Гарретт Райан

Обнаженные статуи, толстые гладиаторы и боевые слоны. Необычные истории о жизни в Древней Греции и Риме

Garrett Ryan

NAKED STATUES, FAT GLADIATORS, AND WAR ELEPHANTS: FREQUENTLY ASKED QUESTIONS ABOUT THE ANCIENT GREEKS AND ROMANS

Copyright © 2021 by Garrett Ryan Published by permission of The Rowman & Littlefield Publishing Group, Inc. (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

В оформлении обложки использованы иллюстрации:

Graphicshoot07, mbond77, art-sonik / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

VasyaV, Eroshka / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Яконюк А. В., перевод с английского, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие

Несколько лет назад я, в то время преподаватель Мичиганского университета, привел одну из своих групп в Детройтский институт искусств. В конце экскурсии по галереям, посвященным древнегреческому и древнеримскому искусству, ко мне подошел студент и, наклонившись к самому моему уху, заговорщицким шепотом произнес: «Доктор Райан, у меня вопрос. Почему среди греческих статуй столько обнаженных?»

Моя книга отвечает на этот и десятки других вопросов. Если вы когда-нибудь задумывались о том, в какой момент римляне стали носить брюки, верили ли греки в свои мифы, за какую работу в Древнем мире платили больше всего или как ловили львов для Колизея, то держите в руках подходящую книгу. Тайны и магия, гладиаторы и наемные убийцы, изысканное вино и боевые слоны – здесь рассказывается обо всем.

Мои ответы представляют собой краткое изложение современных научных трудов (не больше и не меньше), приправленное занимательными историями из древних источников[1] и лучшими иллюстрациями, которые только можно отыскать в открытом доступе. Издание не претендует на фундаментальность – на нескольких, пусть и насыщенных информацией, страницах много не расскажешь, – но я искренне надеюсь, что они вдохновят читателя на более серьезное погружение в литературу и углубленный поиск.

Каждый ответ содержит всего лишь базовые сведения о греках и римлянах – не больше, и все же они никогда не бывают лишними. В приложении в конце книги я предлагаю сжатый экскурс в историю античного мира. Если вы хотите начать знакомство с общей картины, советую сперва прочитать именно приложение. Впрочем, можно его опустить и приступать прямо к вопросам.

Часть I

Повседневная жизнь

1

Почему греки и римляне не носили трусы?

Представьте, что вы прогуливаетесь по оживленной улице в Древних Афинах. Стоит летнее утро, жаркое, но не такое уж знойное, чтобы не спешить по делам. Белоснежные стены домов на солнце отливают глянцем. В пыльном воздухе разносится раскатистая греческая речь. Аппетитный аромат медовых лепешек из соседней лавки смешивается с характерным зловонием города, лишенного канализации.

Большинство ваших знакомых, спешащих мимо, – мужчины. Большая часть из них не разгуливают полуголыми: у некоторых вокруг туловища обернут плащ, другие прохаживаются в свободных туниках до колен. У немногочисленных женщин туники длиннее и закреплены на плечах длинными булавками[2]. Одежда бедняков – и женщин, и мужчин – грязно-белая, из некрашеной шерсти. Более зажиточные горожане могут позволить себе одеяния желтого, зеленого и коричневого оттенков[3].

Теперь перенеситесь на одну из улиц раннего императорского периода истории Рима. Хотя уже почти полдень (или шестой час, как называют его римляне[4]), в городе все еще сумеречно – улицы утопают в тени от возвышающихся по обе стороны жилых домов. Булыжники мостовой покрыты зловонной слизью. Дым, валящий из дверей таверны на другой стороне улицы, доносит запах жареного нута. Многоязычный гомон звенит в ушах, а спешащие мимо пешеходы одеты совсем иначе, нежели в Афинах.

Некоторые мужчины носят тоги – огромные отрезы шерстяного полотна, и, если их полностью развернуть, шириной они окажутся примерно двадцать футов (около 6 м). Облачение в это море ткани – процесс настолько сложный, что некоторым аристократам приходится поручать дело специально обученным рабам, чья главная обязанность – закладывать складки и драпировать наряд по фигуре.

Ношение тоги – в равной степени искусство и испытание, ведь любое неловкое движение, меняющее угол сгиба в локте левой руки, мгновенно рушит всю композицию из бесчисленных идеальных складок. Поэтому большинство мужчин на нашей улице оставили свои тоги дома и отправились по делам в коротких туниках. Некоторые женщины завернулись в традиционную мантию римской матроны – паллу. Остальные одеты в длинные туники всевозможных расцветок.

Слева направо: греческий мужчина в плаще (гиматии), греческая женщина в тунике (хитоне), римский мужчина в тоге и римская матрона в мантии (палле). Изображение из открытого доступа

И греческая, и римская одежда превращалась из куска ткани в наряд непосредственно на теле. Льняная, шерстяная или хлопковая[5] драпированная одежда прекрасно подходила для средиземноморского климата, ее легко было приспособить, если вокруг менялась обстановка или погода. Однако в холод и сырость ходить в таких нарядах было неудобно. Правильное ношение некоторых предметов гардероба, например тоги, требовало постоянного внимания. Вся одежда была лишена карманов[6].

Казалось бы, Древний мир просто не мог больше обходиться без штанов в гардеробе. И все же за редким исключением (в частности, эксцентричный император Гелиогабал щеголял в шелковых шароварах свободного покроя)[7] греки и римляне считали ношение брюк варварством. Афинянам они напоминали о персах – когда-то несметные полчища носивших мешковатые штаны воинов вторглись в Грецию. У римлян обладатели брюк ассоциировались с покрытыми татуировками и пьющими пиво северянами, особенно с германцами[8].

Однако в конце концов римляне дрогнули. Все началось с легионов. Туники длиной до колен, которые носили легионеры, хорошо подходили для жаркого средиземноморского лета, а вот в зимнем холоде они легко продувались. Воины стали по примеру варваров-кавалеристов носить короткие бриджи из шерсти или кожи. Вскоре некоторые из них сделали еще один практичный шаг – надели штаны, полностью скрывающие ноги. Последовали их примеру и командиры: один император III века, возглавляя войско, в пух и прах разбил устоявшиеся традиции, облачившись в такие штаны (да еще и пышный белокурый парик)[9].

На протяжении IV столетия, по мере того как солдаты вводили военную одежду в моду в политических кругах, мирные жители начали менять туники на брюки. К концу века эта практика стала настолько распространенной, что ношение брюк в Риме запретили императорским указом. Любой мужчина, замеченный в вызывающем одеянии, подлежал аресту, его лишали имущества (видимо, и штанов тоже) и отправляли в вечное изгнание. Однако процесс уже было не остановить. Через несколько десятилетий сенаторы стали носить брюки даже в присутствии императора[10].

Узнав о том, как в обиход вошли штаны, мы должны ответить на еще более животрепещущий вопрос: носили ли греки и римляне нижнее белье?

Большинство женщин, несомненно, носили повязку, напоминающую современный бюстгальтер, который мы называем нагрудным поясом[11]. Обычно он выглядел как простые полоски ткани, обернутые вокруг туловища, хотя существовали и приталенные варианты с плечевыми ремнями. Поскольку в то время привлекательной считалась маленькая грудь, женщины часто использовали эти ленты, чтобы стянуть пышные формы[12]. Если верить поэтам Античности, пояса также служили импровизированными карманами для всего подряд – от любовных писем до флаконов с ядом. Считалось, что нагрудные ленты обладали даже лечебными свойствами: снятая с тела и обернутая вокруг головы, она унимала головную боль[13].

Что касается греческих мужчин, то они, по-видимому, скрывали под тогой лишь загар и уверенность в себе. В древнеримском мире некоторые приверженцы традиций носили набедренные повязки, а в банях мужчины щеголяли в некоем подобии изделий современного спортивного бренда Speedo. Однако большинство обходились без нижнего белья, предпочитая дышащие нижние туники изо льна или шелка. Будучи удобным, такое облачение все же не могло служить эталоном скромности. Один из позднеантичных авторов рассказывает историю о человеке, который пришел к костру святого Мартина Турского. Мужчина откинулся на спинку стула и развел в стороны колени, случайно открыв взору святого пикантную картину[14].

К IV столетию, когда со святым Мартином случился смутивший его казус, римская одежда приближалась к стандартам средневековой моды. Вообразите себя на улице Константинополя в эпоху поздней Античности. Чтобы создать нужную атмосферу, представим, что стоит бодрящий осенний полдень, в воздухе витает соленый привкус, а церковные колокола поют нежные серенады. Преисполненный собственной значимости придворный чиновник шествует в тонком варианте традиционной тоги. Мужчины рангом пониже суетливо пробегают мимо в туниках до колен, с широкими рукавами и вышивкой, какую только могут себе позволить. Женские туники длиннее, но они не менее пышные и нарядно украшенные. Несколько наиболее состоятельных пешеходов могут похвастаться одеждой из струящегося шелка. Руки самых набожных покрыты татуировками с христианскими мотивами. Будьте уверены: никто из них не носит нижнего белья.

2

Как они брились?

Самым загадочным из римских императоров считается Адриан – талантливый поэт, архитектор и флейтист, всем видам отдыха предпочитавший охоту на львов. Он вступал в академические дискуссии с величайшими учеными империи. При этом с не меньшим изяществом вел легионеров в форсированных маршах. Щедрый друг и справедливый судья. Наряду с этим Адриан отличался высокомерием и подозрительностью, а впав в ярость, мог и убить. Самое парадоксальное – он носил бороду. На протяжении многих веков почти все выдающиеся римляне скребли кожу щек до гладкости. Однако Адриан на протяжении двадцати одного года своего правления гордился обильной растительностью на лице. Возможно, борода свидетельствовала о его увлечении греками, возвращала к римскому прошлому или являлась данью уважения Зевсу. Хотя не исключено, как предполагает один римский автор, что император просто пытался таким образом скрыть шрамы от прыщей[15].

Как бы ни объяснялась верность Адриана бороде, она оказалась не просто прихотью. В античном мире к волосам на лице относились очень серьезно. Прежде всего борода служила признаком мужественности[16], а также указывала на статус: аккуратность и ухоженность являлись визитной карточкой джентльмена, а неопрятная щетина и всклокоченные волосы выдавали бедность. Ее внешний вид помогал определить внутреннее эмоциональное состояние человека: например, те, кто носил траур или пытался добиться расположения судьи, растительность на лице не трогали. Наконец, борода указывала на определенную культуру – варварскую, римскую или греческую[17].

В период Античности греческие мужчины носили бороды почти всегда. Несмотря на изменчивость моды, самым популярным вариантом оставалась естественная борода, при этом растительность над верхней губой выбривалась[18]. Чистое бритье считалось женоподобным – вплоть до эпохи правления Александра Македонского. Среди множества причуд великого завоевателя (от одержимости «Илиадой» до убеждения, что он является – ни много ни мало – сыном Зевса) фигурировало обязательное условие регулярного бритья. Мы не знаем, что являлось причиной: то ли желание Александра подчеркнуть свою молодость, то ли тот факт, что растительность на лице полководца оказалась скудной, но известно наверняка, что авторитет Македонского ввел моду на отсутствие бороды[19].

Адриан и его величественная борода, Classical Numismatic Group Inc. (www.cngcoins.com)

После смерти Александра, несмотря на непростое законодательство в отношении растительности на лице, тренд на гладко выбритые щеки быстро распространился по греческому миру. Новую моду приняли не все. В частности, своими бородами продолжали гордиться представители интеллигенции. Один философ утверждал, что, если бы ему пришлось выбирать между бритьем и смертью, он бы с радостью покинул этот мир. Сохранялось ощущение, что щетина выглядит благороднее, чем щеки в порезах. В императорскую эпоху один путник, приехавший в отдаленный греческий город, застал всех мужчин с традиционной бородой, за исключением одного негодяя, побрившегося, как говорили, чтобы произвести впечатление на римлян[20].

Поначалу римляне, как и греки, бриться отказывались. Однако в середине II века до нашей эры римская элита, вероятно, вдохновившись веяниями современной греческой моды, начала растительность на лице сбривать. Великий полководец, завоеватель Карфагена Сципион Эмилиан вошел в историю как первый римлянин, который ежедневно брился, и все знаменитые деятели поздней республики и ранней империи последовали его примеру. Юлий Цезарь, отличавшийся тщеславием, всегда появлялся на публике с зачесом – длинной прядью, скрывающей залысины – и гладко выбритыми щеками. Октавиан Август каждое утро уделял несколько минут бритью и стрижке волос, причем над этой задачей одновременно трудились три цирюльника. Честолюбивые мужчины по всей империи последовали примеру аристократии, вычеркнув бороды из списка символов респектабельности[21].

Затем на сцене появился наш приятель Адриан. Тысячи статуй и миллионы монет восхваляли его бородатое величие. Местные законодатели моды стали ему подражать, и после четырех веков жесткой, но справедливой любви римляне снова обрели бороды. В течение последующих двухсот лет – до тех пор, пока император Константин не задал новый тренд, начисто сбрив растительность на лице, – римляне-модники хвастались бородами любой длины и формы, обычно следуя примеру правящего императора. Иногда мода требовала, чтобы борода была аккуратно подстрижена, как у Адриана. В другие периоды она должна была походить на бороду философа Марка Аврелия или жесткую щетину военных императоров III столетия.

Многим грекам и римлянам уход даже за самой густой бородой казался проще, чем бритье. Обычная древняя бритва представляла собой бронзовое или железное лезвие, часто серповидной формы, закрепленное на короткой ручке. Даже счастливчики, обладавшие зеркалами приемлемого качества[22], едва ли могли гладко побриться таким тупым инструментом самостоятельно. Насколько мы можем судить, попробовать решались немногие. Богатых людей брили рабы. Остальные ходили к цирюльникам.

Хотя аристократов парикмахеры причесывали в роскошных салонах, большинство цирюльников являлись скромными ремесленниками и работали в маленьких лавках или просто под открытым небом. Мужчина, желающий побриться, садился на низкий табурет. Его плечи оборачивали льняной тканью. На щеки брызгали воду, чтобы смягчить кожу. Затем клиенту оставалось только с ужасом взирать на то, как цирюльник колдует над ним с бритвой в руках. В то время сохранять остроту лезвий было трудно, так что инструменты, когда ими проводили по трепещущей плоти, частенько царапали или скребли кожу. Бывало, что сдирали до крови. Хотя клиенты надували щеки, чтобы свести к минимуму риск пореза, мало кому, за исключением лучших цирюльников, удавалось брить с ювелирной аккуратностью[23]. Хуже всего было попасть в руки ужасным подмастерьям, демонстрировавшим, как правило, больше энтузиазма, чем мастерства, и им нередко разрешалось пользоваться только затупленными бритвами[24].

Для тех, кто хотел избавиться от бороды, но страшился испытания бритьем, существовало несколько альтернатив лезвию. Один греческий диктатор, опасавшийся, что ему перережут горло, натренировал дочерей соскабливать ему щетину докрасна раскаленной ореховой скорлупой. В список более традиционных методов входили обмазывание сосновой смолой, обладающей депилирующими свойствами, и кропотливое и мучительное выщипывание бесчисленных щетинок. Эти же средства, равно как и не менее неприятный способ вырывания волосков грубой пемзой, использовались для избавления от волос на теле[25].

Некоторые женщины, очевидно, брили (или, скорее, натирали воском, пемзой и выщипывали) волосы на ногах. Один римский поэт, например, советовал дамам перед встречей с потенциальным любовником убедиться в гладкости своих ног. Классический вариант с эпиляцией зоны бикини также, похоже, был достаточно распространен[26]. Меньше ясности в вопросе о том, беспокоились ли о подобных деликатных вещах женщины, не принадлежавшие к городской элите. По всей видимости, большинство из них не придавали этому большого значения, во многом потому, что их ноги почти всегда были спрятаны под одеждой. Древние авторы пролили не так уж много света на этот вопрос, поскольку их гораздо больше интересовали скандально обритые ноги мужчин[27].

Именно во времена Римской империи многие мужчины частично или полностью избавлялись от волос на туловище. Например, император Отон запомнился тем, как усердно старался придать гладкость всему телу. Эта практика всколыхнула в сознании традиционалистов густые заросли проблем. Для воинствующего меньшинства любое сбривание волос представляло собой сознательный отказ от мужественности. По крайней мере, однажды между усатым философом и оратором, избавлявшимся от растительности на теле, состоялась жаркая публичная дискуссия о моральной стороне удаления волос. Люди, придерживавшиеся умеренных позиций, были готовы признать, что ничего неприличного в том, чтобы открыть взорам некоторые части тела, нет. Джентльмены, говорили они, могут и обязаны приводить в порядок подмышки[28], но только последний негодяй может пасть столь низко, чтобы брить ноги[29].

3

Каких питомцев держали дома?

Разрушенный город Термессос окружен гробницами. Они усеивают холмы со всех сторон – саркофаги, стоящие ровными рядами и разбросанные беспорядочными группами, поросшие травой, разбитые и обнаженные. Большинство из них – тяжелые и массивные, но некоторые, наполовину скрытые своими громоздкими собратьями, более скромны. На надгробии одного из них, серого каменного ларца с выступающей крышкой, написана короткая эпитафия. Последнюю строку все еще можно разобрать: «Я – собака Стефанос. И Родопы устроили мне гробницу»[30].

Собаки в античном мире были любимыми домашними животными. Самыми массивными, которых условно называли молоссами, являлись мастифы с мощным корпусом. Изначально выведенные для охоты на кабанов, эти собаки использовались для охраны домов, иногда их впрягали в телеги[31]. Другой разновидностью крупных псов была «индийская» гончая, произошедшая, как говорят, от скрещивания самца тигра и самки собаки (считалось, что порода была редкой, потому что тигры часто съедали «партнерш» после спаривания). Изящная и стремительная лаконская гончая, выведенная для преследования оленей и зайцев, долгое время оставалась главной породой среди собак среднего размера. Однако в римскую эпоху ее вытеснил такой же стройный и быстрый вертраг, предок современной борзой. Самой известной мелкой породой была мальтийская болонка – крошечное косолапое существо с длинной шерстью, чьим самым полезным качеством являлась способность помещаться в дамскую сумочку[32]. Клички, как правило, отражали внешний вид животных. У молосских и лаконских гончих были такие мужественные имена, как Храбрец, Копейщик или Вихрь. Декоративных собачек же обычно называли Муха, Жемчужинка или Крошка[33].

Мальтийская собака на римском надгробии. Надгробная стела для Елены, 150–200 гг. Музей Гетти[34], коллекция Виллы Гетти. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого доступа Музея Гетти

Многие богатые греки и римляне держали от одной до трех мальтийских собак. Изображения этих питомцев, привязанных к банкетным диванам хозяев, появляются на греческих вазах. В римском мире собачки стали модным аксессуаром дам из высшего общества, которые носили их в складках туник. Часто животные были возмутительно избалованы: некий римский поэт описывает, как один мужчина, обожавший свою декоративную собачку Мисси до безумия, заказал ее портрет. Охотничьи собаки-любимицы слыли не менее изнеженными. В одной из работ греческий историк с восторгом рассказывает о собственной борзой, лежавшей рядом с ним, пока он сочинял, и каждый день она сопровождала его в гимнасий[35]. Александр Македонский в честь верной гончей Перитас[36] назвал целый город[37].

Как бы богатые семьи ни были привязаны к собакам, кормление, выгул и другие обязанности по уходу они поручали рабам и приживалкам. Древний автор описывает, как одному мрачному философу-стоику поручили ухаживать за избалованным декоративным питомцем покровителя, что привело к забавным последствиям (пес постоянно запутывался в бороде философа).

Обычно собак кормили объедками со стола и черствым хлебом, хотя любимчики могли рассчитывать на специальные запеченные лакомства. В те времена уже владели простейшими медицинскими манипуляциями – например, кобелей иногда кастрировали, однако все же ветеринарная помощь была развита слабо. Например, считалось, что собаку можно вылечить от чесотки, укладывая каждую ночь рядом с человеком[38]. Продолжительность жизни животных в древности, по всей видимости, была примерно такой же, как и у их современных потомков: некоторые породы, по словам Аристотеля, могли жить до двадцати лет[39].

Кошки пользовались гораздо меньшей популярностью, чем собаки. В Грецию и Рим они попали из Египта, где издавна считались священными животными и почитаемыми домашними питомцами[40]. Однако греки и римляне относились к ним как к охотникам на мелких грызунов, а не как к спутникам человека. Похоже, даже для охоты на мышей их использовали реже, чем хорьков и прирученных змей, вплоть до возникновения Римской империи. По крайней мере, в домах высшего общества непопулярность кошек можно объяснить обилием прирученных птиц[41].

У одного греческого философа жил гусь, следовавший за ним по пятам. Другой имел привычку вести беседы с домашней куропаткой. Павлинов богатые римляне держали из-за красоты, соловьев и черных дроздов – из-за песен, а ворон и попугаев – из-за способности говорить. Особенно ценились индийские попугаи, которых часто обучали приветствовать гостей и выполнять другие трюки. Один греческий историк прожил двадцать лет с попугаем, который умел петь, танцевать и обращаться к гостям по именам. Других птиц учили приветствовать Цезаря и в обязательном порядке браниться. Похоже, популярным занятием на вечеринках было напоить домашнего попугая и заставить его повторять ругательства. Однако трюк мог оказаться рискованным: некий автор сетовал, что, если попугай принялся сквернословить, его уже не остановить[42].

Некоторые греки и римляне, к ужасу большинства собратьев, настаивали на содержании в качестве домашних животных крупных змей. Известными почитателями рептилий были хладнокровный император Тиберий, а также мать Александра Македонского. Похоже, змеи были популярны среди представителей римской аристократии – представители знати носили их на плечах, позволяя скользить среди блюд на пирах[43]. Столь же нежеланными гостями считались обезьяны (вероятно, барбарийские макаки), этих животных кое-кто держал в качестве домашних питомцев: мартышки имели привычку устраивать переполох за обеденным столом[44].

Самые экзотические и впечатляющие домашние животные принадлежали римским императорам. Фаворитами считались львы. Однажды Домициан заставил сенатора, к которому испытывал неприязнь, сразиться с самым свирепым из домашних львов (к несчастью для императора, политик оказался искусным охотником и победил хищника). Каракаллу всегда сопровождал лев по кличке Скимитар – правитель ласкал его, как бондовский злодей, восседая на троне. Один из его преемников любил в шутку выпускать стаю прирученных и безобидных львов к ничего не подозревающим гостям вечеринки[45]. Другими любимчиками императоров были медведи. Валентиниан I содержал медведиц-людоедок по кличкам Златогривая и Невинность, живших в клетке возле его спальни и сытно питавшихся, – в их рационе значились политические заключенные. Известно, что его предшественник, придерживавшийся таких же взглядов, вносил разнообразие в вечеринки, выталкивая мужчин к домашним хищникам[46]. Некоторые императоры организовывали в дворцах целые зоопарки. Нерон позволял стадам прирученных и диких зверей бродить по территории Золотого дома, а император более поздней эпохи, как говорят, владел слонами, лосями, львами, леопардами, тиграми, жирафами, гиенами, бегемотами и носорогом-одиночкой[47].

Хотя большинство животных в императорских зверинцах едва ли можно считать домашними питомцами, некоторые из них играли роль значительно более важную, чем просто символов власти. Лев Каракаллы, например, спал в его опочивальне и предположительно пытался спасти жизнь хозяина в день, когда тот был убит.

Валентиниан питал к одной из медведиц столь нежные чувства, что не вынес ее вида в клетке и в конце концов выпустил на волю в глухом лесу. Иногда лучший друг человека поедает его врагов.

4

Использовали ли они какие-нибудь способы контроля над рождаемостью?

Однажды над холмами Восточной Ливии прошел черный дождь. Рассказывали, что там, куда упали угольные капли, вырос сильфий – удивительное высокое растение с черными корнями, толстым стеблем и россыпью золотистых листьев. Как вскоре обнаружили жители расположенной неподалеку греческой колонии Кирены, у растения оказалось множество способов применения. Оно прекрасно подходило для откорма местных овец[48]. Его стеблями и листьями, которые нарезались кубиками и обмакивались в уксус, украшали праздничные блюда. Ароматом его цветов насыщали духи. Однако настоящей ценностью оказалась смола. Помимо того, что при добавлении в пищу она обогащала вкус блюда, смола сильфия обладала множеством лечебных свойств, в том числе (но не только) использовалась для удаления волос, смягчения слизистой глаз, прижигания укусов, борьбы с бородавками и последствиями ранений отравленными стрелами. Помимо всего прочего, сильфий оказался и мощным противозачаточным средством. За это свойство растение чеканили на монетах, восхваляли в песнях и… собирали подчистую – до полного исчезновения. Последний стебель достался Нерону[49][50]. Еще до истребления сильфия использование контрацептивов в античном мире было ограничено. Подавляющее большинство свободнорожденных греков и римлян состояли в браке, а целью такого союза, по общепринятым меркам, считалось рождение детей. Необходимость активного деторождения объяснялась и ужасающими последствиями детских болезней: пары, родившие всего несколько малышей, рисковали потерять всех. Соответственно, большинство женщин рожали до тех пор, пока были в состоянии, с перерывами, когда того требовало воздержание или грудное вскармливание. Поскольку детей обычно кормили грудью около двух лет, рекомендовалось избегать половых контактов в течение этого периода (на том основании, что сперма может каким-то образом испортить молоко), ведь без использования противозачаточных средств женщины беременели с интервалом в несколько лет[51].

Однако некоторые представительницы прекрасного пола были более решительно настроены ограничивать количество детей. Для проституток, незамужних дам и многих рабов дети оказывались обузой. Живущие в нищете родители часто были не в силах прокормить еще один голодный рот. На другой чаше социальных весов находились аристократические семьи, которые порой стремились сохранить богатство и статус, производя на свет только одного или двух наследников.

Если не принимать в расчет воздержание, то основным методом контрацепции являлась нестандартная трактовка ритм-метода. Предполагалось, что способность женщины забеременеть слабее всего в середине менструального цикла. Однако, поскольку на самом деле именно в этот момент женщина наиболее фертильна, пары, придерживавшиеся подобной теории, становились родителями чаще. Более надежной альтернативой считался половой акт без проникновения[52]. Зачатия также можно было избежать с помощью старого доброго способа прерывания акта – особенно эффективного, по мнению одного автора, если женщина задерживала дыхание[53].

Стебель сильфия, изображенный на монете из Кирены. Classical Numismatic Group Inc. (www.cngcoins.com)

Сведений об использовании в античном мире презервативов нет. Однако широко распространенными были вагинальные барьерные методы и суппозитории. Практически любое вещество, которое, казалось, способно задержать, охладить или иным образом помешать сперматозоидам, пускалось в ход. Особую популярность приобрели кусочки кожуры граната и маленькие губки, пропитанные маслом или смолой. Менее агрессивный подход предлагал, чтобы один или оба партнера смазывали гениталии толчеными ягодами можжевельника, кедровой смолой или оливковым маслом. Как и некоторые суппозитории, эти вещества обладали реальными противозачаточными свойствами и могли иметь хотя бы частичный эффект. Однако есть подозрение, что они мало способствовали тому, чтобы все участники процесса получали удовольствие[54].

Пероральные средства также активно использовались. Хотя во вкусе некоторых из них сквозили бодрящие нотки медной руды или мускусный аромат жареных яичек мула, большинство содержало растительные экстракты, растворенные в воде или вине. Помимо канувшего в Лету сильфия, распространенными ингредиентами можно счесть болотную мяту, иву и два растения с вызывающими названиями: «струйный огурец» и «смертельная морковь». Взятые в правильных пропорциях, некоторые из этих экстрактов действительно могли оказаться эффективными. Чего нельзя сказать о противозачаточных амулетах для женщин – что только в них не вкладывали: от печени горностая до содержимого головы волосатого паука. Если ничего не помогало, всегда можно было прибегнуть к магии. Один из обрядов для предохранения от беременности заключался в том, чтобы поймать лягушку, заставить ее проглотить смоченные в менструальной крови семена и отпустить земноводное, находящееся в состоянии крайнего изумления, обратно в дикую природу[55].

Женщина в стремлении избежать нежелательной беременности могла усилить противозачаточные свойства яичек мула или «смертельной моркови» и принять дополнительные меры предосторожности сразу после акта любви. Считалось, что сперму можно охладить до стерильности стаканами холодной воды, выпитыми незамедлительно после интимного контакта, уничтожить дозой измельченного в порошок бобрового яичка[56] или изгнать из лона своевременным и энергичным чиханием[57].

Поскольку греческие и римские врачи трактовали зачатие как плавный процесс, четкого различия между контрацепцией и тем, что мы бы назвали абортом на ранних сроках беременности, не существовало. В первые несколько дней и недель после зачатия женщины могли попытаться предотвратить проникновение сперматозоидов в матку, катаясь на повозке по ухабам, прыгая или делая энергичные махи ногами. Как только начальный период истекал, аборт становился сомнительной и опасной мерой[58]. Самым безобидным методом считались травяные чаи, но более эффективными – суппозитории, способные повредить матку. К хирургическим методам прибегали только в крайнем случае[59].

В большинстве случаев женщины при нежелательной беременности не рисковали делать аборт и донашивали малыша до положенного срока. Вскоре после рождения ребенка его судьбу определял отец (когда рожала рабыня, решал хозяин матери)[60]. Если ребенок оказывался здоровым и законнорожденным, особенно если рождался мальчик, у него были хорошие шансы остаться в семье. Однако если отец отказывался признать малыша, новорожденного обычно выносили на улицу и оставляли на произвол судьбы. Изгнание не обязательно означало смертный приговор. Младенцев часто приносили в общественные места, например к воротам храма, где вероятность того, что подкидышей подберут, была высока[61]. Иногда с ними оставляли погремушку, кольцо или другой знак, по которому их могли позже опознать. Однако шанс на выживание не всегда оборачивался чудесным спасением. Многих детей подбирали работорговцы, и они оказывались на рынке сексуальных услуг или нищенствовали. Лишь немногих счастливчиков усыновляли в свободные семьи[62].

Наряду с дикостью, царившей на римской арене, и бесчеловечностью рабства тех времен обращение с младенцами также дополняет картину пропасти, отделяющей нас от античного мира. Для большинства греков и римлян жизнь оборачивалась борьбой, и создание семьи ставило их перед трудным выбором. Возможно, эти решения были хорошо обдуманы, но едва ли мы можем полагать, что они давались легко.

5

Насколько вероятно было выжить после хирургического вмешательства?

Длина стрелы – около ярда[63], ее острый наконечник – размером с кинжал. Сверкая на фоне отливающего медью неба, она просвистела в пыльном воздухе и, едва задев край позолоченного щита, пробила броню на груди Александра. Завоеватель вскрикнул и повалился навзничь. Его воины ринулись на пошатнувшиеся ряды врага, а императора, хрипевшего и истекавшего кровью, отнесли в тыл. Когда с него сняли доспехи, оказалось, что стрела пробила грудину и задела легкое. Наконечник намертво засел в кости. По одной из легенд, телохранитель Александра отсек его кончиком меча. Однако большинство древних авторов склоняются к версии о том, что все же именно врач извлек наконечник стрелы через аккуратный разрез и остановил кровотечение[64].

Александру, как всегда, улыбнулась удача, и он выжил. Многим грекам и римлянам, которым требовалось оперативное вмешательство, везло меньше. Поскольку медики в то время не знали о роли микробов в распространении инфекции в организме, они никогда не стерилизовали хирургические инструменты. Кроме того, вскрытие человека являлось табу[65], и о строении внутренностей они, как правило, имели слабое представление. Сознательные врачи пытались компенсировать недостаток знаний с помощью препарирования животных. Великий древнеримский медик Гален вскрывал обезьян, свиней, коз, страусов и по меньшей мере одного слона[66]. Однако даже ему никогда не удавалось исследовать труп скрупулезно и дотошно, и он завидовал врачам из походного штаба императора, имевшим разрешение вскрывать тела варваров[67].

Гален являлся одним из самых знаменитых врачей античного мира, представителем плеяды людей, занимавших высокое положение в обществе, способных убедить любого в чем угодно и отчаянно конкурировавших между собой за право обслуживать состоятельных и известных пациентов. Эти доктора предлагали и опровергали модные методы лечения, проводили хирургические дуэли и показательные выступления, соревновались на фестивалях[68] и иногда отравляли друг друга. Большинство врачей вращались в менее высоких социальных кругах. В Риме многие из них были отпущенными на свободу или выкупившимися рабами и специализировались на таких манипуляциях, как вырывание зубов или удаление камней из мочевого пузыря. Несмотря на отсутствие формального медицинского образования – процесса лицензирования тогда не существовало, – некоторые из этих людей обладали высокой квалификацией. И все же их ряды не были многочисленными. Как утверждал один римский автор, на множестве надгробий на кладбищах выбиты надписи: «Меня убила шайка врачей»[69].

Несмотря на деятельность шарлатанов, древние врачи все же умели делать сложные хирургические операции. Набор их основных инструментов не слишком отличается от того, что используют в современной хирургии: зонды, скальпели, щипцы и даже шприц, известный как гнойный экстрактор. Однако условия работы в операционных были примитивными. Несмотря на то что иногда применялись растительные болеутоляющие средства, такие как сок мака или корня мандрагоры, пациенты оставались в сознании даже во время самых мучительных процедур. Как беспечно заметил один древний автор, хороший хирург – тот, кто не реагирует на крики боли.

Операции, что неудивительно, проводились в максимально короткое время. После того как хирург рассекал плоть, разрезы скрепляли булавками или накладывали швы и смазывали смолой или медом (обладающими, как мы уже знаем, легкими антисептическими свойствами). Некоторые раны накрывали пропитанными кусочками материи, другие перевязывали льняной тканью[70][71].

Хирурги часто привлекались для лечения боевых ран. Хотя сведения о полевой медицине встречаются еще в «Илиаде», лучше всего нам известно о врачах римской императорской армии – единственной в античную эпоху обладавшей медицинским персоналом и госпиталями. Раненым в бою римским солдатам медики, закрепленные за армейскими подразделениями, накладывали в полевых условиях временные повязки, а затем, когда это становилось возможным, передавали легионерским врачам для дальнейшего лечения. Колотые и резаные раны промывали, прижигали и перевязывали. Стрелы вытаскивали щипцами, извлекали с помощью экзотического инструмента, получившего название «ложка Диокла», или (если они глубоко впивались в руку или ногу) выталкивали тонким стержнем через разрез на другой стороне конечности. Отверстия от отравленных стрел обрабатывали таким же образом, но гораздо быстрее[72]. Выпущенные из пращи свинцовые пули, проникавшие в тело так же глубоко, как и стрелы, расшатывали, как зубы, или выковыривали ушными зондами. Безнадежно искалеченные конечности отсекали[73]. Такое лечение «на скорую руку» оказывалось на удивление эффективным. Однажды, например, стрела впилась римскому солдату между носом и правым глазом, пронзив голову насквозь, а ее наконечник торчал из затылка. Сложно поверить, но армейский врач сумел вытащить стрелу через разрез в шее, при этом сохранив пострадавшему жизнь и не оставив (так утверждается) даже шрама[74].

