, кивая в знак согласия, настойчиво вел ее к машине и буквально затолкал внутрь. Захлопнув дверцу, Зарубин включил сигнализацию и поспешил назад – Камилла заперта внутри джипа.

Надежда Артемовна что-то объясняла внуку, гладила его по щеке, целовала в голову, видимо, уговаривала не расстраиваться. К ним подоспел Георгий Глебович, пару слов и – ребенок уже улыбался, они дружно поторопились в школу, правда, взрослые так и остались озабоченными, или даже расстроенными.

* * *

– Что имеем в сухом остатке? – поинтересовался Феликс. – Молви словечко, Пашенька, а то моя ничего не понимает, моя в полном ауте.

– М-да… – протянул Павел. – Думаю, все просто. Жена убитого, Надежда Артемовна ее мать, но обе знакомы с Зарубиным. И настолько хорошо знакомы, что бабушка и Зарубин привезли ребенка в школу… Камилла скрылась вместе с Лукьяновым Платоном, а у его жены Татьяны год назад Зарубин купил магазин-склад. Но судя по немому кино, которое мы только что лицезрели, Георгий Глебович с Надеждой Артемовной знают, где прячется Камилла и Лукьянов. Как-то так.

– Все равно ни черта не понимаю. Паша, столько совпадений… нет, столько быть не может.

– Думаешь, я понимаю? Заговор, честное слово. Ну, ничего, разберемся, теперь уж точно разберемся. Сейчас ждем, когда они вернутся… хорошо бы без малыша… вот тогда и поздороваемся.

Ждать не пришлось долго, парочка заговорщиков спешила назад, переходя с быстрого шага на бег трусцой, потом снова на шаг. Надо полагать, ребенка оставили на линейке, по традиции будет сбор детей по классам, у них есть время, его они собираются потратить на Камиллу – нарушительницу спокойствия. На ходу Георгий Глебович отключил сигнализацию, Надежда Артемовна буквально влетела в машину на заднее сиденье к дочери, а он сел на переднее пассажирское место.

– Феликс, вперед, – скомандовал Павел. – Идем якобы мимо…

– Спокуха, Паша, не успеет Зарубин пересесть за руль.

Оба пересекли площадку, Павел открыл переднюю дверцу, Феликс заднюю, оба услышали последние фразы.

– Платон где? Тоже здесь? – спросил Георгий Глебович.

– Нет, я обманула его и… – Камилла осеклась.

Проследив за ее взглядом, Зарубин увидел Феликса, затем Терехова в очках и кепке, мгновенно взял агрессивный тон:

– Кто такие? Что вам нужно?

– Здравствуйте, Георгий Глебович, – неторопливо снимая очки, а затем и кепку, произнес Терехов. – Мы с вами недавно встречались. И с вами, Надежда Артемовна…

Ей-то и сказал Феликс самым вежливым тоном, при этом показав раскрытое удостоверение:

– Разрешите присесть?

Нахмурившись, она подвинулась ближе к дочери, которая в машине сидела без маскировки, а глаза перепуганные… Павел тоже попросил хозяина джипа пересесть на место водителя, сам уселся рядом.

– Может, господа, вы объясните, что все это значит? (Дружное молчание в ответ.) Ясно, объяснять не желаете. В таком случае, всех приглашаю прямо сейчас к себе в кабинет.

– Позвольте, – возмутился Георгий Глебович. – Что значит, приглашаете? А мы не хотим приглашаться.

– Ваше желание не имеет значения, – спокойно пояснил Павел.

– Граждане, вы не поняли? – подал голос с заднего сиденья Феликс. – Вы задержаны. Камилла Пешкова подозревается в убийстве мужа и жены любовника. И вы оба за укрывательство подозреваемых, данные деяния у нас в стране наказуемы. Давайте не будем доводить дело до наручников?

– Вы нас арестовываете?! – скрипнул зубами Зарубин.

– Задерживаем, – поправил Феликс.

– Не вижу разницы, – процедил Георгий Глебович, но, кажется, быстро въехал, что положение аховое, градус риторики снизил. – Надю освободите, она уж точно не причем.

– Выходит, вы причем? – поддел его Феликс.

– Не цепляйтесь к словам! – снова резко бросил Георгий Глебович. – Вы собираетесь нас всех арестовать, а что с нашим внуком? Куда вы его денете?

– Резонный вопрос, – разыграл озабоченность проблемой Павел.

– Да никуда она не денется, – убеждал Зарубин. – От вас, я вижу, не ускользнешь, где живет, вы знаете. Ну, возьмите подписку о невыезде!

– Хорошо, мы идем вам навстречу только из-за ребенка, – сдался Павел. – Надежда Артемовна остается, а вы, Георгий Глебович и гражданка Пешкова, пересаживаетесь в мой автомобиль.

Он вышел из машины, за ним Феликс, Вениамин тут как тут, он с другой стороны открыл дверцу для Камиллы.

– Минуту… – Георгий Глебович принялся шарить по карманам. – Надя, ты захватила права?

– Да, они всегда со мной, – едва слышно выговорила Надежда Артемовна, от потрясения у нее дрожал голос.

Георгий Глебович протянул ей ключи:

– Держи, это от машины. Заберешь Ваню и поезжай по этому адресу, ждите меня там. (Он отдал визитку.) Ты поняла? Это мой дом. А это деньги…

– Зачем?

– Вдруг пригодятся.

– У меня же нет доверенности, как я поеду?

– Мои номера не должны остановить, обычно я не афиширую свои привилегии, но сейчас случай другой. Если же остановят, дашь деньги и поедешь дальше. Если начнут выеживаться, покажешь эту визитку, – протянул он вторую. – Не волнуйся, Надюша, все будет хорошо, я вызову адвокатов.

Он вышел из машины, к нему подошла Камилла, проговорив:

– Прости, я виновата, думала, они не догадаются.

– Что ты, дорогая… – Георгий Глебович приобнял ее за плечи. – Не переживай хотя бы по этому поводу. Без адвоката ни на какие вопросы не отвечай, поняла? Просто молчи, что бы тебе ни говорили, пусть хоть камни с неба, слышишь меня?

– Слышу. Я все сделаю, как ты сказал.

– Я имею право на звонок, – заявил Георгий Глебович с категоричностью, против которой никто не имеет права выступить.

– Разумеется, – сказал Павел, открывая дверцу авто.

Оба задержанных сели в машину Терехова, к ним присоединились Вениамин и Феликс, Надежда Артемовна провожала их, стоя у внедорожника и утирая слезы, катившиеся по щекам от бессилия и отчаяния. Разные бывают ситуации, но она как-то справлялась с ними, сейчас впервые не знала, что делать и куда бежать.

Павел буквально сканировал этого человека,

…сидевшего напротив, по-новому оценивая, пожалуй, Зарубин в его глазах не стал хуже после раскрытой тайны. Есть люди, вызывающие симпатию без какого-либо повода, просто так, даже если они настроены не совсем дружелюбно, однако при этом и агрессивности не проявляют. Георгий Глебович сидел вполоборота к нему, положив руку на столешницу и негромко выстукивая пальцами некую мелодию, не то чтобы демонстрировал пренебрежение к следователю, скорее, пережидал бессмысленную трату времени. Он нисколько не боялся, это всегда видно – когда человек боится, только вот погружен Зарубин то ли в себя, то ли в какую-то проблему, хотя задержание и есть серьезнейшая проблема. Феликс, сидевший у стены возле входной двери, поднял руку и подал знак Павлу, дескать, когда ты начнешь? И Павел начал:

– Георгий Глебович, может, вы объясните?

– Без адвоката я отказываюсь разговаривать с вами, – с царским величием обозначил дистанцию Зарубин. – Но сначала я должен переговорить с ним. Без вас.

– Да бросьте, Георгий Глебович, – миролюбиво произнес Павел и подсказал задержанному линию поведения. – Мы же не ведем протокол, вы ничего не будете подписывать. Пока ничего. От устных показаний всегда можно отказаться. Вам же все равно придется давать ответы на наши вопросы, а с адвокатом так обязательно под запись, чтобы этот хитрый лис не вывернул наши слова наизнанку.

Не возымели уговоры воздействия на Зарубина. Вот человек, ну, попался, что называется, с поличным, зачем же становиться в позу оскорбленного? Смешно, ей-богу. Тем не менее нужно продолжить и заставить его вступить в диалог:

– Георгий Глебович, ну, хотя бы скажите, почему вы принимаете такое… м… странное участие в Камилле Пешковой? Желательно правду.

– Правда всем желательна, но редко встречается.

Павел выпятил нижнюю губу и, соглашаясь, покивал:

– Верно… Хоть в афоризмы записывай.

Наступившая пауза вызвала внутренний дискомфорт у Георгия Глебовича, он слегка заерзал и покосился на следователя, но тот ждал ответа на поставленный вопрос. Да, это фишка Павла, он умеет держать паузу в нужный момент, сооружая бесстрастную физиономию, хотя ой как тянуло повторить сказанное. Георгий Глебович припомнил советы Будаева, на полное откровение не рискнул пойти, но часть правды сказал:

– Ладно, раз вы так настаиваете, к тому же все равно узнаете… Камилла моя дочь. Родная. Ясно? Надеюсь, после этого вопросы отпадут?

После признания Павел едва не расхохотался, а рассмешил его Феликс, вытаращивший глаза, открывший рот и прикрывший его ладонью, вдобавок плечи поднял, в стену вжался боком. Комик.

– Н-да, это многое объясняет, – произнес Терехов, растягивая слова, ибо соединял в уме все точки дела, чтобы с данной новостью составить общую картину. – А почему она Жоржевна?

– Потому что это имя мне дала мама, мне оно не нравилось, я поменял его на более привычное. Но моя дочь не поменяла отчество.

– М-да, как все запутанно… Судя по всему, вы и Надежда Артемовна в курсе, что случилось с мужем вашей дочери и женой Лукьянова. (Вопрос Георгий Глебович проигнорировал.) Где сейчас находится Лукьянов? (Та же история.) Укрывательство ничего не даст, мы все равно найдем его.

– Без адвоката я давать показания не стану.

А черт легок на помине: в кабинет ворвался человечек ростом с сидящего Зарубина, в костюме, с большим кейсом, большим носом, лысиной и глазами удава. Видимо, Феликс тоже догадался, что за фрукт пожаловал, потому что закатил глаза к потолку и отвернулся. Человечек решительно двинул к столу Терехова, потрясая ксивой, одновременно выстреливая словами:

– Я Перумов Семен Ильич, адвокат Зарубина Георгия Глебовича…

Почти бог! – судя по фамилии и напору с порога. Так ведь отрабатывает гонорар и наверняка немаленький, начался предсказуемый торг. Процедура эта неинтересная, Павел про себя медитировал: спокойствие, только спокойствие, Феликс откровенно скучал и не участвовал в базаре (со стороны адвоката), даже демонстративно прикрыл веки и якобы отдыхал. В результате Перумов выдрал подписку о невыезде, на которую Терехов был согласен с самого начала, но покочевряжился, чтобы не расслаблять клиентов, ему ведь теперь тоже необходимо время. Итак, удовлетворенный Георгий Глебович с отпечатком торжества на лице поднялся с места, кинув вопрос:

– А моя дочь?

– Какая дочь? – обратился к Зарубину, выйдя из роли бога Перумов, явно обалдев. То есть про дочь он ни сном ни духом.

– Моя дочь, – бросил ему тот с высоты своего роста. – Не показывал ее никому, чтобы обезопасить, а то развелось охотников за легкими деньгами.

– А ваша дочь, Георгий Глебович, задержана, – остудил пыл благородного отца Павел, не отрываясь от писанины.

Зарубин снова сел на стул, молча к адвокату протянул ладонь и сразу перевел ее, указывая на следователя, мол, работай.

– А подписку о невыезде? – обратился Перумов к Терехову.

– Никаких подписок не будет, – твердо ответил Павел. – Камилла Пешкова подозревается в убийстве мужа, улики против нее у нас имеются. Желаете взглянуть, господин адвокат?

Феликс, внезапно «проснувшись», подхватил с соседнего стула увесистую папку, подошел к Перумову и протянул ее, адвокат не взял:

– Позже заеду и ознакомлюсь с делом.

Неудивительно, ему необходимо сначала выяснить хотя бы в общих чертах, что вообще происходит, но выяснить у клиента, сначала его версия, потом остальные трактовки. Отсюда в глазах удава на мгновение время от времени мелькали то недоумение, то растерянность, то паника – все от незнания ситуации и боязни не угодить Зарубину, который ему напомнил жестким тоном:

– Залог.

– Да! – встрепенулся Перумов. – Мы можем внести залог за дочь… Георгия Глебовича. Какую сумму? – поинтересовался он у Зарубина.

– Любую, – бросил тот.

– Мы можем любую сумму…

– Не можете, причины вам известны, – перебил его Павел, протягивая небольшой лист бумаги Зарубину. – Это отдадите при выходе. Всего доброго.

Эх, как встал Георгий Глебович! Зевс! Или еще какой громовержец из древней мифологии. И все молнии предназначались Терехову. Поскольку ловить им было нечего, ибо следователь углубился в чтение бумаг, оба ушли. Павел тут же отодвинул бумаги, в сторону и откинулся на спинку стула.

– Ввести Пешкову? – спросил Феликс.

– Не надо.

– Почему?

– Ты же видел ее, подавленная, расстроенная, на грани обморока. К тому же папа научил ее без адвоката рта не раскрывать.

– Тогда оформляем в СИЗО?

– Нет. Зачем к уголовницам сажать такую красоту? Пусть в себя придет, подумает. В изолятор временного содержания определим, это на удивление приличное место у нас, почти отель.

– Вечно, Паша, ты не по правилам действуешь. На нее накопали кучу улик, тут дорога только в следственный изолятор.

– Если я правильно рассчитал, хотя не исключаю ошибки…

Он осекся, замер, словно его столбняк хватил, даже не моргал, Феликс провел перед его лицом ладонью:

– Ну? Кому молчим?

Но Павел хитро прищурился, за все время работы с ним Феликс ни разу не видел, чтобы Терехов гримасничал наподобие клоуна, поэтому приготовился услышать нечто грандиозное, некий ход конем. И вот Павел с клоунской миной покрутил указательным пальцем в воздухе несколько раз, потом указал им на Феликса:

– Кстати, нашу внезапную удачу надо отвезти в лабораторию, проверить на прикус и откатать пальчики. Нет, представляешь, если бы этот гиперактивный лилипут стал изучать дело? Крику было бы… маленькие мужчины крикливые. У нас только уверенность, что отпечатки ее, а уверенность не подшивается к делу.

У Феликса столбняк, он моргнул раз, другой, третий и:

– Я чего-то не понял? А… что ты там рассчитал?

– Добудь доказательства – откатай пальчики, у нее они длинные, тонкие. Ты заметил, что сейчас мало встречается женщины с красивыми пальцами?

Сочувственно покивав, опер двинул к выходу, видно, обиделся. Терехов бросил ему в спину:

– Я подумал, если Лукьянов придет сам, то… Не знаю, честно.

Феликс повернулся к нему лицом и теперь смотрел на друга с жалостью, словно тот безнадежно болен. Павел вздохнул и:

– Ну, хочется мне, чтобы Лукьянов пришел защищать свою Камиллу, хочется! Мужик он или кто? Давай, гони. И сразу звони, как получите результаты.

Тут слова бесполезны, Феликс поднял указательный палец, повертел им, показывая Терехову со всех сторон, дескать, я тебе тоже кое-что покажу, приставил к своему виску и покрутил им, после чего гордо вышел из кабинета. Некому было сказать шедевральную фразу, Павел сказал ее себе:

– А правила, дорогой друг Феликс… они и существуют, чтобы их иногда корректировать.

На сегодня достаточно успехов и все же он поехал по адресу к Ирэне, соседка с удовольствием донесла, что давно не видела ее. Павел не расстроился, это процесс закономерный, когда что-то не удается, завтра он собрался нагрянуть в салон Никитиной, а сегодня отдых. Он позвонил Тамаре, сначала услышал далекие звуки фортепьяно, на фоне которого слышался ее голос, тоже как бы издалека, скорей всего, она держала трубку в руках:

– Инга Петровна, стоп! Рита, четвертый арабеск, четвертый!.. Руки поменяй!.. Девочки, мы не «Спящую красавицу» репетируем, у нас экзерсис на середине, проснитесь. Сами пробуйте последнюю комбинацию, без музыки. Алло?

– Какая ты строгая… я не знал. Теперь боюсь тебя.

– Павел, ты! – Тамара обрадовалась и не скрывала этого. – Тебе нечего меня бояться, ты же не танцуешь… Девочки, хорошо! Перерыв десять минут… Извини, Павлик. Почему звонишь, что-нибудь случилось?

– А что, позвонить нельзя?

– Просто ты никогда раньше не звонил в это время.

– Сегодня я уже свободен, хотел пригласить Грету погулять…

– У тебя в кармане пиджака ключи, так что бери Грету и гуляй.

– Ладно, без шуток, ты когда будешь?

– Часа через два.

– Ну и я часа через два приду, ты же не против?

– Конечно, не против. Пока, больше не могу болтать.

Павел опустил в карман пиджака руку с трубкой и коснулся… да, там лежали и ключи, а он не заметил.

Боже, как она забегала, словно ей…

…раскаленный утюг приложили к мягкому месту. Ирэна сидела на диване, отпивая из кружки сладенький чаек с долькой лимона, и головой водила – куда Лялька, в ту сторону и голова поворачивалась, а та бегала туда-сюда. Вот что делает с людьми мужик за окном. Арик позвонил, он соскучился, предложил заехать за ней и отвезти на работу, у него выходной выдался. Так у Ляли в момент крышу снесло, забегала, как горная коза, собираясь в свой салон, точнее, на дорожную свиданку – только по дороге им удастся обменяться поцелуйчиками. Вчера переработалась, еле ноги притащила, и свысока упрек кинула Ирэне, валявшейся на диване:

– Как видишь, меня не пристрелили.

Ирэна мгновенно парировала:

– Еще не вечер.

– Типун тебе на язык, дура, – огрызнулась Ляля, рухнув в кресло. – Ты хоть поесть приготовила? А то от тебя никакой пользы.

Ирэна за словом в карман не полезет, недаром на рынке и в дождь, и в снег, и в несусветную жару стояла, видела она перевидела всяких:

– Тебе от меня пользы больше, чем от тебя мне. Кое-кого из модельеров я от смерти спасала, не будем показывать пальцем – кого именно. А ты мне мои же денежки не хочешь отдавать. Жадюга.

– О-о-ой! – застонала Ляля, закатив глаза. – Господи, за что ты мне послал это? – указала она обеими ладонями на Ирэну. – Короче, подруга, я хочу есть. Что у нас на ужин?

– Пшенная каша и гуляш. Но вы же привыкли к фуагра из печени гуся, которого довели до цирроза. Я читала.