В мирной жизни большинство операций не требовали особого мастерства. Самой распространенной процедурой считалось удаление зубов. Хотя греки и римляне для ухода за полостью рта использовали порошки и зубочистки, кариес встречался повсеместно. Только богачи могли позволить себе золотые коронки и мостовидные протезы, для всех остальных стоматология ограничивалась щипцами и клещами. Устранение варикозного расширения вен, являющееся самой известной в античном мире плановой операцией, оказывалось еще более неприятной процедурой, поскольку каждый поврежденный сосуд нужно было удалять или прижигать. Цицерон утверждал, что стал первым смельчаком, которого во время этой процедуры не привязывали. К менее распространенным косметическим операциям относились уменьшение мужской груди и примитивный метод липосакции[75].

Самой сложной требовавшейся порой операцией была трепанация – отсечение поврежденных или переломанных участков черепа. Различные источники описывают эту процедуру в мучительных подробностях. Сначала рассекали кожу, обнажая череп. Вокруг поврежденной области просверливали небольшие отверстия и с помощью зубила раскалывали костные перемычки (уши пациента предлагалось заткнуть ватой, чтобы заглушить треск и хруст). Сломанные кусочки аккуратно удалялись, часто с помощью специального инструмента, защищавшего мозговые оболочки. Затем края черепа сглаживались напильником, на рану накладывали пропитанную маслом вату или кровеостанавливающий пластырь, и едва стоящему на ногах пациенту разрешалось отправляться домой[76].

Трепанацию еще худо-бедно можно было пережить. Однако нередким последствием операции оставалась смерть от инфекции. Например, один из сыновей Марка Аврелия умер вскоре после того, как ему удалили нарост на шее. Один из императоров позже скончался после операции по удалению камней в мочевом пузыре. На фоне этих свидетельств у нас есть также описания рискованных процедур, завершившихся успешно. Гален однажды спас гладиатора, которому буквально выпустили кишки[77]. Позже доктор совершил еще более впечатляющий подвиг, удалив зараженную грудную кость и перикард во время операции на открытом сердце у мальчика-раба. Гален слыл исключительно талантливым врачом – он и сам это знал, но даже у самых искусных медиков инвазивные операции часто заканчивались смертью пациента. Многие греки и римляне посочувствовали бы поэту, шутившему, что его врач наконец-то понял, в чем его талант, и переквалифицировался из лекаря в гробовщика[78].

6

Что считалось самым изысканным деликатесом?

Средиземноморская мурена не самая привлекательная рыба: змеевидное тело сочится слизью, глаза похожи на бусины, от одного ее взгляда леденеет душа. Мурена скрывается в норах и скользит среди камней, разрывая добычу кривыми зубами. Тем не менее, несмотря на то что мурена сочетает в себе злобу хищника и уродливость червя, в античном мире она считалась деликатесом. Особенно восприимчивой к ее «склизким чарам» оказалась римская аристократия. Мурены обитали в декоративных прудах у вилл, всплывая на поверхность, чтобы выхватить кусочки мяса из унизанных драгоценностями рук[79]. Самые привлекательные твари переходили в разряд любимых питомцев, им давали имена, украшали ожерельями и серьгами. Не столь дорогие сердцу хозяев экземпляры подавались к столу с изысканными соусами и поедались с большим аппетитом[80].

Только очень состоятельные люди могли позволить себе сомнительное удовольствие полакомиться муреной. У подавляющего большинства греков и римлян почти каждый прием пищи состоял из хлеба или каши[81], приправленной маслом, медом или травами. В зависимости от времени года и доступности продуктов к ним добавлялись козий сыр, бобы, немного свинины или курицы[82].

Это мурена! Морская мозаика из Дома фавна в Помпеях, хранится в Национальном археологическом музее Неаполя. Фото автора

В сельской местности однообразность такого рациона компенсировали охота и рыбалка. В городах же, особенно в греческих, разнообразить стол позволяли религиозные праздники, когда в жертву приносили животных и устраивали всеобщее пиршество. В римскую эпоху, помимо появления в меню блюд из свинины, единственным новшеством с течением времени стало использование в пищу новых культур, в первую очередь персиков, абрикосов и лимонов[83].

Аристократической кухне, напротив, были присущи богатое разнообразие и стремительная переменчивость моды. Хотя во многих городах работали таверны, изысканных ресторанов не существовало. Представители греко-римского высшего общества обедали дома, над приготовлением блюд трудился большой и вышколенный штат кухонных рабов. Аристократы принимали пищу, лежа на диванах и опираясь на левый локоть, они пользовались всеми приборами – ножами, ложками, зубочистками, – кроме вилок. Вот почему блюда подавались нарезанные маленькими кусочками, а руки приходилось мыть чаще. Между прочим, салфетки использовали только римляне[84].

Поскольку демократические принципы не поощряли выставление богатства напоказ, банкеты аристократии в античных Афинах устраивали относительно скромные. В начале трапезы часто подавали хлеб из пшеницы тонкого помола вместе с небольшими порциями моллюсков, овощей и других закусок. Затем следовало основное блюдо. Хотя козлятина и баранина считались общепризнанными деликатесами, по-настоящему роскошным афинский банкет делали блюда из рыбы. У гурманов сложилась своя незыблемая и сложная иерархия видов рыб, от скромного анчоуса до великолепного тунца. Самыми дорогими являлись пресноводные угри из озера Копаида[85]: в то время квалифицированный рабочий зарабатывал драхму за целый трудовой день, а один копайский угорь мог стоить двенадцать драхм[86].

Как и следовало ожидать, на столы спартанцев подавалось мало изысканных кушаний, их коронным блюдом считался горький черный суп из крови и уксуса. Кулинарными центрами греческого мира являлись процветающие города Сицилии, где появились на свет первые в истории поваренные книги. Повальное увлечение изысканными блюдами дошло до крайности при дворах эллинистических монархов. Вот один печально известный пример: царь Птолемей VIII (известный тем, что женился одновременно на своей сестре и племяннице) сочинял научные трактаты о деликатесах и, ожирев от бесконечных пиршеств настолько, что едва мог ходить, получил от не слишком почтительных подданных прозвище «толстопузый».

Однако даже пиры таких царей, как Птолемей, не могли конкурировать с теми, что устраивала римская аристократия. На заре римской истории (или так римлянам виделось впоследствии) и богатые, и бедные довольствовались простой пищей. Однако завоевав Грецию и заметив, что греки питались гораздо лучше, римская элита принялась завозить к себе греческих поваров, перенимать греческие рецепты и придавать им римский дух соревнования и шоу. В результате возникла культура питания, порой имевшая экстравагантные черты.

Каждая деталь римского банкета была рассчитана на то, чтобы произвести впечатление. В центре обеденного зала обычно стояли три дивана, расположенные в форме буквы U[87]. Роскошь обстановки зависела только от возможностей хозяина. Полы устилала мозаика, со стен сияли фрески, из высоких окон открывался вид на манящие сады. Конечно, вне конкуренции оказывались императоры. Главный банкетный зал в нелепо напыщенном Золотом доме Нерона венчала усыпанная звездами ротонда, которая вращалась, когда гости под ней возлежали на диванах. В других обеденных залах дворца потолки были отделаны слоновой костью и оснащены трубами, распрыскивавшими духи, а также панелями, откуда выпархивали многочисленные лепестки роз[88]. В теплую погоду императоры и их наиболее состоятельные подданные устраивали банкеты среди журчащих фонтанов и ухоженной зелени своих вилл. Один сенатор любил расположиться у фонтана на садовой кушетке, окруженной кустами, выстриженными в форме его инициалов, и угощаться из блюд, плавающих в воде[89].

Римское застолье начиналось с закусок – особой популярностью пользовались салаты, улитки и сардины, а запивать их следовало медовым вином. Во время ужина обычно подавалось от трех до семи перемен блюд, сервировавшихся на сверкающих серебряных подносах[90]. Разнообразие яств не имело границ: птицы всех мастей и моллюски всех видов, пресноводная и соленая рыба, горы фруктов, несметное количество овощей, всевозможное мясо – от зубров до дикого кабана. По современным меркам, вкусовая палитра отличалась яркостью: часто блюда перчили, поливали медом и подавали с гарумом – соусом из ферментированных на солнце рыбьих внутренностей.

Еду выставляли напоказ, делали неузнаваемой и буквально выворачивали наизнанку, чтобы ошеломить гостей и побудить их отдать должное богатству хозяина. В одном римском романе описывается прием, на котором подавались такие блюда, как кабан, начиненный живыми птицами, свинья, набитая связанными колбасами так, чтобы они напоминали внутренности, и пирог в форме отяжелевшего бога плодородия Приапа. Из ослепительного разнообразия предлагаемых яств гости пробовали те, что им нравились, изредка отрыгивая, чтобы выразить свою признательность главе дома[91]. Кульминацией неторопливой трапезы, длившейся несколько часов, становился десерт из медовых пирожных, фруктов и орехов[92].

Римляне знали толк во всевозможных деликатесах. Они обожали орешниковых сонь – ночных грызунов, месяцами откармливавшихся в специальных контейнерах. Затем их жарили, макали в мед и подавали в качестве экзотической закуски. По вкусу римлянам также приходились вымя, матка и органы размножения свиньи – по слухам, одного императора убили с помощью такого отравленного угощения. Среди экзотических видов мяса особенно ценились хобот и сердце слона. Отдельную группу лакомств составляли птичьи головы (язык фламинго – мечта любого гурмана). Павлинов поедали с таким энтузиазмом, что по всей Италии возникли фермы для их разведения. Изысканным блюдом считались устрицы, выращенные в озере Люкрин у Неаполитанского залива. Самой ценной рыбой называли морского окуня из Тибра, пока загрязнение реки не испортило его вкус. Позже верхнюю ступень пьедестала главных пресноводных деликатесов занял осетр (но пока еще не его икра). Однако репутацию самой элитной из всех рыб завоевала невзрачная бородатая кефаль[93][94].

Римские обеды могли стоить умопомрачительно дорого. В то время, когда большинство мужчин зарабатывали от пятисот до тысячи сестерциев в год, ведущие сенаторы только на один банкет могли потратить миллион и более. Говорят, что некий император выложил шесть миллионов сестерциев за ужин для двенадцати человек, во время которого каждый гость получил раба, хрустальные кубки, редкие духи и карету, отделанную серебром[95]. На еще более экстравагантном обеде, устроенном недолго прожившим императором Вителлием, вынесли гигантское блюдо, до краев наполненное угощениями со всех уголков страны: молоками миноги и печенью щуки, мозгами фазанов и павлинов, а также языками фламинго, выложенными глянцевым веером. Вкусовые достоинства последнего могли вызывать сомнения, однако смысл был ясен. Еда – это сила[96].

7

Сколько вина пили греки и римляне?

Вино было наслаждением. Отдельные поэтические жанры воспевали его упоительные достоинства, а некоторые почитатели алкоголя не могли вообразить более благородной участи для душ праведников, чем блаженное вечное пьянство.

Вино воспринималось как лекарство. Спартанцы купали в нем детей, чтобы их нежная кожа загрубела, а философ-император Марк Аврелий выпивал каждый вечер по чашке опиума для борьбы с бессонницей.

Вино являлось главным продуктом питания. Героев Гомера потчевали им в лагере под стенами Трои, а каждый солдат из четырехсоттысячной армии императорского Рима ежедневно получал по полпинты.

Кроме того, вино было связано с пороком. Святой Августин всерьез размышлял о раннем алкоголизме матери, а Александр Македонский всегда сожалел о том, что в пьяном угаре убил одного из своих лучших офицеров[97].

На современных ценителей греческое и римское вино едва ли произвело бы впечатление. Если напиток выдерживался более года, он обычно портился. В нем содержались мириады частиц виноградной кожицы и косточек, и при подаче на стол их приходилось отфильтровывать. Поскольку вино хранилось в амфорах, пропитанных смолой, оно приобретало вкус и запах скипидара. Этот запах лишь частично отбивался медом, травами, специями, духами или мраморной пылью, которые греки и римляне добавляли в кубки. Помимо всего прочего, античное вино многим оказывалось по карману. На вывеске одного бара в Помпеях значилось, что кубок простого вина стоит один ас (то есть примерно половину стоимости буханки хлеба), напитка более высокого качества – два, а самого изысканного – четыре аса[98].

С течением времени вкусы менялись. Герои Гомера пили медово-сладкое красное вино с ароматом козьего сыра и ячменя. Афиняне в эпоху Античности предпочитали сорта вин, производившиеся на островах Эгейского моря, в том числе несколько соленых, с использованием морской воды. Римляне, первые в истории настоящие винные снобы, создали белые вина из винограда с холмов Центральной Италии, которые десятилетиями выдерживались в амфорах с указанием года и имени винодела.

Несколько итальянских вин, например вино 121 года до нашей эры, стали настолько культовыми, что хранились веками. Менее разборчивые римляне довольствовались винами, искусственно состаренными с помощью окуривания[99].

По некоторым оценкам, средний римлянин выпивал около литра вина в день – это примерно одна современная бутылка и еще треть[100]. Хотя такой уровень потребления считался приемлемым в Риме, поскольку город хорошо снабжался, большинство его жителей и, если уж на то пошло, большинство греков, вероятно, пили меньше. Повсюду царила умеренность: выпить больше чем кубок или два разбавленного вина во время обычной трапезы было бы странно. Один римский поэт считал, что пинты (примерно две трети современной бутылки) более чем достаточно для приятного ужина. Однако некоторые люди позволяли себе гораздо больше. Сократ мог с легкостью выпить полгаллона вина, а один человек однажды поразил императора Тиберия, махом осушив два с половиной галлона напитка[101][102].

Хотя содержание алкоголя в большинстве древних вин, вероятно, составляло около 15 процентов[103], их крепость сильно отличалась. Рабам и работавшим в поле давали слабое вино, изготовленное из измельченных виноградных шкурок. На другом конце шкалы – несколько итальянских сортов, способных при длительной выдержке воспламениться. Однако ни один уважающий себя грек или римлянин не пил чистое вино. Это являлось уделом вырожденцев и чужестранцев[104]. По крайней мере в одном греческом городе употребление неразбавленного вина считалось преступлением, каравшимся смертью. Отказ от употребления крепкого вина являлся не только показателем самоконтроля, но и вопросом личной безопасности. Предполагалось, что употребление неразбавленного напитка неумолимо ведет к «утоплению» спермы, умственному распаду и преждевременному старению (примерно в таком порядке). Эти тревоги отражены в надписи на греческом надгробии: «Я, Асклепиад… прожил 22 года. Я выпил море неразбавленного вина, горлом пошла кровь, и я захлебнулся»[105].

Цивилизованный способ пить вино – смешивать его с водой. Разные достоверные источники расходятся во мнениях относительно идеальной пропорции. Однако в большинстве случаев напиток, употребляемый на общественных собраниях, вероятно, содержал от двух третей до трех четвертей воды, что снижало содержание алкоголя примерно до уровня современного пива. Те, кто не боялся рисковать, могли разбавить вино водой в соотношении 1:1, хотя это считалось почти варварством[106][107].

Как ни парадоксально, большинство греков и римлян пили крепкое вино только во время болезни. Древние врачи свято верили в его целительные свойства, прописывая во всех случаях – от лихорадки до вздутия живота. Вино считалось рвотным средством: выдающийся афинский врач призывал напиваться до рвоты. Другой медик, придерживавшийся более умеренных взглядов, советовал пациентам употреблять вино только до тех пор, пока они не почувствуют себя совсем пьяными и веселыми[108].

Для здоровых людей обильные возлияния почти всегда были связаны с общественными мероприятиями. Опьянение на людях считалось допустимым и в некоторых религиозных случаях даже поощрялось: как провозглашал Платон, только на праздниках напиваться не зазорно. Особенно располагали к излишествам гулянья в честь бога вина Диониса. Во время одного из них пустые винные бурдюки надували, смазывали маслом и раскладывали на открытом месте. Те, кто как следует напивался, пытались танцевать или прыгать на одной ноге на скользких шкурах. Праздничные шествия также буквально «сочились» вином: один эллинистический царь во время грандиозного парада чествовал Диониса, неся сшитый из леопардовых шкур бурдюк емкостью тридцать тысяч галлонов. Этот невероятный по объему сосуд был сконструирован таким образом, чтобы из него вытекало вино, и люди в костюмах сатиров раздавали напиток зрителям[109].

Однако самыми известными местами для общественных возлияний являлись частные пиршества – симпосии. На них обычно присутствовали 10–20 мужчин, устроившихся на диванах по периметру комнаты. После ужина слуги уносили столы, на которых подавали еду, и вместо них ставили другие – с чашами фруктов, орехами и другими десертами. Затем в центре комнаты водружали кратер – чашу для смешивания вина с водой. Гости увивали себя гирляндами из мирта или плюща (считалось, что они задерживают опьянение) и выбирали церемониймейстера. В течение оставшегося времени этот человек определял темы для обсуждения, игры и, что особенно важно, сколько воды будет подмешано в вино. После того как решение принималось, слуги смешивали указанное количество воды и вина в кратере, и первая из множества порций выпивалась. В перерывах между попойками на симпосии гости общались и наблюдали за выступлениями артистов – молодых женщин, как правило, рабынь. Некоторые из них кувыркались, жонглировали и разыгрывали пантомимы; другие мастерски играли на флейте или кифаре. Многие были профессиональными танцовщицами, владевшими всеми видами танцев – от древнего варианта балета до стриптиза.

Римские питейные заведения, как правило, придерживались более строгой иерархии: нередко гостям разных сословий подавали разные вина. В отличие от гречанок, римские женщины туда допускались, хотя от них ожидалась воздержанность от обильных возлияний[110]. Вино подавалось в больших чашах для смешивания, охлаждавшихся летом, а зимой подогревавшихся миниатюрными котлами. Однако, в отличие от греческой традиции, чаши выносили в начале банкета, и напитки чередовались с блюдами. Здесь, как и на симпосиях, выступали музыканты и танцовщицы (особой популярностью пользовались испанские труппы). Иногда гости слушали речи и другие сочинения в исполнении обученных рабов. Хозяин мог настоять на чтении собственных стихов, но такое несчастье случалось редко. На более изысканных банкетах известные актеры разыгрывали сценки или зачитывали истории профессионального сочинителя. На менее вычурных приемах гости могли насладиться трюками акробатов, остротами клоунов или схватками гладиаторов[111].

Как на греческих, так и на римских вечеринках идеалом считалась разумная умеренность. Ожидалось, что гости на симпосии выпьют достаточно, чтобы непринужденно общаться, но не чрезмерно, чтобы не потерять контроль над собой. Один греческий поэт советовал пить столько, чтобы не пришлось добираться домой, опираясь на раба. Другой автор предлагал на любом симпосии ограничиваться тремя кратерами вина. К таким рекомендациям не всегда прислушивались. Некоторые пирушки перерастали в пьяные драки, а в головы противников летели глиняные горшки. Во время других гости просто напивались до безрассудства: как-то гуляки сумели убедить себя, что комната, где они пили, на самом деле корабль, идущий ко дну. Чтобы «спасти» судно, они принялись выбрасывать мебель из окон, но в тот момент их арестовали и отпустили только после взятого с них обещания пить поменьше[112].

Как и греки, римляне, похоже, чаще просто почитали умеренность, чем придерживались ее норм. Римские банкеты часто длились по восемь часов. Говорят, иные продолжались и по несколько дней. Затяжные вечеринки не обходились без серьезных последствий для их участников. Например, после одной очень долгой ночи Марка Антония вырвало в складку собственной тоги прямо на публичном собрании; в итоге, защищая себя от обвинений в том, что является горьким пьяницей, он был вынужден написать памфлет. Однако Антоний далеко не единственный знаменитый римлянин, печально известный чрезмерным увлечением вином. Например, Нерон в первые годы правления крепко напивался, переодевался в раба и выходил на улицы Рима. В тени телохранителей-гладиаторов император и шайка его пьяных собутыльников врывались в магазины, нападали на прохожих и вообще сеяли хаос[113].

Пропитанная винными парами атмосфера греческих и римских банкетов породила многообразный набор застольных игр. Самой простой из них было состязание в винопитии. В обычном греческом варианте два или более участников должны были осушать постепенно увеличивающиеся в объеме кубки. Единственное правило – кубок следовало опорожнить одним глотком. Тому, кто прерывался, чтобы отдышаться, грозила дисквалификация. Согласно утверждению одного из древних писателей, Александр Македонский умер от лихорадки, которую подхватил после того, как опорожнил «геркулесову чашу» – огромный кубок, вмещавший более двух галлонов вина. Говорят, что на другом состязании под предводительством Александра как минимум сорок один человек скончался из-за отравления алкоголем. Римские питейные состязания, похоже, были сравнительно спокойными. Иногда хозяин бросал игральные кости, и гостям приходилось выпивать столько кубков, сколько очков выпало. В другом случае количество выпитых кубков должно было сравняться с количеством букв в имени главы дома. Поскольку полное имя римлянина могло состоять из двадцати и более букв, эта задача становилась непосильной[114].

Помимо соревновательного винопития, самой популярной игрой, связанной с употреблением алкоголя, в античной Греции был коттаб. Ее цель заключалась в том, чтобы струйками или каплями вина, выплеснутыми из чаши, попасть в маленькую мишень. В наиболее известном варианте ею служил небольшой бронзовый диск на подставке высотой около семи футов. Она устанавливалась в центре комнаты, и гости вечеринки по очереди выплескивали туда вино с диванов. Чтобы сделать попытку, гость просовывал указательный палец в ручку чаши, а затем вращал сосуд вокруг пальца. Удачный бросок сбивал диск с подставки, откуда он с грохотом падал на встроенную в нее металлическую платформу. В другом (и, вероятно, более легком) варианте коттаба участники целились в маленькие глиняные сосуды, плавающие в большой чаше с водой[115][116].

Другой популярной игрой на симпосиях были загадки. Один гость загадывал, например, такую: «Мертвый осел ударил меня по уху; что я делал?» – и предлагал присутствовавшим ответить. За правильный ответ – в данном случае «слушал флейту» (греческие флейты часто изготавливались из костей ног ослов) – можно было получить кусок торта или поцелуй одной из танцовщиц. Ответившие неправильно приговаривались к выпиванию непомерного количества вина, иногда смешанного с соленой водой. Когда человек уже нетвердо держался на ногах, еще более сложной казалась игра, заключавшаяся в том, что нужно было остановить вращающуюся монету прикосновением пальца. Хотя таким образом на банкетах могли развлекаться гости, римляне все же предпочитали азартные игры. Закон их запрещал, однако люди всех сословий во время игры в кости делали большие ставки, особенно потеряв бдительность после выпитого вина. Один император являлся таким страстным приверженцем этого занятия, что посвятил ему целую книгу[117].

Игрок в коттаб вращает чашу. Обратите внимание, что в левой руке у него еще одна массивная чаша, откуда он потягивает вино во время игры. Аттический краснофигурный килик, хранится в Лувре. Фото Биби Сен-Поль, Wikimedia Commons

Как на греческих, так и на римских пиршествах на проигравших в кости или в любую другую азартную игру налагался штраф – это могли быть танцы голышом, катание одной из флейтисток на свинье вокруг дома или сольный раунд обильной выпивки. На пирушках фракийцев, варварского народа, соседствовавшего с греками на севере, ставки оказывались выше. Невезучего гостя, выбранного по жребию, подвешивали за шею в центре комнаты, дав в руки маленький нож. Бедняга махал клинком, пытаясь перерезать веревку до того, как потеряет сознание, а гости наблюдали за зрелищем. Если повешенному не удавалось освободиться, задохнуться ему никто не мешал[118].

Иногда гости симпосия выстраивались в нескладный «паровозик» и «выезжали» на улицы, пытаясь сорвать другой праздник. Однако обычно пирующие на нетвердых ногах отправлялись по домам, их сопровождали, вели или просто несли доверенные рабы. Недоброе утро после попойки посвящалось борьбе с похмельем. Некоторые жертвы обматывались гирляндами из свежесрезанного плюща и мирта. Другие пили мед, жевали капусту или хрустели миндалем[119]. Третьи прикладывали к коже аметисты, валялись в грязи или занимались гимнастикой. Остальные считали, что нет ничего лучше, чем просто опять выпить побольше вина[120].

8

Как они вели счет времени?

Образ жизни планеты не меняется. И сейчас, и тогда Земле требовалось чуть меньше двадцати четырех часов, чтобы обернуться вокруг оси, и чуть больше 365 дней, чтобы совершить оборот вокруг Солнца. И сейчас, и тогда ритмы дня и смена времен года считались неизменными природными закономерностями. И сейчас, и тогда существовали способы и инструменты для измерения и управления временем. Правда, одно дело – знать, как ведется счет времени, и совсем другое – осуществлять это на практике.

По современным меркам отношение ко времени в античный период было легкомысленным до небрежности. Возьмем, к примеру, часы, регламентирующие порядок нашей жизни. Афиняне не видели в них необходимости, а римляне хотя и использовали, но достаточно своеобразно – разделяя и день, и ночь на двенадцать равных отрезков, которые увеличивались и уменьшались в зависимости от времени года. В середине лета каждый световой час длился около семидесяти пяти минут, а в середине зимы – только сорок пять.

Там, где часы существовали, они оказывались ненадежными. Наиболее распространенными были солнечные часы, появившиеся в Греции в VI веке до нашей эры. В III веке их стали применять в Риме. Они представляли собой шест или столб, чья колеблющаяся тень показывала время лишь приблизительно. В эллинистический период разработали более сложные модели с часовыми отметками[121]. Ночью и в пасмурные дни единственными пригодными часами были клепсидры (водяные часы). Некоторые из них являлись сложными механизмами, то есть могли трубить в трубы, бросать камни или двигать статуэтки, чтобы отметить час. Большинство, однако, были несложными, как, например, переливающийся сосуд, позволявший засекать время речей в афинском суде. За пределами зала суда и военных лагерей (где они отмечали часы несения вахты) водяные часы встречались редко. Время на них, как правило, не совпадало с тем, что показывали другие часы, находившиеся поблизости[122]. «Скорее придут к согласию философы, чем часы», – подшучивал Сенека[123].

Учет дней был сравнительно простым, хотя методы датировки различались. В Афинах считали до двадцатого дня одного месяца, а затем вели обратный отсчет до начала следующего. Римляне отсчитывали дни до следующих календ (первый день месяца), нонов (пятый или седьмой день) или ид (тринадцатый или пятнадцатый). Македонский календарь, широко использовавшийся в эллинистическом мире, нумеровал дни последовательно, как и современный. В большинстве мест месяцы, по крайней мере теоретически, были связаны с циклами Луны, и поэтому их длина составляла около тридцати дней. Помимо этого, они назывались по-разному. В греческом мире месяцам обычно давали названия в честь местных религиозных праздников. Римские месяцы демонстрировали пеструю смесь имен богов (март был месяцем Марса), чисел (сентябрь – «седьмой месяц», декабрь – «десятый месяц») и императоров (июль – Юлий Цезарь, август – Август)[124][125].

Поскольку месяцы, как бы они ни назывались, были лунными, а лунный год (двенадцать циклов Луны) на одиннадцать дней короче 365-дневного солнечного года, периодически требовалось вносить коррективы, чтобы соблюсти времена года. И афиняне, и римляне приняли решение добавлять дополнительный месяц примерно раз в два года. В конце концов афиняне разработали сложную схему календаря, примерно соответствовавшего солнечному году. Однако отвечавшим за его корректировку римским чиновникам небрежность и коррупция регулярно мешали справляться с задачей, в результате чего расхождение дат с временами года составило целых три месяца. С неразберихой было покончено, когда Юлий Цезарь объявил, что следующий год – наш 46 год до нашей эры – будет продлен до 445 дней, а длительность каждого последующего будет составлять 365 дней, причем в каждом четвертом году станет добавляться високосный день. С некоторыми поправками[126] изобретенная тогда схема используется и сегодня[127].

Почти в каждом городе существовал собственный способ наименования лет. Самым распространенным было упоминание имени важного чиновника. В Афинах, например, свое имя году дал архонт[128]. Римляне также называли год по именам двух консулов[129]. С конца III века нашей эры также стало принято именовать год по пятнадцатилетним налоговым циклам – индиктам. Альтернативным способом летоисчисления являлся отсчет от какого-либо важного исторического события. Например, отсчет эпохи в некоторых римских городах начинался с их вхождения в состав империи, образования провинции или визита правителя. На протяжении более чем тысячи лет многие города Сирии жили в эре Селевкидов, а ее точка отсчета (312 год до нашей эры) – день, когда один из генералов Александра Македонского захватил Вавилон.

Историки пытались создать универсальную хронологию. Греческие ученые иногда вели отсчет событиям, соотнося их с Олимпийскими играми, проводившимися (как отмечается) каждые четыре года с 776 год до нашей эры[130]. Римские историки предпочитали вести летоисчисление от основания Рима, то есть от 753 года до нашей эры. Однако это были лишь научные условности. В повседневной жизни годы продолжали исчисляться архонтами, консулами и правителями[131].

С появлением христианства возникли новые способы и предпосылки для создания универсальной хронологии. Сначала христиане сосредоточились на определении даты сотворения мира – интерес к этому вопросу носил практический характер, поскольку многие верили, что конец света наступит через шесть тысяч лет после него. Священнослужители пролили порядочно чернил и желчи, и греческие ученые решили отсчитывать начало времен с 5509 года до нашей эры и соответствующим образом датировали свои хроники[132]. Христиане Египта предпочитали (и до сих пор придерживаются этого) использовать «Эру мучеников», начавшуюся в 284 году с приходом к власти императора-гонителя Диоклетиана. Однако самый важный вклад христиан в хронологию был сделан в начале VI века, когда появилась система Anno Domini (AD). Ее изобрел Дионисий Эксигус, непритязательный римский монах, отличавшийся выдающимися математическими способностями. Вычисляя даты, на которые будет приходиться Пасха в последующие годы, Дионисий придумал схему подсчета лет от рождения Иисуса. Он вовсе не собирался создавать универсальную систему летоисчисления. Однако она постепенно и невзначай стала обозначать нашу эру[133].

Мы выяснили, как греки и римляне считали часы, дни и годы, но актуальным остается вопрос: были ли у них выходные дни?

Праздники всегда существовали в виде ежегодных религиозных фестивалей, определявших распорядок года. Не все из них можно было полноценно отмечать – во II веке нашей эры какому-либо празднованию официально посвящалось более трети римского года, но наиболее важным из них, безусловно, отдавали должное[134]. Однако повторяющиеся выходные приживались медленно. Хотя некоторые греческие города делили месяцы на девяти- или десятидневные периоды, привязанные к фазам Луны, это не оказывало существенного влияния на повседневную жизнь. Наиболее стабильным римским вариантом выходных были нундины – рыночные дни, которые проводились каждый восьмой день. В сельской местности для местных фермеров нундины становились поводом посетить город и продать товары. В Риме же нундины выполняли функцию выходных, когда дети освобождались от занятий в школе, а семьи ходили в гости к друзьям и родственникам.

Семидневная неделя, по-видимому, появилась в египетской метрополии Александрии. С самого начала она являлась продуктом астрологии. Греки и римляне знали семь планет, вращавшихся, как предполагалось, вокруг Земли по фиксированным орбитам: Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер и Сатурн[135]. Астрологи утверждали, что каждый день находится под управлением одной из планет и это небесное влияние действует в регулярном цикле, когда одна планета сменяет другую в привычном нам порядке: Сатурн (суббота), Солнце (воскресенье), Луна (понедельник), Марс (вторник), Меркурий (среда), Юпитер (четверг) и Венера (пятница)[136]. К I веку нашей эры вместе с массовым всплеском интереса к астрологии семидневная неделя распространилась по всей Римской империи[137].

Гораздо более древняя еврейская неделя, также состоявшая из семи дней, постепенно ассимилировалась с планетарной, а еврейский священный день отдохновения выпал на субботу. Римляне всегда объясняли отказ евреев работать в шаббат (субботу) обычной ленью. Однако поскольку суббота с точки зрения астрологии считалась наименее благоприятным днем недели (и, следовательно, плохим временем для ведения бизнеса), еврейский обычай стал казаться более разумным. Тот факт, что один греческий ученый I века читал лекции только по субботам, предположительно потому что тогда он мог привлечь большее количество слушателей, говорит о том, что суббота являлась де-факто праздником для значительного числа неевреев[138].

Тем не менее днем отдыха в поздней Римской империи (и средневековой Европе) суждено было стать именно воскресенью. Христиане почитали его почти с самого начала, и как только императоры приняли христианство, идея о том, что воскресенье следует посвящать богослужению, быстро превратилась в официальную. Константин объявил его днем отправления религиозных обрядов и запретил все работы, кроме сельскохозяйственных. Другой император в конце IV века распространил запрет и на сельскохозяйственных рабочих. Один из его преемников завершил переворот, запретив воскресные гонки на колесницах, бои зверей и театральные представления. Наконец-то появился своеобразный выходной день, но, если правителям и есть что сказать по этому поводу, ничего смешного вы не услышите[139].

Жители поздней Римской империи использовали ту же систему исчисления времени, что и мы: годы, месяцы и недели. К концу периода Античности римляне даже начали применять ту же систему датировки. Однако не следует полагать, что у них было общее представление о времени. Если бы вы остановили случайного прохожего на улицах позднеантичного Рима или Константинополя, он или она, скорее всего, не смогли бы ответить, который час, и, возможно, не знали бы, какой на дворе год. Историкам античного мира полезно помнить то, что известно каждому, кто склонен к прокрастинации: время имеет значение только тогда, когда вы думаете, что оно имеет значение.

Часть II

Общество

9

Какой была продолжительность жизни?

Философу Хрисиппу было семьдесят три, когда он умер от смеха. Младший сын римского политика Катона Старшего родился, когда тому исполнилось восемьдесят. Эллинистический царь Антигон Одноглазый пал в бою в восемьдесят один год. Софокл, как говорят, умер от счастья и (или) подавился виноградом в девяностолетнем возрасте. Историк Иероним дожил до 104 лет, оставаясь, как уверяют, неутомимым любовником. Трагический поэт Алексий, принимая награду за свою последнюю пьесу, упал замертво на сцене в возрасте 106 лет. Нет сомнений, что некоторые греки и римляне доживали до глубокой старости, но столь же очевидно, что таких людей было мало[140].

Большинство греков и римлян уходили из жизни молодыми. Около половины всех детей умирали, так и не став подростками. Те, кто доживал до тридцатилетнего возраста, имели все шансы отпраздновать пятидесяти- или шестидесятилетие. Однако по-настоящему пожилые люди встречались редко[141]. Поскольку многие умирали в детстве, средняя продолжительность жизни, вероятно, составляла от двадцати до тридцати лет[142]. Не похоже, чтобы этот показатель со временем менялся, поскольку основные причины смерти оставались прежними: антисанитария, недоедание и болезни[143].

Древние врачи предполагали, что болезни возникают из-за неких сочетаний погодных изменений, поднимающихся из болот испарений, дисбаланса тканевых жидкостей, а также божественного возмездия. Медики понимали, что некоторые заболевания заразны, и смутно подозревали, что в воздухе живут микроскопические существа, переносящие болезни, однако так и не разработали даже подобия микробной теории. Соответственно, они оказались не готовы к профилактике и лечению болезней.