– Она еще и читать умеет.

– Будешь оскорблять, все выкину.

Вот так они и живут, только ночью полноценный отдых, когда Лялечка спит, или когда она уходит на работу. Наступило утро и вернулись шпильки, причем Ирэна себя считает святой по сравнению с упрямой модисткой. Нет, оделась сначала в обычную рабочую одежду – джинсы, рубашку, жилет, но Арик своим звонком заставил ее переодеться в брючный стальной костюм собственного производства – это когда на улице теплынь.

– Ой, ой, пудрится она… – издевалась Ирэна над Лялей. – С каких это пор? Смотри, чтобы он тебя по дороге не стукнул молотком.

– Как ты мне надоела!

– Или платок с наркозом под нос сунет, потом на части разрежет…

– Разрежет, не разрежет… тебе-то какая разница?

– А мои денежки! Отдай, а? И я исчезну из твоей жизни.

Ляля, мерзавка, научилась платить той же монетой, она улыбнулась Ирэне и ласково сказала:

– Ты мне дорога, как память о Танечке. Прости, звонит Аристарх. Может, все же поедешь со мной на работу?

Ирэна отрицательно покачала головой, протянув руку с пультом в сторону телевизора. Козочка тридцати пяти лет ускакала, а Ляля вздохнула:

– Беги, беги. Я тебя доконаю, ты меня отпустишь.

Тем временем Ляля села в машину к Аристарху, чмокнула его в щеку, он тронул машину с места и высказал недовольство:

– Слушай, нельзя же быть настолько помешанной на работе. Мы вообще перестали видеться.

– От меня зависят люди, их благополучие, они мне поверили. Я всегда боялась, что однажды нечем будет им заплатить. И вдруг столкнулась первый раз с таким наплывом покупателей, моей радости нет предела, я ловлю этот момент, чтобы задел на будущее был.

– Я не сомневался, что у тебя талант. Но есть выход.

– Какой?

– Переезжай ко мне. Хотя бы ночами будем видеться.

Три месяца Ляля находилась на пике счастья, ожидая лишь намека, что их отношения надолго. Три месяца жила мечтами, да, мечты убогие, как считают гламурные клиентки, но с ними она не делится своей убогостью, это внутри пестуется, ведь еще не поздно и родить, некоторые за сорок справляются с этим делом. И вдруг Аристарх говорит прямо… а она не может согласиться! Хоть плачь.

– Пожалуйста, Аристарх, давай чуть позже?

– Не хочешь? Я тебя обидел?

– Хочу. Очень хочу… Но позже… ладно?

В смертельных обстоятельствах Аристархом рисковать не будет.

Одному Ване весело, он играл с сеттером во дворе,

…а в гостиной шло совещание, если гробовое молчание можно так назвать. Глебу Егоровичу и Платону о катастрофе сообщила Надежда Артемовна, ее сил хватило только на это, потом она беззвучно плакала. Марк, слышавший все из своего укрытия, принес ей стакан воды, а Глеб Егорович сказал ему:

– Мои капли принеси, отсчитай там сколько-нибудь. Мне они ни к чему, а ей в самый раз.

Поставив стакан на столик, Марк при своей комплекции метеором смотался и принес рюмку, сообщив Глебу Егоровичу:

– Сорок капель накапал, мало?

– Сгодится, – махнул рукой Зарубин-старший и в приказном порядке рявкнул Надежде Артемовне: – Пей! Я что сказал?

Послушно взяв рюмку, она выпила капли одним глотком, Марк сразу ей подал стакан с водой и ободряюще подмигнул, дескать, запейте. Капли выпиты, но они мало помогли, снова тишина, но нет покоя.

– Сколько можно ждать? – вымолвила Надежда Артемовна, глотая слезы. – Почему не звонит? Я с ума сойду.

Но он явился сам, что стало слышно – Ваня визжал от радости, сеттер огласил громким лаем, наверное, всю округу, вскоре появился и Георгий Глебович с Иваном на плече, за ними прыгал пес, громко лая. Глава дома уселся в кресло, внук сполз по нему на колени, заливаясь смехом, эдак ребенок не даст поговорить, Надежда Артемовна попросила, взяв мальчика лодыжку:

– Ванечка, родной, мы хотим с дедушкой поговорить, а ты поиграй с Дюком во дворе, он нам очень мешает, лает слишком громко.

Не ребенок, а золото, Ваня подхватился, и зазывая собаку, побежал к выходу, оттуда крикнул:

– Дед! Дед Гоша! А ты потом придешь к нам?

– Обязательно! – отозвался тот.

Пред мальчиком, конечно, можно разыгрывать безмерное счастье, но когда он убежал, Георгий Глебович потемнел, стало быть, новости у него плохие.

– Георгий! – раздался строгий голос старшего Зарубина.

– Папа, я знаю, помню, что вы ждете.

– Георгий, Камилла… – Надежда Артемовна не договорила.

– Меня отпустили под подписку, а нашу дочь подозревают в убийстве Кости и жены Платона, – выпалил он, все плохое нужно сразу выдавать. – Соответственно, Платон тоже подозревается. Камиллу задержали, мы с адвокатом предлагали и подписку, и любую сумму залога… нам отказали.

– Значит, ждите гостей в скором времени, – сделал вывод мудрый Глеб Егорович. – Приедут к нам искать Платона, я бы провел обыск на их месте.

Камиллой была допущена непростительная ошибка, правда, об этом никто не решился сказать вслух, но так думали наверняка все без исключений. Какой смысл муссировать тему дурацкой вылазки, чтобы первого сентября показать сыну: мама здесь, с ним?

– Георгий Глебович, – обратился к хозяину дома до этого молчавший Платон, – следователь ни на что не намекал? Всех отпустил, а Камиллу задержал… чем он это объяснил, что хочет?

– Честно скажу, я не понял, – с недоумением пожал плечами младший Зарубин. – Я признался, что Камилла моя дочь. Куда мы денемся? Так почему не взять подписку о невыезде или залог? Следователь ничего не объяснил. Тоже мне, наши злостную убийцу, как будто по ней не видно…

– Камилла разное производит впечатление на людей, – сказал Платон. – В этом особенность ее внешности, ее воспринимает каждый по своим личным стандартам. На самом деле она не то что мухи не обидит, комару позволит кровь у себя пить. Мне надо к следователю, в конце концов, вся эта история – результат моих ошибок.

О-па! Немая сцена. Но надо же переварить безумную идею, чтобы остудить глупый порыв, способный нанести непоправимый удар по и без того сложной ситуации, ключевое слово которой – подстава. Да, ни в Платоне, ни в Камилле никто не сомневался, разве что Надежда Артемовна допускала причастность отца Вани к убийствам. Тем не менее она предпочла промолчать, а Георгий Глебович с нескрываемым раздражением спросил:

– Что значит – надо?

– Мне надо выходить из подполья, другого варианта просто нет. Я посижу в следственном изоляторе, а Камиллу выпустят под залог… то есть мы поставим такое условие. Предлагаю позвонить следователю и договориться, что я сдамся, если выпустят Камиллу. У вас есть его телефон?

– У адвоката есть, – отмахнулся Георгий Глебович. – А смыл? Могу сказать, как будет: посадят тебя и не выпустят Камиллу. Даже если Терехов со своими ребятами действительно порядочные люди, а не отморозки с удостоверениями, как утверждает Спартак Будаев, но есть еще и начальство. А для начальства ясно: против вас улики в обоих случаях, неопровержимые улики, все, преступление раскрыто, галочка поставлена. А за двойное убийство вам вкатают по полной. Так что, Платон, сиди ровно, не усложняй нам задачу.

– Что за улики? – полюбопытствовал старший Зарубин.

– Не знаю, – развел руками Георгий Глебович. – Следователь предлагал адвокату посмотреть дело, но у Перумова заседание в суде, к тому же он решил сначала узнать у меня, куда мы вляпались, позже поедет читать дело.

– Читать дело? А как же тайна следствия? – озадачился старик Зарубин.

– Это значит, настолько все очевидно, что никакой тайны нет. – Платон сник, впрочем, не сдался. – Но что-то же нужно сделать?

Любопытный вопрос, главное, «новый». А раз новый, то и ответа на него нет. Осмотрев унылые лица, Георгий Глебович понял, что чересчур нагнал страху, ему, как главе, следует следить за базаром. Взяв себя в руки, он перешел на привычный командный тон:

– Для начала дождемся адвоката, он к вечеру обещал быть. Второе… Спрячем Платона и это не обсуждается! К Марку его перевезем прямо сейчас.

– Тогда и нас с Ваней забрось на дачу, – встрепенулась Надежда Артемовна. – А оттуда мы сядем в мою машину и вернемся в город в мою квартиру.

– Вы останетесь здесь, – категорично заявил Георгий Глебович. – Это тоже не обсуждается.

– О чем ты? – растерялась она. – Ване завтра в школу… на даче собака… куча живности, которую Иван кормит…

– Стоп, не части, – оборвал ее он. – Слушай меня внимательно. Считаю, вам одним оставаться опасно. Что мы знаем о сложившейся ситуации? Ничего. Кроме того, что убиты Костя с Татьяной, а улики указывают на Камиллу с Платоном. Но ведь кто-то же убил, не сами же они себя застрелили, особенно в спину. Кто? За что? Или какая у них цель? У нас даже предположений нет. То, что когда-то взорвали родителей Татьяны, лично мне кажется делом прошлым. А ты дашь гарантию, что эти люди не захотят похитить Ивана, а тебя при этом пришить? У меня кругом дома камеры видеонаблюдения, ни одна сволочь не рискнет пробраться, поэтому, Надя, ты и Ваня будете жить здесь. Никаких школ, пока не уладится ситуация, я найму для него учителя. Платон, собирайся, поедешь с Марком. А мы с тобой, Надя, поедем за вашими вещами и живностью, которую разместим в гараже у окна.

Хотели оставить Ваню на Глеба Егоровича, но запротестовали оба, дед боялся не справиться с таким активным правнуком, а мальчик просился к бабушке и дедушке. В тайне он надеялся раскрутить деда на посещение развлекательного центра, о чем догадалась бабушка и предупредила, погрозив пальцем уже в машине:

– Ванечка, без хотелок.

– Ну, хоть мороженое… – надулся Иван.

– Будет мороженое, – пообещал дед, садясь за руль, – и пирожное, и… что ты там еще хочешь? Если бы так легко можно было решить все проблемы.

Стрелки показывали половину одиннадцатого.

Часы не могли ошибиться, это же электроника, Ирэна сверила их с телевизором, там началась программа в 22.20.

– Да тут по-любому Лялька должна быть дома максимум в девять. Максимум! Где ее черти носят? Блин, надо было взять телефон Арика, может, она с ним в постели кувыркается… А если не с ним?

Ирэна выбрала ее номер… Ноль. Она звонила много раз – Лялька не берет трубку. Звонок проходит, а трубку не берет.

– И что мне делать? – ходила по комнате Ирэна. – А вдруг с моей белошвейкой случилось чего? Уф… Чего-то мне поплохело… Нет, но должна же была предупредить меня, мол, я поехала к своему Арику, мол, люблю, не могу… Нет, она позвонила бы, не совсем же больная. Стоп, Лялька собиралась вернуться домой. А если она… А если ее…

Не выдержав пытки ожиданием, Ирэна, быстро одевшись в спортивный костюм, вызвала такси. Не забыла вооружиться, на кухне искала что-нибудь подходящее, нож взяла в руку – опасно, со страху прирежет кого-нибудь, в тюрягу залетит только так! Молоток для мяса самое то, не очень тяжелый, потому что качество дрянь, им не убьешь, но голову, если что, проломить можно.

Позвонили – такси ждет. К вечеру похолодало, поэтому надела ветровку из плащевки, которая не сошлась, Лялька же худая, а куртка ее, причем ей велика, а Ирэне мала. Ну и ладно, не на бал едет. Сумку повесила через плечо, деньги взяла в ящике, потом отчитается, и вылетела на улицу. В такси села на заднее сиденье, а то мало ли что, на улице ночь, водители нападают на пассажирок – сто раз смотрела по телику.

Главный вход в салон закрыт, вроде бы все нормально. Ругая Ляльку, которая не предупредила, что ночевать в другом месте решила, Ирэна двинула проверить черный вход. Для очистки совести проверить. Вот устроит Ляле…

На заднем дворе вход в магазин огорожен сеткой-рабицей, дверца тоже из рабицы в железной раме, замок нормальный, не навесной, это же не амбар. Сначала надо взять ключик, для этого в углу надо присесть, просунуть в ячейку палец, сдвинуть небольшой камешек, под ним в ямке ключик, открывающий дверцу из рабицы. А ключ, которым открыть дверь черного хода, лежит в жестяной банке, банка стоит в углу.

Ирэна наклонилась, тронула камешек… а ключа-то и нет. Она к дверце, а та не заперта! Ирэна ко второй двери, слегка тронула – тоже открыта… И второго ключа в банке нет.

– Чего я паниковала? Лялька еще на работе, она же чокнутая. Ну, сейчас ты у меня получишь, зараза тощая. Позвонить ей трудно, заработалась, блин.

Она решительно открыла дверь и вошла в длинный коридор. Темно. Ирэна приоткрыла дверь, со двора слабый свет идет.

– Лялька! – крикнула Ирэна, поправляя сумку. – Ляля, ты тут?

В ответ молчание. Однако ее кабинет в конце коридора, если дверь закрыта, могла и не услышать. Ирэна протянула руку, кое-как разглядела выключатель, над входом загорелась лампочка, тоже накал слабый, но это свет.

Ирэна двинула по коридору. Здесь несколько помещений, расположены по одной стороне, по другую – глухая стена. В этих помещениях работают швеи, есть парочка складских для тканей и для готовых изделий, маленькая комнатка для отдыха, там можно поесть, сварить кофе, кабинет и комната для переодеваний моделей, когда идут показы.

– Ляля! – второй раз позвала Ирэна.

Она взялась за дверную ручку кабинета, распахнула дверь… Тут-то сердце и подскочило прямо к горлу. В кабинете горела настольная лампа, первое, что бросилось в глаза – бардак, на полу лежит мужчина головой к выходу. У Ирэны от ужаса кровь прилила к лицу, отчего в глазах потемнело, при всем при том она в мгновение ока заметила: Ляльки в кабинете нет. А у мужика лицо в крови, но узнала его – Аристарх. Нет, не рискнула подойти и проверить – жив или…

– Ой… Ой… – шептала она, захлопнув дверь. – Что делать?

А что в таких случаях делают умные люди? А где Лялька? Распахнутая дверь в торговый зал словно приглашала заглянуть туда, Ирэна только решала – войти или куда-то бежать за помощью? Тишина относительно успокоила, для страховки Ирэна все же достала молоток из сумки и несмело двинула в торговый зал. Здесь света достаточно с улицы, которая сияла огнями, а стена и вход, как водится, антиударного стекла. Стойки с одеждой в порядке.

Ирэна быстро пробежалась по залу и, наконец-то, заметила тело на полу – это же Лялька в своем сером костюме! Раз лежит, значит… Нет! Только не убита! На бегу к ней доставая смартфон, чтобы вызвать скорую помощь, у Ирэны прорезался голос, правда, хриплый:

– Ляля… Ляля, это я! Ляля, отзовись! Господи…

Она лежала на боку у стеклянной стены, свернувшись калачиком. Ирэна рванула к ней, стала на колени и попробовала развернуть на спину, да отшатнулась. Потому что увидела торчащий нож в животе.

– Сейчас… Сейчас… – тыкая в смартфон дрожащим пальцем, уговаривала она, возможно, уже Лялькин труп, но в такую подлость судьбы не верилось. – Скорая?.. Срочно в салон «Ник’и’Та»… э… «Никита́»… Два раненых человека… а может, убиты… Не знаю! Я пришла в салон и нашла их… Боже, что это?..

В этот миг она услышала неторопливые шаги. Раздавались они из коридора. Ирэна на четвереньках подползла к стойке с длинными платьями, отсюда виден вход, и осторожно выглянула. Испытала непередаваемый ужас, потому что в дверях стоял человек. Конечно, мужик. Весь черный, страшный, излучавший смерть, не хватало только косы на плече. Ирэна поняла: она живет последнюю минуту, сейчас убьет. Он остановился в дверном проеме, видимо, ищет ее.

– Ладно, умирать, так с грохотом.

Сигнализацию устанавливали при ней, дядька долго объяснял, что к витринам и стеклянному входу подведены какие-то штучки, если сигнализация подключена, то легкий удар по стеклу – и через две минуты приедет вооруженная охрана. Две минуты! Охранное ведомство рядом в полицейском отделении, однако убить можно и за полминуты, и за пару секунд.

– Зато и ты хрен убежишь, – прошептала она, готовясь к удару.

Вопрос только – включена ли сигнализация? Была не была!

Ирэна подползла ближе к стеклянной стене и бабахнула кухонным молотком по стеклу! Нет, стекло не разбилось, а характерный и тихий писк пошел, заработала красная мигалка снаружи. Мужик побежал на звук удара, Ирэна метнулась в проем между стойками, передвигаясь на четырех конечностях, как обезьяна…

Павел потянулся к часам….

Пора вставать, время поджимает, но хочется спать – просто кошмар какой-то. Он упал на подушки, еще бы минут пятнадцать, много не надо. Но кто-то за эти пятнадцать минут должен позаботиться о завтраке, разумеется, не он. Не открывая глаз, Павел придвинулся ближе к Тамаре, обнял ее и тихонько начал будить:

– Тамарочка…

– М? – сонно промычала она.

– Тамара, ты не хочешь приготовить завтрак?

– Не хочу.

– Мне на работу, тебе тоже.

– Ну, почему бы тебе не сварить кофе и не принести мне в постель? Это так красиво, романтично…

– Я не привык варить, ничего не умею. Тамара, разреши напомнить: ты женщина, твоя святая обязанность кормить мужчину.

– Тогда этот мужчина должен давать спать по ночам.

– Ладно. Я звоню маме, пусть принесет нам завтрак…

– Нет! – Тамара села, прикрыв одеялом грудь, правда, глаз не открыла. – Отвернись, я встаю.

– Я отвернулся. – И даже не пошевелился.

Наощупь она нашла халат, набросив его, босиком поплелась на кухню, потягиваясь и зевая. Павел выиграл битву – пятнадцать минут его! Спать уже не будет, но полежать и привыкнуть к мысли, что надо встать, это кайф. Прошла минута и вдруг Тамара ему говорит, да так бодренько:

– Павлик, вставай! Ты опаздываешь, я тоже!

Открыл глаза, Тамара уже одета, подкрашена… за минуту? Оказалось, он залежался, прошла не минута и не пятнадцать, а целых тридцать – как так получилось? Павел, завернувшись в одеяло, помчался в душ, метеором одевшись, примчался на кухню, где Тамара, намазывая ему бутерброд, посмеивалась:

– Какой перепуганный вид, будто тебя взяли с поличным. Ешь.

Рядом скулила Грета. Обжигаясь горячим кофе, запихивая в рот бутерброды, Павел напомнил Тамаре:

– А Грета как? Она вон гулять хочет и мясо у меня отнять.

– Я возьму ее с собой. Все, Павел, я побежала, закроешь…

– Не-не-не! Я тоже бегу.

На выходе из дома, наскоро поцеловавшись, оба разбежались по своим машинам, Грету пришлось загонять Тамаре, а Павел, проезжая мимо, помахал рукой. Вот и проснулся, можно начинать день.

– Павел Игоревич, вас у кабинета ждет молодой мужчина, – сказал охранник на входе. – Говорит, важный свидетель.

– Спасибо, – поблагодарил он на ходу.

Шагая по лестнице, услышал снизу:

– Павел! – Это Феликс. – Подожди…

Перешагивая через три ступеньки, он мгновенно очутился рядом, поздоровались за руку.

– Как Настя? – полюбопытствовал Павел.

– У нас теперь каждое утро начинается с токсикоза, – весело поведал Феликс. – Но мы справляемся.

– Что с пальчиками, прикусом?

– Обижаешь, начальник, – и потряс файлом с бумагами. – Это не Марихуана Гашишевна, пишущая романы на тему расчленения трупов, там люди четко работают. Паша, это кто там… стоит? У меня галюники?

Оба замедлили шаг, Павел, рассматривая молодого мужчину, который, когда они подошли, переводя взгляд с одного на другого, осведомился:

– Кто-то из вас Терехов Павел Игоревич?

– Это я, – сказал Павел, открывая дверь ключом. – Прошу.

Втроем зашли в кабинет, Павел указал на стул «гостю», все расселись по местам. В это время дверь открылась, вот он – Женя Сорин:

– Всем доброго утра. Павел Игоревич, у меня видосики и расчеты.

– Женя, посиди, до тебя очередь дойдет.

Вначале Терехов просмотрел результаты, которые принес Феликс, это очень важно в преддверии разговора с гостем, мельком бросил взгляд на него. Тот спокоен в своей задумчивости, значит, будет интересно с ним вести диалог, а не допрос – все надо называть своими именами, чтобы обозначить собственную линию поведения. Но вот он отложил бумаги и уставился с немым вопрос на…

– Меня зовут Лукьянов Платон.

– Я догадался. С чего начнем?

– С того, что я прошу вас отпустить Камиллу Пешкову.

– На основании чего?

– На основании того, что я убил свою жену и мужа Камиллы.

Нельзя, чтобы оперативники во время опроса находились за спиной свидетеля или преступника – рожи корчат, ну, просто бессовестные. У Феликса глаза вылезли из орбит, а Женя зажмурился, будто его бить собрались, Павел метнул в них по строгому взгляду, оба мерзавца закрыли лица ладонями. И Женька туда же! Павел подался корпусом к Лукьянову, положив скрещенные руки на стол, приготовился слушать и задал первый, для Лукьянова странный, вопрос:

– Ну и как вы убивали?

– А протокол вести не будете? – кинул встречный вопрос Платон.

Действительно, непорядок.

– Евгений, за стол, – дал команду Павел.

Женя нехотя поплелся за второй стол у окна, никто не любит писать, поэтому пишет самый младший по званию. Павел продолжил:

– Рассказывайте, как вы убивали. Подробно.

– Из пистолета, – уверенно сказал Лукьянов.

– Ну и?

– А что еще?

– Что за пистолет? (Лукьянов не понял.) Какой системы?

Ну, вот и первая пауза, которую взял Лукьянов на соображение, тут все просто: если знаешь, пауза не нужна, а убийца обязан знать.

– Не помню, – сообразил Лукьянов. – Меня это не интересовало.

– Как так? – недоумевал Павел, при этом не выказывая своего истинного отношения к словам Платона. – Есть обычные, а есть бесшумные…

– Бесшумный, конечно, – подхватил тот. – С глушителем.

Молодец, образованный, кино смотрел. Павел подумал и задал следующий уточняющий вопрос:

– Сколько раз вы стреляли в жену и Пешкова?

– Три… и… три.

Отлично. На спине жены можно сосчитать, сколько пуль вошло в ее тело, а вот с Пешковым сложнее – на нем была черная рубашка. Но возможен и второй вариант: Лукьянов намеренно врет, чтобы отвести от себя обвинения. В этом мире все возможно, тем он и интересен.

– Вы пришли один?

В интонациях Лукьянова появились нотки раздражения:

– Слушайте, к чему эти вопросы? Я пришел с повинной, сознаюсь в убийстве двух человек, что вам еще нужно?

– Одного признания недостаточно, – бросил Феликс.

Лукьянов обернулся, после короткой паузы принял прежнее положение, кажется, не понимал, о чем речь. Павел подтвердил слова оперативника:

– Да, мало. Будет еще следственный эксперимент, вам предстоит поехать на место преступления, вы будете рассказывать и показывать, что делали до убийства, как убивали, из какого положения стреляли, как держали пистолет. Неужели вы этого не знали?

– Почему? Знал, просто забыл. Не понимаю, зачем, если есть мое добровольное признание?

– Чтобы исключить оговор себя. Да, и такое встречается, чтобы выгородить кого-то из близких, некоторые граждане признаются в преступлении, которое не совершали. Ладно, продолжим. Кто ваш соучастник?.. Ну, кто с вами был в момент убийства?

– Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы.

– Хотите в присутствии адвоката?

– Нет, мне не нужен адвокат. Я хочу ответить за свое преступление, арестовывайте меня. А Камиллу освободите, она ни в чем не виновата.

Сейчас придется нанести удар Лукьянову, который кое-что окончательно прояснит, это первый удар и Терехов его нанес:

– Вы знали, что ваша жена написала три месяца назад завещание, движимое и недвижимое имущество она завещала онкологическому детскому центру?

– Не знал и что?

Реакция нулевая, даже бровью не повел Лукьянов, скорее, Павел несколько опешил, непроизвольно у него и брови поехали вверх – сам почувствовал. А если знал, незачем было убивать, поздно.

– А почему она так поступила? – полюбопытствовал Феликс. – Почему вам, мужу, ничего не оставила?

– Откуда я знаю? – пожал плечами Лукьянов. – Это ее собственность, как хотела, так и распорядилась.

– А мне кажется, вы плохо жили, поэтому и написано такое странное завещание, – высказался Феликс.

– Я – да, плохо жил, – сознался Платон с вызовом, видимо, ему надоело отвечать на вопросы. – Она доканывала меня ревностью с первых дней брака. У нас, без сомнения, получился брак в прямом смысле. Поэтому я решил развестись, перевозил свои вещи. Если вы делали обыск, то должны были заметить, что там остались только женские вещи.

– Она не давала вам развода? – спросил Терехов.

– Мы с ней не обсуждали эту тему. Таня закатывала скандал, потом рыдала и бегала на цыпочках передо мной, я жалел ее и оставался, о чем жалею сейчас.

– Оставались из-за ее болезни?

– Какой болезни?

– Рак. Вы серьезно не знали? Ей оставалось жить максимум месяц.

Реакция Лукьянова была – шок, что отпечаталось на лице и в глазах. А ученые утверждают, будто в глазах ничего не отражается, еще как отражается, например, потрясение. Потом некоторое время он про себя анализировал новость, во время паузы, Феликс перешел за спину Терехова, опершись спиной о стену, рассматривал добровольца на статус убийцы. Лукьянов понял, что слишком долго безмолвствует, наконец заговорил на нервном смешке:

– Какой рак?! Откуда вы взяли? Да еще месяц осталось… Вы хоть немного в курсе, что происходит с человеком за месяц до смерти от данного заболевания? Он почти труп, лежит в хосписе. А Таня носилась со скоростью вентилятора.

– Сила воли вашей жены удивляла и ведущего врача онкологического центра, где Татьяна проходила лечение. А мы узнали после вскрытия, вот… – Павел достал папку с актами, нашел нужный и протянул Лукьянову. – Читайте результаты вскрытия.

Лукьянов взял листы, пробежался глазами и положил их на стол Терехова, ему нечего было сказать

– Странно, что вы, врач, не заметили ее самочувствия.

– Если уж онколог удивлялась ее силе воли, то я… я стоматолог, могу рассказать все про зубы. Отпускайте Камиллу, а я готов ответить.

– Может, свой мотив скажете?

– Это не имеет теперь никакого значения.

Ничего, посидит Лукьянов немного в месте, не отличающемся комфортом, для него многое станет иметь значение, и вместо лапши на уши будет давать показания. А поможет привести его в чувство второй удар, главное, без напора, в доверительной тональности донести до ушей этого человека, что он идиот и лучше бы в подполье сидел:

– Мы не можем отпустить Камиллу Пешкову. Дело в том, что вместе с вами на месте преступлений была и она. В обоих случаях вы пили вино с убитыми.

– Да это чушь! – вскипел Лукьянов. – Не было со мной Камиллы.

– Ее отпечатки остались на бокалах в обеих квартирах, так что отрицать бесполезно. Ваши проверим, но у нас есть абсолютная уверенность, что на бокалах и ваши отпечатки.

– Какие бокалы? – возмутился Платон. – Какие отпечатки?

– Сейчас покажу.

Терехов включил ноутбук, загрузился компьютер быстро. Найдя нужные фото, Павел повернул комп монитором к Лукьянову и пристально следил за мимикой. Между тем Платон наклонился к монитору, будто у него плохое зрение, но он скорее, не рассматривал, а что-то в уме смекал, может быть, вспоминал, потом поднял глаза на Терехова и спросил:

– А в моей квартире какие бокалы?

Павел нашел снимок и показал столик из его квартиры, но Лукьянов ничего не объяснил, он выпрямился и сидел, потупившись, пришлось шевелить его:

– Что вас заинтриговало в бокалах? Почему так долго их изучали?

– Да так… Показалось.

– И все же, что в этих бокалах любопытного? – повторил Павел, Лукьянов молчал. – Не хотите говорить? Ну, тогда я еще кое-что сообщу вам. В вашей квартире обнаружили надкусанную конфету с четким отпечатком зубов. Вы же стоматолог, должны понимать, что прикус серьезная улика, он принадлежит Камилле.

– Ну, не было ее там, вы понимаете? Не-бы-ло!

Не выдержал, взорвался, раскраснелся, наполнился гневом, хотел выпустить тираду, да Павел поднял ладонь останавливая его:

– Не кипятитесь. Мы, конечно, вас задержим, это же и была ваша цель, верно? Если выясниться, что вас и Камиллу подставили, обоих освободим. Но пока вы оба подозреваемые на основании улик. Прочтите и подпишите протокол.

Платон не стал читать, подписал.

– Вы не читали, но подписали, – начал сердиться Павел, в ответ Лукьянов махнул рукой, дескать, мне все равно. – Феликс, вызывай карету.

Ирэна готова была удавить молокососа…

…приставшего со своими тупыми вопросами, а морда… преисполненная долга, губешки поджаты, выгоревшие на солнце бровки соединены в одну линию. Сидели на банкетке в углу больничного коридора, Ирэна, опираясь спиной об угол, не то что с ног валилась, вот-вот с банкетки рухнет на пол от усталости. А молокосос при погонах с ровной спиной долбит, долбит свои вопросы.

– Слушай, пацан…

– Я не пацан, а младший сержант Усов.

– Да мне плевать, младший ты или старший, я третий раз должна рассказывать, как все было? Вы охренели? Я не спала всю ночь, жутко спать хочу. И есть хочу. А тут ты! У меня котелок не варит! Должен понимать… хотя куда тебе.

– Вы давали показания охранной фирме и врачам…

– Врачам два раза, скорой и здесь… Значит, ты четвертый.

– А я для полиции беру показания, но приготовьтесь, вас будет опрашивать и следователь.

– Бюрократы хреновы. Ладно, гони дальше.

– Мы остановились… – Он поднял планшет с листом бумаги, прочел. – Вы ударили молотком по стеклу витрины, заработала сигнализация, а вы поползли между гардеробными стойками…

– Поползла? Ха-ха! Да я на четвереньках и кверху задом рванула так, что обогнала бы спортсмена, бегущего на короткой дистанции. От смерти еще и не так спасаются. Он подбежал к витрине… А сигнализация у нас тихонько пищит, главное, чтобы ее слышали охранники и приехали вовремя, мне те минуты до их приезда казались годом. И вот стою я на четвереньках под платьями, а он идет вдоль стеклянной стены, а там выход. Вижу – понял, что сигнализация работает, и что ты думаешь?

– Вы же расскажете, что мне думать? – записывая ее слова, произнес сержант. – Я слушаю.

– Он решил деру дать. А у меня мысль: как докажу, что не я пришла Арика и любимую подругу? Эта скотина сейчас удерет, а на меня повесят два убийства?

– «…повесят два убийства», – записывая, повторил он вслух. – И?

– Мне его надо как-то задержать, но чтобы он меня не убил при этом. Я же соображаю быстро… Короче, стойки наши на колесиках, чтобы легко двигать их. Идет, к примеру, показ, мы передвигаем стойки с одеждой к стенкам, ставим стулья для зрителей… стулья храним в складском помещении… вот тебе и дорожка для показа. Когда этот гад побежал к выходу, я резко разворачиваю стойку и ему наперерез! Он шарахнулся от нее! Не ожидал. И упал, заодно завалил две стойки, но стойки с одеждой, он просто зарылся в тряпках. Тут смотрю – охрана подъехала. Но эта сволочь поднимается, думаю, сейчас меня будет искать, я зарылась в платья. А менты открывают салон, у них своя таблетка. Но убийца побежал из зала в коридор, захлопнул дверь, она с той стороны закрывается на щеколду. Главное, его видели менты. Ну, вот. Забегают они… с автоматами! Я встаю во весь рост и показываю, куда убежал бандит. А дверь-то закрыта! Пришлось показать, как обойти и через черный ход войти. Но бандит убежал. Тут и «скорая» подъехала, Лялька еще жива была. Я с ней приехала сюда, торчу тут.

– А куда делся… – снова заглянул в запись паренек, – Аристарх?

– Да кто ж его знает. Либо убийца унес его с собой, чтобы не отвечать за Арика, когда его поймают, либо его труп очнулся и, пока мы с убийцей гонялись друг за другом, сам деру дал ввиду опасности для своей жизни.

– Когда вы увидели Аристарха, разве не подходили к нему, не проверяли, жив он или нет?

– Ты что, с ума сошел, как бы я проверила? Он же в крови весь был, что тут неясного? Я испугалась. И знаешь, мне чужая кровь… бе-е.

Ирэна передернула плечами, демонстрируя, какая она брезгливая. В это время заметила, что открылась дверь отсека, в котором располагается операционная, женщина-медик в сине-зеленом брючном костюме шла целенаправленно к ним.

– Вы родственница? – спросила женщина.

– Нет, – ответила Ирэна. – Подруга.

– У вас какая группа крови?

– У меня? – встала с банкетки Ирэна. – Не знаю.

– Вы никогда не сдавали кровь?

– Ну, сдавала и что? Про группу ничего не сказали.

– Вы разве не рожали, не ходили в поликлинику?

– А чего мне делать в поликлинике? Слушать, как бабки про болячки языками чешут? И да, я не рожала, не делала абортов. А в чем дело? Как там Лялька?

– Жива, но в тяжелом состоянии. Идемте, у вас возьмут кровь.

– Зачем? – запаниковала Ирэна. – У меня не надо брать.

– Для вашей подруги. Она редкий реципиент, у нее четвертая группа, подошла бы любая кровь, но резус отрицательный, поэтому любая с отрицательным резусом. А у нас за сутки поступили почти все с отрицательной группой, в общем, все, что у нас есть, не подходит для вашей подруги. Нам привезут и кровь, и плазму, но банк крови в другом месте, через весь город ехать, поступит только часа через полтора-два, а нужна сейчас. Пройдемте, это быстро.

– А мне можно? – поднялся сержант. – У меня первая, но резус не знаю.

– Отлично! – обрадовалась медичка. – Идемте. А вы чего стоите?

– А я… я… я люблю выпить, – созналась Ирэна, следуя на самой пониженной скорости за медичкой и сержантом. – Мой грешок влияет на качество крови?

– Не беспокойтесь, вы молодая и у вас не алкогольный тип, – бросила через плечо медичка. – Без анализов видно по вашему лицу, у алкоголиков тип другой.

– А когда выпью, курю, – нашла еще один аргумент Ирэна.

– Не страшно. Проходите сюда…

Ирэна бубнила под нос:

– Боже, сделай так, чтобы моя кровь не подошла этой пиявке.

У сержанта первая положительная, у Ирэны… О, это просто издевательство высших сил, одаривших невезением, – первая отрицательная!

– Я отомщу, – дала она клятву, лежа на ужасном кресле перед изъятием крови. – Вот высплюсь, потом пойду к ментам и все расскажу. Женщина, осторожно, я уколов боюсь!

Лукьянова определили в ИВС, этого…

…вполне достаточно для перевоспитания упрямых ослов, решил Правел. К ним подтянулся Вениамин, с разрешения Терехова он ездил в деревню за продовольствием, поэтому опоздал. Подъехал, а тут как раз увозили Платона, у него и челюсть отвисла, он помчался в кабинет, оказалось, пропустил кучу событий, пришлось помалкивать, чтобы вникнуть, о чем речь идет. Однако спора как такового не было, Терехов просто делился мыслями:

– Его показания расходятся с фактами. Почему Лукьянов не хочет рассказать, как совершал убийства? Потому что не знает, как было на самом деле. Он только логически просчитал: раз в теле жены три пули, стало быть, в теле Пешкова тоже три. Его цель, чтобы мы отпустили Камиллу, за это он берет вину на себя.

– Силен мужик, уважаю, – похвалил Феликс, тем не менее в его практике встречалось достаточно ловкачей, чтобы доверять без доказательств. – А что еще говорит в его пользу?

– Проколы, – сказал Павел. – Стоило ему здесь и сейчас узнать то, чего он не знал и даже не догадывался, его поведенческая линия ломалась. Это и заболевание жены, кстати, он не знал о болезни, это же без лупы видно. Это и отпечатки, и надкусанная конфета, вопросы с нашей стороны, которые он не просчитал… Лукьянов вообще ничего не просчитал, он думал, достаточно признания в убийстве, отсюда реакция… как бы сказать…

– Реактивная? – подсказал Женя Сорин.

– Совершенно верно, реакция реактивная… Тавтология какая-то… Ну да ладно, мы не литераторы.

– Ой, да что вы тут головы ломаете, – по-стариковски вздохнул Женя, раскачиваясь на стуле. – Я могу доказать документально, что Лукьянов не убивал жену и Пешкова.