Пожилой римлянин. Портретный бюст I века, хранящийся в Метрополитен-музее. Является общественным достоянием

Античные греки страдали (среди прочих болезней) от свинки, малярии, дифтерии, дизентерии, полиомиелита, гепатита, туберкулеза и брюшного тифа. Кроме того, римлянам пришлось столкнуться с проказой, которая была завезена из Египта в эпоху Августа; бубонной чумой, начавшей распространяться по восточным провинциям примерно в то же время[144]; и оспой, впервые забравшей множество жизней в период правления Марка Аврелия. Столетие спустя внезапно появилась загадочная Киприанова чума, являвшаяся, возможно, разновидностью лихорадки Эбола, – она убила десятки тысяч людей и исчезла. При обычных обстоятельствах самыми распространенными смертельными болезнями у взрослых греков и римлян были, вероятно, брюшной тиф, туберкулез и (в низменных районах) малярия. Среди детей еще более смертоносными оказались дизентерия и другие желудочно-кишечные заболевания[145].

Рассадниками инфекции становились города, особенно крупные. Перенаселенная метрополия Рима, где вовсю хозяйничала малярия, представляла собой, возможно, самое нездоровое место в целой империи, поскольку там требовался постоянный приток иммигрантов для поддержания численности населения[146]. Сельская местность считалась сравнительно безопасной, особенно районы, приподнятые над малярийными болотами. Один римский сенатор в своих письмах отмечал исключительное долголетие людей, живших на холмах вокруг его виллы, хотя и предполагал, что причиной тому были приятные горные бризы[147].

Несмотря на сокрушительный урон от болезней, численность населения Средиземноморья медленно, но неуклонно росла примерно с X века до нашей эры до II века нашей эры. Такой рост возможен только благодаря стабильно высокой рождаемости: на протяжении всей истории Греции и Рима женщины производили на свет в среднем пять или шесть детей (из которых до взрослого возраста доживали два или три).

Конечно, в периоды войн или голода население регионов сокращалось, но общая тенденция была восходящей.

Как и продолжительность жизни, фактическую численность населения в конкретном месте и в определенный момент можно посчитать лишь приблизительно. На территории античных Афин (по размеру примерно с Род-Айленд или Люксембург), вероятно, проживали около трехсот тысяч человек. Считается, что во времена правления Августа Римская империя, простиравшаяся по всему Средиземноморью, насчитывала около пятидесяти миллионов жителей. В последующие полтора столетия число подданных империи значительно выросло и, вероятно, в середине II века достигло наивысшего показателя – около шестидесяти миллионов человек, – возможно, составив пятую часть всего человечества.

Однако в периоды между смертоносными эпидемиями демографическая ситуация существенно не менялась: около половины всех детей умирали, не дожив до подросткового возраста, а средняя продолжительность жизни при рождении оставалась на уровне около двадцати лет. Только один из десяти доживал до шестидесяти, и только один из ста имел шансы отпраздновать восьмидесятилетие.

Несмотря на суровую действительность, греки и римляне все еще сохраняли надежду на долгую жизнь. Если не принимать во внимание простую удачу, то считалось, что шанс дожить до старости отчасти зависит от благоприятного климата, а также состояния здоровья. Особо подчеркивалась важность умеренной диеты: один греческий оратор объяснял свое долголетие тем, что никогда не употреблял жирную пищу или крепкие напитки[148]. Также должное отдавали необходимости регулярных физических упражнений. Во многих греческих городах существовали гимнастические залы, полностью или частично предназначенные для пожилых мужчин[149]. В античных Афинах даже проводился ежегодный «конкурс красоты», по результатам которого отбирались физически крепкие старики для участия в религиозной процессии. Считалось, что бодрые прогулки и игры в мяч поддерживают упругость стареющего тела, особенно если добавить к этому энергичный массаж. Один римский сенатор в возрасте 70–80 лет настаивал на пользе ежедневных прогулок нагишом[150].

У греков и римлян в ходу были свои стереотипы, связанные с пожилыми людьми. Например, о стариках говорили, что они медлительны, подозрительны, склонны предаваться воспоминаниям и попросту злобны и раздражительны. Однако такая критика уравновешивалась общим пониманием того, что возраст дает мудрость и пожилые люди достойны уважения[151]. В некоторых местах старики обладали реальным политическим влиянием. В Спарте, например, существовал совет старейшин, куда попадали после шестидесяти лет, он играл важную роль в правительстве. В римском сенате также было принято, чтобы старейшие члены выступали первыми. Римляне же наделяли стариков большой властью в обществе: по крайней мере теоретически, мужчина сохранял абсолютную юридическую власть над детьми и внуками до самой смерти[152].

Представители аристократии могли рассчитывать на что-то вроде современной пенсии. Например, престарелый правитель Диоклетиан после сложения императорских полномочий переехал на надежно защищенную виллу и занялся садоводством. Правда, большинство людей прекращали работать только тогда, когда верх брала физическая немощь. Это могло случиться не только в преклонном возрасте: судя по скелетным останкам, многие мужчины к тридцати годам уже страдали артритом. Тем, кто не мог содержать себя самостоятельно, приходилось полагаться на добрую волю родственников. В противном случае оставались попрошайничество или голодная смерть.

Большинство греков и римлян жили недолго. Однако, как мы уже видели, некоторые все же не вписывались в стандартные демографические рамки. На скромном надгробии римлянки, сохранившемся в нынешнем Ливане, увековечена память некой Руфиллы, «доброй и веселой женщины», прожившей сто лет.

Возможно, Руфилла действительно прожила целый век (древние эпитафии грешат округлениями), и мы можем надеяться, что она действительно была доброй и веселой. Однако за сто лет жизни, вероятно, стала свидетельницей смерти мужа (мужей), всех своих детей, почти всех внуков и половины или даже больше правнуков. Старость в античном мире, должно быть, несла с собой страшное одиночество[153].

10

Какого роста были греки и римляне?

В течение нескольких лет в III веке Римской империей правил гигант по имени Максимин. На огромных пальцах рук он мог носить женский браслет как кольцо, а ноги его были настолько велики, что сапог властителя стал туристической достопримечательностью. Он мог победить семерых мужчин в борцовском поединке, раздробить камни в кулаке и сбить лошадь с ног одним ударом. Если верить свидетельствам потрясенных современников Максимина, его рост превышал восемь футов[154][155].

Некоторые греки и римляне были еще выше. Араб ростом в девять футов участвовал в нескольких римских процессиях, а тела других гигантов были увековечены в камне и выставлены в садах императоров. Римляне также восхищались человеком с низким голосом, чей рост был меньше двух футов, и сплетничали о столь же миниатюрном придворном, женившемся на императорской вольноотпущеннице. Однако наши источники почти ничего не говорят о росте менее выдающихся личностей. Мы знаем, что рост императора Августа был чуть меньше пяти футов семи дюймов (1 м 70 см), но, чтобы казаться выше, он носил обувь на платформе. Говорят, в некоторые периоды новобранцев, поступавших в самые престижные подразделения легионов, принимали только в том случае, если их рост оказывался выше пяти футов восьми дюймов (1 м 72 см), а в идеале – не ниже пяти футов десяти дюймов (1 м 77 см)[156]. Однако чтобы получить представление о росте большинства греков и римлян, нам придется изучить их останки[157].

Скелеты хранят историю всей жизни человека. Зубы рассказывают о питании в детстве и о болезнях. Кости рук свидетельствуют о нагрузках и травмах во время работы. Длинные кости (особенно бедренные) позволяют определить рост. Останки, обнаруженные в эллингах Геркуланума – возможно, самые известные следы людей, живших в период Античности, – показывают, сколько всего могут поведать нам кости.

Император Максимин. Портретный бюст, в настоящее время хранится в Капитолийском музее. Фото Мари-Лан Нгуен, Wikimedia Commons

Как и соседний город Помпеи, Геркуланум был разрушен Везувием в 79 году. Большинству жителей удалось убежать в течение первых нескольких часов после начала извержения, но сотни людей остались, укрывшись в ряду каменных лодочных сараев у гавани. Смерть застала их там посреди ночи, когда над городом пронесся пирокластический поток[158]. Погребенные под шестидесятифутовым (восемнадцатиметровым) слоем вулканических обломков, тела оставались нетронутыми вплоть до наших дней, пока несколько десятилетий назад их не обнаружили. Останки укрывшихся в эллингах дают уникальное представление о жизни в Древнем Риме.

Некоторые из заживо погребенных в лодочных сараях жителей Геркуланума были зажиточными. Пястные кости, принадлежавшие мужчине в возрасте примерно за сорок, не сохранили следов повреждений в результате ручного труда, а плечи и предплечья свидетельствуют о его регулярных тренировках в банях. Другие жертвы были явно бедны, как, например, так называемый Кормчий, чьи кости оказались деформированы из-за недоедания в детском возрасте и в результате постоянной тяжелой работы на протяжении всей жизни. Респектабельную римскую матрону с идеальными зубами, прозванную Дамой с кольцом из-за украшений, которые на ней нашли, обнаружили рядом с двумя женщинами (голова одой из них покоилась в ореоле светлых волос), опознанных археологами как проститутки. На костях одного римского солдата сохранились остатки могучих мышц и боевые шрамы[159].

Одним из самых высоких людей, обнаруженных в эллинге, считают солдата ростом почти пять футов девять дюймов (1 м 75 см), а Кормчий ростом пять футов четыре дюйма (1 м 62 см) – один из самых низкорослых. Рост Дамы с кольцом не превышал пяти футов двух дюймов (1 м 57 см); две женщины, найденные рядом с ней, были пяти футов одного (1 м 54 см) и четырех (1 м 62 см) дюймов. Средний рост мужчин из лодочных сараев составлял пять футов шесть с половиной дюймов (1 м 68 см), а женщин – пять футов один дюйм (1 м 54 см). Эти цифры сопоставимы с данными из соседней Помпеи, где найденные кости свидетельствуют о среднем росте мужчин и женщин в пять футов пять с половиной дюймов (1 м 66 см) и пять футов один дюйм (1 м 54 см). Хотя многие другие жители Италии в римскую эпоху были ниже[160], рост античных греков, похоже, был примерно таким же; недавнее исследование скелетных данных показало, что средний рост мужчин составлял чуть меньше пяти футов семи дюймов (1 м 70 см), а средний рост женщин – пять футов один с половиной дюйма (1 м 56 см)[161].

Северные варвары были значительно выше. Когда, например, войска Юлия Цезаря покатили осадную башню к стенам одного галльского города, его жители с высоты осыпали врагов насмешками, поздравляя с тем, что враги сдвинули с места такую огромную конструкцию, несмотря на собственные крошечные размеры[162]. Разница в росте между средним римским легионером и обычным северянином составляла, вероятно, около двух или трех дюймов (5–7 см) – не драматическая, но все же существенная. Отчасти это объясняется генетикой, но в значительной степени разница связана с питанием. Северяне, особенно аристократы, регулярно употребляли в пищу молочные продукты и красное мясо. Большинству греков и римлян это было недоступно. Когда речь идет о росте, вы – то, что вы не едите[163].

11

Сколько они зарабатывали?

В то время экономические рычаги еще не изобрели, поэтому, когда римский император Диоклетиан и его соратники решили положить конец десятилетиям разбушевавшейся инфляции, их решение оказалось примитивным: контроль цен и ограничение заработной платы под страхом смерти. Согласно указу, рабочие на фермах и погонщики мулов могли получать максимум двадцать пять денариев (плюс питание) в день. Плотник или пекарь – пятьдесят. Художник, расписывающий стены, зарабатывал семьдесят пять, а искусный живописец – вдвое больше. Парикмахеру или банщику позволялось брать только два денария за стрижку или мытье. Однако адвокат мог выторговать себе за ведение дела тысячу. Хотя эти цифры имеют лишь слабое отношение к экономической реальности, они отражают строгую профессиональную иерархию и печальное развитие мира, в котором мало кто зарабатывал намного больше, чем ему требовалось для выживания.

Древняя экономика никогда не держалась полностью на реальных деньгах. В городах и военных лагерях наиболее распространены были монеты, причем в эпоху Римской империи их оборот оказался больше, чем до или после нее. Однако монеты всегда использовались наряду с бартером и кредитом[164]. В античный период самой распространенной из многих греческих монет являлась серебряная афинская драхма. Более крупная тетрадрахма (монета в четыре драхмы) чаще применялась в коммерческих сделках. Для повседневных покупок афиняне обычно использовали оболы – мелкие серебряные монеты достоинством в одну шестую часть драхмы[165]. На заре императорской эпохи самой ценной римской монетой считался золотой ауреус, которым выплачивали специальные премии солдатам. Каждый ауреус стоил двадцать пять серебряных денариев, составлявших реальную финансовую основу. Наконец, каждый денарий был эквивалентен четырем сестерциям – крупным медным монетам, служившим стандартной единицей расчета цен и заработной платы.

В Афинах в IV веке до нашей эры считалось, что для комфортной жизни гражданину и его семье необходим ежедневный доход в размере трех оболов (половина драхмы) – примерно 180 драхм в год[166]. Исходя из тех цен, что нам известны, семье из четырех человек в Риме второго века, вероятно, требовалось около 1,2 тысячи сестерциев для достижения того же уровня[167][168]. Хотя было бы не слишком корректно сопоставлять эти цифры с современной зарплатой среднего класса, более показательным оказалось бы сравнение их с доходами, описанными в исторических источниках.

Почти в самом низу пирамиды доходов, чуть выше рабов, находились неквалифицированные поденщики. В сельской местности этих людей обычно нанимали для помощи в сборе урожая. В городах (особенно в императорском Риме) больше всего их трудилось на крупных строительных объектах. Высоко их работа не оплачивалась нигде. В античных Афинах они обычно зарабатывали около драхмы в день – если вообще удавалось найти место. Заработная плата рабочих в римском мире, похоже, была близка к прожиточному минимуму: труженики в Помпеях получали от одного до четырех сестерциев (плюс еда) ежедневно. Те, кто владел каким-либо ремеслом, могли рассчитывать на большее. Например, во время работ в святилище недалеко от Афин квалифицированные трудяги зарабатывали до двух с половиной драхм в день – на драхму больше, чем их неквалифицированные коллеги. В римском мире ремесленники получали значительно больше рабочих[169]. Эдикт Диоклетиана о ценах, как мы заметили, предполагал, что пекарь будет зарабатывать в два раза больше, чем сельскохозяйственный рабочий, маляр – в три, а художник – в шесть раз больше[170].

В V веке до нашей эры гоплиты – тяжеловооруженные пехотинцы, а также гребцы на афинском флоте получали одну драхму в день – столько же, сколько и неквалифицированный рабочий[171]. С конца I по конец II века нашей эры римским легионерам платили 1,2 тысячи сестерциев в год[172]. Учитывая еще и приличную премию при увольнении (12 тысяч сестерциев), сумма заработанного ставила рядовых солдат примерно на одну ступень с квалифицированными ремесленниками. Офицеры получали гораздо больше. Зарплата обычного центуриона составляла восемнадцать тысяч сестерциев в год, главного центуриона легиона – семьдесят две тысячи, а командующиего генерала – двести тысяч сестерциев в год – столько же, сколько 167 легионеров[173].

Заработки адвокатов периода Античности, как и их нынешних коллег, варьировались от ничтожных до головокружительных. Афиняне, хотя и должны были сами представлять себя в суде, часто платили искусным ораторам за составление речей. По крайней мере, несколько таких авторов получали солидное вознаграждение; один подсудимый пообещал восемнадцать тысяч драхм (столько хватило бы, чтобы кормить сто семей целый год) тем, кто поддержит его во время процесса. Римским юристам запрещалось взимать плату за услуги вплоть до императорской эпохи, и даже когда запрет отменили, их гонорары не должны были превышать десяти тысяч сестерциев (примерно в восемь раз больше годового жалованья легионера). Однако, похоже, всегда существовал обычай благодарить юристов дорогими подарками. Цицерон, например, получил от одного из клиентов «заем» в два миллиона сестерциев, который так и не счел нужным вернуть[174][175].

Большим уважением в Древней Греции пользовались врачи. Их труд, очевидно, оплачивался высоко. Один доктор мог позволить себе пожертвовать шесть тысяч драхм Афинам, а другой, говорят, зарабатывал двенадцать тысяч драхм ежегодно (афинская семья, как вы помните, могла прожить год на 180 драхм). Хотя многие римские врачи были вольноотпущенниками невысокого статуса, некоторые из них баснословно разбогатели. Личный медик императоров Калигулы и Клавдия получал годовое жалованье в пятьсот тысяч сестерциев (столько же, сколько 416 легионеров) – впрочем, он любил напоминать работодателям, что, практикуя частным образом, мог бы заработать гораздо больше. Тут он не лукавил: другой римский знаменитый врач, известный тем, что пропагандировал ледяные ванны, брал с одного пациента двести тысяч сестерциев за лечение[176].

Что касается учителей, то большинство из них тогда, как и сейчас, получали мизерную зарплату. Однако, как и в юриспруденции и медицине, избранные педагоги, обслуживавшие богатых и знаменитых, зарабатывали огромные деньги. Ведущие афинские ораторы брали с учеников за курсы ораторского искусства от тысячи до десяти тысяч драхм – и это в то время, когда большинство людей довольствовались одной-двумя драхмами в день. Профессора риторики в римском мире еще искуснее обводили вокруг пальца родителей-аристократов: рассказывают, что один из них заработал четыреста тысяч сестерциев в год – столько же, сколько 333 легионера[177]. В Риме, Афинах и других крупных городах несколько самых выдающихся преподавателей возглавляли имеющие постоянный доход кафедры риторики и философии, что примерно соответствует постоянной профессорской должности в наше время, и поэтому имели дополнительные зарплаты до ста тысяч сестерциев[178].

Работа актеров в Древних Афинах оплачивалась не очень высоко, в основном потому, что большинство из них были рабами[179]. Однако некоторые из их римских коллег разбогатели не хуже любого знаменитого врача или профессора. Один известный актер-мим зарабатывал двести тысяч сестерциев в год, а великий комик Росций – еще больше. Хотя римским драматургам редко удавалось сколотить состояние на своих сценариях, император Август даровал миллион сестерциев удачливому автору некой трагедии, тепло принятой публикой. Другой император выдал по двести тысяч каждому из пары особенно эмоциональных актеров-лириков. Знаменитым гладиаторам в отставке могли заплатить почти столько же за показательное выступление на арене. Однако самыми богатыми из всех римских артистов считались возницы Большого цирка. Одному из них за долгую и напряженную карьеру удалось выиграть 1462 скачки и почти тридцать шесть миллионов сестерциев. Его призовых хватило бы на выплату годового жалованья почти тридцати тысячам легионеров, а в наши дни он вошел бы в списки миллиардеров[180].

Самые богатые греки и римляне работали сами на себя. И в Афинах, и в Риме идеалом аристократии называли жизнь на государственной службе и культурный досуг, который незаметно поддерживался поступлениями от деятельности крупных поместий. Хотя содержание сельхозугодий не приносило особой прибыли, поскольку доход в среднем составлял шесть процентов в год, в Древнем мире возделываемые земли считались самым надежным и соответствующим высокому статусу капиталовложением. Тем не менее немногие аристократы довольствовались исключительно продажей урожая. Римские магнаты часто инвестировали деньги в городскую недвижимость. Сказочно богатый сенатор Красс владел бригадами рабов, обученных на пожарных и строителей. Всякий раз, когда в Риме вспыхивал пожар, он спешил на место происшествия, покупал горящие здания по бросовой цене, а затем посылал слуг тушить пожар и восстанавливать здания для сдачи в аренду. Предприятия, где трудились рабы, были еще одним излюбленным видом инвестиций элиты: Красс, например, выучил некоторых на писцов, серебряных дел мастеров и официантов для работы по найму. Хотя прямое участие в торговле им запрещалось, аристократы могли торговать через доверенных лиц и подчиненных. Наконец, важным источником дохода, особенно для римской элиты, считались проценты от ссуд. Крупные суммы выдавались в долг по разным ставкам: до 4 % для друзей и до 60 % на рискованные предприятия[181][182].

Так во сколько же оценивалось благосостояние одного процента афинян и римлян? В любой момент античного периода несколько сотен афинян обладали тремя талантами (восемнадцать тысяч драхм) и более. Самое крупное из известных афинских состояний составляло двести талантов (1,2 миллиона драхм) – на эти деньги можно было содержать более 6600 семей в течение года. Правда, даже такая фантастическая сумма меркла на фоне богатства римской элиты. В императорскую эпоху личное состояние сенаторов должно было составлять не менее одного миллиона сестерциев (зарплата 833 легионеров), но большинство из них становились значительно богаче. Цицерон, чей капитал равнялся примерно тринадцати миллионам сестерциев, вероятно, занимал среднее положение в рейтинге сенаторских богачей. Наш приятель – пожарный Красс, один из самых богатых сенаторов – обладал имуществом в двести миллионов. Нам известно о двух римлянах, живших в I веке, чье состояние оценивалось в четыреста миллионов, этого было достаточно для выплаты годового жалованья 330 тысячам легионеров. Великие полководцы поздней Римской республики оказались еще богаче: Помпей после одного из своих триумфов распределил 384 миллиона сестерциев между солдатами и офицерами, а затем подарил государству еще двести миллионов[183].

Самыми богатыми из всех, конечно же, являлись римские императоры. Даже если представить себе разницу между владениями правителей и государственной казной, тот факт, что лично им принадлежал Египет (наряду с сотнями огромных поместий по всей Италии и провинциям), говорит об умопомрачительных масштабах их состояния. Некоторые властители буквально чахли над златом. Калигула любил возлежать на грудах золотых монет, а Нерон однажды свалил в кучу десять миллионов сестерциев, чтобы посмотреть, как это выглядит. За время тринадцатилетнего правления он потратил на одни только подарки невообразимые 2,2 миллиарда сестерциев, что равнялось годовому жалованью более чем 1 833 000 легионеров средней империи[184][185].

Как и невероятно богатые люди в любом месте и в любое время, самые состоятельные греки и римляне подходили к тратам творчески. Римская знать вкладывала огромные суммы в покупку мебели: Цицерон выложил пятьсот тысяч сестерциев за буфет из цитрусового дерева, а один из его друзей спустил вдвое больше на стол. Некоторые предметы антиквариата стоили столь же невообразимо дорого; один разборчивый римлянин заплатил за статуэтку работы греческого мастера миллион сестерциев[186]. Еще большие суммы выкладывались за виллы и дома. Цицерон отдал 3,5 миллиона сестерциев за особняк с видом на Форум, а один из его современников расстался с 15 миллионами за соседнее здание[187]. Всех этих эпатажных покупателей превзошла супруга Калигулы, появившаяся на банкете в изумрудах и жемчугах стоимостью 40 миллионов сестерциев. Однако самая впечатляющая покупка в античной истории произошла полтора века спустя, когда за взятку в 250 миллионов сестерциев был приобретен трон Римской империи. Однако, учитывая, что покупателя через два месяца убили, эту покупку придется считать неудачной инвестицией[188].

12

Опасно ли было жить в городах?

В античных городах шансов встретить свою смерть или попасть в опасную ситуацию было хоть отбавляй. На любой крыше, сухой как лист, того и гляди мог вспыхнуть пожар. Любая сточная канава являла собой рассадник смертоносных инфекций. Любой прохожий легко мог оказаться разбойником, любая толпа – поджидающей жертву воровской шайкой. Улицы утопали в нечистотах, рынки кишели паразитами, покосившиеся дома грозились обрушиться в любой момент. Короче говоря, угрозы поджидали повсюду. Шансы лишиться жизни, конечностей или подхватить кишечную бациллу были особенно велики в Риме, самом большом городе Древнего мира, о котором сохранилось больше всего документальных свидетельств.

Самые богатые римляне устраивали приемы в особняках с перешептывающимися фонтанами и прохладными мраморными полами. Все остальные жили в разных домах – от вполне благоустроенных до убогих. Высота римских многоквартирных домов, называемых инсулами («островами»), обычно составляла три или четыре этажа[189]. Первый уровень отдавался под магазины. Лучшие квартиры располагались чуть выше, где относительная близость к улице сводила к минимуму количество ступенек и позволяла пользоваться примитивным водопроводом. Более тесные и дешевые апартаменты находились на верхних этажах, часто представлявших собой пристройки[190]. Эти пентхаусы иногда обрушивались на улицу. Так же, как и целые инсулы[191].

За пределами ветхих квартир римляне должны были опасаться воров. Каждое утро на форумах и улицах промышляли конокрады, подстерегая беспечных и рассеянных горожан. Каждый день в раздевалках бань незаметно прохаживались нечистые на руку мужчины в поисках ценностей. Каждую ночь опытные грабители, часто обутые в ботинки с шипами, чтобы карабкаться по стенам, пробирались по крышам и залезали в окна. Во время больших праздников, когда многие районы становились практически безлюдными, кражи принимали настолько массовый характер, что императоры посылали на улицы вооруженные патрули[192].

Любой ночной прохожий мог быть ограблен, избит или того хуже. Опасность получить увечья существовала и среди бела дня: один автор упоминает о полубезумном аристократе, хлеставшем прохожих по лицу. Уличные расправы становились обычным делом[193], особенно в последние бурные десятилетия существования республики, когда банды дрались на улицах, а преступники распоясались настолько, что даже объединялись в гильдии[194].

Римское правительство не слишком усердно принимало меры для защиты граждан. Несколько видов преступлений – особенно измена и отцеубийство – активно преследовались в судебном порядке на том основании, что угрожали стабильности государства или благоволению богов. Однако жертвам краж или нападений приходилось рассчитывать только на себя. Им рекомендовалось разыскать обидевшего преступника (преступников). Если это удавалось, они могли обратиться в суд. В противном случае не возбранялось учинить самоличную расправу.

В Риме, как и практически во всех городах до XIX века, не существовало профессиональных стражей порядка. Однако в императорскую эпоху пожарные, известные как вигилии, по ночам патрулировали улицы и арестовывали всех, кто был достаточно дерзок или нерасторопен, чтобы позволить застукать себя на месте преступления. Днем же нарушителей закона должны были задерживать городские когорты – легионеры, расквартированные в Риме. Честолюбивые чиновники иногда приказывали им пресекать преступления. Однако чаще всего солдаты, похоже, были больше заинтересованы в получении взяток, чем в привлечении преступников к ответственности[195].

Не имея возможности полагаться на гражданские власти, жители Рима должны были стоять за себя сами. Двери запирались, окна заколачивались, а в вестибюлях стояли стражники с дубинками. Отваживавшиеся выйти на улицу ночью часто брали с собой вооруженную охрану[196]. За дополнительной защитой римляне обращались к второстепенным богам, охранявшим их замки и двери, а также заказывали уличным магам заклятия против краж[197].

Правда, никакие заклинания не могли предотвратить гражданские беспорядки, постоянно вспыхивавшие в Риме. Причиной большинства бунтов становились высокие цены на зерно или непопулярные законы. Другие были продолжением более крупных конфликтов: например, в IV веке в результате спорных выборов папы погибли сотни людей[198]. Если городским когортам не удавалось восстановить порядок, императоры посылали преторианскую гвардию. Даже в обычных обстоятельствах преторианцы были печально известны своей жестокостью: одному императору даже пришлось запретить им избивать невинных жителей. В стычках с толпой они не церемонились. Однажды, после того как преторианская кавалерия зарубила сотни демонстрантов, городские когорты фактически присоединились к бунтовщикам и напали на всадников. В другой раз преторианцы три дня подряд сражались с толпой возмущенных граждан и освобожденных гладиаторов и сожгли целый квартал[199].

Даже когда преторианцы не представляли опасности, находясь в лагере, постоянной угрозой оставались пожары. Хотя внешние стены большинства инсул складывались из кирпича и бетона, верхние этажи, перегородки, мебель и полы были деревянными. Так же как и балконы, выходящие на улицы, стропила храмов и верхние ярусы сидений в Колизее[200]. Во время долгого жаркого лета в Риме вся древесина раскалялась добела и отовсюду сыпались искры. Многие римляне держали у себя бадью с водой или кувшины с уксусом на случай падения лампы или разлива жаровни. Если же пламя поднималось вверх, им ничего не оставалось, как хватать ценности, сбегать по лестнице и уповать на то, что вигилии уже в пути[201].

Станции вигилий, римских пожарных, были разбросаны по всему городу. Каждую ночь, вооружившись топорами и ведрами, они патрулировали темные улицы. Почувствовав запах дыма или увидев признаки пожара, мужчины бросались к горящему зданию, выламывали двери и выстраивались в цепочку с ведрами к ближайшему фонтану. Если это не помогало сбить пламя, на станцию посылали гонцов за подкреплением и тяжелым оборудованием. После чего вигилии приступали к тому, что умели делать лучше всего, – сносу постройки. В отсутствие водопровода или шлангов единственным способом не дать огню распространиться было лишить его топлива, а единственным надежным способом лишить огонь топлива было сравнять с землей все соседние дома.

Для сноса строений использовались кирки, крючья для захвата и небольшие катапульты. На обломки расстилали пропитанные уксусом одеяла. После ликвидации пожара медики, прикрепленные к каждому отряду вигилий, оказывали помощь пострадавшим мирным жителям. Того, по чьей неосторожности начался пожар, публично избивали. Затем пожарные возвращались к своим делам, оставляя домовладельцев (и их страховщиков) разбираться с дымящимися руинами[202].

В сухие и ветреные ночи, когда пламя перекидывалось с крыши на крышу быстрее, чем вигилиям удавалось его сдерживать, император мог отрядить рабов или вызвать гражданских добровольцев на помощь в борьбе с огненной преисподней. Однако порой сделать уже ничего было нельзя. Пожар 64 года, самый страшный в истории Рима, бушевал шесть дней и ночей. Его усмирили, только создав огромную противопожарную полосу, хотя ради этого пришлось снети сотни зданий. Нерон попытался защитить город от пожара, построив широкие улицы и полностью каменные дома. Один из его преемников посвятил четырнадцать «Алтарей Неронова пожара» Нептуну – богу, отвечающему за водные ресурсы, и хорошему союзнику в борьбе с пожарами[203]. Однако даже он не смог уберечь Рим от пожара[204].

Большая общественная уборная в Остии, римском порту. Фото автора

На Нептуна нельзя было положиться и в том, что касалось управления Тибром. После обильных зимних дождей уровень воды в реке мог подняться на пятьдесят футов (15 м), затапливая весь центр города на неделю. Для победы над наводнениями предлагались различные схемы: Юлий Цезарь задумывался над тем, чтобы прорыть под Римом новое русло, а сенатская комиссия предложила изменить направление некоторых притоков Тибра. Однако ничего существенного сделано не было, и наводнения продолжали разрушать здания, покрывать стены плесенью и портить запасы зерна[205].

Поставки продовольствия в Рим становились частым источником проблем. Хлеб являлся основной составляющей рациона большинства римлян, и для того, чтобы прокормить город, ежегодно требовалось около двухсот тысяч тонн пшеницы. Возможно, треть этого количества распределялась через знаменитые хлебные пособия[206]. Остальное продавалось на свободном рынке, но по ценам, регулируемым государством. Бесплатно или по субсидиям, зерно в Рим импортировалось с плодородных полей Сицилии, Туниса и прежде всего Египта. Каждое лето сотни судов заходили в огромный портовый комплекс в устье Тибра. В Рим груз доставлялся вверх по течению на баржах, которые тащили на буксире люди или упряжки волов, и хранился на гигантских складах. Когда эта система работала, в городе и его окрестностях зерна было в избытке, но если поставкам препятствовали плохая погода, наводнения или беспорядки, ситуация в Риме оставляла желать лучшего. Хотя голод случался нечасто, дефицит продовольствия и рост цен не были редкостью.

Водоснабжение оказалось более надежным благодаря одиннадцати акведукам, способным ежедневно пропускать сотни миллионов галлонов. Вопреки распространенному мнению, римляне не травились водой из свинцовых водопроводов. Они знали, что свинец ядовит, и делали большинство труб из терракоты. Более того, поскольку вода, поступавшая по римским акведукам, содержала высокую концентрацию кальция, немногие свинцовые трубы быстро покрывались известью, что предотвращало попадание металла в воду. В общем, вода в Риме была вполне нормальной. Чего нельзя сказать о примитивной канализационной системе города[207].

Население Рима ежедневно производило примерно сто тысяч фунтов экскрементов. Часть из них попадала в городские общественные уборные. Эти сооружения, часто красиво оформленные и иногда отапливаемые, располагались рядом с оживленными улицами и в укромных уголках бань. В них обычно устанавливалась дюжина или более сидений (иногда до шестидесяти четырех) в ряд, без перегородок или других приспособлений, обеспечивающих приватность. На самом деле атмосфера в общественных уборных могла быть очень дружелюбной. Один римский поэт описывает человека, который пытался выклянчить у соседей по уборной приглашение на ужин. Поскольку стоки акведуков смывали воду в желоб под сиденьями, туалеты все же отвечали хоть каким-то требованиям санитарии. В отличие от губок общего пользования, заменявших современную туалетную бумагу[208]. Однако еще более серьезную опасность для здоровья представлял метан – скапливавшийся в плохо вентилируемых сточных канавах газ, иногда воспламенявшийся и проносившийся огненными шарами по сиденьям[209][210].

Что касается частных ванных комнат, то лишь немногие из них подключались к системе канализации. Поскольку в древних водопроводах не использовали сифоны, прямое подключение к трубам открывало доступ в дом опасным газам и вредителям – от крыс до осьминогов[211]. Большинство римлян по понятным причинам предпочитали выгребные ямы, часто расположенные на кухне или рядом с ней, чтобы не приходилось далеко носить пищевые отходы. В некоторых многоквартирных домах имелась общая выгребная яма, соединенная терракотовыми трубами с несколькими жилищами.

Однако у подавляющего большинства римлян в квартирах были только ночные вазы. Воспитанные люди опорожняли горшки в канализацию или уборную. Остальные выплескивали содержимое на улицу, где оно смешивалось с навозом, отбросами и трупами животных. Теоретически улицы мылись за счет близлежащих фонтанов – вода из них переливалась и стекала по водостокам в канализацию. В действительности же она, вероятно, всего лишь увлажняла грязь, не более. По крайней мере навоз и человеческие отходы, возможно, периодически собирали сборщики удобрений. Остальное гнило и воняло, пока все не смывал сильный дождь[212].

Поскольку грязные улицы Рима оказывались рассадниками болезней, среднестатистический римлянин мучился от внутренних паразитов, его изводили приступы диареи, вызванной гастроэнтеритом, и ни один год не обходился без малярийной лихорадки. Именно канализационные комары и невидимые болезнетворные бактерии, а не пожары или воры чаще всего превращали жизнь в Риме в короткую и неприятную прелюдию к смерти.

13

Как часто рабам давали свободу?

Каждый третий житель античных Афин и Рима периода поздней республики был рабом[213]. Они жили и трудились рядом со свободнорожденными, говорили на одном с ними языке и носили такую же одежду. Только, в отличие от даже самых низких по положению свободных соседей, рабы могли быть проданы без предупреждения, наказаны без пощады и убиты. В глазах закона раб не был человеком, а являлся орудием труда или рабочей лошадкой – по-гречески «андроподоном», то есть вещью на человеческих ногах. Однако, помимо этого главного факта, жизнь рабов оказывалась очень разной.