– Да ладно! – ухмыльнулся Феликс. – Сорняк, ты растешь в моих глазах. Ну-ну, предоставь нам свои доказательства.

– Не веришь? Зря. Павел Игоревич, позвольте ваш ноут.

Словно фокусник, Женя достал флэшку, поднял руку и всем показал. В это время Павел открыл крышку ноутбука, повернул его монитором к Сорину, тот вставил флэшку и дальше перешел на нормальный тон:

– Я вычислил, не без помощи, конечно, маршруты Лукьяновых и Пешковых, несмотря на то, что в самом квартале богатые жлобы не поставили камер видеонаблюдения. Зато там, где Лукьянов купил квартиру, камеры имеются, что облегчило задачу. Кстати, графические маршруты мне помог составить классный компьютерщик… догадайтесь, кто.

– Моя Алинка, – с гордостью произнес Вениамин.

– А чего это она твоя? – покосился на него Женя. – Женись сначала, потом будешь своей называть, а пока Алиночка…

Вениамин угрожающе выставил палец, но сказал беззлобно:

– Полегче, Сорняк.

– Чего ты? – хихикнул Сорин. – Пока Алиночка наш друг, а не твоя собственность. Итак, господа, начинаем… Вот едет… делаем стоп-кадр… Видите? Это машина Лукьянова, а время девять утра. Больше сюда в течение дня он не заезжал ни с этой стороны, ни с противоположной, ни с боковой, все камеры проверены. А приехал… Так, у меня отдельный видосик есть… Вот он, смотрите. Видимость поганенькая, но разглядеть и узнать его машину можно. Заезжает в квартал он в десять минут первого. Алинка увеличила кадр, очистила, на снимке можно не только рассмотреть женщину, но и узнать Камиллу Пешкову. Это позже увидите.

Далее Женя показал видео с Пешковым, который выехал в восемь утра, а домой вернулся в шесть вечера. Настала очередь Камиллы, машины у нее, видимо, нет, потому что бегала на своих двоих и несколько раз туда-сюда. Наконец она выходит в 18.30, на этом кадре Женя остановил просмотр.

– Теперь самое интересное, – сказал он. – Сейчас Камилла пойдет по дорожке к проезжей части, там ее будет ждать такси, такси не попало на видео, сужу по другим кадрам: к Лукьянову она приедет на такси. А он там встретит ее, все покажу. Сейчас я не об этом. Смотрите, Камилла пойдет, а убитая Лукьянова поедет из квартала прямо на нее, но в последний момент обогнет…

А панорама – как по заказу, видимость отличная. Действительно, все так и случилось, но не только Татьяна обогнула соперницу и умчалась в неизвестном направлении, Камилла, оглянувшись на звук, сама отскочила, прижавшись к бордюру, после короткой паузы двинула дальше… Внезапно Павел, воскликнул излишне громко, что непохоже на него, эмоциями он умеет управлять:

– Стоп! Стоп! Верни, Жека, немножко назад… Так… еще… Теперь запусти, остановишь, когда скажу… Стоп! Этот внедорожник мне знаком. Веня, у тебя глаз-алмаз, зрительная память выше среднего и нас всех вместе взятых, смотри.

Запустили еще раз видео. Когда Татьяна объезжала Камиллу, в этот же момент мимо них проехал в сторону квартала внедорожник, остановился, из него выскочил… Да, панорама дана сверху, объекты маленькие, тем более на мониторе ноутбука, но Вениамин озвучил:

– Это джип Зарубина, и он сам. Если увеличить, сами увидите.

Запись пустили дальше, Георгий Глебович убедился, что с дочерью полный порядок, Камилла даже не упала, залез в джип и поехал дальше.

– Не знал, что надо еще кого-то пасти, – огорчился Женя. – Отдадим кадры Алине, она увеличит.

– Какого черта Зарубин приехал в тот же вечер? – озадачился Феликс. – Женька, ты все записи собрал? Надо посмотреть, в котором часу он выехал.

– Поищу, – согласился тот. – Уличные записи хранят в течение месяца, только мне нужна точная марка автомобиля и номер, а то часто при увеличении все размывается. Алинку можно попросить, чтобы вытянула объекты, но это время, а мы не платим.

– Я привожу ей и ее бабушке продукты из деревни, – тоном возражения сказал Вениамин. – Денег не беру, вот тебе и оплата.

– Кормилец, – хохотнул Феликс. Вениамин послал ему молнии из глаз, тот пошел на попятную: – Да ладно, девчонка славная, я тебя понимаю.

Между тем Павел сделал запись на листе бумаги и протянул Жене:

– Зачем делать дурную работу? Пусть девочка своими делами займется, и так помогла нам. Это марка и номер Зарубинского внедорожника.

Женя взял лист, складывая его, дополнил:

– Это не все, Павел Игоревич. В 21.15 Вернулась Лукьянова, с ней в машине кто-то ехал, но уже было темно, Алина не смогла вытащить чела.

– Мужчина или женщина? – спросил Павел.

– Просто чел без опознавательных знаков, – разочаровал Терехова и остальных Женя. – Да и саму Лукьянову только по машине и очертаниям… больше догадались, чем узнали. Может, рядом с ней вообще не человек, а одежда или что-то из вещей – так Алина считает.

Итак, кое-что прояснилось, что не могло не радовать, ведь времени прошло всего ничего, просто ударными темпами работает группа. Только финал в тумане, никаких маяков не видно. Вот так сидишь, мысли собираешь, и вдруг…

– Павел Игоревич, у Лукьянова и Камиллы алиби.

Ну, конечно, конечно, кто самый принципиальный и способен заявить невиновности фигурантов, опередив главу следствия? Это Вениамин:

– В первом часу ночи не ходят в гости, тем более к двум человекам. Их надо отпускать немедленно…

– В начале первого они приехали в квартал, – уточнил Женя.

– И в одиннадцать не ходят, – заупрямился Вениамин. – И даже в десять по гостям не шатаются.

Он всегда так: справедливость выше всего. Глупо. Непрактично. Прежде, чем делать решительный шаг в их деле, нужно отмерить его сто семь раз, но у Вени пунктик: он очень не хочет быть похожим на сериальных ментов (которых в реале выше разумного предела). Павел не сделал прошлой ошибки, не проявил своей власти, мол, я здесь главный, он миролюбиво сказал, что больше похоже на просьбу:

– Пусть пока посидят. Это им полезный урок: разбираться нужно вовремя со своими мужьями-женами, любовницами, детьми, друзьями-врагами. Итак! Женя занимается поисками выезда Зарубина. Веня, что там с товарищами, грабившими Татьяну Лукьянову, где они?

– Думаю, сменили фамилии и смылись из города, – ответил парень. – Нигде не числятся.

– Ладно, если очутимся в тупике, займемся ими основательно, сейчас другие линии важны. Поезжай в салон Никитиной, пора с ней поработать.

– Доверяете? – поднял брови Вениамин.

– Езжай, сам знаешь, как вести предварительную беседу. А мы с Феликсом едем к Зарубину, поинтересуемся, что он делал в квартале в ночь убийства зятя и жены Лукьянова. И тут нам поможет Лукьянов, который сам пришел и сознался в убийстве. К кому же он приехал?.. Поехали, ребята?

В особняке Зарубина царило уныние.

И не мудрено, Марк приехал и привез жуткую новость: он проснулся, а Платона в квартире не было, ушел, на звонки не отвечает. Георгий Глебович принялся звонить Платону – тщетно! Они не знали, что и думать: куда пошел Платон, зачем, почему молчит? Старший Зарубин с правнуком рисовали в мастерской на третьем уровне, Ивану понравилось мазать красками по холсту, так что Георгий Глебович и Надежда Артемовна могли открыто обсуждать этот тяжелый отрезок, не суливший ничего позитивного. Гостей не ждали, но когда раздался звонок, решили, что это Платон, Марк помчался посмотреть, вернулся с вытаращенными глазами:

– Следователи приехали.

Оба настороженно переглянулись, Зарубин, сделав неопределенный жест рукой, сказал:

– Без предварительного звонка? Ну, пусть заходят.

– Господи, что еще? – сдавленно выговорила Надежда Артемовна.

– Надя, все самое плохое уже случилось, не паникуй.

– Думаешь? Осталось нас с тобой обвинить в убийстве…

Вошли Терехов и Вараксин, Георгий Глебович вмиг определил по их лицам – пришли с дурными новостями, поздоровались для начала, он жестом указал, приглашая нежеланных гостей присесть на диван. Когда Павел с Феликсом уселись, не выдержала Надежда Артемовна:

– Пожалуйста не тяните, что еще случилось?

Не успокоив ее хотя бы дежурными словами, мол, ничего страшного, но, может быть, кто-то из вас убийца, поэтому… нет, Терехов решил не тянуть резину:

– Георгий Глебович, поймите нас, мы обязаны задать вам несколько вопросов. Вы заезжали вечером восемнадцатого августа в квартал, где живет ваша дочь. Камилла шла к проезжей части, на нее едва не наехала Лукьянова. Вы как раз проезжали мимо, остановились, выскочили из машины, но Камилла продолжила путь, вас не заметила – вы находились за ее спиной. Далее вы сели назад в машину и въехали в квартал. Хочу напомнить: в этот вечер застрелили вашего зятя и Татьяну Лукьянову. А теперь наш вопрос… К кому вы приезжали, что там делали?

Разумеется, лишь дураку будет непонятно, что появился новый подозреваемый в убийстве. Георгий Глебович взглянул на Надю… она опустила голову, упираясь обеими руками о кресло, словно хотела вскочить.

– Конечно, отвечу, – сказал он. – Я приезжал к Косте.

– Что? – вскинулась Надежда Артемовна. – Ты ездил к ним…

– Да, ездил, – подтвердил он. – Регулярно. Камилла не хотела со мной видеться, чтобы не огорчать тебя, но она моя дочь, Ваня мой внук. Мы встречались с Костей тайком, я помогал им, всегда был в курсе, что с ними, в чем нуждаются. У нас была договоренность: ни Камилла, ни ты, Надя, даже догадываться не должны. Я оплатил учебу Кости – повышение квалификации, устроил его в престижную фирму, первых клиентов нашел ему тоже я, кстати, мне он тоже помог разобраться с делами. Костя на удивление талантливый человек был, позже он уже обходился без моей помощи, за него работала репутация, но о дочери и внуке я продолжал заботиться – это мое право. Квартиру год назад купил им, вы можете проверить, деньги-то я перечислял. Они же ютились в одной комнате, купил с условием, что записана она будет на Камиллу. Костя, конечно, прописался, но я уговорил его не продавать свою однушку – мало ли, что в жизни случится. Он очень любил Камиллу, но даже по его отдельным фразам, я понял, она… как бы это сказать… недооценивала его. В тот вечер, о котором вы говорите, я поехал отдать деньги, двести тысяч наличными.

– Зачем? – поинтересовался Феликс.

– Наступает осень, Камилле следовало обновить гардероб, внук подрос, ему больше нужно, чем взрослому. Это тоже легко проверить – деньги я снял со своего счета, Костя не хотел, чтобы я их перечислял. Если убийца не забрал деньги, а вы говорили, что квартиры не были ограблены, то вы же и должны были их найти.

Павел не присутствовал при обыске, потому взглянул на Феликса, молча спрашивая: нашли деньги или нет? Тот едва заметно и утвердительно кивнул, после задал очередной вопрос хозяину:

– Выходит, вы оба знали, что Камилла должна уйти?

– Костя знал, – ответил Георгий Глебович. – А уж как ему удавалось выяснить, мне он не докладывал. Я подъехал в определенное время, припарковался и ждал звонка. Он позвонил, сказал, что Камилла ушла, можно приезжать.

– Как долго вы пробыли у Константина? – спросил Павел.

– Совсем недолго. Я убедил его отправить Камиллу в автошколу, обсудили мелочи, вот и все. Прошу вас не думайте про Костю плохо, он поначалу от помощи отказывался, но я убедил его принимать помощь. Так он помогает мне стать полезным дочери и внуку, чему я был рад. Ну, вот… Костя пообещал уговорить дочь учиться вождению, обсудили марку машины, которую я собрался для нее купить. Вот и все. Примерно через полчаса я уехал.

– Что-нибудь там пили, ели?

– Нет.

– А с Лукьяновыми вы…

Георгий Глебович воспринял упоминание о Лукьяновых намеком на причастность к преступлению, оттого он вскипел:

– Предупреждаю, я понятия не имел, что у моей дочери связь с Платоном, как и не знал, от кого у нее Ваня. Меня не посвящали в эти подробности. (Упрек брошен конкретно Наденьке.) Мне только было известно, что Костя взял ее беременной, от кого Ваня, даже он не знал. Что отец внука Платон, только сейчас мне сказали, после того, как… как все это навалилось.

Остался еще один пункт, хотя Павел готов был уйти прямо сейчас, но интересно посмотреть на реакцию, да, он экспериментатор в некоторой степени:

– Утром явился к нам Лукьянов Платон и сознался в убийстве жены и Пешкова. Хотелось бы услышать ваш комментарий.

Ну, какая в данном случае может быть реакция, когда всего за полмесяца в плохих новостях не было недостатка? Они сыпались, как камни на голову, грозя убить наповал, вот и эта новость… У обоих растерянные лица.

– Все-таки он… – произнесла Надежда Артемовна.

Георгий Глебович не позволил ей договорить фразу до конца, опасаясь, что Надюша наговорит лишнего, у нее феноменальные способности болтать, не останавливаясь. Он накрыл ладонью ее кисть, лежавшую на подлокотнике кресла и сжал, тем самым подавая сигнал, чтобы держала Наденька язык за зубами. Потом убежденно, глядя на Терехова, сказал:

– Это невозможно. А что он говорил?

– Хороший вопрос, – улыбнулся Павел. – Платон просил освободить Камиллу, так как ее там не было…

– Я уверен на сто процентов, его там тоже не было, – довольно резко заявил Георгий Глебович. – Послушайте, молодые люди, неужели вам не интересно найти настоящего убийцу? Вы уже все про нас знаете, даже то, что мы скрывали от себя самих! Платон пришел защищать мать своего сына и любимую женщину, поэтому взял чужую… слышите? Чужую вину на себя. Ну, разберитесь, елки-палки!

– Дело в том, Георгий Глебович, – сказал Павел, – в обеих квартирах обнаружены на видном месте бокалы, на них отпечатки вашей дочери и Платона.

М-да, не все самое плохое случилось, запас еще есть. Надежда Артемовна схватилась рукой за сердце и упала на спинку кресла, у нее не было слов, она лишь покачала головой. В отличие от нее Георгий Глебович включил голову и пошел в атаку, отказавшись от миролюбивого тона:

– На видном месте? Вы смеетесь? Нет, я прихожу убивать, зачем-то пью… Что там они пили из бокалов? Вино? Я пью вино, стреляю и ухожу, оставив на видном месте улики против себя. Это же бред. Самый тупой преступник унес бы бокалы с собой, стыдно вам не знать этого.

На фоне его пламенного монолога слова Павла прозвучали мирно:

– Вот и мы о том же – странно повели себя преступники. Ладно, поедемте с нами, Георгий Глебович, заберете свою дочь и Платона Лукьянова.

Зарубин переглянулся с Надеждой Артемовной, она вскрикнула:

– Как-как? Вы их отпускаете?! Обоих?!

Вопросы заданы почти с ужасом, но это всего лишь изумление, так как подарок преподнесен следователем внезапно, неожиданно, когда надежда таяла с каждым днем, с каждым часом и вдруг…

– Да, отпускаем, – подтвердил Терехов, поднимаясь с места, за ним и Феликс встал. – У них алиби, которое обеспечил им один молодой человек, неделю проторчав за компьютером с утра до вечера. Если б не он, не его упорство и въедливость, то все против вашей дочери и Платона – мотив и самые что ни наесть прямые улики. Мы ждем вас в машине, поедете за нами.

Глядя им вслед, Георгий Глебович и Надежда Артемовна медленно поднялись со своих мест, еще не веря в чудо, она захлебнулась слезами:

– Я поеду с тобой. Даже не думай отговаривать.

Георгий Глебович положил руку ей на плечи – нет, не обнял, просто положил, ведь от нее всего можно ждать, еще подумает, что он покушается на ее честь прямо в гостиной.

– Боже мой, Надя… Что за мокроту ты развела? Марк!

– Бегу, бегу! – Он примчался со стаканом и рюмкой, протянул Надежде Артемовне. – Пейте. Пятьдесят капель.

– Поднимись к отцу, скажи, что мы уехали…

– Я все слышал, скажу, – заверил хозяина Марк, убегая наверх.

Надежда Артемовна шмыгала носом, утирая слезы – естественный спад напряжения в прямом смысле выливался, Георгий Глебович двинулся с ней к выходу, усмехаясь:

– Надя, я никогда мысли не допускал, что ты размазня, в моем представлении ты железная леди.

– Была, наверное. Устала от железа… оно тоже ржавеет. Я все время думала о том, что Ванька останется один, как сирота, но при живых родителях.

– Ну, успокойся. У него еще есть ты да я…

– Мы старые, а ему нужны молодые. Когда Костя сделал предложение Камилле, я уговорила выйти за него, чтобы у ребенка были оба родителя.

– Ну, ты, может, и старая, а я молод и полон сил. Переодеваться будешь?

Усмехнувшись, Надежда Артемовна, вытерла щеки тыльной стороной ладони, с готовностью сказала:

– Нет-нет. Поехали, а то как передумают…

Почти всю дорогу Феликс не проронил ни слова,

…ждал, что Павел объяснит свои спонтанные решения, и не дождался. Терехов крутил руль и, кажется, забыл, что рядом друг сидит, в таких случаях приходится навязываться с разговорами:

– Сэр, вы все-таки объясните, с какого перепугу меняете свои же решения по десять раз на день? Не солидно. То пусть сидят в воспитательных целях, то внезапно передумал.

– Родителей жалко, – дал не очень убедительный ответ Павел. – Хотя сами навертели в своей жизни узлов.

– Да-а…уж, – согласился Феликс.

– Знаешь, Феликс, у меня мысль мелькнула – как молния попала, – мысль чудовищная, но не хочет уходить.

– Насчет чего мысль?

– Я проверну все, припомню детали, проанализирую, потом…

– Звонят!

– Слышу. – Павел нажал на кнопку на панели.

– Павел Игоревич, это я, Вениамин. В салоне нахожусь. Короче, здесь была бойня вчера ночью, хозяйку с ножевым ранением увезли в больницу. Говорят, она в тяжелом состоянии, но пока жива. Гарантий никаких, что выживет.

– Да ты что! Значит, мы опоздали?

– Вам решать. Вовремя подоспела некая Ирэна, думаю, та самая, которую мы найти не можем. Сейчас она, говорят, в больнице.

– И она ранена? – спросил Феликс.

– Да вроде нет. Был еще один то ли труп, то ли раненый, я так и не понял, но исчез. Короче, приеду, доложу обо всем.