Многие жили в сельской местности, часто в больших поместьях, принадлежавших представителям аристократии. Другие трудились в городских мастерских, изготавливая все что угодно – от щитов до обуви. Немногие вели независимую жизнь, управляя магазинами, «арендованными» у хозяев на часть заработка. Однако те рабы, о ком чаще всего идет речь в известных нам источниках, – представители относительно привилегированного меньшинства, следившие за домами и финансами богачей[214]. Эти рабы ждали и встречали хозяина, массировали ему руки и ноги, следовали за ним и в бой, и в баню, а также (по крайней мере, у одного дряхлого сенатора) чистили зубы. Они были вышколены для выполнения любой прихоти[215]. Одна не слишком претенциозная старушка души не чаяла в труппе танцоров-мужчин, за которыми любила наблюдать в перерывах между игрой в шашки[216].

Помимо ведения хозяйства в особняках знати, рабы помогали управлять целыми городами и нациями. В античных Афинах они поддерживали порядок на общественных собраниях, выполняли грязную работу, казнили заключенных и оформляли юридические документы. В Риме рабы поддерживали водоснабжение акведуков и (после освобождения) входили в составы пожарных команд. Особую и очень престижную группу составляли рабы императорского дома, отвечавшие за управление дворцом, надзор за гигантской сетью императорских владений и помощь в управлении финансами государства.

Рабы, выстроившие доверительные отношения с хозяевами, иногда становились их доверенными лицами. Цицерон, например, доверял ведение финансовых дел рабу-секретарю Тиро, называл его другом и обеспечил наилучший медицинский уход, когда тот заболел. Другой римский сенатор оплатил одному из освобожденных рабов, читавшему ему греческие комедии, поездку в Египет для поправки здоровья. Однако так везло лишь немногим. Те, кто не пользовался благосклонностью хозяина, обычно только получали простую пищу, спали в тесных каморках и не могли рассчитывать даже на подобие нормальной семейной жизни[217]. Для легионов рабов, трудившихся на полях, жизнь была тяжелой, а для десятков тысяч, осужденных на работу на рудниках, просто адской. Закованные в цепи в удушливой темноте, эти мужчины и женщины в полной мере испытали на себе бесчеловечность рабства в его самой жестокой форме[218].

Даже в более благоприятных условиях рабы всегда подвергались постоянным унижениям и жестокому обращению. Например, Август однажды в качестве наказания раздробил слуге ноги и просто-напросто распял одного из вольноотпущенников за то, что тот съел призовую боевую перепелку[219]. Позже императоры издали законы, запрещающие хозяевам кастрировать рабов или продавать их (без причины) для сексуальных утех или в качестве гладиаторов. Однако невольники, вступившие в заговор против хозяев, могли быть на вполне законных основаниях сожжены заживо. В повседневной жизни обращение владельца с рабами никак не регламентировалось – ни в социальном, ни в юридическом плане. Единственным выходом для обиженного слуги было бежать в храм (в римском мире – к статуе императора) и просить продать его кому-нибудь другому[220].

Хотя греки и римляне со временем начали испытывать угрызения совести по поводу угнетения сограждан, они никогда не ставили под сомнение законность самого института рабства. Аристотель утверждал, что те, кто не способен владеть собой (другими словами, варвары), по логике вещей должны становиться рабами. Платон возражал только против рабства греков, и особенно когда это касалось его самого (однажды философа продал в неволю вышедший из себя тиран).

Даже стоики, утверждавшие, что все люди от природы равны, считали физическое угнетение менее пагубным, чем духовное рабство амбиций и жадности, и не заходили дальше призывов к хозяевам соблюдать гуманность. Ранние христиане жестко критиковали сексуальное насилие над рабами. Однако, несмотря на ожидание того, что придерживающиеся аскетичного образа жизни верующие освободят слуг (одна благочестивая и очень богатая дама освободила не менее восьми тысяч невольников), лишь немногие епископы возражали против рабства как такового, и распространение влияния церкви, похоже, не привело к значительному сокращению числа рабов[221].

Поскольку общество не оказывало на греческих и римских рабовладельцев никакого давления, освобождение оставалось в значительной степени вопросом удачи. В трудные времена многим даровали свободу, чтобы забрать в солдаты. Нестабильность также привела к немногочисленным масштабным восстаниям рабов. В самом известном из них – под предводительством гладиатора Спартака – участвовало семьдесят тысяч человек, и, прежде чем его удалось подавить, было уничтожено два римских легиона. Чаще некоторым рабам случалось сбежать[222]. Один из библиотекарей Цицерона, например, удрал в горы Хорватии, и о нем больше ничего не слышали. Однако попытки бегства были относительно редки. Пойманных беглецов сурово наказывали, и, даже если им удавалось ускользнуть от преследователей, они чаще всего становились изгоями[223].

Для большинства невольников единственным возможным способом избавления от рабства была манумиссия (предоставление свободы). Шансы зависели от отношений с хозяином. У рабов в сельских поместьях надежд почти не было. У привилегированных домашних рабов – напротив. Владельцы часто освобождали любовников, иногда, по крайней мере в римском мире, чтобы жениться на них[224]. Некоторые также дарили свободу молодым невольникам (обычно своим биологическим детям) и усыновляли их, сделав наследниками. На свободу могли рассчитывать личные секретари и научные сотрудники, а также те, кто играл ключевую роль в коммерческих предприятиях. Рабы, ставшие независимыми ремесленниками, часто могли купить свободу.

Ритуалы манумиссии различались. В греческом мире хозяин мог официально «продать» раба богу, объявить его свободным на празднике или даже разыграть судебное заседание, на котором он судился с рабом и проигрывал. Римские невольники могли быть официально записаны в граждане, объявлены свободными перед официальным лицом (даже если такой человек просто проходил мимо) или освобождены в присутствии свидетелей. И греческие, и римские владельцы освобождали невольников по завещанию[225][226].

В Афинах и других греческих городах вольноотпущенники не имели гражданства, не могли участвовать в политической жизни или владеть недвижимостью. Бывшие невольники в римских городах, напротив, становились полноправными гражданами (хотя и были лишены права занимать крупные государственные должности). Освобожденные рабы в обоих обществах сохраняли постоянные обязательства перед бывшими хозяевами, что иногда подразумевало неоплачиваемый труд в течение неполного рабочего дня и всегда предполагало почтительное отношение на людях. Хотя некоторые бывшие рабы привыкали к свободе с трудом, многие преуспевали, как правило, занимаясь ремеслами. Например, самыми известными бывшими невольниками в античных Афинах были богатые банкиры Пасион и Формион, начинавшие как рабы-клерки. Некоторые римские вольноотпущенники сколотили огромные состояния благодаря коммерческим предприятиям или государственной службе, а другие получили достаточно высокий статус, чтобы жениться на высокопоставленных свободнорожденных женщинах. Один бывший раб накопил не менее 4116 собственных слуг[227].

Прежде всего в римском мире освобожденные рабы и их потомки достигли выдающихся успехов во многих областях. Невольником когда-то был драматург Теренций, а поэт Гораций являлся сыном вольноотпущенника. Стоический философ Эпиктет – еще один бывший раб, ставший калекой после того, как получил травму от руки хозяина. Папа Калликст I был бывшим рабом; император Диоклетиан, великий гонитель христиан, возможно, родился в семье вольноотпущенника. Однако самое впечатляющее достижение принадлежало римской невольнице Музе – ей удалось стать царицей-матерью Парфянской империи. В общем, древнее рабство было чуть лучше, чем пожизненное заключение, – но только для талантливых и удачливых людей[228].

14

Каким было отношение к разводам?

Все, кто знал эту пару, предрекали им разрыв. Он – импульсивный и бестактный, ужасно вспыльчивый и с дурным характером. Она – подозрительная, властная и столь же несдержанная. Оба огрызались, ссорились, осыпали друг друга бранью в присутствии гостей, испытывавших неловкость. Наконец после нескольких лет непрерывно бушующих страстей случилось неизбежное: женщина съехала, а мужчина стал жить дальше сам по себе. Всем нам хорошо знакомы подобные истории. Однако описанной парой были Квинт и Помпония, и их брак распался в 45 году до нашей эры[229].

Некоторые философы считали семейный союз отвлекающим маневром, некоторые богачи – скверным вложением денег. В отдельных культах женитьбу осуждали как грех. Однако почти все в античном мире воспринимали узы супружества как необходимость. Только в браке пара могла произвести на свет законных детей. Только в браке большинство мужчин и женщин могли достичь определенной степени социальной и экономической стабильности. Только в браке властная элита могла сохранить власть.

Одним словом, нельзя было допустить, чтобы на решение пожениться влияли эмоции. Почти все союзы заключались между женихом и семьей будущей невесты. Сама невеста практически не имела права голоса отчасти потому, что обычно была очень молода. Большинство греческих и римских женщин выходили замуж в подростковом возрасте. Невесты-аристократки часто едва достигали половой зрелости. Минимальный возраст, разрешенный римским законом для вступления в брак, составлял двенадцать лет. Мужчины, напротив, женились ближе к тридцати годам. Десяти- или пятнадцатилетняя разница в возрасте между супругами отражала древние представления о цели брака: мужчина был достаточно состоятелен, чтобы обеспечивать семью, а женщина стояла на пороге детородного возраста. Романтические чувства не считались чем-то необходимым или даже желательным[230].

Несмотря на деловые соображения, лежавшие в основе заключения брака, идеалом всегда были гармоничные отношения на всю жизнь. Прежде всего в богатых городских семьях предполагалось, что сферы ответственности супругов не пересекаются: муж зарабатывает, жена воспитывает детей дома. Хотя ведущая роль в семье принадлежала мужчине, предполагалось, что он при этом уважает женщину. Однако этот идеал был подорван двойным стандартом сексуальных приличий. Отцовство и мужественность никогда не ставились под сомнение, а вот женская измена осуждалась самым решительным образом. Однако женатым мужчинам, как правило, не возбранялось вступать в интимные отношения с проститутками, рабынями и (в античной Греции) мальчиками-гражданами[231], и им грозило законное наказание только в том случае, если они соблазнили женщину, имеющую официальное гражданство.

Хотя у многих греческих и римских женщин были веские причины уйти от мужа, большинство разводов происходило по инициативе мужчин. Следовательно, самым распространенным основанием становилась женская измена. Закон требовал от римских и афинских граждан развода с неверными женами. Женщину, пойманную на месте преступления, с позором отправляли обратно в родительский дом. Ее партнера, если возмущенный супруг не убивал его на месте, обычно подвергали публичному унижению, иногда засовывая в прямую кишку редьку размером с кулак или колючую рыбу. Причиной развода также могло стать бесплодие. Один афинянин-импотент совершил якобы благородный поступок – развелся со своей женой, чтобы та могла создать новую семью; а царь Спарты избежал расставания с любимой, но бесплодной спутницей жизни только благодаря тому, что взял еще одну жену[232]. Согласно древнему преданию, первый в истории Рима развод произошел из-за того, что женщина оказалась бесплодной. Иногда, наконец, супруги просто отдалялись друг от друга. Афинский государственный деятель Перикл, например, разошелся с женой полюбовно и помог устроить ее второй брак. Несовместимость, похоже, являлась обычной причиной разводов среднего класса, описанных в папирусах из римского Египта[233].

По современным меркам сама процедура была начисто лишена формальностей. Специальной церемонии или официальных порядков не существовало, и, что самое удивительное, расторжение брака проходило без адвокатов. В Древних Афинах инициатором развода мог быть муж, отец жены или (с большим трудом) сама женщина[234]. В каждом случае она возвращалась в родительскую семью. Единственным юридическим обязательством мужчины было отдать полученное приданое: в противном случае на него можно было подать в суд. Процедура расторжения брака в Риме была столь же простой – супруги официально признавались разведенными, как только сами переставали считать себя семьей. Хотя среди элиты было принято, чтобы разводящаяся сторона извещала бывшую вторую половину коротким сообщением, которое передавал вольноотпущенник. Формально разрыв мог представлять собой такой ритуал: женщина передавала ключи от дома бывшему мужу, а тот отвечал полагающейся в данной ситуации фразой: «Бери свои вещи и уходи!» Как и житель Афин, римский мужчина был обязан вернуть приданое жены. Однако, как и в Афинах, он обычно сохранял единоличную опеку над детьми, рожденными в браке.

Трудно оценить, насколько частым явлением развод был в античном мире. В последние дни существования республики амбициозные римские политики подбирали себе жен в соответствии со своими политическими взглядами и меняли их почти так же часто. Юлий Цезарь, например, женился четыре раза, а его соперник Помпей и протеже Марк Антоний становились женихами пять раз[235]. Несмотря на то что император Август сам разводился дважды, провозглашенные им законы о браке (и более низкие ставки политических интриг в империи), похоже, снизили частоту разводов среди римской элиты.

Гораздо меньше нам известно о частоте расторжений браков в тот период среди других групп населения. Судя по сведениям из папирусов, в римском Египте развод был обычным, но не особенно частым явлением. Нет причин предполагать, что в других местах семейные союзы оказывались менее крепкими. Разводу препятствовали и экономические, и социальные причины. Для мужчины это событие означало потерю приданого жены. Для женщины оно оборачивалось подмоченной репутацией, возвращением в часто враждебную семью и фактической потерей детей. Статистикой мы не располагаем, но можно не сомневаться, что большинство греков и римлян, что бы ни происходило, оставались женатыми, пока смерть не разлучала их с супругами.

15

Были ли отношения между мужчинами и мальчиками противозаконными?

Фрагмент текста удален в связи со статьей 6.21 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях».

16

Почему среди статуй так много обнаженных?

Имя нам неизвестно – мы знаем только, что у него были молоток, зубило и особая миссия: стесать все каменные гениталии у статуй-мужчин. На протяжении веков греческий город Афродизиас украшало множество обнаженных скульптур и рельефов. Однако когда Римская империя стала христианской, художественная нагота оказалась под запретом, и добрые жители Афродизиаса решили придать статуям благопристойный облик. У рабочего, нанятого для этой задачи, сразу не поднялась рука превратить в каменную пыль изящные бюсты у женских обнаженных скульптур, но пришел он именно за мужскими гениталиями. Некоторые боги и герои были кастрированы одним метким ударом молотка. Мужское достоинство других уничтожила тщательная работа зубилом. Избежать подобной участи не удалось никому[236].

Чувство стыда и неловкости из-за наготы, заставившее жителей Афродизиаса изуродовать статуи, грекам и римлянам было практически незнакомо до периода поздней Античности. В течение тысячелетия они смело создавали и выставляли на всеобщее обозрение обнаженные статуи без фиговых листьев. Благодаря тому, что традиция поддерживалась с эпохи Возрождения, многие из нас разделяют греко-римское представление о том, что обнаженная натура является подходящим объектом для художников. Однако мы склонны забывать, насколько специфично это допущение с культурной точки зрения и насколько исключительной являлась нагота греко-римской скульптуры на самом деле.

Все началось с греков, высоко ценивших обнаженное мужское тело, как ни одна цивилизация до и после них. Отчасти всему виной был тот факт, что греческие мужчины проводили необычно много времени без одежды: они занимались спортом, участвовали в атлетических состязаниях или просто слонялись без дела по гимнастическому залу в чем мать родила – неясно почему. По-видимому, греки считали, что заниматься спортом без одежды легче, а возможно, и безопаснее[237].

Однако набедренные повязки все же не сковывают движений, а участникам некоторых видов спорта, таких как панкратион – жестокого сочетания бокса и борьбы, включавшего в себя большое количество ударов ногами, – лучше бы было защищать интимные органы. Не исключено, что в конечном счете нагота в гимнастическом зале и на атлетических состязаниях была связана с равенством. Голый мужчина не мог хвалиться богатством или статусом[238].

Статуи обнаженных мужчин начали появляться примерно в то же время, когда в греческой атлетике утвердили стандарты наготы. Хотя идеализированные формы скульптур, скорее всего, были скопированы с атлетов из гимнастических залов, тела никогда не выглядели реалистичными[239]. Их нагота должна была о чем-то говорить. Характер сообщения варьировался в зависимости от периода, обстановки и сюжета. Поскольку большинство классических греческих статуй и рельефов либо славили богов, либо увековечивали память об умерших, одно время считалось, что нагота в греческом искусстве – это способ дать понять, что кто-то являлся богом или героем либо был похож на него. Однако теперь ученые полагают, что нагота имела более широкий круг значений, а иногда использовалась просто для придания зрелищности. К эпохе эллинизма, если не раньше, она стала художественной традицией, применявшейся почти автоматически в самых разных контекстах[240].

Поскольку женщины были исключены из мира гимнасиев и находились вне той взаимосвязи атлетизма, политики и войны, которая доминировала как в повседневной жизни, так и в общественной скульптуре, изваяния женских обнаженных тел появились значительно позже. Традиция изображать обнаженных женщин, обычно проституток, существовала в греческой вазовой живописи, но только в конце античного периода была создана первая статуя обнаженной женщины – Афродиты из Книдоса. Моделью, олицетворяющей богиню любви во время купания, послужила знаменитая гетера Фрина, женщина такой сказочной красоты, что, как говорят, однажды ей удалось выиграть судебное дело, лишь обнажив грудь. Правда это или нет, но Афродита сразу же стала сенсацией[241], прочно утвердив женскую наготу как неотъемлемую часть в искусстве греко-римской скульптуры[242].

Одна из многочисленных римских копий Афродиты Книдской. Отреставрированная статуя II века, сейчас находится в Палаццо Альтемпс. Фото Мари-Лан Нгуен, Wikimedia Commons

Нагота, и мужская, и женская, занимала весьма скромное место в жизни и искусстве ранней Римской республики. Первоначально публичная обнаженность любого рода, по-видимому, была табуирована: например, считалось неприличным, чтобы мужчину видел без одежды даже его собственный сын.

Неудивительно, что римской традиции создания обнаженных скульптур не существовало, но, как только генералы начали привозить греческие шедевры из восточных походов, многие представители элиты превратились в коллекционеров и знатоков греческой обнаженной натуры. Вскоре выдающиеся римляне стали заказывать статуи своих обнаженных тел[243][244].

Некоторые римляне-аристократы, в том числе впервые – некоторые женщины, продолжали приобретать обнаженные портретные статуи и во времена империи. Однако большинство римских обнаженных скульптур императорской эпохи были либо копиями греческих шедевров (десятками изготовлявшихся для выставления на виллах и в садах), либо изображениями императоров. Последние напоминали греческие образы героев и богов и впечатляюще передавали сверхчеловеческую силу правителя. Некоторые из них достигали гигантских размеров. Однако даже у тех статуй, что внушали наибольшее благоговение, как и у всех респектабельных греко-римских скульптур, размер мужского достоинства оказывался весьма скромным.

У нас нет причин подозревать, что древним мужчинам нечем было похвастаться перед нашими современниками в плане размера интимного органа[245]. Однако в античном искусстве только рабы, варвары и некоторые мифологические персонажи изображались с большими половыми членами. У такой непропорциональности было несколько причин. Во-первых, мужская нагота в греческой скульптуре, как мы уже поняли, имела тесную связь с миром гимнасиев. Художественным идеалом всегда считался атлет-подросток, изображенный так, как он выглядел бы во время или сразу после изнурительной тренировки. Энергичные занятия спортом, особенно в обнаженном виде, приводят к тому, что пенис и яички сжимаются. После длительной пробежки или борцовского поединка размер гениталий обнаженного атлета заметно уменьшается. Этот факт, несомненно, способствовал установлению художественной традиции[246].

Однако уменьшенные гениталии всегда были стилизацией реальности, призванной сообщить нечто об их обладателе. Прежде всего уменьшенный и нарочито вялый пенис свидетельствовал о самоконтроле[247]. На греческих вазовых рисунках и в редких скульптурах подобный посыл подчеркивался с помощью изображения мужчин, чьи члены были снабжены так называемым «собачьим поводком», натянутым, чтобы прикрывать крайнюю плоть, препятствуя оголению головки. Хотя спортсмены иногда могли таким образом удерживать гениталии во время тренировок, «собачий поводок» символизировал в искусстве послание о менее буквальных формах самоограничения[248][249].

Полной противоположностью джентльменам с аккуратными гениталиями, наводнившими греческое и римское искусство, были хорошо сложенные варвары и чудовища – люди и звери, которые характеризовались отсутствием самоконтроля. Однако самые впечатляющие фаллосы в классическом искусстве принадлежали богам. В античной Греции богом фаллического культа считался прежде всего Дионис, среди прочего ответственный за вино и растительность. В процессиях в честь Диониса его связь с плодородием олицетворяли огромные деревянные фаллосы, их тащили повозки или группы мужчин. Самый большой из известных был длиной 180 футов (54 м)[250]. Позже к Дионису присоединился его сын Приап, имевший чрезмерно развитый половой член. Он никогда не входил в сонм главных богов и, по сути, был вульгарным садовым гномом – его статуэтки размещались на лужайках, чтобы отпугивать птиц и воров[251].

Играя роль символов плодородия, скульптурные или раскрашенные фаллосы считались талисманами удачи. Лишенные изящества статуи Гермеса с выпуклыми гениталиями устанавливались на обочинах дорог и у дверей многих домов в античных Афинах. Римские дети носили фаллические амулеты для защиты от зла, а под колесницей каждого победоносного римского полководца качался священный фаллос, одолженный (кто бы мог подумать) весталками. Будь то талисманы удачи или барометры воздержанности, скульптурные пенисы стали неотъемлемой частью классических городских пейзажей. Лишь постепенно, когда христианство изменило отношение к наготе, все эти мраморные «колбаски» перестали считаться аппетитными.

Часть III

Верования

17

Верили ли греки и римляне в собственные мифы?

Некоторые авторитетные авторы утверждают, что Зевс занимался сексом с двумя своими сестрами, по меньшей мере с полудюжиной теток, 115 смертными женщинами, бесчисленными нимфами и самой Матерью-Землей (которая также приходилась ему бабушкой). Одну из возлюбленных он превратил в корову, другую случайно расплавил, а третью вполне сознательно съел. В редкие свободные от дел моменты бог был довольно рассеянным правителем Вселенной, склонным устраивать склоки с другими божествами, наказывать незадачливых смертных и расправляться с чудовищами. Неужели греки и римляне действительно думали, что Зевс ведет себя подобным образом?

Чтобы понять значимость мифов, мы должны начать с самой сущности греко-римской религии. Практически все греки и римляне признавали существование богов и их интерес к делам человечества. Хотя философски настроенные представители элиты рассуждали о существовании единого верховного бога или божественного начала, большинство соглашалось с тем, что богов было много.

Из них двенадцать (или около того) «олимпийцев», представляющих живущую по определенным законам небесную семью во главе с Зевсом/Юпитером, признавались обществом как величайшие[252]. Однако предполагалось, что есть бесчисленное множество других божеств, от мелких демонов до невероятных богинь-матерей Кибелы и Исиды[253].

Совершение религиозных обрядов у греков и римлян было местным, традиционным и земным. Хотя вера в богов считалась обязательной, предполагалось, что то, что вы думаете о них, значит гораздо меньше, чем то, что вы для них делаете. Боги не имели привычки читать мысли или забираться в души почитателей, но требовали почестей в обмен на дары, и самым эффективным способом для смертных оказать им честь было принесение жертв.

Некоторые жители приносили жертвы богам от собственного имени, предлагая что угодно – от скромных медовых лепешек до коров. Они также принимали участие в общинных жертвоприношениях, когда десятки или даже сотни животных могли быть убиты ради всеобщего благополучия. Эти скрупулезно исполняемые ритуалы всегда являлись ядром древней религии. Ни у греков, ни у римлян никогда не существовало канона священных текстов, касты жрецов или свода моральных правил. По сути, ни у тех, ни у других вообще не было по-настоящему цельной религии, поскольку каждый город и деревня хранили уникальные традиции почитания богов. Пестрое разнообразие уравновешивалось несколькими едиными чертами: общим пантеоном, в центре которого были олимпийцы, некоторыми известными святилищами и оракулами, а также обширной и беспорядочной коллекцией историй о богах, то есть мифов.

«Илиада» и «Одиссея», первые произведения греческой литературы, были написаны в VIII веке до нашей эры. К тому времени уже появились все известные нам персонажи: пантеон богов во главе с Зевсом, неопределенная плеяда низших божеств и множество смертных героев, обладающих сверхчеловеческими способностями. Древние авторы предполагали, что действие мифов происходило примерно за тысячу лет до времени написания – между 1500 и 1200 годами до нашей эры по нынешнему летоисчислению. Однако было понятно, что выдуманное прошлое качественно отличалось от настоящего: люди были выше и сильнее, по пустыне бродили ужасающие чудовища, а боги достаточно свободно вращались в обществе людей (во многих смыслах)[254].

Двенадцать олимпийских богов. Слева направо: Гестия, Гермес, Афродита, Арес, Деметра, Гефест, Гера, Посейдон, Афина, Зевс, Артемида и Аполлон. Каждый изображен со своими атрибутами. Гера, например, несет скипетр, Посейдон – трезубец, а Зевс – молнию. Рельеф римской эпохи из Тарента, изображающий шествие олимпийцев, хранится в Художественном музее Уолтерса. Общественное достояние

В культурном плане греческие мифы выполняли множество функций. Одни объясняли природные явления. Другие описывали происхождение религиозных ритуалов. В третьих обосновывались социальные институты, выдвигались территориальные претензии или утверждались этические принципы. Лишь немногие сказания преследовали какую-то одну цель. Большинство из них являлись простыми историями, не больше и не меньше, – хорошо знакомыми и почти бесконечно изменчивыми, рассказанными и переиначенными, интерпретированными и переосмысленными. Хотя литературные изложения отдельных мифов приобрели некоторую определенность, ни одна версия так и не стала окончательной.

Верили ли сами греки и римляне в мифы? Как и следовало ожидать, простого ответа нет. Нам почти ничего не известно о том, что думало неграмотное большинство. По крайней мере, представители элиты были склонны считать, что простые люди воспринимают сочинения буквально. Один автор, профессиональный толкователь снов, заметил, что большинство людей верят в истории о богах и героях и поэтому склонны видеть сны о них. Другой писатель утверждал, что жившие неподалеку от его дома крестьяне считали Агамемнона, мифического греческого военачальника в Трое, правившим в то время римским императором[255]. Если не считать всего остального, мифы, безусловно, формировали представления о богах и, возможно, описывая их как знакомых и доступных, обладали подлинной народной привлекательностью[256].

Нам лучше известно, что думала о мифах элита общества. Большинство образованных греков и римлян признавали существование богов, одобряли исполнение традиционных религиозных ритуалов и были знакомы с каноническими сказаниями. Однако уже в VI веке до нашей эры некоторые греческие философы и представители интеллигенции начали критиковать традиционные предания. Некоторые из наиболее радикальных мыслителей античной эпохи полагали, что мифы представляют собой полузабытые эпизоды из древней истории, а боги – это неверно запомнившиеся человеческие правители. Другие предполагали, что боги и сказания были придуманы в далеком прошлом как инструмент политического контроля. Платон называл мифы губительными и неподходящими для детей. Аристотель отвергал их, как «опиум» для широких масс. Более поздние философы были настроены столь же критически. Эпикурейцы отрицали предания как порождение человеческого невежества и страха. Их соперники стоики переосмыслили мифы как аллегории[257][258].

В начале своей истории римляне уподобили богов и мифы греческим. Однако римская элита, похоже, рассматривала знание греческого мифа в основном как вопрос культурной грамотности. Многие из них благожелательно относились к преобладающим философским подходам к мифу. Например, стоик Марк Аврелий в «Медитациях» изобразил богов аллегорически, отождествляя Зевса с природой. Его современник, сатирик Лукиан, написал несколько трактатов, высмеивающих мифы, в том числе один, в котором боги в ужасе наблюдают за тем, как эпикурейский философ опровергает их существование[259].

Какими бы ни были философские пристрастия образованных греков и римлян императорской эпохи, они склонны были сочетать искреннюю веру в богов с неприятием аморальности сказаний. Все более популярным компромиссом было возложение вины за мифы на демонов. Мелкие духи, бродящие по небу, уже давно стали особенностью народной религии, но приобрели большую значимость в период империи, когда философы-платоники стали подчеркивать важность демонов как посредников между человечеством и богами. Многие представители элиты поверили, что боги из мифов на самом деле были демонами – одни злыми, другие просто несносными, – досаждавшими человечеству в далеком прошлом[260].

В позднеантичных интерпретациях мифов аллегории углублялись, а демоны множились. Неоплатонизм, доминирующая философская школа той эпохи, создал теорию множества уровней демонов (включая олимпийских богов), распределенных между человечеством и неким высшим существом. В этих условиях предания, как правило, понимались как тщательно продуманные аллегории. Один философ даже написал свобеобразный языческий катехизис, где настаивал на том, что традиционные мифы были божественными, поскольку представляли богов и их дары человечеству. Правда, он поспешил добавить, что их нельзя воспринимать буквально[261].

Раннехристианские авторы заимствовали языческие стратегии для нападок на мифы. Некоторые выдвигали аргумент, что боги были демонами, утверждая, что их послал Сатана, чтобы увести человечество от истины. Другие авторы воскресили рационалистическое утверждение, что боги и мифы представляют собой смутные воспоминания древних человеческих правителей. Третьи просто призывали христиан читать мифы как литературу и сосредоточиться на их нравственных уроках[262].

В заключение полезно задать закономерный вопрос: верили ли греки и римляне, что боги действительно живут на горе Олимп?

Олимп – самая высокая вершина в Греции, достигающая высоты в 9570 футов (около 3000 м) – была тесно связана с богами. Сама гора всегда являлась метафорой – иногда она описывалась как физическое место, иногда использовалась как синоним небес. Эта двойственная концепция Олимпа, которую мы обнаруживаем уже у Гомера, сохранялась для всей греческой (и в итоге латинской) литературы[263].

Большинство представителей образованной элиты считали, что боги находятся везде, нигде или очень далеко[264]. Правда, Олимп продолжал считаться особым местом. Около 300 года до нашей эры на одной из нижних его вершин был установлен алтарь. Здесь примерно в миле от верхней точки в течение почти тысячелетия поклоняющиеся приносили жертвы Зевсу. С такого расстояния было видно, что на вершине нет золоченых дворцов и греющихся на солнце божеств. Однако описания алтаря подчеркивают потусторонность обстановки (утверждается, что ветер и дождь обходили его стороной) и позволяют предположить, что по крайней мере некоторые греки и римляне продолжали верить в божественное присутствие на священной горе[265].

Как и любой другой аспект греко-римского мифа, идея физического присутствия богов на Олимпе подвергалась сомнениям, обсуждалась и добросовестно эксплуатировалась в искусстве и литературе на протяжении веков. По всей вероятности, тех, кто искренне верил, что именно так оно и было на самом деле, оказалось мало. Однако многие, а возможно, и большинство, считали, что подобная идея проливает пусть и слабый свет на природу божественного. В конце концов, богов познать трудно, а мифы могут многое рассказать.

18

Верили ли они в призраков, монстров и (или) инопланетян?

Когда-то давным-давно один философ арендовал дом с привидениями. Причины им двигали вполне житейские: арендная плата оказалась достаточно разумной. Кроме того, ему также нужно было кое-что доказать. Этот человек, видите ли, не верил в призраков. По его мнению, мертвые – мертвы, а утверждения об обратном – полная и неимоверная чушь. Умному и проницательному (каким он, несомненно, являлся) ученому нечего бояться, кроме самого страха. Поэтому одним солнечным днем он переступил порог нового дома, устроился в пыльной комнате за письменным столом и принялся сочинять трактат, достаточно утонченный, чтобы уберечь разум от выдумывания всяких ужасов. Вскоре, как и планировалось, мужчина погрузился в работу.

В укромных уголках сгустились тени. В сумрачных рощах защебетали первые ночные птицы. Наконец философ обнаружил, что стол почти не разглядеть, встряхнулся и зажег лампу. И тут, когда он снова погрузился в безмятежное море мыслей, ему почудилось, что вдалеке слышен какой-то звук – вроде скрежетания, будто железо трется о камень. Тряхнув головой, ученый вернулся к работе.

Лампа на столе светила ярко, а перо с привычным скрипом царапало измятый пергамент. Какой же он глупец – бывает же, почудится невесть что. Постойте-ка! Вот опять! Шум все ближе. Теперь уже не ошибешься: цепи, массивные чугунные оковы со зловещим скрежетом тянутся по полу соседнего коридора. Рука со скользившим по странице пером задрожала, но философ продолжил писать. На мгновение все стихло. Затем снова раздался лязг цепей. На этот раз звук переместился внутрь комнаты.

Скелеты в царстве мертвых. Репродукция XIX века одного из кубков, найденных в Боскореале, хранящегося в музее Wellcome Collection[266]. Общественное достояние

Словно в оцепенении, автор отложил перо и поднял голову. Перед собой он увидел призрака – высохшего полупрозрачного старика с закованными в призрачные цепи руками и ногами. Дух взглянул на философа бездонными глазами. Затем, подняв бесформенную руку, словно поманил за собой, медленно уплывая из комнаты. После недолгого колебания мужчина последовал за ним.

Призрак скользил в пространстве, светясь в потоках лунного света. В конце коридора, выходящего во двор, где мертвые деревья тянулись к небу, привидение остановилось. Мгновение оно стояло неподвижно, над его головой сияли звезды. Затем так же безмолвно дух исчез.

На следующий день философ приказал осмотреть двор. Под камнями рабочие обнаружили скелет в клубке ржавых цепей. Кости были погребены с почестями, призрака больше никто не видел, а ученый жил долго и счастливо в доме, снятом за небольшие деньги. По крайней мере, так гласит легенда[267].

Некоторые философы отрицали бессмертие души. Другие верили в реинкарнацию или в окончательное воссоединение всех смертных с создателем. Однако большинство греков и римлян считали, что мертвые обитают в пещерах под землей. Хотя единой или простой концепции устройства подземного мира не существовало, большинство авторов делили его на зоны воздаяния и наказания, где души праведников отправляются в блаженный Элизиум, а нечестивцы обречены на заточение в бездне Тартара[268]. Однако, как всегда, когда речь идет о мифах, у нас мало информации о том, кто и во что верил.

В любом случае очевидно, что духи умерших не считались полностью оторванными от земной жизни. И греки, и римляне полагали, что мертвые способны оценить подношения, оставленные на их могилах, и что благоразумно поддерживать души усопших в благостном состоянии. Греки верили, что некоторые из них обладают силой, чтобы помогать или губить целые общины, и необходимо задабривать их особыми жертвоприношениями. Римляне чаще оставляли подношения в домашних святилищах, добиваясь благосклонности почивших, и молились об их благословении во время личных и государственных потрясений.

Однако не всех духов удавалось задобрить. Какие-то из них, не сумев или не захотев перейти в загробный мир, бродили по земле злобными призраками. Души тех, кто умер молодым, оставались среди живых, ожесточенные своей безвременной кончиной. Те, кто погиб насильственной смертью, часто задерживались, чтобы отомстить убийцам[269]. Казненные преступники и самоубийцы скрывались на местах гибели, а тени непогребенных, которым запрещался вход в подземное царство Аида, блуждали до тех пор, пока над ними не совершали обряд похорон[270].

Одни призраки выглядели как бледные прижизненные отражения самих себя. Другие были черными, обугленными на погребальных кострах. Третьи представляли собой ожившие скелеты. Хотя привидения чаще всего казались прозрачными, их телесную сущность можно было потрогать, с ними можно было подраться или, по крайней мере в одном случае, заняться с ними страстной любовью[271]. По отношению к живым они, как правило, были настроены враждебно[272]. Некоторые просто пугали тех, с кем сталкивались. Более злобные духи вызывали у жертв приступы эпилепсии, избивали их посреди ночи, шептали им что-то на ухо, пока те не кончали жизнь самоубийством, или просто разрывали людей на куски[273]. Поэтому разумным считалось избегать мест, где водились призраки[274].

Те, кто пал от руки убийцы, возвращались на места гибели порой целую вечность. Одну купальню, где был убит юноша, призраки не покидали на протяжении столетий, а греческие и персидские духи продолжали сражаться в Марафоне по ночам спустя семьсот лет после великой битвы.

Духов можно было встретить и на кладбищах. Один из позднеантичных авторов рассказывает историю о человеке, проникшем в гробницу: как только тот закончил выносить ценности, труп поднялся и выцарапал грабителю глаза. Могилы злых людей оказывались особенно опасны: говорили, что кости нечестивцев кишели ядовитыми змеями. В безлунные ночи неугомонные духи сходились на перекрестках дорог, священных для страшной богини Гекаты. Путешественники, слышавшие вдалеке вопли, молились, чтобы они принадлежали сторожевым псам, а не привидениям-убийцам из процессии Гекаты[275].

Несмотря на враждебность призраков, их можно было использовать. Мстительных духов с помощью магических заклинаний натравливали на врагов и соперников[276]. Менее злобных призраков вызывали, чтобы узнать будущее. Легче всего было это сделать в туманных омутах и затхлых пещерах, служивших входами в загробный мир. Некоторые из таких порталов превратились в полноценные оракулы, где люди могли общаться с мертвыми во сне. Более удобным средством связи с усопшими являлся древний аналог спиритической доски[277][278].

Некоторые греки и римляне относились к призракам скептически. Философ Демокрит высказал предположение, что все вещи состоят из невидимых частиц, названных им атомами, затем поселился в гробнице, чтобы исследовать материальный состав призраков. Почти тысячелетие спустя святой Августин написал обоснованное объяснение того, как люди могут представлять, что видят образы умерших близких, сравнивая такие явления со снами наяву. Однако насколько мы можем судить, большинство людей не сомневались в том, что духи умерших живут среди них[279].

Греки и римляне также были готовы поверить в существование странных и диковинных животных, особенно если подобные существа обитали в отдаленных местах. Известно, что историк Геродот утверждал, будто высокогорные районы Северной Индии кишат муравьями размером с собаку. Прокладывая туннели, эти существа выкапывали огромное количество золота и складывали сверкающие кучи вокруг жилищ. В самые жаркие часы, когда муравьи находились под землей, люди собирали столько золота, сколько могли унести, набивая им мешки, и мчались галопом прочь на быстрых верблюдах. У них были веские причины спешить, ведь муравьи развивали огромную скорость и могли разорвать кладоискателей в клочья[280][281].

В других уголках греко-римского мира встречались более странные существа, чем муравьи-гиганты. Например, василиск, ливийская змея, настолько ядовитая, что ее дыхание иссушало деревья и раскалывало камни[282], или катоблепас, существо размером с лошадь, чья голова почти всегда склонялась к земле, что считалось удачей, поскольку любой, кто попадался ей на глаза, мгновенно погибал. Говорят, что однажды катоблепас злобным взглядом уничтожил целый отряд римских солдат. Однако даже такие чудовища бледнели на фоне неподражаемого Клыкастого Тирана, поднимавшегося из индийских рек и пожиравшего слонов целиком[283][284].

Монстры также были персонажами греческого и римского фольклора. Особенно часто в произведениях встречаются оборотни. Самая известная древняя история о них, появившаяся в римском романе, начинается с того, что рассказчик идет по освещенной луной дороге с незнакомцем. Тот внезапно останавливается возле придорожной могилы, раздевается и превращается в волка. Испуганный рассказчик бежит в дом возлюбленной, где узнает, что рабы только что прогнали дикого зверя, ранив в шею. На следующий день он находит незнакомца лежащим в постели, его шею перевязывает врач. В одном из отдаленных районов Греции даже существовал праздник, на котором, по преданию, происходило жертвенное превращение человека в волка (если он не вкушал человеческой плоти, то через девять лет принимал прежний облик)[285].

В древней литературе можно найти истории и о вампирах. В живописном рассказе студента соблазнил вампир, принявший облик прекрасной женщины. Существо околдовывало жертву, заманивая ее каждую ночь в особняк, наводненный призрачными слугами. Наконец в тот день, когда он должен был жениться на вампирше, студент привел на встречу с будущей невестой учителя. Тот, почувствовав неладное, заставил кровопийцу проявить истинную природу. Тот, оскалившись, убежал.

Греки и римляне также рассказывали истории об огромных змеях, которых они называли драконами. Одного из них, овеянного дурной славой, встретил римский полководец Регул в Северной Африке. Чудовище сокрушило и сожрало множество людей, копья отскакивали от бронированных боков, не причиняя вреда, а окончательно повергнуть его удалось только с помощью катапульт. Чешуя, отправленная в Рим, говорят, достигала в длину 120 футов (36,5 метра)[286].

Самыми известными греческими и римскими чудовищами были существа из мифов. Сами предания, как мы видели, всегда подвергались критике, но многие древние авторы были готовы верить, что существование мифических зверей имеет под собой реальную основу. Например, известно несколько рассказов о встречах с сатирами, человекоподобными существами с копытами и гиперактивным либидо. Рассказывали, что однажды сатира удалось захватить живым, и он предстал перед римским полководцем Суллой, а тот попытался допросить его через переводчиков. Сатиры, говорят, обитали и на Канарских островах. Как-то, по свидетельствам, корабль, выброшенный на берег, был атакован отрядом сатиров, и морякам удалось спастись только благодаря не слишком благородному поступку – они выбросили за борт женщину, чтобы отвлечь противников. Более цивилизованных сатиров можно было встретить в глубине египетской пустыни. С одним из них в уединенной долине столкнулся святой Антоний, сатир предлагал ему фрукты, сносно говорил по-гречески и заявлял, что исповедует христианство[287][288].

Почти так же часто, как и сатиры, попадались тритоны и нереиды (мужчины и женщины – обитатели морских глубин). Испанский тритон имел привычку забираться по ночам на корабли и валяться на палубе, иногда отправляя на дно своим весом небольшие суда[289]. Также в дикой природе античного мира периодически натыкались на кентавров. Одного из них, захваченного живым в аравийских горах, отправили римскому губернатору Египта. К несчастью, несмотря на то что чудовище вдоволь кормили мясом, оно умерло по дороге. Забальзамированные останки были переправлены императору, и их можно было лицезреть в течение столетий в одном из дворцовых хранилищ[290].

Окаменелости принимали за останки персонажей и существ из мифов[291]. Некоторые из них считались человеческими. Например, спартанцы приняли кости крупного млекопитающего ледникового периода за мощи героя Ореста и устроили им торжественное погребение. На Крите огромный скелет (возможно, кита), обнаруженный в результате землетрясения, идентифицировали как гиганта Ориона. Когда в результате очередного землетрясения на территории нынешней Турции были найдены кости мамонта, местные жители, не желая тревожить то, что считали останками древнего героя, отправили римскому императору один коренной зуб длиной в 30 см. Заинтригованный правитель заказал гипсовую модель головы, пропорциональной гигантскому зубу. Другие окаменелости были признаны костями чудовищ из известных мифов. В одном из греческих храмов с гордостью демонстрировались бивни огромного калидонского вепря, а в римском храме также хвалились костями существа длиной в 40 футов (12 м) – как утверждалось, принадлежавшими морскому монстру Посейдона, посланному уничтожить Андромеду[292].

Многие греки и римляне были готовы принять тот факт, что странные звери существуют в неком неизведанном пространстве. Даже муравьи-золотоискатели Геродота казались правдоподобными: несколько их шкур (подозрительно похожих на шкуры пантер) украшали лагерь Александра Македонского, а величественную пару рогов можно было увидеть в одном из римских храмов. Однако не все сообщения о фантастических животных принимались на веру. Некий автор признал, что скептически настроенные читатели, возможно, не захотят поверить в то, что греческий остров терроризировала крылатая свинья. Другой высмеивал легковерие тех, кто считал, что человек может превратиться в волка. На каких-то чудовищ нападали даже с научных позиций. Гален, например, указывал, что существование получеловеческих созданий, таких как кентавры, невозможно с физической точки зрения, поскольку человеческая и животная части требуют разной пищи, да и в остальном плохо приспособлены для симбиоза. Еще один ученый выражал сожаление из-за того, что настоящие чудеса так часто маскируются под ложь[293].

Готовность древних выдать мифическим чудовищам определенный кредит доверия не распространялась на инопланетян. Современные энтузиасты иногда утверждают, что греки и римляне невольно наблюдали НЛО. Однако сами греки и римляне не имели представления о существовании разумной жизни среди звезд. Царства за пределами лунной орбиты считались совершенными и неизменными, местами обитания богов и демонов. Некоторые философы считали, что звезды и есть боги, а значит, появление новой звезды можно было принять за возникновение божества[294]. Однако звездные боги никогда не спускались на Землю[295].

Планеты также ассоциировались с отдельными богами, которые, как иногда говорили, на них жили. Однако ни один древний автор не допускал, что боги соседствовали в космических обителях с простыми смертными[296]. Только Луна, рубеж вечности, была населена низшими существами; ведь именно там, как утверждали некоторые философы, собирались души недавно умерших. Там они оставались веками, очищаясь светом Солнца, а затем падали обратно на Землю, чтобы возродиться или обернуться призраками[297].

19

Практиковали ли они магию?

Душа отказывалась идти на контакт. Колыхаясь, сопротивляясь, она мерцала на краю поляны, не желая облекаться в плоть, но у ведьмы нет времени на капризы мертвых. Пробормотав заклинание, колдунья перетянула упрямый дух в труп, лежащий у ее ног. Глаза мертвеца тут же распахнулись, губы открылись. Расправляя члены, существо поднялось на ноги. Стоя лицом к лицу с получившейся марионеткой, ведьма приказала душе внутри тела раскрыть исход войны, опустошающей римский мир. Та повиновалась, сквозь истлевшие голосовые связки пробился голос. Когда дух произнес пророчество, волшебница подвела труп к костру. Тот лег и затянутыми пеленой глазами наблюдал, как разгораются дрова. Язычки пламени принялись лизать поленья. Окоченевшие конечности судорожно задергались. Челюсти разжались в беззвучном крике, и магическая связь разорвалась. На притихшую поляну медленно оседал пепел[298].

Это сцена из «Фарсалии», латинского эпоса, отличающегося риторическим стилем и общим безразличием к хорошему вкусу[299]. При том, что поэма может шокировать, она отражает широко распространенное в античном мире беспокойство по поводу колдунов и волшебства. Греки и римляне чаще всего использовали слово «магия» как общий термин для ритуальных практик, которые они считали незаконными или опасными. В результате авторам было проще описать, чем определить, что она собой представляет. Однако все сходились в нескольких ключевых моментах. Во-первых, магия была сокровенной и скрытной, основанной на тайных знаниях и секретной практике. Во-вторых, применялась отдельными людьми и для отдельных людей, без санкции государства или общества. Наконец, она являлась, по крайней мере потенциально, агрессивной и губительной. Короче говоря, у магии была плохая репутация. Однако, несмотря на философский скептицизм (и Платон, и Марк Аврелий считали магов мошенниками), эффективность подобных практик была признана почти повсеместно[300].

Многие греки и римляне носили заколдованные амулеты, чтобы защитить себя от чумы, одержимости и других неприятностей[301]. Однако до периода поздней Античности магов нельзя было назвать уважаемыми в обществе людьми[302]. Большинство греческих и римских колдунов работали скрытно от общества[303]. Самыми заметными были уличные фокусники, которые творили чудеса, поражая воображение благодарной толпы. Кто-то довольствовался заклинанием змей и театром теней. Более амбициозные исполнители вызывали демонов, окрашивали бороды в красный цвет и заставляли статуи улыбаться[304].

У многих чудотворцев имелась прибыльная подработка в виде гадания. Один из методов предсказания будущего заключался в вызове призраков (удобство заключалось в том, что духи невидимы). Другие способы представляли собой наблюдение за тем, как масло растекается по воде, пристальный взгляд на мерцающее пламя масляной лампы и вглядывание в глубины зеркала. Поскольку считалось, что особенно восприимчивы к духовным эманациям мальчики (и, надо полагать, они хорошо умеют получать подсказки от толпы), фокусники часто нанимали юных помощников для толкования знаков[305].

Другие магические практики были агрессивными. Недобросовестных магов иногда нанимали для приготовления ядов. Однако чаще всего их привлекали для создания табличек с проклятиями. Они представляли собой тонкие листы свинца, где были начертаны заклинания, обрекающие врагов или конкурентов на слепоту, переломы конечностей, импотенцию, нищету, публичное унижение и ужасную смерть. Доведенный до садистского совершенства свинцовый лист сворачивали и опускали в могилу, горячий источник или другое место, близкое и знакомое беспокойным духам. К скрижалям проклятий часто добавляли классический эквивалент кукол вуду – маленькие фигурки (в идеале с прядями волос или кусочками ногтей предполагаемой жертвы) скручивали, уродовали и портили изощренными способами. Угроза, исходящая от орудий черной магии, воспринималась очень серьезно. Считалось, что один римский принц был убит с помощью табличек с проклятиями, спрятанными в стенах и полу его дома. Столетия спустя оратор, мучимый головными болями с помутнением зрения, с ужасом обнаружил в своей аудитории куклу вуду, сделанную, как ни странно, из обезглавленной ящерицы[306].

Любая магия, независимо от ее цели, может быть представлена как симпатическая или демоническая. Симпатическая магия опиралась на естественные общности и противоположности, которые, как предполагалось, существуют между всеми предметами и веществами. Куклы вуду, например, «работали», потому что были похожи на предполагаемую жертву, и наибольший эффект достигался, когда соответствие усиливали с помощью волос или ногтей[307]. Часто симпатической также оказывалась целительная магия. Один римский автор утверждал, что сломанную кость можно вылечить, если медленно соединить половинки разрезанного тростника, произнося магические заклинания, а затем прикоснуться соединенными частями к месту перелома.

Однако самая впечатляющая магия – демоническая. Демоны считались духами воздуха, почти или полностью бессмертными, и выступали в качестве посредников между богами и людьми. Стоящими на низшей ступени и самыми доступными из них являлись призраки. Другими, рангом повыше и трудно вызываемыми, – первобытные духи. По крайней мере, в римском Египте некоторые из великих демонов – Тифон, Абраксас, Безголовый – были тесно связаны с магией и часто вызывались при помощи заклинаний. Величайшими из всех называли языческих богов, которых позднеантичная мысль определяла как слуг и агентов невыразимого верховного божества[308]. Все демоны, независимо от степени могущества, были невидимыми и бесплотными, их поддерживали дымом жертвоприношений и дыханием смертных существ. Они могли принимать любой облик: человека, сатира, огромной собаки, даже одного из богов. Некоторые проявляли себя как добрые, другие казались морально нейтральными, но чем скромнее был дух, тем выше оказывалась вероятность того, что он окажется озорным или злым. Любой маг, не принявший должных мер предосторожности (заколдованные амулеты, ароматические травы, звон колокольчиков), рисковал стать одержимым или погибнуть. Однако при всей своей опасности демоны были в высшей степени полезны. Они нападали на врагов, соблазняли возлюбленных, предсказывали будущее и, если их вызывали с помощью заклинания, служили помощниками во всех магических делах[309].

С пособничеством демонов или без, практика магии основывалась на знаниях. У любого уважающего себя колдуна был приличный запас заклинаний (заученных или нацарапанных на папирусах) для предотвращения града, нападения на врагов и всего остального. Хотя обычно они произносились на греческом или латыни, большинство включали в себя по крайней мере несколько непонятных и загадочно звучащих реплик. Некоторые являлись искаженными фразами на египетском или иврите; другие, как знаменитая «абракадабра», представляли собой чистую многосложную тарабарщину[310]. Иногда произнесения слов становилось недостаточно: одно заклинание требовало написать мистическое имя на листочке определенного дерева, а затем слизать его[311].

Помимо священных слов, маги должны были знать свойства чародейственных веществ. Важными считались травы и другие растения, особенно для исцеления. Для различных заклинаний необходимы были необычные частички животных, включая, если верить одному римскому поэту, волчью бороду и змеиные зубы, а также экзотические специи, помогавшие создать соответствующую экспрессивную атмосферу и маскировавшие зловоние других ингредиентов. Для черной магии часто применяли вещества, связанные со смертью: кровь и волосы жертв убийства, гвозди с затонувших кораблей или кусочки использованного распятия. Целые трупы также могли оказаться полезными. Одно заклинание предполагало прикрепление свитка к телу только что казненного преступника[312].

Даже если можно было обойтись без мертвых, произнесение заклинания зачастую было долгим и сложным процессом. Например, заговор для привлечения любовника требовал отправиться глубокой ночью на гладиаторскую арену, вызвать души погибших там людей и собрать окровавленный песок, чтобы просеять его над порогом потенциального возлюбленного. Вызов демона-помощника являлся еще более запутанным. Сначала, согласно одному из нескольких предназначенных для этой цели заклинаний, нужно было вылепить небольшую восковую фигурку демона. После поднесения фигурки в сопровождении других ритуальных пожертвований перед ней нужно было задушить семь птиц, чтобы демон мог насладиться их жизненной силой. Затем, задушив еще птиц (и съев одну из них сырой), пострадавший маг произносил три ритуальные формулы. Тогда, и только тогда, демон соизволял появиться. Сравнительно просто можно было проклясть соперника в гонках на колесницах. Достаточно начертать проклятие на свинцовой табличке, назвав имя противника и торжественно пожелав ему слепоты, мучений и/или смерти. После этого текст можно украсить парой изображений проклинаемого человека, которого душат оскалившиеся змеи. В какой-нибудь подходящий вечер табличку можно подбросить в гробницу, где, как известно, обитает беспокойный призрак, или закопать под стартовыми воротами цирка в компании изувеченного петуха[313].

Пожалуй, ничего удивительного в том, что многие греки и римляне возражали против занятий магией, нет. И в раннем Риме, и в ряде греческих городов запрещались заклятия, причиняющие вред, а судебные дела в Афинах иногда основывались на обвинениях в колдовстве. Полное осуждение магии появилось позже, когда некоторые из наиболее подозрительных императоров, всегда готовых рассматривать колдовство как измену, проводили полномасштабную охоту на ведьм, чтобы вычислить тех, кто пользуется магией, среди римской аристократии. Юридический комментарий, составленный около 300 года, предписывал суровое наказание – от рабства в рудниках до смерти от клыков диких зверей – для тех, кто был уличен в магических искусствах. В последующие десятилетия появились императорские эдикты, подтверждающие наказания и охоту на ведьм, отчасти вдохновленные распространением христианства[314].

В отличие от соседей-язычников ранние христиане считали, что вся магия является демонической, а духи – это слуги верховного дьявола. Потому магия категорически осуждалась как церковью, так и государством – после правления Константина. Несмотря на то что принятые меры загнали выставляемые напоказ формы колдовства в подполье, заклинания продолжали произносить, иногда цитируя отрывки из Священного Писания и вызывая святых и ангелов. Амулеты по-прежнему носили представители всех слоев общества. Сила традиции гарантировала, что классическая концепция магии с ее демонами и экзотическими заклинаниями сохранится в Средние века и позже[315].

20

Приносили ли они человеческие жертвы?

Дева с пустыми глазами лежала в круге факелов. Жрец схватил ее и пронзил насквозь. Она умерла мгновенно. Другие девушки, перешептываясь, столпились вокруг тела. Каждый год они участвовали в празднике Диониса, как до них это делали их матери и бабушки, – и старый жрец шел по освещенному факелами лесу, держа наготове ржавый меч. Ритуал всегда казался странным, но скорее захватывающим, чем пугающим. Никто не мог припомнить, чтобы дева умирала. До сих пор. Подруги умершей девушки заплакали. Ошеломленный жрец упал на колени. У всех в голове пронеслась одна и та же мысль: неужели Дионис действительно требует человеческой крови[316]?

Насколько мы знаем, он сделал это в последний раз. Дева, погибшая от меча жреца в ту ночь, стала последней известной жертвой человеческого жертвоприношения в Греции. К моменту ее убийства – примерно в конце I века – практически все греки и римляне относились к человеческим жертвоприношениям с отвращением. Однако они признавали, что их собственные предки убивали людей в ходе ритуалов, а иногда и сами поступали так же.

Жертвоприношение всегда было высшим актом греко-римского благоговения. Некоторые считали, что боги питаются жертвенным дымом. Другие предполагали, что им нравится запах или они просто ценят само поклонение. Какова бы ни была причина, все сходились на том, что жертвоприношение является единственным наиболее эффективным средством усмирить гнев богов и завоевать их благосклонность. В греческом мире большинство жертвоприношений проходило по стандартной схеме. Жертвенное животное подводили к алтарю[317]. На морду брызгали водой, чтобы заставить его кивнуть, как бы соглашаясь на ритуал. На этом формальности заканчивались, на алтаре разжигали огонь и опускали в него несколько волос жертвы. Председательствующий жрец читал молитву, затем под причитания женщин животному перерезали горло. Тушу разделывали, а внутренности жарили на вертеле. Пока обернутые жиром бедренные кости дымились и шипели на огне алтаря, остальное мясо делили между участниками. Римляне приносили жертвы похожим образом, хотя они добавили осмотр внутренностей жертвы после обряда. Если органы были в порядке, считалось, что боги одобряют подношение; если нет, то ритуал следовало повторить[318].

В дар богам предназначались медовые лепешки, благовония, чаши с вином и множество других скромных вещей. Однако неизменной жертвой всегда оставались животные. Самыми доступными были поросята и цыплята. Достаточно обычными, но и более дорогими оказывались овцы, козы и свиньи. Обходились дорого, но считались престижными быки, чьи рога часто золотили[319].

Хотя почти любое животное можно было поднести практически любому богу, у каждого божества имелись предпочтения. Деметре нравились поросята, Афродите – голуби, Геката любила собак. Кроме того, жертвенные обычаи были глубоко консервативны и варьировались от города к городу. Например, каждый октябрь римляне приносили в жертву Марсу одну лошадь, после чего жители двух кварталов сражались за обладание головой. Жители Лампсака, города на территории современной Западной Турции, жертвовали фаллическому богу Приапу ослов. Во время ежегодного праздника Артемиды в греческом городе Патры верующие сгоняли в огромный жертвенный костер живых кабанов, оленей, волков и иногда медведей[320].

Человеческие жертвоприношения, по общему мнению греков и римлян, были варварством. Самыми отъявленными нарушителями прослыли карфагеняне, убивавшие в процессе ритуала, посвященного богу Ваалу, маленьких детей. Их обычай, если можно доверять сенсуалистическому рассказу одного греческого автора, заключался в том, что младенцев клали в наклоненные бронзовые ладони идола, откуда они скатывались в зияющую огненную яму. Галлы, как говорят, плели огромные фигуры, набивали их пленниками и сжигали в честь богов. Германцы приносили людей в жертву над большим бронзовым котлом: когда сосуд наполнялся, его опрокидывали, и жрица извлекала пророчества из узоров, образованных пролившейся кровью. Тавры приносили в жертву всех, кому не повезло потерпеть кораблекрушение у их берегов, насаживая головы жертв на длинные колья у моря[321].

Греки и римляне верили, что их далекие предки также приносили человеческие жертвы. В некоторых мифах их требовали боги. Агамемнон, например, прежде чем отплыть в Трою, был вынужден принести свою дочь Ифигению в жертву Артемиде, а Ахилл счел нужным бросить двенадцать обреченных троянцев на погребальный костер Патрокла[322]. Многие города совершали ритуалы, корни которых, как предполагалось, уходили в традиции человеческих жертвоприношений. В некоторых случаях людей заменяли другими подношениями. Римляне именно так объясняли свою странную привычку отдавать в дар рыбу, лук и волосы – после того как сверкнет молния. В других случаях использовались чучела. На одном греческом фестивале в огромном костре сжигали четырнадцать досок, наряженных женщинами. Римляне также каждый год бросали в Тибр соломенных кукол, связанных по рукам и ногам. Наконец, в некоторых совершались символические церемонии. В римской Галлии иногда отбивали мечами горлышки винных бутылок, разбрызгивая вино, как кровь из ритуально перерезанного горла[323].

Хотя в Древнем мире известны случаи человеческих жертвоприношений, свидетельства разрозненны и спорны. Современные историки, например, воспринимают древнее утверждение, что афинский генерал принес в жертву Дионису трех членов персидской царской семьи, скептически. Ученые также относятся с большой подозрительностью к лучшему претенденту на регулярное человеческое жертвоприношение в Древней Греции. В отдаленном регионе Аркадии, высоко на бесплодной гряде горы Ликей, находилось древнее святилище Зевса. Каждые четыре года там убивали мальчика и оставляли лежать в темноте ночи на кургане пропитанного кровью пепла. По крайней мере, так об этом рассказывали. Археологи до сих пор не нашли никаких бесспорных доказательств того, что все происходило на самом деле[324].

Большинство человеческих жертвоприношений, упоминаемых в римских источниках, также можно списать на слухи или клевету. Мятежник Катилина якобы дал клятву сообщникам хранить тайну, произнеся ее над внутренностями принесенного в жертву ребенка (а затем, для пущей убедительности, съел их). Говорят, что Август пожертвовал обожествленному Юлию Цезарю не менее трехсот римских пленников. Убедительных причин верить подобным историям нет. Однако иногда римляне действительно ритуально умерщвляли людей. По крайней мере трижды в периоды национального кризиса четыре жертвы – два грека и два галла – были заживо погребены прямо у ворот Рима. Обычай окончательно оказался под запретом наряду со всеми другими формами человеческих жертвоприношений в 97 году до нашей эры[325].

Одним словом, людей в жертву приносили редко. Более распространенными оказались другие формы ритуального убийства[326]. Например, некоторые греческие города каждый год выбирали одного или двух исключительно уродливых мужчин в качестве фармаков – козлов отпущения. В определенный день их изгоняли из города, избивая, бичуя и/или забивая камнями. Если верить источникам, иногда даже убивали. Однако со временем ритуал, похоже, стал более гуманным. В том греческом городе, где фармаков ежегодно сбрасывали с прибрежного утеса, решили приделывать жертве большие крылья, а также привязывать ее веревками к стае живых птиц, чтобы замедлить падение. После того как человек вместе со всем этим падал в море, его подбирали в маленькой лодке и вывозили за пределы города[327].

Хотя римский праздник «козла отпущения», когда старика обряжали в шкуры животных и били прутьями, не приводил к гибели жертвы, римляне охотно участвовали в ритуальных убийствах, когда это становилось им выгодно.

Например, в день победы в сражении было принято торжественно удавить вражеского полководца или правителя[328]. Еще более драматично то, что римские генералы могли отдать свои жизни богам, чтобы выиграть решающие сражения[329]. Наконец, во время небольшого праздника кровь мужчин, погибших на арене, якобы лилась на статую Юпитера[330].

Странный случай с царем-жрецом из Неми отражает неоднозначный статус ритуального убийства в Древнем мире. Озеро Неми, расположенное примерно в 20 милях (около 32 км) от Рима, находится в глубоком вулканическом кратере, окруженном лесом. Его тенистые берега служили летним пристанищем римских императоров. Калигула построил две огромные прогулочные баржи, каждая почти 250 футов (76 м) в длину, чтобы плавать по прохладным водам с подобающим величием.

На небольшом расстоянии от этого великолепия располагалась древняя роща, священная для Дианы. Жрец, называемый Неморенским царем, всегда являлся беглым рабом. Стать им можно было, только убив предшественника в единоборстве. На протяжении веков, пока рабы сражались и умирали в тихой роще, ученые рассуждали об обычае, приписывая его влиянию варваров в далеком прошлом. Калигула, проплывая мимо на одной из огромных барж, развлекался тем, что нанимал головореза для нападения на нынешнего царя. Однако для большинства жрец был лишь неприятным напоминанием о том, что боги иногда поощряют пролитие человеческой крови[331].

21

Нравился ли Дельфийскому оракулу дым?

Предзнаменования встречались повсюду. Каждый пролет птиц или внезапный ветерок могли оказаться наполненными особым смыслом. Случайное слово или брошенный кубик – стать божественным знамением. С вдохновенных уст ежедневно слетала мудрость, откровения являлись во снах. Однако для большинства смертных смысл всех этих знаков оказывался малопонятным. Для их расшифровки можно было нанять профессионального провидца или толкователя сновидений (или, в крайнем случае, дешевого уличного фокусника). Однако лучшим способом узнать волю богов было посещение оракулов.

Люди обращались к ним, чтобы узнать о своем здоровье, перспективах брака, планах путешествия и шансах на успех в бизнесе, не говоря уже о многом другом. Делегации от городов и правителей спрашивали о действительности договоров, мудрости политических реформ, лучших способах предотвращения чумы или голода и обращались со множеством других вопросов, достаточно сложных или спорных, чтобы взывать к божественной мудрости. Независимо от темы, их, как правило, задавали по некоему шаблону, который предполагал два варианта ответов. Ответы оракулов часто были столь же прямолинейны, хотя иногда формулировались поэтически или иносказательно[332][333].

В некоторых святилищах посетители ложились на каменные скамьи в «инкубационных» камерах (в одном требовалось предварительно завернуться в окровавленную овчину) и спали там, надеясь на пророческие сны. Где-то же требовались бо́льшие усилия. Например, бесстрашный человек, решившийся обратиться к оракулу Трофония, должен был сначала на несколько дней уединиться, питаясь жертвенным мясом и купаясь в местной реке. Достигнув необходимого уровня ритуальной чистоты, он пил из двух источников – из одного, чтобы забыть прошлое, из другого, чтобы вспомнить будущее, – и спускался по шаткой лестнице на дно сухого колодца. После этого он забирался в пещеру и видел в темноте странные вещи. В конце концов, потрясенный и дезориентированный, вопрошающий выползал обратно на солнечный свет, и его приводили на кафедру памяти, где жрецы помогали истолковать видения[334].

Чтобы опыт не оказался слишком мучительным, просители могли посетить места пророчеств, где работали дети. В святилище Фортуны под Римом мальчик вынимал из маленького ящика деревянные бруски с надписями.

У оракула в Египте пророчествами считались фразы из болтовни подростков, игравших во дворе храма. Остальные прорицатели использовали животных. В одном случае с помощью флейты вызывались стаи рыб. В другом – большая змея, которая проверяла девственность молодых женщин[335]. Другая, универсальная змея с кукольной головой человека, отвечала за работу популярного оракула в Малой Азии. В иных храмах выставлялись говорящие черепа. Однако даже они меркли перед вечным огнем Аполлонии, огненным столбом, возвещавшим о воле богов, поглощая или отвергая благовония, брошенные просителями[336].

В центре величайших оракулов, пусть и лишенных блеска конкурентов, всегда стоял вдохновенный медиум, мужчина или женщина, говорившие голосом бога. Самым древним был оракул Зевса в Додоне, где жрицы, известные как «голуби», слушали шелест листьев священных дубов. Другие ведущие оракулы принадлежали Аполлону – богу, прежде всего ассоциировавшемуся с пророчеством. В Кларосе находился знаменитый оракул, где посетители приносили жертвы под огромными статуями Аполлона и его семьи, а затем совещались с пророком в подземной камере. Был еще один оракул в Дидиме, где жрица Аполлона пророчествовала из самой глубокой камеры гигантского храма, омывая ноги в водах священного источника. Однако величественнее всех выглядело святилище в Дельфах, где находился главный оракул Древнего мира.

Он стоял в центре великолепного природного амфитеатра в горах Центральной Греции. Пифия – служительница Аполлона – проводила один сеанс каждый месяц[337]. В назначенный день жрецы сначала проверяли, что бог пребывает в подходящем для прорицания настроении, для чего обрызгивали холодной водой козу. Если она вздрагивала, все было хорошо (за исключением участи животного, тут же приносимого в жертву). Желающие получить совет оракула выстраивались в очередь в порядке, определяемом дружественностью отношений между их родными городами и Дельфами.

Когда подходила очередь следующего посетителя, он вносил плату за консультацию, предлагал жертву и входил в храм Аполлона. Затем его вели в вестибюль, откуда было слышно, но не видно Пифию. Пришедший задавал вопрос. Прорицательница, восседавшая на треножнике с лавровой ветвью в руке, отвечала голосом бога. Обычно ее слова были ясными и связными, но по крайней мере однажды она вскрикнула и разбушевалась, как одержимая[338].

Некоторые древние авторы утверждали, что своей пророческой силой Пифия была обязана испарениям, просачивающимся из расщелины скалы под ее треножником[339]. Согласно одной истории, место для основания святилища было выбрано именно благодаря этому. Когда в окрестностях Дельф появились первые поселения, говорили, что в земле обнаружилась таинственная трещина. Любая коза, которая подходила к трещине, впадала в истерику; а следовавший за ней козел изрекал пророчества. По мере того как молва распространялась, вокруг разлома стали собираться люди. Некоторые, однако, настолько впадали в ясновидческий экстаз, что срывались в расщелину, и больше их никто не видел. Чтобы положить конец подобным несчастьям, было решено выбрать оракул. Географ I века описал место, где тот находился, как глубокую пещеру. Там Пифия, сидя над расщелиной, откуда струился пар, изрекала слова в порыве божественного вдохновения. Столетие спустя биограф Плутарха, бывший когда-то дельфийским жрецом, предположил, что угасание оракула может быть связано с исчезновением божественного пара[340], придававшего священному месту особую атмосферу с самого начала[341].

Храм Аполлона в Дельфах. Wikimedia Commons

Когда на рубеже XX века французские археологи начали расчищать храм Аполлона в Дельфах, они ожидали найти под ним пещеру и курящиеся трещины. Вместо этого была обнаружена небольшая затопленная комната с полом из твердой породы. Быстро сложилось академическое мнение о том, что высказывания древних авторов о Дельфах отражают литературную традицию, а не реальность. История о козлах была названа легендой, придуманной для объяснения забытого происхождения оракула. Таинственная расщелина с курящимся паром была интерпретирована как выдумка людей, никогда не видевших прорицалища. Пар, описанный Плутархом, стал объясняться как неуловимый поток провидческого воздействия, а не буквальный газ[342].

В начале 2000-х годов междисциплинарная группа ученых возродила идею того, что оракул подвергался воздействию какого-то вещества. На основании новых геологических исследований они предположили, что знаменитый разлом под треножником Пифии на самом деле является провалом в битуминозном известняке. По их мнению, всякий раз, когда происходило скольжение по нему, трение испаряло некие нефтехимические вещества, в результате чего образовывались газы – метан, этан и этилен, поднимавшиеся на поверхность. Этилен, который когда-то использовался в качестве анестетика, мог вызывать видения и припадки, описанные древними авторами.

Мог, но, скорее всего, не вызывал. В настоящее время дельфийской породой вырабатываются лишь незначительные количества этилена или любого другого одурманивающего газа, и если бы в Древнем мире его уровень оказался значительно выше, можно было бы ожидать, что посетители оракула, стоявшие на небольшом расстоянии от Пифии, также ощущали бы его воздействие. Поскольку ничего подобного не происходило и раз у нас нет данных о внезапных пожарах в святилище (этилен легко воспламеняется), нам, вероятно, следует относиться к этому скептически. Даже Дельфийский оракул не осмеливался разрешать академические споры[343].