– Тогда гони ко мне, мы скоро приедем.

Терехов отключил связь, после ехал и качал головой, усмехаясь, Феликс прекрасно понял, что его «веселит»:

– Лопухнулись мы, лопухнулись.

– Не мы, а я, – возразил Павел. – Не надо приписывать мои промахи всем. Кто решил позже с Никитиной встретиться?

– От того, что будешь посыпать голову пеплом, не вернешь назад время. Мы тебя не сдадим, себя типа тоже, будем искать другие пути. Мы же крутые пацаны!

Изолятор временного содержания находится в тихом тупиковом месте, кругом деревья – каштаны, акации, клены, летом много тени, можно сказать, рай на земле. Обе машины припарковались у массивных железных ворот, Павел с Феликсом вошли внутрь через железную дверцу в ограде, Надежда Артемовна и Георгий Глебович вышли из джипа и стояли, она иногда ходила. Прошло минут пятнадцать, нервы сдали у железной леди:

– Да что они там так долго?

– Не знаю, я там никогда не был. Думаю, оформление всяческих бумаг занимает столько времени. Терпи, Надя, ждали дольше.

А через пару минут первой вылетела Камилла:

– Мама! – Она обняла мать, потом обняла отца. – Папа!

Так искренне и крепко Камилла обнимала отца впервые, если не считать ее детства до восьми лет, в общем, скверная ситуация, страшная своей безысходностью, добавившая седых волос, окончена. Целуя лицо дочери, Георгий Глебович поспешил оторвать одним махом настоящее от прошлого:

– Теперь будь спокойна, у вас с Платоном алиби. – К ним как раз подошел Платон, он протянул к нему руку. – Иди сюда… Глупо, но ты молодец, парень. Все, ребята, на этом заведении… – указал пальцем на здание ИВС, – ставим точку. И на прошлом тоже.

– Какое алиби, папа? – заговорила шепотом Камилла. – Нас ни один человек не видел… Это ты? Скажи, ты все устроил?

– О, моя дорогая дочь, – рассмеялся Георгий Глебович, чмокнув ее в висок. – Помимо людей нынче есть другие глаза, человек способен ошибиться, эти глаза – никогда.

– Не понимаю.

– Потом, Камилла, потом. Вечером за столом, Марк приготовит нам праздничный ужин… Ну-ка, всем в машину. Надя, вперед, а вы назад.

Он сел за руль, улыбаясь, повернул ключ в зажигании и сдал назад, а потом с места вырвался вперед по пустому переулку. Как-то быстро спало напряжение, это ощущалось чуть ли не кожей, Георгий Глебович покосился на Надю – ее черты смягчились. Он посмотрел в зеркало заднего вида – как там ребята. Платон обнимает Камиллу, оба смотрят друг на друга. Хорошая штука – молодость.

– Эх, – крякнул с удовольствием Георгий Глебович, – сейчас как накатим винца на радостях… Раскрутим старикана, а, молодежь? У него в подвале вино… бутылки столетней давности или старше… но он такой жадный.

Ну, вот все уже смеялись, даже Надя, а спрашивается, с чего? Ведь как такового повода не было. Сам же Георгий Глебович думал немножко о другом – что часто по пустякам люди обижаются, ссорятся, доказывают друг другу, кто круче, доводят до абсурда свое состояние. Но стоит случиться настоящей беде, раздоры из глобальных становятся ничтожными, забываются быстро, и приходит осознание, что есть более значимые вещи. В этой истории выиграл и он.

Часть шестая

Рекордные сроки

Павел и Феликс наблюдали в окно за сценой встречи Лукьянова и Камиллы с родителями, естественно не смогли удержаться от сарказма:

– Как в плохом кино, – произнес Феликс.

– Это потому, что ты знаешь содержание этого кино со стороны, – заметил Павел. – А непосредственным участникам не кажется кино плохим, они безмерно рады и счастливы, что их жизнь вернулась в обычное русло. Им это кино видится именно сейчас самым лучшим в мире. Им еще предстоит с нами встретиться не раз, но их мы уже не будем пугать до полусмерти. Очень меня интересуют бокалы, которые чем-то поразили Лукьянова. Ладно, это дело будущего. Едем? Веня нас должен ждать.

И да, Вениамин в компании какой-то женщины, подпиравшей стену, ждал у кабинета. Как только увидел двух мужчин, уверенно шагающих по коридору, он рванул им навстречу с необыкновенной прытью:

– Павел Игоревич! У нас тут… – Добежав, перешел на шепот. – Можно сказать, у нас тут подарок сам притопал.

– Ирэна… – изумленно вымолвил Феликс, замедлив шаг. – Интересно, нам повезло или эта ходячая катастрофа устроит здесь фейерверк?

Чем ближе они подходили, тем отчетливей на лице Ирэны читалось: и зачем я приперлась к этим козлам? Павел неплохой физиономист, поэтому преобразил свою физиономию в добрейшую, подойдя, спросил:

– Вы ко мне, да?

– А ты… Вы кто? – задала она встречный вопрос.

– Я следователь Терехов Павел Игоревич.

– А чего такой молодой?

– Так получилось, – улыбнулся Павел.

– А этот тогда кто? – указала Ирэна подбородком на Феликса.

– Мы работаем вместе. – Он открыл ключом дверь и распахнул ее, приглашая Ирэну. – Прошу вас, проходите и присаживайтесь.

Она вошла, не знала, на какой стул сесть, потому стояла, чтоб не подумали, будто ей незнакомо воспитание с культурой, Феликс указал на стул у стола. Ирэна долго ерзала, наконец устроилась, положила сумку на колени и приготовилась. Поскольку молчала, Павел помог ей:

– Мы слушаем вас. Под протокол?

Ирэна проследила за его рукой, а Павел указал на второй стол, за которым Вениамин подготавливал бумаги для ведения записи.

– Валяйте, – согласилась она. – Только вы там напишите, что пришла я добровольно и что признание сделала чистосердечное.

– Обязательно, – заверил Павел. – Вениамин, напиши, как просит свидетельница. Я знаю, что вы вчера в салоне «Ник’и’Та»…

– Что, опять про вчера рассказывать? – рассердилась Ирэна. – У меня язык уже отваливается…

– Но нам очень нужно, – уговаривал Павел.

– Очень-очень? (Он кивнул.) Ну, ладно…

Рассказ длился недолго, что характерно. Ирэна не корчила из себя героиню всех времен и народов, наоборот, она много времени уделяла своим переживаниям в тот момент, страхам, как прощалась с жизнью не раз. Павел не задавал лишних вопросов, потому что в процессе выяснилось: сержант Усов из отдела полиции, который добровольно хотел сдать кровь для Ляльки (по ее мнению, дурак), но ему повезло – кровь не подошла, а Ирэне не повезло, так вот он записывал полночи ее показания по горячим следам.

– А в чем же чистосердечное признание? – недоумевал Павел.

– Из-за этого я и пришла, но еще не рассказала, вы же про салон спросили. Скажи, начальник, а много скинут за соучастие в преступлении?

– Смотря какое преступление. – Честно говоря, он эдак слегка растерялся. – А о чем вы хотите рассказать?

– Я по порядку, ладно?

– Конечно. Мы слушаем…

* * *

Я Танюху любила, честно. Она столько мне помогла, я до конца дней своих не рассчиталась бы. Дело не в деньгах, нет, хотя и в них тоже, но деньги можно вернуть… А за добро чем платить? Танюха ничего не требовала взамен, помогала просто так, а когда я благодарила, она отмахивалась, мол, иди, мне некогда. А у меня аж слезы выступали, да я за нее… хоть в огонь, хоть на нож! Конечно, старалась отработать, уберусь в квартире – на работе у нее были уборщицы на зарплате – приготовлю поесть, поглажу, но этого же мало.

Предупреждаю: Танюха со мной не делилась чем-то тайным там, сокровенным, ну, из своей жизни всякими неприятностями не делилась. Я просто видела, что с мужем у них, как бы это сказать, не так… холодно. А откуда ж мне знать, как у таких людей семейная жизнь протекает? Вдруг у них заведено жить, будто брат и сестра, которые не очень дружат, но вынуждены делить одну жилплощадь? Я и не совала нос в их тайны, мне Танюху терять – да ни за что!

Однажды она дома сидела с подружками – Лялькой и этой… опереткой. Шептались-шептались они, потом оперетка уплыла, а Танюха меня позвала. Зашла я к ним… это наверху, рядом со спальней, а я внизу убиралась. Ну вот, захожу… Это кабинет и библиотека вместе. Захожу, короче. А они сидят пред столиком, на нем чашки кофейные, конфеты и бутылка коньячная, а может, еще какая фигня там была налита типа виски, я не очень в этом…

– Двигай кресло сюда и садись, – говорит Танюшка.

Я, конечно, в удивлении немножко, меня никогда не приглашали, но села, думаю, нальют… а там колбаска лежала, обожаю такую… Извините, увлеклась.

Танюшка встает, идет к шкафчику и оттуда достает рюмку, подходит… а у самой вид загадочный, у меня создалось мнение, что сейчас мне тайну откроют. Думаю, нафиг мне чужие тайны? Сами подумайте, когда что-то такое знаешь, о чем лучше не знать, ты уже и не хозяин себе, ты уже в кружке этих товарищей, они тобой и управляют. Все это я не посмела сказать, одной Ляльке могла бы, да не располагала она тогда к общению, заносчивой стала.

Сижу я, значит, вся на стреме, на себе взгляды ловлю, Лялькины и Танькины переглядывания подмечаю, ни хрена не понимаю. И вот модистка-белошвейка наливает, мы втроем вмазываем по рюмашке, я закусываю… Они на меня обе смотрят так подозрительно… думаю, может, я украла чего, да не догадываюсь? Ну и спрашиваю их:

– Чего позвали? Да говорите, не люблю, когда тянут резину.

– Нам нужен человек… – начала Лялька и взглянула на Татьяну, а та опустила глаза и смотрит куда-то вниз. – Человек… м… способный на все.

Естественно, я не догнала, что она имела ввиду, и уточняю:

– А на все – это на что?

– На все плохое, – резко бросила мне Лялька.

Ха! Плохое… Как вам? Да этого плохого столько, что и не перечислить, но они, видимо, про плохое все и без меня знали, подготовились, потому я и не стала выяснять, а ждала, чего дальше наплетут. Не понравилось мне начало, вот честно. Ляльке показалось, я долго думаю, она и спросила:

– Есть у тебя такой?

– Плохой? У меня? – Да что там, я стала заводиться. – А с какого хрена у меня в друзьях должны быть плохие челы?

– Не кипи, – огрызнулась на меня Лялька.

– Погоди, – на этот раз Таня сказала, положив свою ладонь на Лялькино плечо. – Ирэночка, мы про тебя не думаем плохо, иначе ты не приходила бы сюда, понимаешь? Нам, правда, нужен человек… мужчина… с криминалом связанный.

– А я причем? – надулась я.

Обидно мне стало, что меня здесь держат за отстой. Всего полгода побывала в колонии, да и то не по справедливости, а жизни нигде нет. Ух, встретилась бы та сволочуга, что оболгала меня фальшивыми справками, я бы ей по-настоящему челюсть раскурочила. Теперь опять Лялька вступила, правда, ласковей стала, поняла, что я уйти могу, гонор свой и сбавила:

– Ты же сидела, у тебя должны быть знакомые из этой среды.

Ладно, думаю себе, только за ради Танюхи потерплю, ну и говорю:

– Друзей у меня таких нету… На хрен они мне сдались? А знакомый один есть, несколько ходок сделал, он так ничего, не конченый отморозок, просто не повезло мужику. Я приведу его к вам… если согласится… вы с ним и чирикайте. Может, он лично вам плохие дела сделает или подыщет подходящего кандидата.

А подумала я про Лабуха, на самом деле он Кирюха Рябко… м… Кирилл Рябко, я же его и опознала в морге. Приезжаю к нему, так и так, говорю, ты как – согласен помочь? Он мужик деловой, спрашивает:

– Сколько отстегнут твои барышни?

– Это ты сам с ними договаривайся, – говорю, – заплатить обещали.

Отвела я его на свиданку с Танюхой и Лялькой в парк, сама тут же ушла, сказала, что посвящаться в их дела у меня желания нет. Потом через время как-то встретила Лабуха, спросила, мол, договорились? Он кивнул, мол, все пучком, на этом как бы и все… оказалось, у той истории есть продолжение, но такое продолжение ни одному нормальному не могло прийти в голову.

* * *

Занимательный рассказ Павел позволил себе прервать, хотя перебивать свидетеля не входит в его привычку:

– Простите, Ирэна, почему вы начали с Лабуха? Он причастен к убийству Татьяны Лукьяновой и Пешкова?

Ирэна на минутку задумалась, отведя глаза в сторону и выпятив нижнюю губу, затем перевела взгляд на следователя и пожала плечами:

– К чему он там причастен, судить вам. Ему, конечно, все равно, он в морге мерзнет, это вам нужна правда, вот и думайте. А я могу рассказать только то, что сама знаю, без всяких додумываний.

– Заметано, – не удержался от улыбки Павел.

Свидетельница действительно забавная, с одной стороны неотесанная, с другой какая-то несуразная и в то же время неглупая, с третьей в ней сохранилось нечто наивное, искреннее, что располагает к доверию.

– А когда это было? – спросил Павел. – Договор с Лабухом?

– А было это месяцев пять назад, – сказала Ирэна. – Или даже шесть, точно не помню, но давно.

– И что? – подал голос Феликс.

– За это время я забыла про просьбу найти плохого чела, жизнь текла обычно… Мне рассказывать дальше?

– Разумеется, – подался к ней корпусом Павел, давая понять, что ее внимательно слушают.

* * *

И вдруг месяц назад узнаю, что моей благодетельнице Танюшке наступает конец. Я посмеивалась над ее и Лялькиной худобой, Танюха тоже закатывалась от смеха, а Лялька злилась, ну, эта от природы такая.

Однажды я пришла к Танюхе за деньгами, она открыла дверь… а я отшатнулась. Таня была просто черная, волосы спутанные и мокрые, глаза безумные, губы сухие, я решила, она пьяная и поругалась со своим Платошей до драки – так показалось мне. Я вошла, дверь за мной закрылась, а моя Танюшка хлопнулась на пол, перепугав меня до смерти. Я как стояла, так и выпустила из рук сумки – продукты принесла по ее просьбе, схватила подруженьку за подмышки и потащила в гостиную, там диван мягкий.

– Ой, что же это… Танечка, кто тебя так?.. Ой, что же делать?.. Сейчас, моя хорошая, сейчас… «Скорую» сейчас вызову…

– Не надо… – еле слышно произнесла она. – «Скорую»… нет…

– Ты живая? – обрадовалась я.

Уложив ее на диван, я заметалась, не зная, что и сделать, как помочь ей. Принесла воды из кухни, она выпила и… Если б вы слышали, как стонала моя Танечка… будто ей все внутренности вырывают. И тряска началась, а может, и до меня ее трясло, не знаю. А я… я просто разревелась:

– Тань, ну скажи, скажи, что мне сделать?

– Укол… – едва шевелила она языком. – Вон в той сумке… найдешь…

Сумочку типа клатча… бежевая такая… Танюха всегда носила ее с собой, берет большую сумку, а маленькую в нее ложит, говорила – вдруг пригодится. А там все для уколов: пузырек со спиртом, резиновый шнур, ампулы штуки три в коробочке, шприцы и вата в пакете. Я все достала, а уколы-то делать не умею! Тем более в вену! Она как посмотрела на меня, это была не Таня, показалось, сейчас укусит, зубами рвать меня начнет, но прорычала:

– Делай! Что тебе сказано?!

Представьте, она отдавала команды, а мне пришлось… Уф, как вспомню, так меня всю до сих пор колотит. Потом она долго лежала, а я сидела на полу у дивана и удивлялась себе: Танька наркоша? Но никто этого не знал, мне даже в голову не приходило. Когда она очнулась, ну, более-менее стала на себя похожей, я ничего не спрашивала, не мое это дело. Она сама рассказала, что умирает. И запретила обсуждать это с кем бы то ни было. Знали еще двое – королева чардаша и Лялька.

– Теперь и ты знаешь, – говорит мне. – Ты и поможешь мне до конца добраться, а я тебе… я тебе в наследство оставлю полмиллиона рублей.

Ого! Да? Но, честно говоря, я испугалась, правда. Думала, она заставит меня сделать такое, о чем буду потом всю жизнь жалеть, но как отказать? Она же меня столько выручала.

– Что я должна делать? – спросила я с готовностью.

– Ничего страшного, просто будь со мной, ну, как дневная сиделка, уходить будешь, когда скажу. Теперь это твоя работа.

Слава богу, она не потребовала от меня украсть, подбросить что-нибудь, обмануть кого-то, я, конечно, не святая, но тут успокоилась… Зря. То, что случилось недавно, было во много раз хуже… во много раз… чем я себе могла придумать.

* * *

Ирэна сама себя прервала, откашлялась, так много она никогда не говорила, короче, не оратор, потому охрипла, через паузу попросила:

– Можно водички?

Павел налил полный стакан, протянул ей, она взяла, кивнула в знак благодарности и выпила больше половины. Потом держала стакан в руках, периодически отпивая по глотку, а Павел подливал воду.

– Мы знаем, что случилось, – произнес он, помогая ей собраться и, наконец, выложить то, что ее так взволновало. – Вы имеете в виду убийство Татьяны?

Вскинув на него растерянные глаза, Ирэна отрицательно качнула головой, с трудом выдавив:

– Немного раньше.

– Что же могло произойти хуже? – озадачился Феликс.

Ирэна сидела со стаканом в руках, опустив голову и глаза, она так и начала, не поднимая ни головы, ни глаз:

– Я стала с ней везде ездить…

– Сопровождать ее, – подсказал более подходящее слово Павел.

– Угу…

* * *

А она работала. Я видела, что ей плохо, видела, как плохо, но догадывалась только я, мне до жути было страшно. А Татьяна на людях – как огурец с грядки. Наступил тот самый день… четверг… восемнадцатое августа… Нет, день начался обычно, ничего не предвещало ужаса через несколько часов. Я научилась делать уколы, разобралась, когда и как ей помочь, понимала, что держится Таня из последних сил и вряд ли доживет до того срока, который назначили врачи. Меня удивляло, что Платон, муж, а ни черта не замечал, наверно не хотел замечать, она ему по барабану была.

Восемнадцатого августа она занималась бумагами, в которых я не рублю, потом мы поехали в ресторан, Татьяна уже редко водила машину, завела себе шофера. После ресторана… между прочим, она почти ничего не ела, она вообще плохо ела, я силком запихивала в нее еду. Короче, мы долго в парке гуляли, ели мороженое, она в хорошем настроении была… оно, конечно, деланное – настроение, но это только я замечала. Думаю, так легче переносила боли и мысли о смерти. Потом приехали к ней домой, я хотела уйти, Татьяна возразила:

– Нет-нет, я не хочу остаться одной.