22

Долго ли существовало язычество?

Посыльный подождал, пока толпа умолкнет. Затем, демонстративно сломав печать на принесенном свитке, прочистил горло, откинул голову назад и приступил к чтению. Великий и милостивый император Феодосий постановил, что язычники, занявшие храм Сераписа, могут избежать наказания, только если немедленно разойдутся. (Тут часть собравшихся разразилась одобрительными возгласами. Посыльный, прищурившись, подождал, пока выкрики стихнут, прежде чем продолжить.) После глубоких размышлений и в интересах единой истинной веры император постановил, что храм Сераписа должен быть разрушен. Немедленно.

Люди ошеломленно молчали. Затем все зашумели: христиане ликовали, а язычники выкрикивали проклятия. Не обращая внимания на гомон, солдаты поднимались по мраморным ступеням святилища. Один человек с топором в руке подошел к огромной статуе бога Сераписа. После секундного колебания он замахнулся на позолоченную голову. Топор ударил с глухим звуком, отчего в воздухе закружились лепестки сусального золота. Солдат замахивался снова и снова, пока деревянный каркас шеи не дрогнул и голова не рухнула на пол. Серапис, хранитель Александрии, пал[344].

В 392 году, когда все это случилось, возможно, половина жителей Римской империи были христианами. За столетие до того подавляющее большинство населения империи исповедовало язычество[345]. Спустя еще век язычников осталось совсем немного. Причины и темпы религиозной революции не поддаются простому описанию, но поскольку наша книга так или иначе затрагивает подобные темы, придется обойтись простым описанием.

Распространению христианства способствовало существование Римской империи, масштабы и стабильность которой позволяли миссионерам и их знаниям свободно путешествовать по огромной территории. Не менее важен был язык. Хотя Иисус и его первые ученики (обычно) говорили на арамейском, родным языком ранней церкви являлся греческий, распространенный в восточных римских провинциях. Греческий также был языком еврейской диаспоры, именно ее общины дали многих первых новообращенных христиан. Другой важнейшей предпосылкой стало беспечное отношение раннего имперского правительства к большинству религиозных вопросов, что позволило церкви избежать систематических преследований в течение первых двух веков существования.

Тогда христианство медленно, но верно развивалось. Христианский моральный кодекс оказался важным источником притяжения. Традиционный греко-римский политеизм[346] никогда не был сопряжен с какой-либо четкой или единой этической системой – сами мифы, как мы уже видели, вызывали сомнения в их нравственности, и некоторые язычники уже давно тяготели к большей ясности, предлагаемой иудаизмом[347]. Христианство имело похожую привлекательность, усиленную обещанием вечной награды для тех, кто соблюдает его предписания. Для образованных язычников, воспитанных на философских течениях, которые подчеркивали божественное единство, монотеизм[348] оказался дополнительным соблазном.

Социальная структура церкви была не менее важна, чем ее учение. После первоначального привлечения верующих из еврейских общин ряды большинства христианских новообращенных пополнили те, кто находился на обочине древней цивилизации: рабы, вольноотпущенники, изгнанники и женщины. Исключенные из иерархической системы общества городов, эти люди находили привлекательную альтернативу в равенстве церковного сообщества. Еще одним мощным стимулом являлась христианская благотворительность. Языческие меценаты, как правило, направляли свою щедрость на взрослых граждан мужского пола, составлявших основу политического сообщества. Христиане, напротив, безвозмездно раздавали пожертвования вдовам, сиротам и бедным.

Однако не все ранние христиане происходили из низших слоев населения. Почти с самого начала несколько богатых людей, в частности императорские вольноотпущенники и вдовы аристократов, были вовлечены в церковную жизнь и покровительствовали ей[349]. Богатые и бедные, верующие каждого крупного города находились под надзором епископа, чья деятельность придавала даже самым многочисленным христианским общинам ту степень согласованности, о какой не слыхали в традиционном язычестве[350].

Поскольку мы мало знаем о миссионерах II и III веков, предполагается, что раннее христианство обычно распространялось неформально, по мере того как неофиты обращали в свою веру членов семей и друзей. Христианские авторы утверждали, что публичные исцеления, экзорцизм и другие чудеса убедили многие души, а мученические смерти во время гонений по всей империи в III и начале IV столетий завоевали широкую симпатию язычников. Однако окончательно на путь господства в римском мире церковь поставило обращение в веру Константина.

Нам важно лишь то, что он последовательно отстаивал интересы христианства с того момента, когда приказал солдатам нанести христианские символы на щиты в битве у Мульвийского моста. В течение долгого и напряженного правления император освободил христиан от всех наказаний, предоставил важные привилегии духовенству, созвал первый Вселенский собор и построил ряд величественных церквей. Эти действия задали тон остальной римской истории[351].

На момент обращения в веру Константина христианами были, возможно, 5–10 процентов жителей Римской империи. Хотя крупные общины существовали в Риме и некоторых частях Северной Африки и Галлии, большинство верующих было сосредоточено в городах восточных провинций, население которых говорило на греческом. Жители сельской местности почти повсеместно оставались язычниками. Однако IV век стал свидетелем впечатляющего пополнения рядов христиан. Каждую Пасху города наводняли новообращенные в белых одеждах; каждый год монахи и прозелиты продвигались все дальше в глубинку[352].

По мере увеличения численности христиан и роста их уверенности в себе императоры закрывали языческие храмы, ограничивали жертвоприношения и, наконец, запретили публично исповедовать язычество. В то же время святилища во многих городах разрушались набегами, совершавшимися зачастую бандами монахов-мародеров. Последний удар был нанесен во время правления Юстиниана, изгнавшего немногих оставшихся криптоязычников со двора, закрывшего последние действующие языческие храмы и приказавшего всем оставшимся язычникам принять крещение. В конце его царствования на ипподроме в Константинополе было устроено массовое сожжение языческих текстов и статуй богов, что стало своего рода символическим завершением этой эпохи[353].

Однако в сельской местности старые традиции сохранялись. Между городами античного мира и близлежащими регионами часто существовал культурный барьер, особенно когда язык сельской местности отличался от городского – латинского или греческого. Во многих местах христианство преодолевало разрыв довольно медленно[354]. Например, во время правления Юстиниана миссионер Иоанн Эфесский («сокрушитель идолов») обнаружил десятки тысяч язычников на холмах Малой Азии. Полвека спустя папа Григорий I все еще пытался убедить крестьян вокруг Рима прекратить почитание священных деревьев и отчаялся когда-либо обратить в свою веру деревенских язычников Сардинии, подкупивших местного губернатора, чтобы тот оставил их религиозные обряды в покое. Вплоть до IX века пастухи в отдаленных районах Южной Греции все еще поклонялись прежним богам[355].

В некоторых уголках Ближнего Востока язычество продержалось еще дольше. В 579 году римский губернатор и местные сановники были пойманы во время жертвоприношения Зевсу недалеко от сирийского города Эдессы. В Гелиополисе, расположенном на небольшом расстоянии к югу, в тот же период христиан было еще мало. Однако самым языческим из всех оказался сирийский пограничный город Харран. Его жители поклонялись частично эллинизированному пантеону, в котором главенствовал бог Луны Син. К VI веку их упрямая преданность принесла месту прозвище Элленополис («Город язычников»). Римские императоры и римские же гонители приходили и уходили, их сменяли арабы, один халифат за другим. Несмотря на все это, жители Харрана оставались верными богам[356]. Храм Сина и его последователи просуществовали до начала XI века, когда Харран был разрушен кочевниками[357].

К тому моменту греко-римское язычество фактически исчезло. Однако практики и верования прошлого оставили бесчисленные следы в ландшафтах и умах средневековой Европы. Наиболее наглядными реликвиями считались храмы, которые все еще возвышались над многими городами. Парфенон стал кафедральным собором Афин; Пантеон был превращен в храм Святой Марии и Мучеников. Хотя языческие святилища обычно превращались в церкви, только простояв какое-то время заброшенными, иногда они переходили непосредственно в христианское пользование. В Афинах, например, церковь Святого Андрея была построена в святилище бога-целителя Асклепия, а инкубационные камеры, где верующие спали в ожидании, что Асклепий исцелит их или даст совет во сне, продолжали функционировать под новым божественным управлением. В Малой Азии священный для Аполлона целебный источник был просто передан архангелу Михаилу. Назначение языческих статуй также могло быть изменено: до конца XVIII века жители деревень близ Афин почитали статую из древнего святилища Деметры как «святую Деметру» и утверждали, что она защищает их урожай[358].

Сохранялись и некоторые языческие праздники[359]. Луперкалии в Риме – обряд плодородия, суть которого заключалась в том, что обнаженные и забрызганные кровью мужчины стегали женщин полосками козьей кожи, – просуществовали до конца V века. Эффектные театральные представления, связанные с языческим фестивалем Маюмы, популярным в восточных провинциях, устраивались еще более продолжительный срок, хотя церковное осуждение в конечном итоге лишило праздник его изюминки – купания нагишом[360][361].

Греко-римское язычество как действующая религия исчезло к Средним векам. Однако оно сохранилось и продолжает существовать не только в некоторых реалиях повседневной жизни (дни недели, как вы помните, названы в честь богов), но и как неотъемлемая часть античного наследия. Боги, как и слишком великое и слишком низменное в Древнем мире, по-прежнему остаются с нами – в аллюзиях и подражаниях, в искусстве и литературе.

Часть IV

Спорт и досуг

23

Были ли греки и римляне профессиональными спортсменами?

Что уж тут скромничать: да, были.

Как и многие другие составляющие античной культуры, атлетика зародилась в обязательном соревновательном мире ранней Греции. К началу классического периода в каждом греческом городе имелся гимнастический зал, где мальчики и юноши бегали на короткой дорожке, упражнялись в метании копья и диска, участвовали в поединках по борьбе и боксу[362]. Греческие атлеты занимались обнаженными, смазывая кожу оливковым маслом для защиты от солнечных ожогов и придания телу здорового блеска. Через определенные промежутки времени наиболее выносливые и честолюбивые из них состязались на соревнованиях, приуроченных к местным религиозным праздникам. Каждое лето несколько счастливчиков, обладающих талантом и свободным временем, отправлялись попытать счастья в одной из великих игр[363].

Олимпийские игры начались как региональный праздник в честь бога Зевса с единственным видом состязаний (спринт). К VI веку до нашей эры они уже включали в себя все основные виды спорта и стали достаточно престижными, чтобы привлекать атлетов со всех уголков греческого мира.

Наряду с тремя другими панэллинскими фестивалями – Пифийскими, Немейскими и Истмийскими играми – Олимпиада в течение тысячи лет господствовала в греческом спортивном мире. Главные ее участники были любителями только в современном смысле, поскольку не получали зарплату. Во всех других смыслах они являлись профессионалами, посвящавшими годы жизни атлетике.

Олимпийские игры (которые, как и их современные аналоги, проводились раз в четыре года) отражают диапазон и профессионализм греческой легкой атлетики в период Античности. Участники должны были прибыть в Олимпию как минимум за месяц до начала соревнований и завершить подготовку. Это позволяло атлетам оценить соперников и давало десяти судьям широкие возможности для дисквалификации тех, кто не соответствовал определенным критериям. По окончании тренировочного периода атлеты давали клятву соблюдать правила и не делать ничего, что могло бы опорочить праздник. Затем игры начинались.

Первым состязанием были гонки на колесницах. Десятки повозок, запряженных четверками лошадей, под рев толпы выезжали на пыльный круг, колеса жужжали, жокеи кричали, кнуты щелкали в воздухе. Волнение усиливала высокая вероятность того, что колесницы могут разбиться. Однажды на Пифийских играх из сорока одной колесницы финишировала только одна. По окончании гонки победителем признавался владелец повозки. Возницу, человека гораздо более низкого социального статуса, вежливо обходили вниманием. За гонкой следовали скачки на лошадях, напоминавшие, похоже, нудистское Кентукки Дерби[364] (жокеями были голые мальчики). В выигрыше опять оставался хозяин; по крайней мере, один раз лошадь победила после того, как сбросила жокея[365].

Затем наставал черед пятиборья. Пять состязаний включали в себя любимые упражнения гимнасистов: метание диска, прыжки в длину, метание копья, спринт и борьбу. Победа отдавалась одержавшему верх в любых трех видах. Хотя в соревнованиях участвовали лучшие атлеты Олимпии, пятиборье никогда не пользовалось особой популярностью. Куда более престижным считался бег. Самым долгожданным забегом был спринт (около 200 метров). Среди других видов – длинный спринт (около 400 метров) и бег на дистанцию 4 км (около 2,5 мили)[366].

Первым из видов единоборств был кулачный бой. Поскольку в греческой атлетике не делили атлетов по весовым категориям, в чемпионы, как правило, выходили самые могучие[367]. Величайший из всех олимпийских борцов, громадный Милон Кротонский, был так силен, что смог пронести свою бронзовую статую на Олимпийский стадион и водрузить ее на пьедестал. Невероятно, но он завоевывал титул чемпиона по борьбе шесть раз – по крайней мере однажды не имея соперников, поскольку ни один человек не осмеливался встретиться с ним лицом к лицу в поединке.

Боксеры, как и борцы, обычно были тяжеловесами, но, в отличие от вторых, подвергались реальному риску умереть на ринге. Греческие боксерские перчатки были сделаны из кожи с острыми краями. Как правило, оба бойца истекали кровью задолго до решающего удара. Схватка могла оказаться смертельной: однажды во время финального поединка Немейских игр боксер ударил соперника рукой в бок и вырвал внутренности. Однако не все поединки оказывались такими зрелищными. Один чемпион два дня просто стоял наготове и ждал, когда его противник упадет от изнеможения[368].

Как бы ни был опасен (или утомителен) бокс, по жестокости равных не было панкратиону, третьему и последнему боевому состязанию. Древний аналог смешанных единоборств сочетал в себе элементы борьбы и бокса с энергичными ударами ногами. Запрещались только укусы и выкалывание глаз, но и эти правила соблюдались не очень строго. Как и следовало ожидать, панкратион привлекал особый тип спортсменов. Один знаменитый панкратиаст, как сообщается, поднялся на скалистые подножия горы Олимп, выследил одного из последних оставшихся в Греции львов и забил его до смерти кулаками. Другой был известен как Пальчик из-за привычки ломать пальцы противникам. Третий великий панкратиаст погиб во время чемпионского матча. Попав в захват «ножницы» и получив мощный удар, он пытался вырваться, ломая пальцы на ногах противника. Наконец, не выдержав боли, мужчина отпустил захват, и великий панкратиаст упал замертво. Выигравшим был объявлен лишь его труп[369].

Победители Олимпийских и других панэллинских игр награждались короной из сплетенных веток[370]. Эти скромные венки обеспечивали мгновенную и долговечную славу. Чемпионов на родине обязательно чествовали как героев – они въезжали в город во главе процессии из трехсот колесниц и могли рассчитывать на такие привилегии, как бесплатное питание на всю жизнь и места в первом ряду в театре. Спарта предоставляла олимпийским победителям честь сражаться рядом с царем. Афиняне давали им деньги. Однако настоящие призы атлеты-чемпионы получали на менее значимых играх греческого мира.

Наряду с четырьмя панэллинскими играми существовали десятки местных соревнований, и большинство из них компенсировали недостаток престижа ценными призами[371]. Помимо кошельков с золотом или серебром, победители могли выиграть все что угодно – от шерстяных плащей до кувшинов с дорогим оливковым маслом[372].

Одним словом, талантливый спортсмен смел надеяться завоевать славу и финансовую стабильность, участвуя в играх по всей Греции. Уже в классический период несколько чемпионов являлись профессионалами в полном смысле слова. Говорят, великий борец и панкратиаст Теоген за свою карьеру выиграл более тысячи призов. Если и так, то он был очень богатым человеком. Для греческих атлетов из семей высшего общества призовые деньги были менее важны, чем слава и уважение, которые сопутствовали победе. Выходцы из небогатых семей относились к итоговым результатам более трепетно. Некоторые даже действовали как современные свободные агенты, переезжая из одного города в другой перед Олимпийскими играми, чтобы максимально увеличить заработок. Добившись высоких результатов, некоторые звездные спортсмены уходили в политику. Большинство же становились тренерами в гимнасиях своих родных городов[373].

Два панкратиаста сражаются под пристальным взглядом судьи. Панафинейская призовая амфора, хранящаяся в музее Метрополитен. Общественное достояние

В эллинистическую и римскую эпохи количество греческих профессиональных атлетов постоянно увеличивалось, как и число игр. К III веку только в восточных римских провинциях проводилось более пятисот состязаний атлетов, почти все – по образцу древних панэллинских состязаний. Лучшие спортсмены постоянно путешествовали, совмещая победы в знаменитых состязаниях, таких как Олимпийские игры, с выгодным участием в менее значимых турнирах[374].

По мере того как росло число спортсменов, они начали создавать региональные гильдии. В начале императорской эпохи крупнейшие из них объединились в священную и поклоняющуюся Гераклу ассоциацию странствующих атлетов и обладателей короны. Эта организация назначала игры, поставляла судей и поддерживала спортсменов по всей Римской империи. В ее штаб-квартире в Риме находился Портик – пять высокопоставленных чиновников, все известные спортсмены на пенсии, управлявшие ассоциацией. Члены Портика старались поддерживать хорошие отношения с императорами, дошло до того, что они послали Клавдию золотую корону после завоевания им Британии. В ответ правители назначали их на такие почетные должности, как «президент бань» и «императорский массажист»[375].

Римляне всегда относились к греческой атлетике с подозрением. В лучшем случае они считали ее пустой тратой времени: «Эти жалкие греки, – прорычал Траян одному из царей, – пристрастились к своим гимнасиям». В худшем случае их ослепительная нагота, отвлекающая юношей от военных учений и других правильных римских занятий, расценивалась как полномасштабная атака на традиционные ценности. У римлян существовали собственные правила бокса, борьбы и бега – спортом они занимались одетыми, за что им огромное спасибо, – но не проходило соревнований. Только после завоевания Греции, да и то лишь изредка, римляне решали снизойти до участия в Олимпийских играх[376]. Печально известен случай, когда Нерон настоял на участии в олимпийских гонках на великолепной колеснице, запряженной десятью лошадьми. Победить ему позволил только императорский статус, несмотря на то что он выпал из повозки и не смог финишировать. Нерон также попытался организовать в Риме игры в греческом стиле. Руководствуясь больше энтузиазмом, чем здравым смыслом, он привез из Египта гимнастический песок, пристрастил римскую элиту к использованию гимнастического масла и заставил всех, кто хоть что-то собой представлял, следить за соревнованиями, включавшими в себя в том числе литературные конкурсы (победу отдали автору гимна, восхвалявшего Нерона, что никого не удивило). Пять лет спустя, когда игры проводились снова, сенат перестраховался и заранее вручил Нерону все призы[377].

Ни игры Нерона, ни более продолжительный греческий фестиваль, учрежденный правившим позже императором, никогда не пользовались популярностью. Против греческих атлетических состязаний (по крайней мере, панкратион точно был захватывающим) римляне не возражали, но всегда предпочитали зрелище гладиаторских боев и гонок на колесницах. Прибережем гладиаторов для следующей главы и сосредоточимся на гонках. Римский Большой цирк (Максимус) вмещал 150 тысяч зрителей – в три раза больше, чем Колизей, и во время скачек, шедших около шестидесяти дней в году, все места были заполнены. В некотором отношении действо напоминало современные автомобильные гонки NASCAR[378]. Здесь было все: в киосках под трибунами продавали фастфуд[379], работали вентиляторы тумана (трубы, из которых капала холодная вода) и даже встречались аналоги современных футболкометов – люди, забрасывающие на трибуны жетоны, которые можно было обменять на что угодно – от тоги до многоквартирного дома. Конечно же, главным зрелищем становились преисполненные огромной важности команды гонщиков[380].

Состязания проходили между четырьмя партиями (командами), каждая из них называлась в соответствии с фирменным цветом: «красные», «белые», «синие» и «зеленые».

У каждой партии были собственные лошади[381], колесницы и возницы. На большинство гонок выставлялась одна колесница с четверкой лошадей. Однако существовали и различия, как в количестве повозок в конкретной гонке – их было до двенадцати, – так и в количестве запряженных лошадей. Новичкам доставались колесницы с двумя лошадьми, которыми легко управлять. Только опытные ветераны пытались запрягать более четырех лошадей, хотя некоторые профессионалы могли управлять и десятью. Независимо от размеров команды, колесница всегда представляла собой легкую двухколесную платформу, сконструированную в соответствии с оптимальными показателями скорости и маневренности[382].

Мозаика с изображением гонки колесниц. Соревнуются восемь повозок, запряженных четверками лошадей. Две колесницы – одна в левом нижнем углу, другая в правом верхнем – разбились. Остальные мчатся вокруг центрального барьера. Решетка с левой стороны представляет собой стартовые ворота. Мозаика II века, сейчас находится в Музее галло-римской цивилизации[383]. Wikimedia Commons

В императорскую эпоху было принято проводить двадцать четыре гонки в день. Каждая из них проходила по одной и той же схеме. Колесницы выстраивались за воротами, которые располагались в шахматном порядке, чтобы свести к минимуму преимущество любой стартовой позиции. Император или председательствующий чиновник бросал платок, срабатывал механизм открытия, и лошади вырывались из ворот. До первого поворота колесницы должны были оставаться на стартовых дорожках. После этого наступала свобода действий. На протяжении семи стремительных кругов (в общей сложности около шести миль – 9,5 км) гонщики маневрировали, стараясь занять выгодную позицию. Самыми зрелищными отрезками каждого круга являлись повороты, где жокеи пытались сэкономить драгоценные секунды, прижимаясь к каменному барьеру. Любая ошибка могла разбить колесницу в щепки, а привязанный к вожжам ремнем возница был обречен на мучительную смерть[384]. Некоторые колесничие старались сохранить лидерство на протяжении всего соревнования, другие вырывались вперед на последнем круге. В гонках с участием нескольких колесниц от каждой команды ее участники работали вместе, при этом один или два защищающихся гонщика пытались блокировать любого соперника, подбиравшегося слишком близко к их чемпиону. Иногда у партий был даже конный тренер, скакавший по внешней стороне трассы и выкрикивавший советы. Наконец, после пятнадцати минут, во время которых пыль стояла столбом, а воздух сотрясал грохот, колесница лидера пересекала финишную черту. Победителя короновали, а трассу расчищали для следующего заезда[385].

В толпе кипели страсти. У каждой партии были легионы преданных фанатов – они одевались на скачки в цвета команды, покупали миниатюрные наряды возниц для детей и собирали амулеты с изображениями любимых гонщиков. Надпись на надгробном камне одного римлянина гласила, что он был фанатом «синих». Другой регулярно посылал в родной город почтовых ласточек, чтобы объявить о последних победителях на ипподроме.

Некоторые энтузиасты заказывали таблички с проклятиями в адрес соперников и закапывали их у стартовых ворот и на поворотах, где крушения наиболее вероятны[386]. Кто-то доходил до того, что обнюхивал навоз лошадей любимой команды, чтобы убедиться, что животных правильно кормят. От подобных безумных поступков не были застрахованы даже императоры. Калигула, по слухам, отравил возниц, доставлявших неприятности его фаворитам – «зеленым». Нерон, еще один поклонник «зеленых», велел посыпать песок Большого цирка сверкающим малахитом. Каракалла приказал устроить массовую резню болельщиков, выступавших против «синих»[387].

В такой накаленной атмосфере гонщики-чемпионы могли сравниться с богами. После гибели знаменитого «красного» возницы один отчаявшийся поклонник бросился на погребальный костер своего героя. В память о другом погибшем жокее по всему Риму установили позолоченные бюсты. Хотя большинство возниц были выходцами из скромных семей, а некоторые изначально являлись рабами, успех на ипподроме мог вознести их на головокружительную высоту. Один знаменитый гонщик, Кресценс Мавр, начал участвовать в заездах в тринадцатилетнем возрасте. К моменту смерти через девять лет он выиграл более 1 500 000 сестерциев. Величайший из всех чемпионов, Гай Аппулей Диокл, ушел на пенсию в возрасте сорока двух лет, приняв участие в 4257 гонках, выиграв 1462 из них[388] и накопив невероятные 35 863 120 сестерцев призовых[389].

В конце периода Античности переменчивые вкусы, растущие расходы и неодобрение христианства положили конец греческим атлетическим состязаниям и гладиаторским боям. Однако гонки на колесницах продолжали проводиться на Ипподроме (цирке) в Константинополе. К тому моменту остались только две партии – «синие» и «зеленые», и преданность одной или другой раскалывала константинопольцев на враждующие лагеря. Самые яростные фанаты обеих сторон носили специальные туники и прически, напоминающие современные маллеты[390]. Их также отличала готовность к массовым беспорядкам. В большинстве случаев происходили прямые столкновения между сторонниками «синих» и «зеленых». Однако иногда ситуация выходила из-под контроля. В результате самого известного инцидента, так называемого восстания Ника, была разрушена большая часть центрального Константинополя, едва не произошло свержение императора, а закончилось все уничтожением более тридцати тысяч бунтовщиков. Тела были похоронены, развалины разобраны, и после некоторого перерыва скачки возобновились[391].

24

Как они тренировались? Занимались ли бегом или поднятием тяжестей?

Если верить хотя бы половине историй, рассказанных древними авторами о Милоне Кротонском, самом известном борце Древнего мира, он был необычайно силен, просто нечеловечески. Любого, кто пытался столкнуть его со скользкого смазанного диска, мужчина запросто отбрасывал в сторону. Он мог сжать мертвой хваткой плод граната, при этом не повредив внутри ни единого зернышка, и никому не удавалось сдвинуть ни одного его пальца. Ему было под силу, просто задержав дыхание и заставив вздуться вены на лбу, разорвать повязанную вокруг головы ленточку. Однажды Милон вышел на бой в костюме Геркулеса, вооруженный лишь огромной дубиной. За один день он съедал двадцать фунтов (9 кг) мяса и двадцать фунтов хлеба (а затем глотал гастролиты из куриных желудков, в которых, по слухам, и заключался секрет его силы)[392]. Столь внушительный рацион спортсмен дополнял физическими упражнениями, главным из них была становая тяга, только вместо штанги он использовал коров. После одной из своих побед борец пронес на плечах вокруг всей олимпийской площади четырехлетнего быка[393]. Естественно, после триумфа тот в итоге оказался съеденным[394].

Греческая атлетическая традиция, воплощением которой стал Милон, определила в Древнем мире набор физических упражнений. В греческих гимнасиях, как и на различных играх, мальчики и мужчины перед тренировкой смазывали тело оливковым маслом. Их упражнения также отражали события игр. Они метали копье и диск. Соревновались в спринте и прыжках в длину. Боролись, боксировали и по очереди лупили по мешкам, наполненным песком. В перерывах между упражнениями они занимались растяжкой, часто под руководством тренера.

Традиционные римские упражнения ограничивались военной муштрой, а также охотой и верховой ездой (для аристократии). Однако к I веку до нашей эры многие римляне тренировались на греческий манер: богатые – в нишах вилл, остальные – во дворах при местных банях. Римляне особенно увлеклись играми с мячом, заимствованными из греческого гимнасия. В одной из самых популярных из них три игрока, выстроившись в треугольник, перебрасывали маленькие мячи вперед-назад, ловя их одной рукой и бросая другой. Побеждал тот, кто ронял меньше всего мячей. В другой популярной игре две группы становились вокруг одного игрока, а тот должен был передавать мяч товарищам, уклоняясь от подножек команды соперников. Прочие игры с мячом включали в себя вариант волейбола, а в римской Спарте – командный вид спорта, удивительно похожий на (американский) футбол.

Со временем теории грамотных физических тренировок развивались. Согласно одному римскому автору, здоровый человек мог поддерживать себя в форме, плавая под парусом, охотясь, гуляя и в меру занимаясь любовью. Больной человек, напротив, должен был настраивать организм на хорошее самочувствие с помощью чтения вслух, игры в гандбол, ходьбы по холмам и активного образа жизни. Другой ученый предположил, что здоровье можно восстановить как пассивными физическими упражнениями (массаж, поездки в карете, длительные путешествия), так и активными видами деятельности – от верховой езды до ораторского искусства[395].

Великий врач Гален делил упражнения на тонизирующие мышцы (например, копание, перенос тяжестей и лазание по канату), способствующие развитию скорости и атлетичности (например, бег, бокс, игры с мячом и гимнастика) и увеличивающие силу (все, что выполняется интенсивно или с отягощениями). Особенно рьяно он пропагандировал занятия с маленьким мячом, поскольку считал их основой безопасной и универсальной тренировки всего тела. У тренеров атлетов были собственные представления о занятиях фитнесом. В эпоху римской империи атлеты-чемпионы должны были придерживаться четырехдневного цикла: в первый день – подготовительные упражнения, во второй – интенсивные, в третий день – отдых, а в четвертый – умеренные тренировки. Неукоснительное следование данной схеме убило знаменитого олимпийского чемпиона – тренер заставил его придерживаться обычного режима, несмотря на сильнейшее похмелье[396].

Многие подбирали тренировки в соответствии со своими вкусами и талантами. Александр Македонский любил перебрасывать мячи. Август приводил мышцы в тонус ходьбой, верховой ездой и игрой в треугольный мяч. Траян и Адриан лучшим видом физических упражнений считали охоту. Марк Аврелий в свободное от философствования время увлекался боксом и борьбой. Другие императоры спарринговались с личными тренерами в шуточных гладиаторских поединках, совершали длительные заплывы и бегали трусцой[397].

Хотя в программу подготовки атлетов всегда включались короткие спринты, бег на длинные дистанции не был популярен. Греки и римляне чаще ходили пешком или (если могли себе позволить) ездили верхом, но поскольку древние врачи прописывали бег трусцой при самых разных заболеваниях – от метеоризма до проказы, – к золотой молодежи на гимнастических дорожках присоединялся постоянный поток пыхтящих выздоравливающих[398]. Тогда, как и сейчас, некоторые оригиналы действительно наслаждались бегом. Одному греку, начавшему бегать, чтобы восстановить селезенку, это так понравилось, что он стал тренироваться на профессиональном уровне и получил звание олимпийского чемпиона в забеге на длинные дистанции. В одной эпиграмме вспоминается ученый, проводивший часы досуга, бегая по портикам и акведукам Рима. Несколько римских сверхмарафонцев даже устраивали показательные выступления в Большом цирке, часами нарезая круги по дорожкам. Некоторые из них, как рассказывают, могли пробежать 150 миль (240 км) без передышки[399].

Поскольку считалось, что излишняя мускулатура изматывает тело и отягощает разум, мало кто хотел иметь рельефные мышцы, как у рабочего или гладиатора. Идеалом было худое и подтянутое тело, и, чтобы добиться этого, многие тренировались с хальтерами. Изначально созданные для того, чтобы помочь атлетам увеличить дистанцию в прыжках в длину, хальтеры – продолговатые куски камня или свинца – также использовались в качестве гантелей. Упражнения с гантелями («метание хальтеров») были разработаны для каждой группы мышц. Поскольку инвентарь редко весил более десяти фунтов (4,5 кг), его применяли в основном для повышения гибкости, выносливости и общей физической подготовки[400]. Похоже, гантели были особенно популярны в римском мире, где в каждом банном комплексе встречались отдувающиеся завсегдатаи, упражнявшиеся с хальтерами[401].

Для тех, кто предпочитал серьезные силовые тренировки, существовало несколько методик. Самым простым было поднятие камней. Гимнасии снабжались камнями с разным весом, которые спортсмены поднимали к поясу, на плечи или над головой. Существует надпись, описывающая снаряды для тренажерного зала весом сорок, пятьдесят и сто (римских) фунтов[402] (18, 22 и 45 кг). Самые большие камни были впечатляюще массивными. В Олимпии обнаружена 315-фунтовая (почти 143 кг) глыба песчаника с выемками, где было написано: «Бибон поднял меня над головой одной рукой». Камень весом 1060 фунтов (480 кг), найденный на греческом острове Тера, содержит надпись «Эвмастас поднял меня с земли». Помимо выполнения упражнений с камнями, некоторые атлеты поддерживали мышцы в тонусе, натягивая мощные луки. Однако, насколько нам известно, только Милон сделал поднятие коров частью тренировочной программы[403].

Римская женщина, упражняющаяся с хальтерами. Мозаика IV века из виллы Романа дель Казале. Фото автора

25

Путешествовали ли они ради удовольствия?

Под царственным некрополем, там, где изъеденные ветрами пики обрывались к выжженной солнцем равнине, стоял колосс. Землетрясения и ветра пустыни, хозяйничавшие здесь веками, превратили его в бесформенную громадину, но почти каждое утро, когда над Нилом занимался рассвет, колосс пел. Это была песня без слов, пронзительная, словно кто-то невидимой рукой дергал струны таинственной арфы[404]. Мелодия неизменно производила на толпы посетителей яркое впечатление – настолько сильное, что они делали то, что свойственно делать людям на протяжении всей истории человечества перед лицом чуда и красоты: оставляли граффити. На теле колосса, как на страницах журнала, были записаны имена местных сановников, проходящих мимо солдат, нескольких губернаторов провинций и туристов со всех уголков Римской империи[405].

Путешествие в Древнем мире было неизбежно медленным, неизменно неудобным и удивительно обычным делом. Купцы снова и снова пересекали Средиземное море, добираясь до Шри-Ланки в погоне за перцем и прибылью[406]. Актеры, спортсмены и музыканты странствовали из города в город, следуя ежегодным циклам игр и фестивалей. Ученые и студенты собирались в знаменитых учебных центрах. Паломники обращались за помощью к оракулам. Чиновники переезжали из одной провинции в другую. Рабы шли на продажу. Солдаты маршировали. Ручейки туристов текли в неизвестные края[407].

Поездки на отдых были ограничены в античной Греции, где знаменитые святилища, такие как Дельфы, и великие фестивали, такие как Олимпийские игры, считались почти единственными целями дальних путешествий. Туризм был гораздо более распространен в богатой и стабильной Римской империи. Великий биограф Плутарх, творивший примерно в конце I века, описывает встречу с двумя друзьями, которые недавно вернулись из длительной поездки за границу. Один из них путешествовал по Египту, посетил пещерных жителей на побережье Красного моря и отправился за Персидский залив по торговому пути в Индию. Другой человек получил задание от имперского правительства исследовать отдаленные острова у побережья Британии, где, по слухам, обитали демоны[408][409].

Колосс Мемнона. Левая нога до сих пор покрыта древними граффити. Фото автора

В дальние путешествия при любой возможности отправлялись по морю. Поскольку пассажирских судов тогда не существовало, путешественники заказывали места на торговых судах, идущих в нужном направлении. Большинству приходилось спать на палубе и самостоятельно заботиться о пропитании и постельных принадлежностях. Пассажиры также должны были помогать экипажу в случае штормов, угрожавших привести к крушению даже самые большие суда. Один римский автор описывает, как его вместе с шестью сотнями пассажиров выбросило в море, когда их судно разломилось на части во время шторма[410]. Выжить удалось только восьмидесяти путешественникам, на следующее утро их спас проходящий мимо корабль. Еще большую опасность представляли пираты, особенно в I веке до нашей эры, когда им хватало дерзости, чтобы грабить города и похищать римских сенаторов (включая молодого Юлия Цезаря)[411].

В древности корабли не развивали скорость более пяти узлов (примерно 6 миль в час – 9,6 км), или более 125 миль (201 км), за день. При хорошем ветре корабль, отправлявшийся из портов Рима, мог достичь Северной Африки всего за два дня, Французской Ривьеры – за три, а Гибралтарского пролива – за семь. Направившись из Рима или Неаполя на восток, до Греции можно было добраться всего за пять дней, а до Египта – за девять. Однако это в лучшем случае. Встречные ветры добавляли плаванию недели или месяцы, и почти половину года – с ноября по март – немногие капитаны выходили в море. Эти ограничения, да еще и различные опасности и неудобства морского путешествия побуждали многих туристов в древности совершать хотя бы часть путешествия по суше[412].

В античной Греции по суше передвигались пешком или верхом на осле. Только богачи могли позволить себе лошадей, а из-за плохого качества дорог повозки часто оказывались бесполезными. В римском мире благодаря гораздо более совершенным дорогам широкое распространение получили пассажирские транспортные средства. Они были разных видов. Двухколесные повозки, как правило, легкие и быстрые, были рассчитаны на одного или двух пассажиров и минимальный багаж. Четырехколесные, пусть тяжелые и медленные, все же были просторнее, а если у владельца водились деньги, то и роскошнее. Римские императоры и сенаторы украшали их золотыми статуями, обивали шелком, снабжали вращающимися сиденьями и встроенными игровыми столами[413]. Поскольку даже в самых шикарных моделях отсутствовали амортизаторы, поездка в одном из этих дворцов на колесах превращалась в сплошную тряску по ухабам и колдобинам. Гораздо удобнее было путешествовать в мягком и занавешенном паланкине[414], который позволял дремать, читать и писать в дороге[415].

Пешком или в паланкине хорошим считался темп передвижения около двадцати миль (32 км) в день[416]. Тяжелые повозки ехали не намного быстрее и, вероятно, преодолевали в среднем около двадцати пяти миль (40 км) в день. Легкая повозка могла оказаться вдвое резвее, но все равно едва ли превышала скорость в пять миль (8 км) в час; однодневный рывок Цезаря в повозке на сто миль (160 км) запомнился как нечто исключительное. Единственным способом значительно ускориться оставалась езда верхом. Однако, поскольку седла были примитивными, а стремена отсутствовали, передвигаться таким образом на большие расстояния оказывалось неудобно. К том уже из-за относительно небольшого роста[417] и отсутствия подков[418] древние лошади не могли скакать так же быстро и далеко, как их потомки. Рекорд дневной езды с частой сменой лошади составлял двести миль (320 км)[419].

Неважно, в паланкине или тряской повозке, путешествовать лучше было большой группой или хотя бы в сопровождении нескольких вооруженных рабов. Разбойники скрывались в темных лесах, на безлюдных горных перевалах и даже в гостиницах (иногда они захватывали отдаленные трактиры и использовали их как базы для нападения на ничего не подозревающих путников). Заблудившиеся путешественники лишались ценностей, а иногда и жизни; один особенно жестокий разбойник был печально известен тем, что отрезал жертвам ноги и оставлял их истекать кровью до смерти. Местные власти отвечали тем же, устраивая облавы и вешая или распиная грабителей на обочине дороги[420].

Какие бы опасности ни подстерегали путешественников на дороге, гостиница обычно оказывалась ничем не лучше. Подавляющее большинство греческих и римских «отелей» были грязными, тесными и кишащими клопами. Еда тоже не вызывала аппетит: поговаривали, что некоторые трактирщики подмешивали в тушеное мясо плоть убитых постояльцев. Путешественники, которые могли позволить себе не останавливаться в гостиницах, обычно так и поступали. Некоторые представители римской знати покупали домики на дорогах между виллами и столицей, нанимали рабов и ночевали в собственных убежищах во время поездок. Богатые путешественники по возможности останавливались в домах друзей и знакомых. Если свободных мест не находилось, в ближайший город отправляли раба, где он сообщал хозяину самого большого особняка, что одному важному господину нужна комната[421].

Как упоминалось ранее, античные греки обычно ограничивали путешествия великими святилищами, где находились оракулы и проводились игры. Римляне были более притязательными туристами. Местом отдыха римской знати традиционно считался Неаполитанский залив. Хотя остров Капри, принадлежавший императорам, был закрыт для посещения, туристы могли поклониться гроту Сивиллы в Кумах, посмотреть состязания атлетов и театральные представления в Неаполе или предаться страстным утехам в Байе, городе греха античного мира.

Те, кто жаждал прикоснуться к культурным ценностям, отправлялись в Грецию. В Афинах туристы восхищались художественными сокровищами Акрополя и посещали самых модных философов. В Спарте они получали менее возвышенное удовольствие, наблюдая за ежегодным «соревнованием на выносливость», когда мальчики ложились на алтарь и подвергались жестокому избиению, соревнуясь в том, кто дольше всех продержится без слез и криков. Горное святилище в Дельфах, сверкающее подношениями паломников, было еще одним излюбленным местом посещения, как и великолепная статуя Зевса из слоновой кости в Олимпии, одно из семи чудес света. Останки другого чуда можно было увидеть на Родосе, где туристы пытались обхватить руками большой палец упавшего Колосса. Кочуя между знаменитыми городами и художественными сокровищами, туристы останавливались, чтобы оценить реликвии, посвященные греческим мифам, включая глину, из которой Прометей вылепил человечество, а также копию груди Елены Троянской[422].

В Малой Азии (территория современной Турции) толпы туристов стекались к знаменитой статуе Афродиты в Книде, стоявшей в мраморном павильоне, где благоухали цветущие деревья. Эта скульптура считалась самым притягательным из греческих шедевров (местные продавцы сувениров выпускали множество памятных эротических керамических изделий)[423]. Однако для любого римлянина, путешествующего по Малой Азии, главной достопримечательностью являлся город Илион, находившийся на предполагаемом месте гомеровской Трои. Поскольку римляне утверждали, что происходят от троянского героя Энея и его потомков, они иногда считали Илион своего рода прародиной. Охотно пользуясь этой легендой, илийцы водили посетителей на место каждого эпизода Троянской войны, вплоть до могилы Ахиллеса.

Туристы могли окунуться в историю в Илионе и запастись посудой с эротическими мотивами в Книде. Однако чтобы почувствовать вкус настоящей экзотики, они отправлялись в Египет. Большинство начинали с плавания в Александрию. Причалив в тени маяка, возвышавшегося над городом на более чем триста футов (91 м) и заметного с расстояния тридцати миль (48 км), они бродили по широким бульварам с портиками, тянущимся на многие мили. Благочестивые люди приносили жертвы в огромных храмовых комплексах. Ученые слушали лекции в знаменитой библиотеке. Любопытные посещали монументальную гробницу Александра Македонского[424].

В Александрии путешественники пересаживались на лодки, идущие вверх по Нилу. Первым пунктом назначения обычно становился Мемфис, где можно было увидеть священного быка Аписа, неспешно прогуливающегося по загону. Неподалеку от него туристы наблюдали, как местные жители за небольшую плату взбираются на отвесную грань Великой пирамиды. Некоторые продолжали путь вверх по Нилу до современного Асуана, где самые смелые преодолевали первый порог реки с помощью древней версии рафтинга. Однако большинство странствующих не двигались дальше Фив (современный Луксор), где любовались гигантским Карнакским храмом, вслушивались в пение колосса и зажигали факелы, чтобы исследовать гробницы в Долине царей. В одной из них было обнаружено более тысячи древних граффити. Они подтверждают, что греки и римляне испытывали такое же удовольствие от путешествий, как и мы сегодня. Одно выгравированное послание обобщает все впечатления: «Прекрасно, прекрасно, прекрасно!»[425].

26

Как удалось построить Колизей меньше чем за десять лет?

Цифры впечатляют: 617 футов (188 м) в длину, 512 футов (156 м) в ширину, 170 футов (51 м) в высоту; восемьдесят входов, места для пятидесяти тысяч зрителей. Не менее примечательны и блага цивилизации. Похожий на парус тент, который спускал и разворачивал отряд имперских пехотинцев, закрывал верхние ярусы от палящего солнца. Хитроумный барьер из слоновой кости и золота с размещенными на нем снайперскими постами защищал нижние ряды от беснующихся хищников. В нишах под сиденьями находились туалеты и фонтанчики с водой[426]. По краям засыпанной песком арены располагались десятки люков – через них из подземных коридоров и камер выпускали экзотических зверей и гладиаторов. Одним словом, Колизей был триумфом римской инженерной мысли. Удивительно, но почти все огромное сооружение – от развевающихся навесов на высоте двадцати этажей над ареной до светового лабиринта под ней – было построено за несколько лет[427].

В греческом мире крупные строительные проекты, как правило, осуществлялись мучительно медленно. Например, возведение великого храма Зевса Олимпийского в Афинах было начато около 520 года до нашей эры, но закончено лишь в 131 году нашей эры, и то только при серьезном вливании имперских средств[428]. Храм Геры на Самосе, заложенный около 530 года до нашей эры, тысячелетие спустя все еще находился на стадии строительства, когда набежавшее готское племя избавило проект от страданий[429].

Хотя величайшие стройки римских императоров были больше и сложнее, чем любой греческий храм, их завершали гораздо быстрее. При Юстиниане строительство собора Святой Софии с его потрясающим центральным куполом и огромными пространствами сверкающей золотой мозаики закончили за пять лет. Купальный корпус бань Каракаллы – здание площадью более шести акров (24 281,1 м 2) и высотой основных помещений более ста футов (30 м) – был возведен за четыре года[430].

Римские императоры могли похвастаться перед другими древними строителями тремя важнейшими преимуществами. Прежде всего, они были бесспорными повелителями почти четверти человечества, способными привлечь рабочую силу и ресурсы, о которых не мог мечтать ни один король или городской совет. Во-вторых, обладали доступом к массовому производству строительных материалов. К концу I века все крупные мраморные и гранитные карьеры в Римской империи находились в государственной собственности. Эти карьеры, расположенные далеко от Греции, Туниса и Египта, экспортировали колонны, блоки и готовые статуи за сотни и тысячи миль в столицу. Самые отдаленные каменоломни, расположенные в горящих выработках Восточной пустыни Египта, производили пятидесяти- и стотонные гранитные колонны для храмов и бань Рима[431]. Не менее важными для строительного процесса, хотя и использовавшие менее драматичные технологии, были принадлежавшие империи кирпичные заводы в долине Тибра и вокруг нее, ежегодно производившие миллионы квадратных тонких кирпичей трех стандартных размеров. Последним фактором, позволявшим императорам реализовывать архитектурные проекты так быстро, можно назвать коктейль из воды, извести и вулканического порошка – так называемый римский бетон. В отличие от современного, его не заливали, а укладывали тонкими слоями на щебень. Однако он застывал так же крепко, а в некоторых случаях даже лучше[432]. Таким образом римлянам удавалось возводить парящие своды и купола, но чаще всего он применялся в качестве экономящего время наполнителя для стен и фундаментов.

Схема первого яруса Колизея, на ней видны каменные опоры, поддерживающие здание. По материалам Le Moniteur des architects 9 (1875), pl. 12

Богатейшие ресурсы, массовое производство стройматериалов и бетона давали римским императорам возможность строить в огромных масштабах. Мотивацию обеспечивала политика. Общественное строительство в столице было для правителя важным способом заявить о своей легитимности и продемонстрировать заботу о благосостоянии народа. Император Веспасиан, начавший возведение Колизея, стал основателем новой династии и поэтому был особенно заинтересован в появлении впечатляющего архитектурного объекта.

Колизей был воздвигнут частными подрядчиками под надзором императора. Каждый из них располагал постоянным штатом квалифицированных рабов и вольноотпущенников, которые руководили большими бригадами неквалифицированных поденщиков[433]. Хотя число рабочих варьировалось, в моменты наиболее активного строительства здесь, вероятно, трудились более десяти тысяч человек[434]. Первой наисложнейшей задачей было вырыть овальную траншею глубиной двадцать пять футов (7,6 м) и шириной двести футов (60 м) под основанием планируемого амфитеатра. Поскольку траншею пришлось прорывать через коренные породы и насыщенный влагой грунт, на одни только земляные работы ушло, возможно, больше года. После очистки грунта стены обложили деревянными формами, а траншею опоясали гигантским бетонным кольцом[435].

Сразу после закладки фундамента перешли к надстройке. Стены большинства крупных римских зданий были выложены из кирпича, облицованного бетоном. Однако и стена по периметру, и внутренние опорные колонны Колизея складывали из массивных каменных блоков, скрепленных железными скобами. Строители понимали, что римский бетон при всей прочности в местах больших нагрузок склонен к деформации, чем объясняется решение использовать столько камня. Чтобы избежать риска обрушения, все основные несущие элементы изготовили по старинке.

Для строительства использовался травертин – тяжелый известняк, добываемый на востоке от Рима и доставляемый в город на баржах. В итоге на Колизей ушло более ста тысяч кубических ярдов (скрепленных примерно тремястами тоннами металлических струбцин), и весь камень, разрезанный на блоки весом в среднем четыре тонны, был поднят на площадку с помощью нескольких десятков простых кранов. Каждая из машин представляла собой тяжелую деревянную раму, поддерживающую блок и лебедки. После того как камень закреплялся на веревке, пропущенной через блок и лебедку, его поднимали люди, вращая ворот или шагая по гигантскому беговому колесу[436][437].

Своды и основания, которые должны были поддерживать сиденья, возводились вместе с периметровой стеной. Хотя ключевые элементы конструкции изготавливались из травертина, широко применялись туф (мягкий местный камень) и бетон. На протяжении всего процесса строители тщательно регулировали вес конструкции, подмешивая в бетон сводов верхних уровней пемзу, чтобы облегчить нагрузку на стены и фундамент.

Когда стена по периметру приблизилась к окончательной высоте, на бетонные венцы сводов установили мраморные сиденья, и мастера приступили к монтажу коммунальных удобств в здании. Водопроводчики проложили внутри свинцовые трубы, открыли ответвление от близлежащего акведука Клавдиана и установили фонтаны. Скульпторы изваяли статуи богов и героев для арок второго и третьего этажей, а слесари по металлу изготовили ворота для арок первого этажа. Коридоры были оштукатурены и покрашены, мачты и полотно навеса установлены на свои места, и вот, наконец, все было готово[438][439].

Мужчина споткнулся, едва не столкнувшись с крупным и угрюмым человеком, стоявшим впереди него в очереди. Вовремя остановившись, поправил складки тоги. Затем снова обернулся и застыл на месте. Как и все в Риме, он наблюдал за возведением стен нового амфитеатра на расстоянии. Однако стоять под этими стенами – совсем другое дело. Восходящее солнце придавало розоватый оттенок каменной кладке, а бронзовые статуи в арках сверкали словно искры, или падающие звезды, или… Чувствительный толчок в спину вывел мужчину из поэтической задумчивости. Очередь снова зашевелилась.

Продвинувшись вперед, он извлек из кошелька жетон для входа[440] и вручил его скучающему рабу, сидящему за столом. Тот осмотрел жетон. Затем, пожав плечами, вернул его и пропустил человека мимо стражников в белых плащах. Почувствовав облегчение – преторианцы всегда заставляли его понервничать, – он направился ко входу, указанному на жетоне, и влился в поток людей, поднимавшихся по широкой лестнице.

Несколько минут толкотни, еще несколько лестничных пролетов, затем толпа рассеялась, и в глаза ударил солнечный свет. Дойдя до своего ряда в нужном секторе, мужчина остановился. По обе стороны мерцали мраморные скамьи. Далеко внизу сверкал песок арены. Навесы над головой обрамляли идеальный овал голубого неба. Рим, подумал он, действительно центр мира.

27

Как отлавливали животных для Колизея?

Внимательный зритель прищурился, приставив ладонь ко лбу. В течение нескольких часов он наблюдал, как полоска солнечного света подбирается все ближе, освещая шляпы сенаторов в первых рядах[441], обливающихся потом особ во втором ярусе и, наконец, его собственную секцию. Чувствуя, как тога пропитывается потом, мужчина переместился на мраморную скамью, пытаясь устроиться поудобнее. Все, чего он добился – уперся спиной в колени сидящего позади человека. Смирившись с тем, что спина затекла, наш герой вновь обратил свое внимание на арену[442].

По крайней мере, игры оказались стоящими. Несколько первоклассных казней. Одному преступнику приделали крылья Икара, подвесили его на проволоке высоко над головой и сбросили на арену. Другого переодели в костюм мифического барда Орфея и привязали к столбу. Десятки прирученных животных расположились вокруг пленника по кругу, как бы прислушиваясь. Затем из люка поднялся медведь и разорвал «Орфея» на части[443]. Охота тоже оказалась выше всяких похвал. Группа женщин в костюмах амазонок заколола нападающего льва, а знаменитый гладиатор одним ударом копья убил огромного белого медведя[444][445].

И вот новое чудо: над ареной зазвучал голос комментатора, возвестивший о том, что император привез из далекой Эфиопии существо, невиданное со времен правления божественного Августа – огромного и ужасного носорога! Толпа возбужденно загудела, а органист заиграл торжественную мелодию, и на арене появилось странное животное – по форме напоминающее быка, но значительно крупнее, с морщинистой шкурой слона и двумя свирепыми рогами на морде. Рядом возник озабоченный дрессировщик в замызганной тунике. Взмахнув длинным хлыстом, он погнал зверя к центру арены. В этот момент тяжелые двери заскрипели, и из них выскочил огромный бык. Мужчина в секторе для зрителей застыл в напряженном ожидании. Ему уже приходилось наблюдать за тем, как быки сражаются с медведями или слонами, а однажды, и это было потрясающе, как львы разделываются с тиграми. Новый бой обещал стать незабываемым.

Бык остановился в нескольких десятках ярдов от носорога, фыркая и брыкаясь. Долгим взглядом тот изучал соперника, не обращая внимания на хлыст дрессировщика. Затем он с поразительной скоростью бросился вперед, опустил могучую голову и перекинул быка через себя. Победив противника, животное сбавило скорость и пошло рысью, дергая ушами из-за хриплого ликования пятидесятитысячной толпы римлян[446].

Игры, во время которых появился носорог, проводились примерно в 80-х годах. После них он сделался знаменитостью: изображался на монетах, становился героем поэм, его изображением даже украсили храм на Форуме. По портретам, полным обожания, мы можем определить, что это был белый носорог, вероятно, пойманный на территории нынешнего Южного Судана или Уганды, примерно в четырех тысячах миль (6437 км) от Рима. Хотя немногие забирались так далеко, он был лишь одним из сотен экзотических зверей, ежегодно привозимых в Колизей. Во время игр, проводившихся по случаю освящения Колизея, были убиты не менее девяти тысяч животных. Через одно поколение, в течение 123 дней игр, посвященных завоеванию Дакии (современная Румыния), на арене погибли одиннадцать тысяч.

Чтобы удовлетворить непомерный спрос публики, зверей свозили со всех уголков света. Медведей доставляли даже из Шотландии. Из Северной Европы привозили лосей, бизонов и свирепых туров, ныне вымерший вид диких коров. Тигров отлавливали в Северном Иране и Индии. Египет поставлял крокодилов и бегемотов. Другие части Северной Африки предоставляли львов, леопардов, пантер, гиен и слонов. Из Африки, с территорий южнее Сахары завозили газелей, жирафов, страусов, зебр, обезьян и иногда носорогов.

Некоторые животные становились трофеями солдат. Римские бойцы ловили газелей в Египте, преследовали львов в Алжире, а также охотились на медведей и бизонов в Болгарии. Несколько человек освоили смежную специальность; один немецкий центурион сумел поймать пятьдесят медведей за шесть месяцев. Однако большинство животных, появлявшихся в Колизее, были пойманы местными группами опытных охотников. В некоторых районах Северной Африки эти люди объединялись в гильдии. В других местах они, вероятно, были вольными охотниками, нанятыми для отлова определенного количества зверей к установленному сроку[447].

Методы охоты варьировались в зависимости от вида животного. Травоядных, как олени и газели, команды людей с собаками и факелами запугивали и гнали к длинным сетям. Бизонов, способных прорваться сквозь любую сеть, загоняли в лощины, выложенные смазанными шкурами, где те теряли опору и скатывались в загон. Чтобы схватить страуса, ковбою приходилось запрыгивать ему на спину и накидывать на шею лассо. Львов заманивали в ямы-ловушки с приманкой в виде ягнят или козлят. Леопардов накачивали алкоголем – как говорили, подливая вино в воду, которую те пили. Тигрят, насколько известно, ловили охотники на быстрых лошадях[448][449].

Захватить животных оказывалось самым простым делом. Сложнее было доставить их в Рим и сохранить живыми до начала игр. На первых этапах перевозки травоядных животных вели на веревках. Хищников помещали в проветриваемые деревянные ящики и грузили на повозки, запряженные волами. В пределах имперских границ охотникам разрешалось использовать тяжелые почтовые повозки. Их максимальная грузоподъемность составляла около тысячи двухсот фунтов (544 кг), и здесь с комфортом размещалась пара хищников в ящиках. При этом каждый город, через который проезжали охотники, был обязан кормить животных в течение недели[450].

Упирающуюся антилопу грузят на корабль. Обратите внимание на вентилируемые транспортные ящики на палубе. Мозаика IV века с виллы Романа дель-Казале[451]. Фото автора

В африканских портах, где купцы специализировались на перевозке зверей для игр, имелись корабли, рассчитанные на перевозку крупных особей, но большинство, по-видимому, загоняли в трюмы наливных судов для долгого путешествия в Италию.

По прибытии слонов и других травоядных перевозили в императорские поместья за пределами столицы[452]. Остальные отправлялись прямо в Рим, где их содержали в большом вольере с высокими каменными стенами и рядами деревянных загонов и клеток[453]. Несколько наиболее эффектных экземпляров выставлялись в центре города. Например, во время правления Августа возвели специальный водоем для демонстрации римлянам нильских крокодилов, и египетские дрессировщики регулярно устраивали представления для зрителей, опутывая животных сетями и затаскивая на платформу для купания[454].

Некоторых зверей, ожидавших своего часа для выхода на арену, обучали развлекать публику. Львов тренировали лизать руки дрессировщиков и играть в мяч с живыми зайцами. Обезьян наряжали в миниатюрные солдатские мундиры и приучали скакать по арене на козлах. Самых агрессивных хищников отправляли в школу зверобоев, где их натаскивали преодолевать страх перед человеком. Тех, кто проявлял исключительно жестокий нрав, использовали для казни заключенных. Некоторые из таких чудовищ даже получили сценические имена[455][456].

Иногда хищников баловали живой добычей: в одном забавном случае упоминается о том, как козла подбросили в клетку к тигру – к разочарованию дрессировщиков, животные подружились.

Во время проведения игр хищникам бросали останки животных, убитых на арене. В остальных случаях они, видимо, питались продуктами из мясной лавки. Такая диета могла обходиться довольно дорого: однажды Калигула, чтобы сократить расходы, приказал скормить хищникам заключенных. Помимо задачи прокормить, существовала еще и сложность поддержания жизни экзотических животных в непривычной для них среде. Один позднеримский чиновник сокрушался, что большинство крокодилов, привезенных за немалые деньги из Египта, оказались слишком слабы и не могли есть[457].

Травоядных за день до их выхода на арену перевозили на окраину Рима, а хищников заталкивали обратно в дорожные ящики. В ту ночь животных доставляли в Колизей. Слоны и другие крупные животные, которые должны были попасть на арену через один из входов на уровне земли, находились в загоне неподалеку. Всех животных меньше быка загоняли в туннели под ареной, где сотни рабов обслуживали шумный подземный мир клеток и лифтов. Непосредственно перед началом игр участников окончательно приводили в порядок – на лапы им наматывали праздничные гирлянды, а шерсть посыпали золотой пылью. Затем, наконец, поднимали на арену на лифте, приводимом в движение рабами. Практически всех убивали в течение нескольких минут после того, как они достигали конечного пункта[458][459].

Охота на зверей позволяла императорам демонстрировать собственную щедрость и огромное могущество, а также рекламировать господство Рима над самой природой. Однако именно фауна заплатила за это наивысшую цену. К моменту проведения последних игр в Колизее оказались почти или полностью истреблены леопарды Турции, тигры Ирана, гиппопотамы Египта и североафриканские лесные слоны. Римский империализм приносил в жертву не только человеческие жизни.

28

Были ли гладиаторы толстыми?

Насколько смертоносными оказывались гладиаторские бои?

Непонятно, из-за чего гладиатор упал. Может быть, его лодыжки запутались в сети. Может быть, трезубец рассек воздух и пронзил бок гладиатора. Так или иначе, задыхаясь, он повалился на политый кровью песок. Сквозь звон в ушах ему еще слышался рев толпы. Затем с него сорвали шлем. Свист в воздухе, ослепительный свет, и вот трезубец мелькнул над головой. О смерти гладиатора повествует пробитый череп, обнаруженный восемнадцать веков спустя возле древнего города Эфеса. Историю его жизни рассказывают остальные кости, проанализированные судебно-медицинскими антропологами. Он умер в возрасте двадцати лет. Очевидно, в течение многих лет основу рациона бойца составляли бобы и каша[460].

Гладиатор практически не следил за тем, чем питается, как и за другими аспектами жизни. Большинство гладиаторов происходили из рабов, захваченных на войне или осужденных за преступления. Остальные являлись свободнорожденными – людьми, пошедшими на это добровольно из-за отчаянной бедности или вспыхнувшего энтузиазма. Независимо от происхождения, гладиаторы жили в похожем на тюрьму комплексе, известном как «школа». Там они проводили дни в тренировках, за исключением нескольких раз в году, когда им приходилось рисковать жизнью на арене. Начинающий гладиатор сначала отрабатывал базовые приемы владения мечом на манекене или деревянном столбе. После того как мастер школы оценивал его способности, гладиатору выбирали один из примерно дюжины боевых стилей[461]. Перед первым поединком он под руководством опытного тренера месяцами оттачивал мастерство. На протяжении всего процесса обучения тело нужно было поддерживать в боевом состоянии. Мышцы разминали опытные массажисты. В случае ранения ему оказывалась медицинская помощь[462]. Он мог рассчитывать пусть не на лучшее, но частое питание[463].

Гладиаторов кормили фасолевым супом и ячменной кашей, перетертыми в пюре и подававшимися огромными порциями. Эта высокобелковая паста была уникальной. Другие римляне насмехались над бойцами, называя их «ячменными мальчиками». Солдаты никогда не притрагивались к подобному блюду, а профессиональные боксеры и борцы, которым, казалось бы, тоже подошел такой рацион, употребляли мясо[464][465].

Почему же гладиаторов – и только их – кормили ячменем и фасолью? Ученые, проанализировавшие кости бойцов в Эфесе, предположили, что такая диета должна была способствовать набору веса: несколько дюймов жира защищали жизненно важные органы на арене, позволяя переносить боль от тяжелых ранений, не потеряв способности сражаться. Теория о том, что гладиаторы страдали от избыточного веса, вскоре просочилась в средства массовой информации и до сих пор регулярно вплывает в интернете[466].

Однако нет причин предполагать, что герои арены были не в форме. То, что гладиаторы питались потенциально жирной пищей, очевидно. То, что эта диета действительно приводила к ожирению, – нет. По сути, маловероятно, что мастера гладиаторских школ, где упор делался на скорость и выносливость, хотели, а тем более поощряли, чтобы их подопечные набирали лишний вес. По всей вероятности, гладиаторов кормили ячменем и фасолью просто потому, что эти продукты были питательными и дешевыми. Древние авторы описывают гладиаторов как мускулистых мужчин[467], и, если не списывать рельефные тела бойцов, изображенных на римских мозаиках, на художественные домыслы, можно с уверенностью предположить, что гладиаторы если и не были в такой форме, как современные атлеты, то толстяками их назвать нельзя[468].

В любом случае гладиаторы прекрасно знали, как устроить шоу. Подобно современным профессиональным тяжелоатлетам, бойцы выбирали себе сценические имена – от грозных («Клинок») до сексуальных («Герой-любовник») и ироничных («Джентльмен»). Матчи рекламировались за несколько недель до начала с помощью рисованной рекламы, написанных от руки программ и портретов знаменитых гладиаторов в полный рост. Сами места проведения матчей тоже производили впечатление. Нерон рассыпал по песку амфитеатра крошево сверкающего лунного камня, а также отправлял экспедиции на Балтику, чтобы собрать янтарь для сеток, защищавших первые ряды. Подбиралась даже тематическая музыка: на мозаике из Ливии перед заполненным амфитеатром изображен оркестр, в котором женщина в парике со скучающим видом играет на водяном органе[469].

В отличие от состязаний борцов, гладиаторские бои не инсценировались*. Однако они были тщательно стилизованы. Некоторые стили были скопированы у врагов Рима. Например, боевые колесницы Галлии и Британии вдохновили эсседариев – гладиаторов, сражавшихся на скоростных колесницах (ими управляли рабы с крепкими нервами). Другие стили были созданы для арены, например, андабатаи носили шлемы без отверстий для глаз и бились буквально на слух. Все они разрабатывались для того, чтобы сделать зрелище максимально эффектным[470].

Две сцены поединка между ретиарием по имени Астианакс (слева) и секутором Календио. Мозаика III века, хранящаяся в Национальном археологическом музее в Мадриде. Wikimedia Commons

Множество групп боевых стилей делилось на легко- и тяжеловооруженные. Поскольку бойцы с одинаковым вооружением могли вести долгие и скучные поединки – один римский поэт описывает схватку двух тяжелых гладиаторов, продолжавшуюся до ночи, – в единоборствах почти всегда участвовали легкий боец против тяжелого. В императорскую эпоху самой популярной парой были ретиарий и секутор. Ретиарий – легкобронированный гладиатор, вооруженный утяжеленной сетью и рыбацким трезубцем. Тяжеловооруженный секутор брал большой прямоугольный щит и колющий меч, надевал шлем с узкими прорезями для глаз (для защиты от ударов трезубца). Ретиарий метался из стороны в сторону, пытаясь обездвижить противника сетью и нанести удары трезубцем. Секутор отражал броски и выпады и пытался маневрировать, чтобы вывести проворного соперника на расстояние удара[471].

Поединки планировались на месяцы вперед. Когда император или местная знать решали, что для игр нужны гладиаторы, они связывались с мастерами местных школ и договаривались об аренде определенного количества бойцов[472].

Мужчины в белых туниках – судьи. На нижней панели изображена сцена боя, где Календио делает выпад в сторону противника. На верхней панели он упал, и оба судьи бросились вперед. Надписи сверху рассказывают нам, чем закончился поединок: Астианакс «vicit» (победил); перечеркнутая буква «О» рядом с именем Календио указывает на то, что он убит.

Чтобы сделать поединки захватывающими, бойцов с одинаковым уровнем мастерства старались объединить в пары. В начале имераторской эпохи возникла шести- или семиступенчатая система ранжирования гладиаторов. Самый низкий ранг присваивался тем, кто участвовал в бою впервые[473]. Следующий ранг присуждался тем, кто выжил в первом сражении. Над ними располагались четыре или пять «тренировочных групп». Члены высшей группы, выигравшие, скорее всего, не менее десяти боев, имели внутреннюю иерархию, основанную на послужном списке. Поединки между чемпионами такого уровня были изюминкой любой игры[474].

Гладиаторы сражались во второй половине дня, часто после утренней охоты на зверей. В день проводилось около дюжины представлений, каждое из которых длилось в среднем от десяти до пятнадцати минут. Бои проходили под пристальным вниманием двух судей – вероятно, отставных гладиаторов, носивших отличительные полосатые туники и использовавших длинные хлысты для подачи сигналов о нарушениях. Эти люди следили за тем, чтобы оба бойца соблюдали правила, и могли даже объявлять тайм-аут, если гладиатор получал тяжелое ранение или остался без сил.

Некоторые сражения заканчивались смертельным ударом[475]. Другие завершались вничью, обычно после того как гладиаторов, находившихся в равных условиях, просто останавливали. Большинство же поединков прерывали, когда один из бойцов – обезоруженный, раненый или неспособный продолжать бой – поднимал палец в знак повиновения. Тогда главный судья останавливал единоборство и обращался к спонсору игр. Тот, в свою очередь, прислушивался к мнению зрителей. Желавшие сохранить жизнь побежденному гладиатору кричали missum! (пощадить!) и махали носовыми платками. Те, кто считал иначе, кричали iugula! (перережь ему горло!) и подавали сигнал, как бы рассекая большим пальцем шею. Если желавшие смерти гладиатору оказывались в большинстве, победитель наносил смертельный удар. Некоторые несчастные подвергались театрализованной казни. На арене появлялся раб в костюме демона Чаруна с кувалдой в руках. Проскользнув мимо судей, он высоко поднимал кувалду и, помедлив мгновение, с силой опускал ее на голову побежденного. Затем труп утаскивали с арены в сопровождении раба в костюме Меркурия, проводника мертвых[476].

Большинство гладиаторов, убитых после поражения, погибали потому, что не сумели угодить толпе. Римляне слыли ценителями боев. Некоторые болельщики, предпочитавшие быструю работу ног и ловкость легкобронированных бойцов, считались «людьми с маленькими щитами». Другие были «людьми с большими щитами» и болели за крепкую защиту и грубую силу тяжелобронированных типов. В некоторых городах существовали полноценные фан-клубы различных боевых стилей. Во время поединка зрители доводили себя до исступления, аплодируя, выкрикивая советы и крича habet! (ему конец!), когда кто-то на арене оказывался ранен*. Публика умела распознавать качественный бой: один персонаж римского романа жалуется на гладиаторов, «сражающихся как по писаному», – и уважала мастерство и храбрость[477]. Если побежденный боец бился хорошо, зрители обычно призывали его пощадить[478].

Когда толпа взывала к милосердию, спонсор игр чаще всего прислушивался. Гладиаторов нанимали за небольшую сумму – возможно, 5 или 10 процентов от их оценочной стоимости. Однако если на арене они погибали, спонсор должен был выплатить хозяину школы их полную стоимость. Только очень богатый человек мог позволить себе беспорядочную резню. Такое, конечно, иногда случалась. В одной записи упоминается день, когда было проведено одиннадцать поединков – и одиннадцать гладиаторов погибли. В другой заметке описываются игры, в которых каждый гладиатор должен был сражаться «за собственную жизнь». Однако такие кровавые бойни являлись редкостью. Большинство спонсоров предпочитали свести потери к минимуму[479], а некоторые доходили до того, что перед боем выдавали затупленное оружие[480].

Даже гладиаторы убивали противников неохотно. Отчасти это объясняется проявлением товарищеских чувств, поскольку участники поединка часто принадлежали к одной школе, но такой принцип служил и предметом профессиональной гордости. В погребальных надписях гладиаторы хвастались тем, что «спасли много душ» или «никого не ранили». Эпитафия одного бойца утверждает, что он убил соперника именно потому, что тот был полон «беспричинной ненависти» – другими словами, из-за него погибали люди, не заслужившие этого. Зрители ценили тех, кто демонстрировал мастерство, не прибегая к убийству. Некий римский поэт написал эпиграмму, восхваляющую гладиатора, «всегда побеждающего, но никогда не убивающего»[481].