– Скоро придет твой Платон, он меня не очень…

– Не придет, он на блядках.

– Где, где?!

Я обалдела! Ее Лукьянов весь из себя благородный, как… как лорд. Хотя думаю, лорды еще те козлы, но Лукьянов… А Татьяна, глядя на меня, стала хохотать вперемежку с ойканьем, да, ей было смешно и одновременно худо физически. Она упала в кресло и весело сказала:

– Да, Ирэнка, у Платона есть баба на стороне. Ерунда все это. Сейчас полежу немножко, потом выпьем чаю, а потом… потом будет маленький сюрприз.

В тот день она неплохо себя чувствовала, я даже порадовалась. Часов в семь, может, раньше… точно не помню… она отлучилась. Сколько ее не было, сказать не могу, я ж не знала, что это пригодится. Но пришла уставшая и довольная, хотя и нервная чуток. Пригласила на кухню, мы перекусили, в общем, кое-как скоротали вечерок, а когда я спросила про сюрприз, она вдруг пригласила меня в гости! Я хихикнула:

– А не поздно по гостям шляться?

– Нормально. Идем, это рядом. Идем, идем, а то мне худо станет, ты хоть знаешь, что делать.

Танюха подошла к приготовленной сумке у стены и попросила ее взять, но предупредила, чтобы я несла осторожно, мол, там хрупкие предметы. Ну, ладно, мне нетрудно. Пришли мы в соседний дом, оказалось, хозяин ждал нас, то есть они договорились заранее, что мы придем. Я встречала его у Танюхи, Пешков хороший мужик, вежливый. Татьяна достала бутылку шампанского, попросила его открыть, он хотел закусок нарезать, она отказалась. И вот сели за столик… низенький… Работал телевизор… Выпили, потом болтали, я-то больше помалкивала, слушала их мирную беседу, а говорили они обо всем. А потом началось… у меня челюсть отвисла до пола, не верилось, что это происходит, что я в этом во всем нахожусь. Татьяна вдруг говорит ему со смешком:

– Костя, ты знаешь, что твоя жена тебе изменяет?

Он в лице переменился, нахмурился, так ведь никому не нравится, когда в его личном белье копаются, но смотрит ей в глаза и спокойно так отвечает:

– Ну, знаю.

– А с кем? – ухмыляется Таня. Он молчит. – С моим мужем. И сейчас она с Платоном. Мы с тобой здесь сидим, а они в постели лежат.

– И что теперь? – спрашивает Костя.

Она перестала ухмыляться, рассматривала его с удивлением, даже, мне почудилось, с восхищением. А он смотрел на нее грустно, с жалостью, я думала, этим своим отношением разозлит мою больную и умирающую Танюху. Но лично мне было его жалко, на свою подружку я злилась: пришла мужика терзать.

– Выходит, и это знаешь, что с моим мужем твоя рыба спит? – спросила она. Он снова молчал. – И никогда не хотелось лицо набить своей жене с рыбьими глазами? Оттаскать за волосы не хотелось?

– Зачем? – легонько пожал он плечами. – Камилла перебесится и все у нас будет хорошо. И у вас.

– Ну, у нас никогда не будет хорошо, а тебе я завидую. Выдержке твоей завидую. Терпению. Прощению. А мне тяжело терпеть… и прощать тяжело.

– Страсти, Танечка, явление временное, как болезнь, – сказал он. – Это пройдет и забудется.

И вдруг… я даже не поняла, откуда она взяла… Наверное, пистолет завернула в мохеровую кофту, которая лежала у нее на коленях. В ее худых руках такая штуковина… с нереально длиннющим стволом… Танюха наставила дуло на Костю, а он так спокойно ей и говорит:

– Таня, это шутка?

– Прости, Костя, прости меня. Так надо.

Я сообразить не успела, слышу – тихо так: пах! Костя дернулся и обмяк в кресле. Тут только до меня дошло…

– Танька, ты что делаешь! – закричала я. – С ума сошла?

– Заткнись, – негромко бросила она и снова этот звук – пах!

– Таня! – Я зарыдала. – Ты же убьешь его!

– За этим и пришла. Прости, Костя, прости. Но нельзя же быть таким лохом, мне не жалко тебя.

Еще было слышно эти – пах! – несколько раз, я закрыла рот ладонями, чтобы не кричать и не злить Таньку. Замолчала из страха, мне подумалось, меня она привела сюда тоже убить. Я бы убежала, клянусь, а как? Как, если она сидит таким образом, что пройти мне надо перед ней?

Она перестала стрелять, некоторое время сидела недвижимо и смотрела на Костю, а я боялась шевельнуться и молила ее: забудь про меня, забудь. Но Танька не забыла, повернулась ко мне лицом – страшная, как сама смерть, я застыла, думаю, сейчас меня прикончит. А она взяла салфетку и кинула мне:

– Протри подлокотники, все протри, чего касались наши руки. И вымой бокалы, оставь их на кухне, кран не забудь протереть.

Что было делать? У меня все тряслось, руки… ну, как у последнего алкаша, тем не менее я сделала, как она просила. А Танька тем временем осторожно достала три других бокала из целлофановых пакетов, она их принесла с собой в коробке, а коробка в сумке лежала. Руки ее к этому времени были в виниловых перчатках. Поставила на столик.

– Ну, Костя, прощай. Ирэна, идем, больше нам здесь нечего делать. Салфетку захвати, вытрешь дверные ручки.

Телевизор она не выключила, это сделала я, просто выдернула шнур, на Костю старалась не смотреть. Никого не встретили, было уже поздно – половина одиннадцатого, у меня не проходил страх, что именно здесь, во дворе она выстрелит в меня. А Танюха повернулась ко мне и сказала:

– Уходи.

Тут у меня в голове что-то сдвинулось, нет, страх остался со мной, всю трясло, а все равно потянуло на подвиги, выяснить приспичило:

– Ты зачем его убила? За что?

– Не твое дело.

– Его жена спит с твоим мужем, а виноват Костя?

Танюха как закричит… у меня сердце чуть не выскочило:

– Убирайся! Убирайся, пока я добрая. И помни: ты сообщница теперь, так что помалкивай. Мне-то все равно, я скоро сдохну, а ты попадешь в тюрьму на долгие годы, выручить тебя будет уже некому, меня-то не будет. Еще запомни: попробуй только растрепаться – не получишь обещанных денег и сядешь надолго.

Вот это я попала! Сообщница убийцы! Испытывать, насколько Танюха сдвинулась, я не стала, рванула от нее со всех ног. А как боялась выстрела в спину… не передать! Те метров двести до поворота мне показались километрами, к тому же ноги подкашивались. Потом я отдышалась и пешком шла домой – это очень далеко, я же в Старом городе живу. Пришла и рухнула на кровать, не постелив постель, не раздевшись.

Шок продолжался и следующий день, к вечеру смирилась со своим невезением, но решила сходить к Таньке. Она же больная, на всю голову тоже, ей же постоянная помощь нужна. Заодно хотела спросить ее, меня-то за что подставила, что я сделала ей плохого? Я-то, конечно, буду молчать, не враг же себе, но почему? Пришла, а у нее менты и этот… Феликс преподнес новость: убита Танюха, застрелена. Как тут не выпить? За базаром я следила, чтоб лишнего не наговорить, но меня такая обида взяла на Танюху, Ляльку… да всю их компашку вместе с королевой чардаша.

* * *

– А кто ее застрелил, я не знаю, – завершала свой рассказ Ирэна, вытирая то нос, то слезы. – Но благодарна ей, что прогнала меня. Выходит, Танька спасла мне жизнь, если б я с ней осталась, то и меня завалили бы, верно? А когда ко мне взломщик ломился, я поняла: смолчу – на кладбище отправлюсь. Решила Лабуха потрясти, он точно знает, что за охота началась на меня. Но когда его в морге нашла, а Ляльку прирезали, вот тут я твердо решила к вам прийти и все рассказать. Лучше в тюрьме сидеть, чем на кладбище лежать.

– Как состояние Никитиной? – осведомился Павел.

– Плохо, – безнадежно махнула Ирэна рукой. – Вообще-то, «скорая» вовремя приехала…

– Сначала ты вовремя пришла, а уж скорая потом, – заметил Феликс.

– Не, еще нож прошел удачно… м…

– Не задев жизненно важные органы? – подсказал Павел.

– Ага, кажется, так. Ну и то, что не вынут был, остался в животе, тоже полезным для нее оказалось, типа кровь не так хлещет, когда нож не вынули. И это при том, что с заточен с двух сторон. А знаете, что это означает?

– Подскажите, – на полном серьезе сказал Павел.

– Ляльку убивал настоящий убийца, который на жизнь зарабатывает тем, что крошит людей по заказу.

– Профессионал? – подсказал Феликс.

– Совершенно верно. Зачем затачивать с двух сторон, что им резать, колбасу? А вот людей в самый раз.

Достав из ящика стола целлофановый пакет, Павел, держа его в руке, поставил локоть на стол, чтобы лучше ей было видно. Сначала Ирэне показалось, что пакет пустой, потом рассмотрела маленький ключик внутри и подняла глаза на следователя с немым вопросом, мол, это еще зачем? Он пояснил:

– Этот ключик мы нашли при обыске у Лабуха (раз ей так удобней называть убитого Рябко). Но не нашли тот замок, который открывает этот маленький ключик. Вы не знаете, что им открывал ваш приятель?

Ирэна выпятила нижнюю губу, вспоминая, да так и не вспомнила, отрицательно покачала головой. Он кинул пакет в ящик стола, попутно задав еще вопрос, абсолютно незначимый:

– В его квартире, в шкафу – как ни странно, мы нашли аккуратно развешанные лохмотья, в целлофановом чехле… Не скажете, что это такое?

– Бизнес. Когда выдавались материальные трудности, Лабух напяливал на себя одежду нищих и шел попрошайничать. А в целлофане, чтобы нищенское барахло не пачкало другие вещи, и не воняло в шкафу.

Феликс, прикрыв лицо ладонью и ниже опустив голову, затрясся от беззвучного хохота, видимо, представил бизнесмена в лохмотьях с протянутой рукой. Однако Ирэна заметила и грубовато (почему-то к нему она не очень благоволила), осадила оперативника:

– Чего смеешься? Некоторые бешеные состояния делают, сшибая копейки, прикидываются инвалидами на все конечности, а сами на машинах дорогих ездят. У Лабуха все ж таки совесть была, только когда поджимало живот от голодухи шел просить.

– Вы искали Лабуха, зачем? Чем он мог помочь?

– Как же! Не понятно? – искренне изумилась Ирэна. – А мне сразу стало понятно, что во всем этом бедламе не последнюю роль играл плохой чел, которого искали девчата. Я не знаю, что он сделал для них, может, пистолет Танюхе достал, может, еще какую услугу оказал, а может, и Таньку пришил. А, как вам? Короче, я хотела, чтобы Лабух передал плохому челу: если со мной что случится, ну там, в подворотне нападут, случайно кирпич упадет и голову пробьет, да хоть шасси от самолета на меня свалится, к следователям полетит малява. Меня куда теперь?

– Домой, – сказал Павел.

Обалдевшая Ирэна вытаращила глаза, открыв рот и собираясь что-то сказать, да слов не находила. Смешная она. Терехов писал, Ирэна подалась к нему корпусом, переспросила:

– Домой – в смысле за вещами? Зубная паста, спортивный костюм? А потом куда приехать?

– Никуда, – ответил Павел. – Вы свободны.

– Вы не будете меня сажать?

– Сажает суд, – бросил ей Феликс-хохотун. – А тебя сейчас следователь отпускает домой.

– С подпиской о невыезде, – закончил его мысль Павел. – Вы, Ирэна, нам еще понадобитесь как свидетель.

По логике она должна была обрадоваться, ведь даже самый отъявленный преступник не хочет идти в колонию, но у Ирэны, умудренной богатым жизненным опытом, своя логика:

– А… а не могли бы вы меня посадить на чуть-чуть? Мне подойдет любая камера, я потерплю. Это же ненадолго, пока не найдете этого гада. Пожалуйста… Слушайте, из нашей компашки – угораздило же меня туда попасть – остались целыми я и оперетка.

– Горлинская имеет отношение к этой истории? – спросил Павел.

– Откуда мне знать! – всплеснула руками Ирэна. – Но Лабуха зарезали, Ляльку не до конца прирезали, Арика… не знаю, живой он или на том свете радуется за нас. Ко мне кто-то ночью ломился. Этого мало?

К сожалению, Павлу пришлось огорчить этот самородок:

– Мы не можем вас задержать, оснований нет.

– Совсем? – расстроилась она. – Я же чистосердечно…

– Нет оснований, – повторил он. – Подумайте, где вы можете пожить какое-то время? В вашей квартире и у Ляли не стоит…

– Тогда, – перебила Ирэна, – только в больнице.

Не смог удержаться от смешка Феликс:

– Да кто тебя там оставит?

Одарив его презрительным взглядом, Ирэна ухмыльнулась:

– Ну, пусть попробуют выгнать, а я посмотрю, как у них это получится. За Лялькой буду смотреть и никуда не денутся, видно, она моя карма. Слушай, следак, вижу, хороший ты мужик, хоть и молодой, помоги девушке, мне то есть, домой съездить. Переодеться, вещички собрать, а то боюсь одна туда…

– Вениамин! – повернулся к нему Павел.

И вдруг робкий протест от Вени последовал, видно, у Сорина научился:

– Почему я? Вон брутал ваш пускай везет.

– Веня, разговорчики в строю, – захихикал Феликс.

Без дополнительных уговоров Павел закивал, поддерживая Феликса, потом попросил свидетельницу оставить автографы на страницах протокола, после чего Ирэна в сопровождении Вениамина отправилась домой. Когда за ними захлопнулась дверь, Феликс пересел на место несравненной Ирэны, Павел, просматривая протокол, полюбопытствовал:

– Что думаешь по сему поводу? Идеи есть?

– Нет. В моей голове сплошная каша.

– Тогда порассуждаем вместе. Мы теперь знаем, кто убил Пешкова, Татьяна к его убийству готовилась, но кто ее убил? Вот и займемся расчетами. Смотри, она принесла с собой бокалы, каждый был упакован в отдельный целлофановый пакет, лежали они в коробке, чтобы не разбились. То есть Татьяна их где-то взяла. Где?

– Там, где они все вместе пили…

– А точнее? Место?

– М… Ресторан… У кого-то дома… или там, где обе пары побывали в гостях…Но, Паша, сохранить отпечатки на переносных предметах крайне сложно.

– Так, – согласился Павел. – Теперь внимание: а у нее дома мы нашли другие бокалы и тоже с отпечатками тех же лиц, только на третьем – отпечатки не Пешкова, а самой Татьяны. Что теперь скажешь?

Подскочив со стула, Феликс заходил от стола к окну, затем обратно, взъерошил себе волосы. В его голове мелькали все эпизоды, он вспоминал, какие из этого были сделаны выводы, и вот остановился напротив Павла поставив руки на пояс:

– Нам надо срочно попасть в обе квартиры.

– Молодец! – прищелкнул пальцами Терехов, поднимаясь с места. – Радует, что мы понимаем друг друга с полуслова. Еще необходимо приставить охрану к Горлинской и в больницу к палате Никитиной.

Вино клянчить принялись, как только приехали.

Глеб Егорович прикинулся глухим, изредка включая слух и отвечая двум негодяям, посягнувшим на святое, – сыну и Марку. Главное, без ссор, негодования, нервов, упреков: в этом доме не принято ссориться, по умолчанию только пикироваться можно. Марк накрывал стол в столовой, ему помогали женщины, мужчины восседали в креслах в гостиной, а столовую и гостиную разделяла открытая арка, так что все прекрасно слышали друг друга. Зарубин-старший доблестно выдержал атаку, наконец дал ответ:

– У тебя, Гошка, свои бутылки есть, но ты регулярно лезешь к моим. Вы хоть в курсе сколько стоит одна бутылка из моей коллекции?

Про стоимость каждый раз напоминает, этот пункт обычно вызывает глухоту у Георгия Глебовича:

– Папа, зачем тебе вино?

– Чтобы было.

– Ты же пьешь только водку и коньяк.

– Хороший самогон уважаю, – дополнил старик.

– Вы жадина, Глеб Егорович, – крикнул из столовой Марк.

– Я берегу вашу печень от цирроза, – патетично бросил ему Глеб Егорович в ответ и при этом был доволен собой.

Не унимался и сын Георгий:

– Твоя внучка вернулась и Платон, с них сняты подозрения и обвинение, неужели ты не пожертвуешь одной бутылкой кислятины ради такого события?

Молчание. Разумеется, со стороны (для посторонних) пикировка выглядит некрасиво, но Марк по секрету сообщил гостям, чтобы не обращали внимания на занудливого старика. Это своеобразный ритуал – вымогательство бутылки вина, которая, в конце концов, торжественно появляется на столе. Однако ритуал «дай – не дам» пришлось прервать, Георгию Глебовичу позвонили, он встал с кресла и двинул к дивану, где Платон учил Ивана играть в саму полезную игру – в шахматы:

– Естественно, можно, я передаю ему трубку… Платон, возьми, это тебя, следователь…

– Я слушаю, – сказал Платон.

– Когда вы увидели бокалы, – говорил в трубку Терехов, – вы их узнали, это ваши бокалы, верно?

Не было смысла молчать или отрицать, Платон признался:

– Да, я узнал их.

– Как они попали к Пешковым, вы думали об этом?

– Их кто-то принес, думаю.

– А в момент, когда вы пришли к Пешковым и увидели труп Константина, что подумали о бокалах?

– Ничего. Я их не заметил…. То есть краем глаза увидел и в уме отметил, что Костя выпивал с кем-то, но не более, просто не до того было. Обратил внимание на бокалы, когда вы показали мне снимок, вряд ли вторые такие есть в городе, мы с Татьяной привезли их из поездки давно. На этих бокалах оттиск царской короны и под ней надпись «Империя», с двух метров не заметишь, только вблизи.

Услышав имя мужа, Камилла бросила накрывать на стол, пришла к Платону послушать, о чем идет речь, вся эта жуть касалась и ее. Тогда он включил громкую связь, теперь все слышали голос следователя Терехова:

– Вспомните, Платон, где и когда вы были вместе с Камиллой за столом, при этом пили вино?

– Тут и вспоминать нечего. Ровно за сутки до убийства Татьяны и Кости все мы ужинали у нас. Татьяна надумала отметить какую-то сделку, я в это не вникал, пригласила только Костю и Камиллу. Вы хотите спросить, были ли бокалы, найденные у Пешковых, на столе? Были. Именно эти и были, поэтому меня так озадачили.

– Сколько всего этих бокалов у вас?

– Пять. Один разбился.

– Но вот какая штука, в вашей квартире найдены другие бокалы с отпечатками Камиллы и вашими. Мы не можем это объяснить, надеемся, вы поможете.

Платон задумался, но у него никаких идей не было, выручила Камилла:

– Все очень просто, в середине вечера Татьяна заменила тарелки и бокалы, поставила чистые.

– Действительно, она поменяла посуду, – подтвердил Платон.

– Кстати, Камилла, – обратился к ней Павел, – в квартире Лукьяновых была и конфета, которую вы надкусили. На столе лежала открытая коробка, такая же коробка конфет найдена и у вас, только запакованная. Почему вы съели половину конфеты, а половину оставили? Помните этот момент?

– Помню. Конфета выпала из руки, Таня подняла ее и унесла… А коробку конфет она мне подарила, когда мы с Костей уходили.

– Сначала она тебя толкнула… нечаянно, – напомнил Платон. – Тогда конфета и выпала.

В «нечаянно» он уже не верил, поэтому произнес слово, вложив в него все свое отношение к истории. Но ни он, ни Камилла не понимали, почему у следователя возникли такие вопросы, почему он столько уделяет им времени.

– Странные вопросы вы задаете, – сказала Камилла. – Вы же знаете лучше нас, что на бокалах наши отпечатки.

– Появилась свидетельница убийства вашего мужа, – ответил Павел. – А мы обязаны доказать ее показания.

– А кто? Кто убил Костю? – всполошилась Камилла.

– Успокойтесь, не вы. И не Платон. Пока не получим доказательную базу, мы не имеем права называть имя. Отдыхайте.

Платон положил трубку на стол, задумался. Камилла прильнула к нему, он обнял ее, теперь оба стояли, задумавшись и забыв, где находятся.

– А мне стало неспокойно, – произнесла она.

– Даже не думай, – сказал Платон, заглянув в ее беспокойные глаза. – Будь у Терехова хоть малейшие сомнения, он не отпустил бы нас.

– Тогда почему ты задумался?

– Как бокалы со стола попали в твою квартиру…

– Наверное, Татьяна принесла? А кто еще? Она часто приходила к Косте последнее время… – И осеклась. Теперь Камилла заглянула ему в лицо. – Платон, ты думаешь… как и я? Да?

В ответ он улыбнулся, поцеловал ее в нос и нашел подходящие слова, чтобы отвлечь от мрачных мыслей:

– У нас будет время построить свои версии, как правило, они никогда не совпадают с реальностью, поэтому! Кама, мы избежали катастрофы в своей жизни, давай отбросим кошмар, в котором побывали, и будем праздновать. Угу?

– Эй, вы! – окликнул их старший Зарубин. – Стоите там, как два несчастья. А ну-ка, надели улыбки! Платон, идем, выберем вино.

Ваня слез с дивана, подбежал к Платону и взял его за руку.

– Можно мне с вами, дядя Платон? – И добавил шепотом, заставив Лукьянова наклониться к нему: – Дед Гоша говорил, в подвале деда Глеба так страшно…

– Да ну! – в тон зашептал тот. – Но вдвоем не страшно. Пошли?

Взявшись за руки, оба последовали за стариком к выходу, потому что в подвал можно зайти только снаружи. Надежда Артемовна смотрела вслед отцу и сыну, и когда мимо проходила Камилла, она услышала упрек:

– Какая прелесть, родной сын говорит отцу «дядя».

– Обещаю, это будет исправлено. Со временем, – сказала дочь и ушла в столовую помогать Марку.

К ней подошел Георгий Глебович, стал так, чтобы Камилла его не видела, заговорил шепотом, чтобы не услышали в столовой:

– Надя, расслабься. Ты предвзято относишься к Платону, а он отец Вани. И мне не давала с нашей дочерью встречаться, шарахалась от меня, как черт от ладана…

– А я боялась, что ты ее отнимешь, – вдруг разоткровенничалась Надежда Артемовна. – С современными законами я этот вариант не исключала, у тебя все рычаги были. Думаешь, легко с такими мыслями жить?

– Ну, а сейчас-то чего? Надо радоваться за них… Да, радоваться, Надя, радоваться. Для них эта история если еще не позади, то на стадии завершения, да, суды будут, но наши ребята потерпевшие, а не обвиняемые. Ты уже забыла, что он сдался в полицию, оговорил себя, лишь бы отпустили Камиллу.

– Разве ты дашь мне об этом забыть?

– Я хочу, чтобы ты разглядела в нем достойного человека. Главное, они вместе, любят друг друга, вот и пусть строят свою жизнь, а нам своей надо заниматься, Надя.

– У нас все готово, – сказал Марк. – Прошу к столу.

Как раз вернулась и троица из подвала, Глеб Егорович отдал жуткую бутылку, которую как будто достали со дна моря – то ли в потеках, то ли в паутине, в руки страшно брать. Сели за стол, а Ваня серьезный, бабушка поинтересовалась:

– Что такое, Ванечка? Ты чего невеселый?

– Дед Гоша неправду сказал, там совсем не страшно.

– Мой хороший, дедушка пошутил.

Камилла, положив Платону разных закусок, спросила:

– Ты же сегодня споешь нам? В мансарде я видела гитару.

– Кстати! – вспомнил Георгий Глебович. – Жажду услышать баллады.

– Так как, споешь? – настаивала Камилла. – Позже, м?

– Ты же знаешь, тебе я отказать не могу, – улыбнулся Платон.

– Ну, тогда петь будешь долго.

Марк налил всем вина, Георгий Глебович велел и ему сесть за стол, подняли бокалы, он произнес короткий тост:

– Ну, будем? Вот уж точно, за все хорошее.

Они уже долго сидели на кухне Лукьяновых.

На абсолютно чистом столе стояли бокалы, всего два, те самые – с короной и надписью «Империя». Их нашли в одном из шкафов среди множества других бокалов, однако проблема на этом не закончилась, напротив, усугубилась. Павел, поворачивая один из бокалов, рассуждал:

– Готовясь к убийству, Татьяна продумала все до мелочей, включая конфету… которая, конечно, была импровизацией. Ей настолько стала ненавистной Пешкова, поедающая ее конфеты, что она намеренно толкнула Камиллу, а уж после решила: надкусанная конфетка только лишнее подтверждение, причем в ее доме. Не учла только, что мы докопаемся до бокалов, они и явятся подтверждением слов Ирэны, что именно она принесла бокалы с готовыми отпечатками и застрелила Пешкова.

– Итак, мотив у нас ревность, месть, – заявил Феликс.

– Не знаю, не знаю, – почему-то не был уверен Павел в стопроцентных показателях. – То, что Татьяна выследила – и давно! – мужа с Камиллой, в этом нет сомнения. Она была в курсе их встреч, значит, подслушивала, телефон просматривала, следила за ними, может быть, даже наняла детектива. Но все эти действия больше характерны для здоровых людей, а она была смертельно больна, знала, что умирает, такая активность странная…

– Болезненная активность: я умираю, пусть все сгинут со мной, а я уж постараюсь утопить мужа и его любовницу. С ее убийством что будем делать?

– Искать. И ждать, когда очнется Никитина…

– Если очнется, – ввернул Феликс.

Как старая бабка, Павел замахал на него руками, дескать, не накаркай! Но положение Никитиной – серьезней не бывает, лечащий врач по телефону сказал, она молодая, здоровая, выкарабкается.

– Как мы докажем, что она заказала себя? – терзался Феликс.

– Понятия не имею. У нас только показания Ирэны, которые не указывают на данный факт, и наши предположения – маловато.

– Да это ноль, Паша. Кто поверит, что Лукьянова заказала сама себя, придумав при этом, как засадить своего мужа и его любовницу?

– Еще раз. Лабух встречается с нашими дамами, они просят найти киллера, наверняка за крупное вознаграждение. Он находит. Восемнадцатого августа наступает вечер, Татьяна едет сама за киллером… Помнишь, Ирэна говорила, что из-за плохого самочувствия Лукьянова наняла водителя?

– На память не жалуюсь.

– А в тот вечер сама села за руль, едва не сбила Камиллу, в последний момент передумала и объехала ее. Потому что сценарий расписан, Камилла и Платон должны были испытать все муки ада на земле, надолго сев за двойное убийство, которое усиливается еще и сговором. Так вот назад она лично везла своего убийцу, ты понял? Лично везла.

– Я-то понял, – пожал плечами Феликс. – Боюсь, начальство не поймет. Кстати, Паша, где кантовался киллер, ведь Ирэна была в квартире весь вечер до похода в гости к Пешкову?

– Там же, в квартире Лукьяновых.

– Как так? Про киллера Ирэна ничего не говорила.

– Вспомни, Татьяна увела ее на кухню, там они сидели долгое время. Не сомневаюсь, Лукьянова выходила, впустила киллера, провела его в одну из комнат. Площадь-то здесь большая, сидя на кухне с закрытой дверью не услышишь, что кто-то пришел. И он здесь ждал удобного момента.

– Паша, это фантастика.

– Не-а, реальность. Но что-то пошло не так, поэтому убийца попытался проникнуть в квартиру Ирэны, кстати, когда Лабух был уже убит. У него киллер что-то искал. Потом пытался наехать на Ирэну и Никитину…

– Но не наехал. А почему не пристрелил их?

– Пристрелить – это уже махровое убийство, которое в данных обстоятельствах будет объединено с убийством Пешкова и Лукьянова. А наезд – тоже убийство, но случайное. Какой-нибудь пьяный мажор зарулил в переулок, сбил девушек и был таков. Случай не редкий, докажи, что это не так. Прости… Вениамин звонит… Слушаю, Веня. Только не говори, что напали на Ирэну.

– Нет, не напали, – сказал Вениамин по громкой связи, ведь между ними секретов нет. – В ее квартире все-таки кто-то побывал и что-то искал, там беспорядок, не так что перевернуто вверх дном, но примерно как у Лабуха. Я отвез ее в больницу.

– Спасибо, отдыхай. – Бросив трубку в сумку, Павел предложил: – Двинем и мы, Феликс? Я категорически устал, а говорят, утро вечера мудренее. Тем более утром мы будем общаться с коллегами.

Да, денек выдался сумасшедший, поэтому, выйдя из дома, они шли медленно, потом и в машину не торопились сесть, а постояли, вдыхая ночной освежающий воздух. К тому же во дворе было тихо, для мегаполиса это явление редкое, какофония звуков сопровождает город в любое время суток, ну, может, ночью шума меньше. А тут внезапное царство тишины, но пока не раздался где-то вдалеке сигнал автомобиля, заставив очнуться Феликса:

– Интересно, он нашел то, что искал?

– Киллер? Не думаю. Что он может искать? Какую-то вещь. Если б у Ирэны что-то было, она бы сказала нам сегодня.

– С таким остервенением ищут только компромат на себя, – осенило Феликса. – Думаю, этот компромат был у Лабуха. Точно, точно! По глупости он шантажировал киллера, тот его ликвидировал, заодно получил свободный доступ в квартиру. Там ничего не нашел. Лабух наверняка говорил, что компромат в надежном месте, поскольку Ирэна своего рода оказалась связной, то ее он и попытался навестить первой однажды ночью. Сейчас он сделал обыск у Ирэны, ничего не нашел и у нее. Ты серьезно считаешь, что бойфренд Никитиной тот самый киллер?

– А ты думаешь иначе? – тоном возражения спросил Павел. – Я не верю в лабуду, будто Аристарх лежал в кабинете Никитиной с окровавленным лицом без сознания, потом очнулся, струсил, слыша возню в зале продаж, и убежал. Слабовато…

– Но это тоже вариант, Паша, – улыбнулся Феликс.

– Согласен. Только не в нашем случае.

– А почему?

– Потому что происходило все слишком быстро, чтобы после потери сознания очнуться, понять, что киллер здесь, и тихо убежать. Нет, мой друг. Именно то, что он пропал из салона вместе с киллером, говорит само за себя. На его месте, увидев полицию, я бы лег назад в кабинете на пол и притворился умирающим, но он дал деру, нервы сдали, не смог быстро проанализировать ситуацию.

Что на самом деле происходило в салоне, трудно сказать, но по версии Павла Аристарх приехал якобы за Никитиной. Никого уже не было, он ударил Лялю ножом и без суеты пошел в кабинет искать то, что им не найдено. Вдруг появляется Ирэна, зовет подругу. Не зная, одна она пришла или с кем-то, Аристарх вымазывает лицо кровью и ложится на пол. Наверняка он рассчитывал, что она подойдет посмотреть на него поближе, в идеале попробует нащупать пульс, тогда и ее смог бы легко ликвидировать.

Обе женщины свидетельницы, их показания, даже косвенные, способны привести к фатальному исходу для него. А Ирэна не подошла к нему, она кинулась искать подругу. Ему ничего не оставалось, кроме как выйти в зал и завалить Ирэну, но девушка неуловимая и неубиваемая.

– А как он оправдал бы кровь на лице без ран? – недоумевал Феликс, садясь в машину.

– Ай, элементарно. Дрался с бандитом, руки которого были в крови Ляли, тот выпачкал его кровью, ударил по голове, Аристарх потерял сознание. Думаешь, врачей нельзя обмануть, разыграв небольшое сотрясение? Профессионалу?

– Сомневаюсь, что легко обмануть.

Павел выехал из квартала по той же дороге, которая продала всех участников – Камиллу, Лукьянова, его жену, едва не сбившую любовницу, Зарубина и такое значимое возвращение Татьяны вместе со своим убийцей. Воспоминания не могли не вызвать улыбку, жаль только, что последний пункт пока на уровне версии, причем, весьма непривычной версии.

– Никитина, вот кто прояснит все обстоятельства нападения на нее, – сказал Павел. – В общем, по уму, так Аристарху следовало слинять из города и давно, но его держит что-то серьезное. Он обязательно выяснит, жива Ляля или нет, выяснит и придет к ней.

Утро оставило неласковый след.

После отчета о проделанной работе наступила такая длинная пауза, что впору писать заявление об уходе. Все любят победителей, как известно, их не судят, но стоит споткнуться и – ставятся под сомнение бывшие успехи. Об этом думал Павел на совещании, пропуская мимо ушей критику, время от времени ему приходилось наступать на ногу Феликса, потому что он пыхтел, вздыхал, дышал громко. Народ поговорит и разойдется, а Павел с Феликсом пойдут работать, чего переживать-то? Так и случилось. Сбегая по лестнице первым, Феликс задержался у кулера выпить воды, когда поднес стакан ко рту, услышал:

– Что, сушняк после вчерашнего успеха?

Этот нелюбимый голос, к тому же ехидный он не хотел бы сейчас слышать, настроение не то, однако повернулся лицом к Коноплевой и улыбнулся:

– Не завидуй, Марихуана, зависть сокращает жизнь. Уж кому-кому, а тебе известно, как люди изводят себя сами. Водички хочешь?

– Да нет. Что ты нервничаешь? Принимайте критику, если вам повезло с неадекватной Ирэной, то это не есть ваша работа…

– Это как раз наша работа – подвести свидетеля к признанию.

– Ну, а вторая часть… заказала сама себя… смешно! Хочу посоветовать вам с Тереховым писать романы. Фантастические. У вас получится.

Ольга снисходительно рассмеялась, а он выпил стакан воды, налил еще, за несколько секунд выстроил ответку и выдал:

– А знаешь, это идея. От злости всегда советуют верные вещи, так что я подумаю. В благодарность тоже дарю совет: в следующий раз не забудь внести файл в компьютер, только потом удалить, чтобы его нашел админ. А вообще, скажу по секрету, время смерти высокопрофессиональные эксперты вычисляют прямо на месте. Ну, я пошел писать роман, а ты проштудируй учебники.

Он двинул к выходу, не слыша, а только чувствуя позвоночником, как она беззвучно произнесла: «гадский опер», и видя затылком, как ее перекосило. Плюхнувшись на сиденье рядом с Павлом, Феликс небрежно рассказал:

– Морганистическая (от слова «морг») женщина посоветовала нам писать романы. Фантастические. Как думаешь, стоит попробовать?

– Ей видней, у нее же опыт, судя по актам, – выезжая с парковки, сказал Павел. – Эксперты приезжают на совещания только по вызову, а она проявляет инициативу. Трудяга.

– Лучше бы трудилась со скальпелем, – процедил зло Феликс. – Приезжает нам гадить. Мне кажется, она с кем-то из начальства спит, оттого такая… м… культурно выражаясь, смелая. Ничего, поживем – увидим, в чьем кармане шоколадка тает. Куда мы, Паша?

– В больницу.

Никитина очнулась через четыре дня, но…

…не могла говорить, настолько бала слаба. Ирэна склонилась над ней и, конечно, наговорила кучу приятного:

– Ну что, вампирша? Как дела? В тебя столько крови влили… моей в том числе, теперь попробуй помереть, прибью. Тебя тут как царицу охраняют, каждый день навещает следователь, так что давай, приходи в норму.

Ирэна в больнице неплохо прижилась, являясь натурой деятельной помогала управляться с больными, ей это даже понравилось, она ощутила себя нужной и уважаемой. А еще через пару дней к Ляльке пришел следователь, раненая уже кое-как говорила и умудрялась покомандовать, ничему ее жизнь не учит. Терехов сел на стул рядом с кроватью, Феликс остался стоять у ног, но достал смартфон и настроил его на запись. Ирэна присутствовала, как же без нее.

– Знаю, вам трудно говорить, но ваши показания очень важны, – начал Павел. – Чтобы облегчить вам задачу, я буду задавать вопросы, а вы отвечайте.

Ляля еле заметно сделала движение головой, соглашаясь.

– Аристарх вас ударил ножом?

– Да, – ответила Ляля.

– Он застрелил Татьяну? – Получи утвердительный ответ, задал следующий вопрос: – Когда вы узнали, кто он на самом деле?

– В салоне. В тот вечер, когда меня…

– Понятно, он раскрыл карты. А зачем, что хотел? Вы же до последнего не догадывались, так?

– До последнего.

Ирэна не преминула вставить:

– А я предупреждала, вот как чувствовала! Все же я умная, а меня все дурой называют, первая Лялька.

Никитина не могла говорить в течение долгого времени, этот процесс, оказывается, забирает много физически сил, у нее их без того мало, а в обычной жизни мы этого не замечаем. Она назвала адрес Аристарха, но квартира оказалась не его собственностью, а съемная, разумеется, он съехал. В компании, в которой он работал, о нем ничего не знали, не проверив, поверила ему только глупая Лялька.

Павел с Феликсом ездили каждый день, чтобы записать показания, которые она давала охотно, впрочем, у нее выбора не было. Картина сложилась весьма неприглядная. Вообще-то не принято эту тему обсуждать с фигурантами, но Павел поехал к Зарубину, где продолжали жить Платон с Камиллой. Несмотря ни на что, они наиболее пострадавшая сторона, могли заплатить очень высокую цену за то, чего не делали, и за свою беспечность, а потому им надо знать все. Так он решил. Правда, это все – с точки зрения Ирэны и Никитиной, ну и личные выводы Терехова.

* * *

Да, жизнь у Татьяны с Платоном не сложилась, она понимала – не любит, мало того, она противна ему, ее это сильно задевало. Бедняжка опустилась до слежки, выяснилась связь с Камиллой, самолюбие Татьяны страдало, но она еще надеялась взять мужа в руки. Иногда сложно человеку смириться: у него есть все, а такая малость как личное пространство в полном разложении, еще больней становится, когда это пространство зависит от другого, того, кто рядом и в то же время он далеко. Уж что только не делала, как ни ублажала она Платона – все впустую. И вдруг полтора года назад выясняется, что она неизлечимо больна, но сначала, конечно, был этап лечения, Татьяна ездила за границу, лечилась дома, полгода мучений – результат нулевой. Ах, если б раньше!

Платону ничего не сказала, да и никому не говорила, в курсе была только Лялька, но кому-то же надо излить душу. И вот вердикт: при поддержке всяческих терапий можно рассчитывать еще на год – может, больше, может, и меньше. Тут ее занесло: она уходит, а Платон, высосавший из нее последние соки своим равнодушием, женится на своей рыбе, они будут счастливы и богаты, доживут до глубокой старости.

– Не будут, не доживут, – сказала Татьяна.

Зная, что конец предстоит невыносимый, что она захочет умереть, тогда-то в ее голове и родилась идея наказать обоих за обман, подлость, измену, за то, что они сократили ей и без того короткую жизнь. Этой идее посвятила оставшийся год. И как ни странно, когда взялась за воплощение адского предприятия, Татьяна словно получила новый импульс, ожила, вдохновилась, превратилась в одержимое создание. И посвятила в план Ляльку, соблазнив наградой:

– Я куплю тебе квартиру, чтобы ты не ютилась в каморке, из которой вылезти чрезвычайно трудно. У тебя будет свой салон, самый лучший в городе, через полгода мы его откроем. Я приглашу столичных критиков, заплачу за статьи о тебе, здесь сделаем рекламу. Соглашайся, ты талант в своем деле, но без денег не выберешься, а мне они уже не нужны.

– Что взамен? – спросила Ляля.

– Ты поможешь мне умереть.

Ляля испугалась, убить она не сможет, ни за что и никогда. А этого и не нужно. Убьет киллер, который это делает за деньги, но убьет на условиях Татьяны, а проконтролирует Лялька. Не видя ничего предосудительного в таком решении, Никитина согласилась – уж больно соблазн велик.

Татьяна продала свой склад, это огромные деньги, выполнила все обещания, данные подруге, настал период второго этапа. Надо заметить, она попыталась привлечь актрису Горлинскую, только лишь потому, что Лялька боялась связываться с криминальными структурами, как выяснилось много позже, не зря. Поначалу Милену готовили, обрабатывая постепенно, у нее масса поклонников, среди них есть и бывшие бандиты, перекрасившиеся в бизнесменов, однако та быстро смекнула, куда ведут подружки:

– О нет, девочки, я в ваши игры играть не стану.

– Подожди, ты же не знаешь, о чем идет речь, у меня есть для тебя классное предложение… – попыталась вразумить ее Татьяна, Милена не дала ей договорить:

– И знать не хочу, мне достаточно того, что я услышала. Девочки, никогда я не буду рисковать своим положением, пускаясь в опасную авантюру, поэтому никакие предложения меня не заинтересуют, даже если взамен подаришь остров.

Горлинская ушла. После этого они обратили свой взор на Ирэну, она же сидела в колонии, стало быть, выход на нужных людей у нее имеется. А всего-то надо найти человека, у которого есть связи с криминальным миром, та привела Лабуха и, в сущности, отскочила от тайн, впрочем, ее особо и не посвящали.

Лабух устроил Татьяне встречу с киллером наедине и на нейтральной территории – это уже было его условие. Как шел разговор, Ляля, конечно, не знала, зато была в курсе условий подруги. Киллер должен в назначенный день и час застрелить ее в ее же квартире, но! Чтобы Татьяна ничего не почувствовала – ни боли от пуль, ни смерти, за это она платила очень большие деньги, точную сумму не знала даже Ляля. Но эту сумму киллер получит, предоставив видео убийства подруге. Все-таки Татьяна опасалась обмана с его стороны.

Киллер свои условия выдвинул – его не должна видеть подруга, за деньгами придет Лабух, он же покажет видео. По рассказам Татьяны киллер не дурак, поинтересовался – а что за цель преследует заказчица? Она выложила свой план, а он… он рассмеялся, ему понравилась оригинальная идея подставить мужа и его любовницу, в качестве пожертвования предложил за ту же сумму застрелить мужа любовницы.

– С незнакомым мужчиной ночью Костя не пустит в квартиру даже меня, – сказала Татьяна. – Он многих вывел на чистую воду, наверняка осторожен. Его застрелю я из того же пистолета, из которого ты выстрелишь в меня.

– Ты?! Сама?! – Аристарх (другого имени пока никто не знает) очень развеселился, расхохотался. – Ну, ты сильна. Уважаю. Ладно, работаем.

Он провел инструктаж, научил ее обращаться с пистолетом. После всего Лабух принес Ляле видео, подтверждающее, что условия заказчицы выполнены.

После посещения Константина Татьяна прибежала домой возбужденная, сбросила домашние туфли, которые летели куда попало, затем приготовила стол, аккуратно расставила посуду, из горлышка отпила вина… Все было заснято и крупным планом, и с деталями, кстати, Татьяне становилось хуже и хуже. Скорей всего камеру Аристарх прикрепил к груди, сейчас выпускают совсем крошечные аппараты, так что это не проблема, а сам он таким образом остался вне поля видимости. Практически не говорил, но там, где его голос есть на записи, исказил.

Приготовив декорации, Татьяна упала на диван и некоторое время лежала, потом дала команду:

– Я готова. Только помни: я должна отключиться, чтобы не чувствовать боли, но не умереть, чтобы крови было много…

– Ее и так будет много.

Он сделал ей инъекцию, держал за руку, пока Татьяна не отключилась, потом взял на руки и понес наверх. Там уложил ее на пороге спальни ничком, проверил – дышит или нет, попробовал разбудить, но тщетно. И тогда он немного отошел, выставил руку с пистолетом и выстрелил в нее три раза. На этом обрыв записи.

Зачем он Ляльку соблазнил и разыграл влюбленного – у Павла и Феликса не имелось точных данных. Но методом исключения оба пришли к выводу, что таким образом он держал на контроле компанию Татьяны, потихоньку выяснял, что известно самой Ляле, да и легализовал себя. Позже Никитина припомнила, как он строил диалоги по телефону, или разговаривал с ней напрямую, а она, дурочка, выкладывала свои планы, каким маршрутом пойдет или поедет, радовалась, когда он забирал ее с работы. Отсюда он и знал, где обеих ждать, так в переулке наехал на девчонок на незнакомом джипе.

В салоне разыгрался кошмар для Ляли. Она так ждала его… Он позвонил, Ляля побежала открыть дверь, затем помчалась в зал, крикнув ему на бегу:

– Я сейчас, выключу свет, закрою зал…

И убежала в зал продаж. Аристарх шагал за ней, Ляля суетилась, бегала, собирая свои вещи, надела пиджак, выключила свет… И вдруг увидела: он стоит рядом, но это не Аристарх, а нечто незнакомое. Он оказался совсем не тем, за кого себя выдавал, вызвав у нее шок. Видимо, Аристарх понимал, что пора убираться, поэтому начал с жестко поставленного вопроса прямо в зале продаж:

– Говори правду, Лабух тебе что-нибудь передавал на хранение?

– Откуда ты знаешь его? – обалдела Ляля. И вдруг до нее дошло. – Боже мой… Это ты… Это ты?

– Я, я. Скажи правду, от этого зависит сейчас твоя жизнь.

– Я не знаю… не понимаю… о чем ты?

Ляля отступала, ей, как и Ирэне, пришла в голову мысль, что нужно ударить по стеклу, сразу приедут охранники, они вооружены, спасут.

– Эта гнида забрала у меня часть денег – комиссионные, – наступал на нее Аристарх, – но в три раза больше, чем договаривались. Я человек добрый, махнул рукой. Но он не вернул записи. Решил, это его гарантия от моей кары. Дебил потому что. Оказывается, Лабух снимал, как мы с ним договаривались, снял, когда я к Лукьяновой приехал на ее же машине, не удалил запись последнего вечера с Татьяной, а это нарушение договора. Я честно делаю свое дело, но он его свел к нулю, за это поплатился. Записи у тебя?

– Нет у меня никаких записей.

– Тогда они у твоей подруги Ирэны, где она их прячет?

– Не знаю! Она ничего мне не говорила… Она бы сказала…

– Ну, извини, свидетелей я убираю.

В его руке блеснул нож, Ляля отшатнулась назад, в этот миг нож вошел в ее тело, как в масло. Она скрючилась и упала на пол, Аристарх, стоя над ней сказал:

– Не буду мешать, умирай. А я поищу пока записи. – Затем наклонился к ней. – Але, Ляля, может, все же скажешь, у кого они? И я вызову «скорую помощь».

А что она могла ему сказать? Во-первых, не знала ничего про записи, во-вторых, от боли не могла даже шепотом позвать на помощь. Он отправился в ее кабинет. Конечно, Аристарх не думал, что кто-то способен ему помешать, ночь как-никак, времени было достаточно, но совсем некстати заявилась Ирэна…

* * *

В гостиной Зарубина держалась длинная и тяжелая пауза, чтобы осмыслить этот кошмар, нужно много времени, ведь для психически здорового человека все происходившее – за гранью разумного. Георгий Глебович, шумно вдохнув, поинтересовался:

– А вы нашли записи?

– Нет, – ответил Павел. – Никитина нарисовала карандашный портрет Аристарха, ищем по базе данных всех похожих. Еще есть зацепка – лимузин, который когда-то он собрал и продал свадебному агентству, по этим данным пытаемся установить личность. Найдем, найдем, уверяю вас.

– Боже мой… – вымолвила Надежда Артемовна. – Как человек может до такого дойти? Даже если умирает… А что с самой Никитиной будет?

Павел развел руками:

– Адвокат ей нужен, она идет как соучастница. Ладно, смерть подруги, каждый человек имеет право умереть, когда он этого хочет. Но Никитина знала, что Татьяна подставляет Платона и Камиллу, знала и от следствия этот факт скрыла, а это уже преступление. Потом, правда, она сотрудничала со следствием, ну и серьезно пострадала… может быть, условный срок адвокат ей и вырвет у суда, у нас все возможно: отъявленного уголовника могут оправдать, а хорошего человека посадить.

– Впервые слышу, чтобы правоохранительные органы так плохо отзывались о себе, – проворчал Глеб Егорович.

– Папа, к следователю Терехову это не относится, – осадил отца Георгий Глебович. – Он раскрыл преступление против твоей внучки.

– Извините, мне пора, – поднялся Павел.

Когда он ушел, старый Зарубин отправился наверх, там Ваня трудился над холстами – новая рисовальная забава у мальчика, живность, однако, не бросает. Георгий Глебович решил кофе выпить и пригласил в столовую Надежду Артемовну. Камилла пересела к Платону на диван, поделилась с ним своими впечатлениями:

– Теперь понимаю, почему Татьяна уговорила Костю купить квартиру поближе к вам, я ведь не хотела туда переезжать. Очень не хотела. Жить рядом с тобой… меня это смущало. А у Тани планы далеко простирались.

– Я в себя прийти не могу… Сказала бы мне сразу, что больна и никаких шансов, эти полтора года прожила бы спокойно, может, даже дольше. И умерла бы, окруженная заботой, но она сделала все, чтобы уничтожить меня и тебя, чтобы я возненавидел ее. И знаешь, ей это удалось.

Камилла погладила его по голове, прильнула к груди,

– Перестань, ее уже нет, а мы есть. Мне легко сейчас.

– Ну, да, мы есть, – грустно сказал он. – Потому что повезло, что наше дело попало к Терехову. Как только получу справку о смерти Татьяны, кстати, ты тоже, сразу пойдем расписываться. М?

– Угу, – улыбнулась Камилла.

– А ты Ване сказала?

– Сказала, как учат психологи. Что тело его папы лежит в земле, а душа высоко-высоко на небе. Сказала, ты же видел звезды? На одной из них живет твой папа Костя. Он нас оттуда видит, просто не может вернуться таким, как был. Может, когда ты вырастешь, то встретишь его, только в другом теле, он обязательно станет твоим верным другом. Знаешь, Ванька спросил, почему он с ним не попрощался. Ну, я ему сказала, что бывают обстоятельства, когда человек сам не знает, что и как будет. Что папа Костя внезапно перешел в другой мир. Но у тебя есть папа Платон, пожалуйста, милый, прими его, он тебя очень любит, поверь мне.

– Ну, пусть пока так, – согласился Платон, правда, ему хотелось большего, что поняла Камилла и утешила:

– Поверь, станет старше, мы расскажем всю правду, а сейчас он просто не поймет каких-то моментов, будет комплексовать, зачем это нам? Ой, пойду и послушаю, о чем родители там говорят.

Платон удержал ее за руку:

– Камилла, это нехорошо.

Она чмокнула его в щеку и выдернула руку:

– Зная маму, очень даже хорошо.

Остановилась она у арки, попала, когда говорил отец:

– Камилла и Платон будут жить сейчас здесь, Ваня с ними. Наша дочь квартиру решила продать, она не сможет там находиться. Они, конечно, собираются переехать к Платону, но это нескоро будет, Ваня хотя бы четверть должен закончить, чтобы перейти в другую школу. А ты одна в своей деревне засядешь? Во-вторых, от меня больше не отделаешься и не запретишь видеться ни с дочерью, ни с внуком.

– А я и не собираюсь запрещать, – буркнула Надежда Артемовна

– Мы будем здесь встречаться. Или ребята должны расписание составить и по очереди ездить то к тебе, то ко мне? Не усложняй им жизнь.

Камилла уловила, о чем идет речь, вышла к ним, решив надавить на мать, впервые проявив твердость:

– Мама, может, хватит дуться? Папа столько сделал для нас, он правильно говорит, оставайся жить с нами. Если для мира между вами нужно будет все время жить здесь, мы с Платоном обоснуемся у папы навсегда.

– Я только за! – воскликнул Георгий Глебович.

– Значит, никуда мы отсюда не уйдем, – заявила дочь. – А ты, мама?

– Подумаю, – сдавалась Надежда Артемовна.

– Не понимаю, что тут думать, – пожала плечами Камилла. – Пора забыть застарелые обиды и просто жить, это же так легко. Должна, родители, поставить вас в известность: мы с Платоном распишемся в ближайшее время.

На эту новость мать и отец отреагировали одинаково – с радостью. К ним подтянулся и Платон, но напомнить:

– Георгий Глебович, позвоните Будаеву, надо отменить расследование.

– Уже отменил, – сказал тот. – Ну, что? Столько хороших новостей… Надо же это дело отметить. Будем трясти деда?

– Попробуем, – улыбнулась дочь.

Прошло несколько дней, работа продолжалась.

В кабинете Терехова собрался весь коллектив, ребята отчитывались, но ничего нового не произошло. Ноутбук Лабуха чистый, то есть полностью отформатирован, без сомнения, постарался Аристарх, проще отформатировать, чем изучать все файлы. Но вдруг Павлу позвонили, сообщив, что к нему рвется некая Ирэна Шуляк, у нее что-то важное.

– Да, да! Пропустите.

И вот она собственной персоной! Стоит в дверном проеме, одета и раскрашена поскромней, разве что волосы остались немыслимых оттенков, но вполне себе симпатичная. Павел, и не только он, встретили ее одобрительными возгласами.

– Что случилось? – поинтересовался Терехов, когда она уселась на стул и поставила на колени сумочку.

– Тут вот какое дело, – начла Ирэна. – Убираюсь я у себя, ну, типа генеральную уборку делаю. А то этот козел шмонал… Противно, когда в твоих вещах роются чужаки. Дошла до прихожей, стала обувь протирать… А у меня там в ящике стоят туфли моего бывшего, забыл забрать… да они и старые. Хотела я их выкинуть, а из одного башмака выпадает вот это…

Ирэна достала маленькую коробочку, оформленную сканью, поставила ее на стол Терехова, тот, само собой, спросил:

– И что внутри?

– А я не знаю, – ответила Ирэна. – Она не открывается. На замке. Это не моя коробочка. Вспомнила я, как вы про ключик спрашивали, помните? И показывали его. Я и подумала, вдруг он открывает эту коробочку… Лабух ко мне приходил, может, он спрятал коробочку в башмаке? А Арик не додумался прошмонать обувь.

Павел достал ключик, он подошел к шкатулке, там лежала флэшка. Естественно ее вставили в компьютер, все мужчины собрались у стола позади Павла и склонились к монитору. После первых кадров Терехов поднял глаза на Ирэну и, улыбаясь, показал ей большой палец.

– Ну, я тогда пойду. – Она двинула к выходу, но, взявшись за дверную ручку, повернулась к ним и похвастала: – А мне предложили курсы пройти сестринские, на работу пригласили в больницу, зарплата сейчас нормальная. Говорят, я хорошая, к людям сочувствие имею.

– А ты и правда хорошая, – кинул ей комплимент Павел.

– Санитаркой будешь? – осведомился Феликс.

– Это ты санитар, – отбрила она. – А я сестра милосердия. Пока.

Флэшка ценная, это как раз то, что безуспешно искал Аристарх, договоры, его физиономия, убийство Лукьяновой Татьяны, все собрано. Пока обсуждали, как использовать материалы, вызвали Женю Сорина, он сгонял на вахту, вернулся с пакетом, растерянный:

– Мужики, посмотрите… – Жека держал перед собой раскрытый пакет. – Это мне передали. Бомба, что ли?

Все кинулись к нему, первым расхохотался Феликс:

– Сорняк… Это бутылка. Надо полгать, с вином.

– А чего она такая грязная? – надулся Женя.

– Потому что вино коллекционное, – пояснил Павел. – Лет пятьдесят ему, стоит – страшно предположить, сколько баксов. А кто передал?

– Не знаю. На словах – за алиби.

– А… – понимающе протянул Павел. – Все ясно, это Зарубины тебя благодарят. Ну и как, поделишься с нами?

Женя водрузил бутылку на стол и, вытирая руку платком, сказал:

– Так несите стаканы, раз это вино, а не бомба!

Content

Лариса Соболева
Он и она минус он и она

Часть первая Один капкан на двоих

Часть вторая Неопределенность

Часть третья Декорации

Часть четвертая Запутанная данность

Часть пятая Главное – действовать решительно

Часть шестая Рекордные сроки