Одним словом, побежденных гладиаторов щадили частенько. Судя по записям сражений, сохранившимся на надгробных плитах бойцов, смертельным исходом заканчивался, вероятно, каждый пятый поединок. Хотя немногим чемпионам удавалось одержать более ста побед, обычный гладиатор, доживший до пенсии, за пяти- или шестилетнюю карьеру сражался в общей сложности с десятью или пятнадцатью противниками. Большинство тех, чья жизнь заканчивалась на арене, скорее всего, погибали в первом или втором бою. С наработанным опытом повышались шансы на выживание. Гладиатор высокого ранга учился именно побеждать, в противном случае при проигрыше его смерть стоила очень дорого[482].

Часть V

Война и политика

29

Как в сражениях использовали боевых слонов?

Воин смахнул пот, застилавший глаза, прошептал молитву и приготовился. Десять тысяч миль он прошел с Александром Македонским. Бессчетное количество раз оставался в строю, не страшась удара пики и глядя в лицо смерти, но никогда не видел ничего подобного. По дымящемуся полю в атаку шли сотни слонов. Грязные брызги летели во все стороны. Бивни животных сверкали в солнечных лучах словно лезвия. Тут зазвенели пики, поднялся крик, и вот уже слон, преодолев двадцать футов (6 м), оказался в толпе, нанося смертоносные удары. Дотянувшись хоботом, он схватил кого-то поперек туловища, поднял и с отвратительным хрустом швырнул на землю. С забрызганными кровью боками, не обращая внимания на копья, впившиеся в шкуру, пробирался в глубину строя. Крики из задних рядов заставили солдата обернуться. Еще одно огромное животное. Он вновь утер пот, прошептал молитву и приготовился[483].

В конце концов слонов отогнали назад. Александр, как и всегда, победил, но ужасающая атака слонов в тот день в 326 году до нашей эры, в битве на Гидаспе, изменила ход греческой войны. Македонский царь и его генералы сталкивались со слонами и раньше. Однако только став свидетелями этой кровавой бойни, они задумались о том, чтобы использовать животных в собственных целях. Александр умер, прежде чем смог реализовать задуманное, но его военачальники будут собирать все более крупные стада слонов в борьбе за контроль над остатками империи Македонского. В эпохальной битве при Ипсе, завершившей первую фазу их войн, на поле вышло около пятисот боевых животных.

В течение двух столетий слоны были неотъемлемой частью военных действий в Средиземноморье. Они рассеивали римскую кавалерию на равнинах южной части Италии, переходили Альпы вместе с Ганнибалом и атаковали Маккавеев на Иудейских холмах. Однако затем, почти так же быстро, как и появились, исчезли с полей сражений античного мира. Чтобы понять почему, нам нужно немного узнать о том, как они использовались на войне.

Грекам и римлянам были известны две разновидности слонов: азиатский слон, который ассоциировался у них с Индией, и ныне вымерший вид или подвид африканского лесного слона, водившийся по всей Северной Африке[484]. Главное, что отличало два вида, – размер. Высота самца азиатского слона в плечах составляла в среднем от девяти до одиннадцати футов (2,7 м – 3,3 м), а вес – пять-шесть тонн. Североафриканские лесные слоны были значительно меньше, рост самцов, вероятно, не превышал восьми футов (2,4 м) в плечах, а вес – три тонны.

Существовало несколько способов поимки слонов. В Индии, чтобы заманить животных в загон, использовали прирученных самок. В Северной Африке рыли ямы-ловушки[485]. В качестве альтернативного способа все стадо загоняли в закрытую долину. После нескольких дней пребывания в ловушке без пищи слоны становились достаточно послушными, чтобы их можно было увести.

Захваченных животных уводили на цепях, те по возможности держали другие прирученные слоны. В случае транспортировки по морю необходимо было найти подходящее судно. Египетские цари Птолемеи для перевозки слонов по Красному морю строили специальные баржи. В других местах, вероятно, реквизировались самые большие из имеющихся судов[486].

После выгрузки с корабля слонов отводили в стойло, где их предстояло обучать. Самцов и самок разделяли (учуяв самок и стремясь добраться до них, слоны-самцы имели привычку крушить стены) и вели в загоны, где кормили сытной смесью из ячменя, изюма и овощей[487].

Обучение боевого слона требовало многих лет огромных усилий. Каждому животному давали подходящее воинственное имя (одним из самых популярных было Аякс) и назначали погонщика. Это были профессионалы, их иногда нанимали даже в Индии. Они устанавливали тесные связи с подопечными[488]. О преданности слонов погонщикам ходили легенды. Однажды, например, во время ожесточенного уличного боя раненый погонщик свалился со спины животного, тот подхватил хозяина хоботом, положил его на бивни и устремился сквозь ряды врагов в безопасное место, растаптывая всех, кто стоял на пути[489].

В процессе тренировок слон учился подчиняться приказам и понимать стук кривого посоха. Его учили не бояться шума и снарядов вражеской армии, иногда рядом с ним давали залп из пращи. Животное приучали к весу и креплению боевых доспехов, а в некоторых случаях тренировали сражаться вместе с пехотинцами[490].

В походе слоны шли позади армии, вероятно, вместе с багажным поездом. Проблем со скоростью передвижения не возникало: даже тяжело нагруженный слон шел быстрее, чем человек или мул. Однако животные могли стать проблемой при пересечении широкой реки или горного перевала. Их неприязнь к транспортировке по воде заставляла генералов либо искать неглубокий брод, либо строить специальные плоты, покрытые землей и дерном. Поскольку слонам трудно сгибать колени, на крутых склонах приходилось сооружать либо ступеньки, либо – по крайней мере в одном случае – гигантские транспортные сани[491].

Боевой слон с бронированной платформой на спине. Статуэтка из Помпеи, сейчас находится в Национальном археологическом музее Неаполя. Фотография Йоны Лендеринга, Wikimedia Commons

Непосредственно перед боем животных особым образом снаряжали. На головы надевали массивные шлемы, часто увенчанные пышным плюмажем. К бивням крепились копья, мечи или острые как бритва шипы. При необходимости к спинам пристегивали бронированные платформы, вмещавшие до четырех копьеносцев или лучников. Наконец, в преддверии битвы слонам давали выпить хорошую порцию вина, чтобы укрепить их мужество.

Предусмотрительные генералы или те, кто не располагал большой армией животных, могли держать слонов в резерве или на флангах. Большинство же командиров размещали их на передовой. Обычно слоны располагались в один ряд на расстоянии от пятидесяти до ста футов (15–30 м) друг от друга. К каждому «бойцу» мог быть прикреплен небольшой эскадрон лучников или пращников. Однако между слонами и остальной армией оставлялось значительное расстояние, чтобы дать животным возможность отступать или маневрировать.

Когда начинались боевые действия, слоны устремлялись вперед. Если у противника тоже были животные, их атаковали первыми. Иногда вражеские слоны в панике отступали.

Если этого не происходило, соперники вступали в дуэль, сцепив бивни и толкаясь лбами, в то время как их наездники наносили друг другу удары длинными копьями. Как только одному слону удавалось заставить другого обнажить фланги, он пронзал противника бивнями с лезвиями[492].

Если или когда других слонов у противника не оказывалось, атаке подвергались вражеские ряды. Гигантские животные оказывались особенно эффективными против кавалерии, поскольку лошади, если не были специально обучены, пугались их вида и запаха[493]. Нападение слонов вызывало панику у пехоты. Огромный вес бронированных животных мог сломать любой строй, и они были способны нанести страшный урон, как только оказывались внутри толпы, поражая людей бивнями, отбрасывая их хоботами и раздавливая ногами. Один римский автор описывает, как тяжело раненный слон полз вперед на коленях, хватал вооруженных людей за щиты и подбрасывал их высоко в воздух[494].

Однако, несмотря на огромную силу, боевые слоны не были неуязвимыми. Если не считать сверхъестественную помощь (некий епископ, рассказывают, вызвал целый рой мошек, чтобы они жалили хоботы животных, осаждавших его город), существовало множество способов ослабить или отразить их атаку. Перед битвой генералы могли использовать пленных слонов (или модели в натуральную величину с трубачами внутри), чтобы приучить людей и лошадей к внешнему виду и запаху животных. При обороне позиции командиры могли отбиваться от этих великанов, выкапывая траншеи, устраивая заграждения из повозок или создавая поля из железных шипов. После начала сражения атакующих слонов иногда можно было напугать громкими звуками трубы или развернуть назад с помощью шквалов из пращей, стрел, огненных дротиков или камней из баллисты[495].

Если описанные меры не помогали остановить толстокожую армию, всегда оставалась атака берсеркеров. Нам известно о солдатах, отрубавших хоботы, перебивавших ноги и порой оказывавшихся раздавленными, когда пытались вонзить в слонов копья. Один правитель создал противослоновий корпус солдат, чьи щиты и шлемы были утыканы гвоздями, а позднеримскую армию, противостоявшую слонам персов, укомплектовали отрядами тяжелой кавалерии с шипованными доспехами. Существовали даже противослоновьи «танки», представлявшие собой повозки с установленными шестами с длинными пиками, кошками для захвата и/или факелами. Настоящей кульминацией борьбы с наступлением толстокожих стала огненная свинья. Слоны боялись огня, а визги свиней вгоняли их в панику. Сочетание этих двух факторов считалось обеспечивающим победу. Однако в конце концов генералы обнаружили более простой метод борьбы со слоновьей атакой. Оказалось, что хорошо подготовленная армия может просто открыть бреши в линиях, чтобы пропустить животных, не давая им врезаться в ряды с обеих сторон залпами из пращей и стрел. Как только слоны проходили сквозь строй, их можно было окружить и убить[496].

Словом, для грамотного военачальника задача отбиться от животных была сложной, но далеко не безнадежной. Кроме того, у слонов на поле боя имелись и другие недостатки. Из-за большой массы их трудно было использовать в лесах (они застревали между деревьями), городах (не могли протиснуться в ворота) и на пересеченной местности (буксовали практически везде). Еще более серьезной оказалась их склонность паниковать и сеять хаос среди собственных армий. Любая травма могла привести слона в слепую ярость; когда один гигант терял контроль над собой, все остальные поблизости обычно следовали его примеру.

Взбешенный слон терял способность отличать друга от врага. Например, во время одного сражения, когда молодое боевое животное взвыло от боли, его мать, сражавшаяся неподалеку, тут же бросилась на помощь, растоптав всех солдат поблизости. У погонщика разбушевавшегося слона было только два выхода: позволить подопечному делать, что ему вздумается, или убить, вогнав клинок в позвоночник. Ни один из вариантов нельзя назвать удачным. Склонность слонов наносить урон своей стороне стала до такой степени притчей во языцех, что их иногда называли «обоюдоострым оружием» или «общим врагом»[497].

По этой причине после нескольких экспериментов римляне перестали использовать животных на поле боя. Однако они продолжали демонстрировать их на аренах[498]. Одна труппа выступающих слонов стала особенно знаменитой. Во время представления на императорских играх на животных надевали туники и венки большого размера, те ложились на гигантские кушетки рядом с дрессировщиками и инсценировали банкет. В другой раз четверо из них несли паланкин, а пятый слон изображал в нем роженицу. Животные подражали танцам сценических мимов, разбрасывая хоботами цветы, а когда того требовала программа, устраивали шуточные бои. Выходя на арену в полном вооружении, они принимали ряд боевых поз, метали хоботами копья и устраивали поединки на глазах восхищенной толпы. По крайней мере в воображении римлян боевые слоны продолжали жить[499].

30

Как захватывали хорошо укрепленные города?

Кажется, римляне скоро прорвутся. Персидскому офицеру сквозь грохот летящих камней уже было слышно, как враги выкрикивали приказы, словно лаяли на каком-то грубом непонятном языке. Ну что ж, пора. Подойдя к жаровне, он поворошил угли и жестом приказал воинам занять позицию. Когда на крыше подкопа заплясали отблески огня римских факелов, офицер бросил на угли драгоценные кусочки серы и нафты. Вверх потянулись клубы маслянистого дыма. Солдаты-инженеры качали мехи, и дым сгущался, его смертоносный поток устремился в сторону римского туннеля.

Крики, вопли, отчаянный кашель. Затем тишина.

Выждав некоторое время, офицер надел матерчатую маску и повел патруль к римскому подкопу. Вокруг лежали тела, по меньшей мере двадцати человек, задохнувшихся от дыма. Остальные бежали – пока что. Приказав своим людям сложить трупы римлян в импровизированную баррикаду, он наблюдал, как саперы готовят топливо для огня, который обрушит туннель – а если повезет, то и городскую стену[500].

Этот эпизод произошел под римским пограничным поселением Дура-Европос в 256 году. Отряд персидской армии, осаждавшей Дуру, прорыл туннель под западной стеной города, пытаясь подорвать ее. Понимая, что происходит, защитники начали делать собственный подземный ход, чтобы перехватить атаку. Однако персы услышали приближение римлян и, как только те прорвались, напустили в свой туннель удушливый смертельный дым[501].

Жестокая изобретательность, проявленная под Дурой, была характерна для древних осад. Хотя цели штурмов оставались неизменными от начала и до конца античной истории, методы постоянно развивались – как, разумеется, и укрепления[502].

В поэме «Илиада» греческий герой Патрокл пытается штурмовать стены Трои, просто взобравшись на них, и терпит неудачу только потому, что Аполлон сбивает его с ног. Даже в Древней Греции многие города довольствовались простой глинобитной стеной, а некоторые вообще не имели укреплений. Спартанцы и вовсе строить стены категорически отказывались, считая, что для эффективной защиты города вполне достаточно воинов. Только в IV веке до нашей эры, когда профессиональные армии и артиллерия проводили все более успешные осадные операции, города материковой Греции начали защищать себя сложными каменными укреплениями.

Стены стали строить выше и толще, чем когда-либо прежде, и оснащать их артиллерийскими платформами и оборонительными укреплениями. Вскоре линии обороны нового образца защищали города старой Греции (включая Спарту), дальние колонии эллинистического мира и зарождающуюся метрополию Рим[503].

Римляне, славившиеся тем, что умели очень быстро укреплять лагеря легионеров, впитали все, чему греки научили их в области оборонительной архитектуры. Однако во время долгого сонного лета Pax Romana («Римского мира»), когда осады и набеги случались лишь на окраинах средиземноморской империи, городские стены казались декоративными или ненужными. Хаос III века положил начало новой эре строительства. На неспокойных имперских окраинах стенами обносили пограничные города и лагеря легионеров, а в самом центре событий потрясающая тройная линия обороны с сотнями башен охраняла новый город Константинополь.

Хотя ему это почти удалось, все же ни один город нельзя было назвать неприступным. Самым эффективным оружием являлось одновременно самое простое – голод. Как только осаждающие отрезали возможности поставки продовольствия и воды, оставалось только ждать, когда защитники начнут сдавать позиции. Однако успешно блокировать большой город было далеко не просто. Если рядом находилась гавань, требовались корабли. Один эллинистический царь нанял целый флот пиратов, чтобы перекрыть порт Родоса. Даже если город не имел выхода к морю, могло потребоваться огромное количество военной техники. Юлий Цезарь окружил галльскую Алезию стеной в десять миль (16 км) по окружности и высотой двенадцать футов (3,6 м), а затем, узнав, что на помощь городу идет армия, построил еще одну стену на тринадцать миль (21 км) вокруг, чтобы защитить собственные лагеря[504].

И все же голод – медлительный союзник. В некоторых городах запасов продовольствия могло хватить на то, чтобы выдержать многолетнюю осаду, а вот прокормить огромные армии нападавших столь долго было проблематично. Чтобы заставить противника сдаться, генералы обычно пытались запугать его с помощью военных учений и кровожадных угроз. Если это не удавалось, часто предпринималась попытка внезапного нападения. Оно могло быть достаточно примитивным: во время одного из таких штурмов некий центурион заставил трех воинов поднять его на вал галльского города (но, как правило, у нападавших были лестницы)[505]. Армии с более сложными средствами прорыва обороны могли использовать устройство, приводимое в действие шкивом, известное как самбука, которое опускало укрепленные лестницы с солдатами на вражеские валы. Хотя большинство лестниц были деревянными, использовались также веревочные или кожаные сети с крюками, предназначенными для зацепления за верхушки стен. Один греческий изобретатель даже придумал лестницу из надувных трубок[506].

Реконструкция чертежа большой римской баллисты, фигура легионера демонстрирует масштаб. Wikimedia Commons

Если пирамиды из живых людей и лестницы из воздушных шаров не приносили успеха, наступало время тяжелой артиллерии. Самым распространенным осадным орудием являлась баллиста – торсионное устройство, приводимое в движение скрученными пучками сухожилий животных[507]. Баллисты могли стрелять либо болтами, либо камнями. Первые подразделялись по длине выпускаемых ими снарядов, варьировавшихся от дротиков длиной в фут (30 см) до двенадцатифутовых (3,6 м) копий. Камнеметные разновидности классифицировались по весу метаемых ими шаров. Миниатюрные модели выпускали пули размером с дробину, а технические монстры, перевозимые в осадных поездах императоров и прочих правителей, стреляли каменными шарами весом до 165 фунтов (74 кг)[508]. Эффективная дальность стрельбы баллисты среднего размера, по-видимому, составляла от 160 до 180 ярдов (146–164 м). Однако во время осады Иерусалима римлянами одна машина больших размеров метала шестидесятифунтовые (27 кг) камни на расстояние до 450 ярдов (411 м).

Есть данные, что еще более крупная машина, известная как «громобой», могла метнуть копье через Дунай шириной в милю (1,6 км)[509]. В поздней Античности баллисты стали дополняться вертикальными катапультами, называемыми онаграми, обладавшими огромной метательной силой. Одна из них, прозванная «сокрушителем», согласно некоторым данным, метала снаряды весом более двухсот фунтов (90 кг)[510]. Однако, как и баллисты, онагры считались в основном противопехотным оружием. Для пробивания стен требовались другие орудия[511].

Самым простым способом разрушения городской стены являлся подкоп под ней, сделанный кирками и ломами, предпочтительно под защитным навесом или мантелетом – щитом больших размеров. Однако гораздо быстрее с этой задачей справлялись тараны. Они представляли собой бревна с обожженным концом. В более совершенных вариантах бревно оббивали железом, подвешивали к деревянной раме и защищали деревянной крышей. Существовали даже сменные головки – заостренные, чтобы пробивать глинобитный кирпич, и крючковатые, чтобы вырывать камни.

Осаждающие, бравшиеся за дело с особым рвением, могли вложиться в создание поистине гигантской модели. Один римский архитектор описывает 105-футовый (32 м) таран, качавшийся на канатах толщиной восемь дюймов (20 см); вместе с защитным навесом эта конструкция весила более 125 тонн. Самые крупные из известных таранов превышали 150 футов (45 м) в длину, и для их перемещения требовалась тысяча человек[512].

Иногда тараны встраивали в осадные башни, самые внушительные образцы древней боевой техники. Они часто были трехэтажными: на нижнем этаже располагался таран, средний защищал разводной мост для штурма стен, а на верхнем находились лучники и пикинеры. Некоторые башни делали даже выдвижными, с дополнительными ярусами, которые можно было поднимать на шкивах. Для защиты от горящих стрел их закрывали свежими шкурами, металлическими листами или – в одном печально известном случае – вопящими от ужаса заключенными. В качестве дополнительной меры предосторожности они могли быть оборудованы бадьями с водой и пожарными рукавами, созданными из маринованных коровьих кишок. Словом, каждая осадная башня представляла собой удивительное сооружение. Правда, «захватчики города» Деметрия Осаждающего превзошли всех остальных[513].

Их предводитель, один из самых авантюрных правителей эллинистического мира, всегда стремился использовать новейшие военные приспособления. Как следует из его прозвища, он прославился благодаря мощным и инновационным осадным машинам. Во время первой в своей карьере осады города Саламиса на Кипре он построил гигантскую осадную башню и прозвал ее «захватчиком города». Каждый из девяти этажей орудия гудел и сотрясался от выпущенных из баллист камней и болтов. Только для управления машинами требовалось не менее двухсот человек. Как только башня была доставлена на место, она обрушила на валы Саламиса смертоносный дождь, сбив защитников со стен и расчистив путь к победе Деметрия. На следующий год, осаждая богатый и могущественный город Родос, военачальник построил еще более крупный «захватчик». Это сооружение достигало 125 футов (38 м) в высоту, с основанием 60 футов (18 м) по одной стороне. Несмотря на вес в 180 тонн, конструкция легко катилась на восьми колесах, установленных на ролики, чтобы обеспечить движение вперед и вбок. Спереди и по бокам башня была обшита железом и снабжена бойницами для метания камней и болтов. Когда ее катили вперед (в данной операции участвовали 3400 человек), механизм сметал всех защитников в зоне досягаемости и превращал в руины обширные участки стен[514].

Если для штурма требовалась более устойчивая платформа, сооружался осадный пандус. Нападающие, работая за укрытиями или плетеными щитами, насыпали землю и щебень на уровень городских стен и выше. Это можно было делать с невероятной скоростью: легионерам Цезаря удалось построить пандус шириной 330 футов (100 м) и высотой 80 футов (24 м) всего за двадцать пять дней. Самый известный древний осадный пандус, возведенный Десятым легионом для покорения крепости Масада, поднимался на высоту 225 футов (68 м). Осадные подкопы, хотя и не такие внушительные, могли быть не менее эффективными. Часто нападавшие, как персы при Дура-Европосе, подкапывались под фундамент городской стены и поджигали опоры туннелей, надеясь пробить брешь. В качестве альтернативы они могли попытаться применить более рискованную стратегию – окопаться в осажденном городе и послать отряд коммандос, чтобы открыть ворота[515].

На каждую хитроумную уловку и грохочущее осадное орудие находилась контрмера. Подземный ход, например, можно было обнаружить, положив на землю бронзовый щит и прислушавшись к реверберации[516]. После обнаружения туннеля защитники рыли контрмину (подземный ход) или просто сбрасывали через отверстия в крыше горшки, наполненные пчелами, осами или горящими перьями[517]. Лестницы откидывали назад вилообразными шестами, а карабкающихся на стены солдат обезвреживали камнями, стрелами или горшками со скорпионами. Осадные машины поджигали огненными стрелами и разрубали на куски во время вылазок. Удары таранов смягчались подвешенными мешками с шерстью, притуплялись камнями, сбивавшими их металлические головки, или останавливались когтевидным орудием, известным как «волк». Осадные башни сжигали, преграждали их путь балками и окружали защитными валами. Даже могучий «захватчик города» Деметрия был уязвим. Родосцы подвергли башню мощному обстрелу из баллисты, повредив железные стенки и устроив несколько пожаров[518]. Когда сооружение продолжило наступление, они направили на ее путь поток сточных вод, заставив увязнуть в зловонной грязи[519].

Чтобы подвести итог, будет полезно проследить, как проходила осада от начала до конца. В 359 году во время одного из своих вторжений в римскую Сирию персидский царь Шапур II осадил Амиду, укрепленный город на берегу Тигра. Будущий историк Аммиан Марцеллин, в то время офицер римской армии, находился в составе одного из семи легионов, оказавшихся внутри стен[520]. В начале осады, как позже записал Аммиан, сам шахиншах Шапур, ослепительный в позолоченной военной короне, подъехал к воротам и потребовал сдачи города. Римляне отказались.

Затем персы попробовали применить метод устрашения: они окружили Амиду и целый день стояли в тишине, пока их всадники и боевые слоны разъезжали туда-сюда. Когда это не помогло, они предприняли два генеральных штурма стен. Оба римляне отбили стрелами и камнями, выпущенными из метательной машины. Приняв решение об осаде, персы стали сооружать две аппарели и пару башен с баллистами. В ответ защитники лихорадочно работали над возведением и укреплением стен напротив аппарелей. Римский дезертир провел семьдесят персидских лучников в город через тайный проход. Однако, прежде чем они смогли нанести серьезный урон, предатель и его отряд были убиты болтами баллисты.

Окончательный штурм произошел через несколько недель. Осадные башни были подняты на помосты, и персидская пехота двинулась вперед под прикрытием деревянных щитов. Пока баллисты на башнях разрушали валы, атакующие, поддерживаемые боевыми слонами, волна за волной устремлялись к стенам. Римские метательные орудия разбивали осадные сооружения, а огненные стрелы сбивали с ног слонов. Персидские атаки продолжались, пока участок городской стены, расшатанный попытками укрепить ее, внезапно не обрушился. Вражеские солдаты хлынули через пролом, и битва превратилась в жестокую бойню внутри замкнутого пространства.

31

Существовали ли тайная полиция, шпионы и наемные убийцы?

Банкет удался на славу. Безупречный ужин, быстрое обслуживание, итальянское вино. Вокруг дивана агента сидели люди, рекой лилось вино, а еще и разговор, который становился все более… откровенным. Офицер напротив был особенно словоохотлив. «Когда я был мальчиком, один астролог (говорят, перс) составил мой гороскоп и сказал, что когда-нибудь я стану императором. – Мужчина замолчал, чтобы сделать глоток. – Знаете что? Может, он был прав. Я был бы чертовски хорошим правителем. Могу сказать одно – не стал бы я держать агентов, шныряющих вокруг и сующих нос в чужие дела». Он принял величественную позу, поднял над головой кубок, откуда полилось вино. «Да здравствую я, ваш будущий император! Пусть мне повезет больше, чем Августу и Тра-яну[521], и меньше, чем нашему доброму господину Констанцию!» Еще более опьяневшие гости засмеялись. Агент улыбнулся и поднял кубок. Выждав для вежливости паузу, он выскользнул на улицу. Через час о происшествии стало известно. В течение дня весть об этом дошла до самого Констанция. Через неделю все гости вечеринки были арестованы за государственную измену[522].

Хотя в античном мире не существовало профессиональной тайной полиции, энтузиастов-любителей оказывалось предостаточно. Самыми многочисленными и наименее интересными из них являлись информаторы. Поскольку специальные полицейские силы отсутствовали, власти полагались на граждан, сообщавших о преступлениях, а поскольку за предоставление информации полагалось вознаграждение, желающих собрать информацию было хоть отбавляй. При режимах, отличающихся чрезмерной подозрительностью, «стукачи» вездесущи и смертельно опасны[523], но в то время они были, по сути, просто беспринципными людьми, не имеющими специальной подготовки или особой миссии[524].

Те, кто лучше всего отвечает нашему представлению о тайной полиции, имели связи с римской почтовой службой – общеимперской сетью станций и общежитий, предназначенных для ускорения доставки сообщений и гонцов по официальным делам. В начале императорской эпохи многие курьеры, курсировавшие по почтовым станциям, были солдатами, известными как фрументарии. Первоначально они специализировались на доставке зерна для легионов, но в течение I столетия их задачи заметно расширились и стали включать передачу сообщений от императора провинциальным чиновникам. Попутно по совместительству они превратились в осведомителей и тайных полицейских. Императоры использовали их для чтения почты сенаторов, ареста диссидентов и охоты на случайных христиан. Иногда фрументарии даже работали в штатском: один римский автор описывает, как они ходили по улицам, замаскировавшись, завязывали случайные разговоры с прохожими и арестовывали всех, кто имел неосторожность критиковать императора[525].

Примерно в конце III века на смену фрументариям пришли agentes in rebus (римская тайная полиция и курьерская служба). Агенты – иногда их называли curiosi («лазутчики») – начинали карьеру в качестве курьеров в почтовой службе. После того как они достаточно потрудились на доставке императорских писем, их переводили на руководящие должности в почтовой системе. Наконец, эти сотрудники получали право и удовольствие проверять высокопоставленных правительственных чиновников. Обычно агенты были не более (или не менее) зловещими, чем другие бюрократы. Однако при некоторых наиболее подозрительных правителях они становились неутомимыми и грозными осведомителями, печально известными тем, что вымогали взятки и выдвигали обвинения в измене против богатых и влиятельных людей. Агенты могли представлять угрозу даже после выхода на пенсию: один из них в качестве своеобразного хобби проводил свободное время, шпионя за епископом, и в итоге донес на него папе[526].

Шпионаж приобретал особое значение во время военных кампаний, когда разведчики проникали во вражеские ряды. Обычно они не проходили специальную подготовку. Некий римский генерал, например, послал во вражеский лагерь нескольких офицеров, переодетых рабами. Там они «случайно» освободили норовистую лошадь, которую затем погнали в места, представлявшие стратегический интерес. Однако профессиональные военные Римской империи создавали полустационарные отряды опытных разведчиков. Во время Дакийских войн Траяна такой отряд отправили на молниеносную миссию по захвату вражеского царя, и он почти преуспел[527]. Командир другого отряда получил поощрение за убийство германского вождя в одиночном бою[528].

Римские разведчики также отвечали за рекогносцировку в мирное время. Регулярные патрули пробирались на двадцать и более миль (32 км) за границы, назначая встречи с местными жителями. В Северной Британии существовало специальное подразделение arcani (тайных людей), собиравшее сведения о враждебных племенах за валом Адриана[529]. Иногда разведчиков посылали в неизвестность. Экспедиционные партии отправлялись в Сахару, шли вверх по Нилу до непроходимого болота Судд. На северной окраине империи солдаты исследовали отдаленные острова у берегов Британии[530].

В цивилизованных странах у греков и римлян были и другие способы сбора информации. Шпионить должны были дипломаты, когда их посылали к иностранному двору, и даже в Персии, где за ними следили говорящие по-гречески соглядатаи, им обычно удавалось многое узнать. Еще одним ценным ресурсом являлись дружески настроенные купцы – это обнаружил Юлий Цезарь, планируя свое вторжение в Британию. Если все остальное не помогало, на вражескую территорию запускали востроглазого слугу, которым можно было пожертвовать. Один римский генерал отправил подчиненного в горы Армении, чтобы тот понаблюдал за наступающей персидской армией и посовещался с лояльным губернатором. Другой поручил секретарю изменить внешность, съездить в соседний город и добыть сведения о вражеском флоте[531].

Нам мало что известно о профессиональных шпионах, кроме того факта, что поздняя Римская империя держала тайных агентов в Персии. Эти люди, достаточно опытные, чтобы проникнуть даже в царский дворец, часто выдавали себя за торговцев. Живя в съемных комнатах, они предлагали на продажу дешевый товар, путешествовали из города в город и подслушивали. Во время войны иногда переодевались в солдат, чтобы проникнуть в военные лагеря. Персы владели теми же приемами. Как-то во время пограничной стычки римляне задержали человека в легионерской форме, признавшегося, что он является персидским шпионом, посланным, чтобы смешаться с войсками на границе[532]. Агенты проникали даже в правительство: один римский чиновник, прежде чем бежать из империи, передавал персидским связным разведданные о местонахождении и планируемых передвижениях легионов[533].

Шпионы связывались с кураторами различными способами. На коротких расстояниях они использовали почтовых голубей, собак с записками, вшитыми в ошейник, или кусочки пергамента, намотанные на стрелы. Для дальних расстояний требовался надежный или несведущий гонец с надписями на оловянных листах, прикрепленных к сандалиям, листах папируса, зашитых в плащ, или с фальшивой повязкой на ноге[534]. Если шпион оказывался настоящим мастером, сообщения он еще и кодировал. Вместо нескольких букв в безобидных на первый взгляд предложениях могли быть поставлены точки, или написаны особым образом новые слова. Гласные могли быть заменены, или вместо них ставились условленные знаки. Все сообщение могло быть написано невидимыми чернилами[535]. Другой метод заключался в том, чтобы носить с собой небольшую кость с двадцатью четырьмя отверстиями, по одному на каждую букву греческого алфавита. Пропуская нить через отверстия, писали сообщение, а затем скрывали, намотав на кость дополнительную нить[536].

Самыми известными убийцами древности были отравители. Греки и римляне имели представление о десятках токсинов, от относительно безвредного опиума, который в малых дозах применялся как лекарство, до смертоносного и быстродействующего аконита, «короля ядов». Страх отравления порой становился настолько велик, что некоторые римские аристократы считали целесообразным поручать обученному «дегустатору» пробовать каждое блюдо, прежде чем оно попадет в их уязвимые пищеводы. Один эллинистический царь держал целый сад ядовитых растений, ухаживая за ними и пристально изучая. Другой был достаточно благоразумен или подозрителен, чтобы каждый день принимать минимальные дозы яда в попытке укрепить иммунную систему[537].

Самым известным в античном мире специалистом по ядовитым искусствам была отравительница времен Нерона Локуста. За один год она приготовила грибы, покрытые аконитом, устранившие императора Клавдия (отчима Нерона), смешала яд, убивший сына Клавдия, и стала настолько незаменимой, что Нерон предоставил ей отдельную виллу и учеников. Однако, как и другие отравители, упоминаемые в наших источниках, Локуста лишь готовила средства для убийства. Мы лишь вскользь знаем о тех, кто непосредственно занимался отравлением. Один германский вождь пообещал лично расправиться с соперником, если римляне пришлют ему хороший яд. В нескольких случаях, как бы интригующе это ни звучало, таинственная группа убийц расправлялась с жертвами, раня их отравленными иглами на людных улицах Рима[538].

Однако для большинства классических убийств выбирался метод «удар ножом в спину». Кинжалы, по-видимому, являлись излюбленным оружием фрументариев, с чьей помощью правители иногда расправлялись с политическими врагами[539]. Хотя большинство злодеяний происходило внутри страны, римляне преуспели и в деле уничтожения иностранных лидеров. Один полководец I века организовал смертельный несчастный случай для германского вождя, а Марк Аврелий назначил награду за голову неугодного военачальника. Золотым веком древнего «мокрого дела» стала поздняя Античность, когда римляне убивали, чтобы добиться успеха в опасной политической обстановке[540]. Излюбленной тактикой было пригласить жертву на банкет, напоить и зарезать[541]. Добрая воля, похоже, оказывалась роскошью, которую не могли позволить себе даже римские императоры[542].

32

Почему римляне не завоевали Германию или Ирландию?

Если не вглядываться в детали, то город мог бы показаться вполне итальянским. Упорядоченная система улиц. Форум с портиками и базиликой. Позолоченные статуи Августа и его генералов. Однако крыши зданий были покрыты деревянной черепицей, колоннами портиков служили стволы деревьев, а сами улицы наводнили немцы в доспехах имперских вспомогательных войск, обвешанные связками овощей и входящие в деревянные аналоги римских домов.

Поселение так и не было достроены. Судя по руинам, расположенным недалеко от деревни Вальдгирмес на территории современной Западно-Центральной Германии, большая часть площади внутри крепостных стен оставалась пустой. Так и не завершив работу, римляне покинули этот регион, и город оказался заброшенным. Однако то, что от него осталось, свидетельствует, насколько близка была Германия к вхождению в состав Римской империи[543].

В раннюю императорскую эпоху римляне обладали, или казалось, что обладали, военной мощью, чтобы завоевать всю Северную Европу. В государстве постоянную службу несли более четырехсот тысяч солдат. Основу огромного военного формирования составляла тяжелая пехота – легионы. Их дополняли вспомогательные войска – набранные на местах отряды легкой пехоты и кавалерии. И те и другие служили по двадцать и более лет и подвергались суровой муштре и жестокой дисциплине[544]. Взамен солдаты получали хорошее питание, медицинское обслуживание, регулярное жалованье и – в случае легионеров – солидный бонус при увольнении, обеспечивавший безбедную пенсию. Для мужчин, проводивших в армии два или три десятилетия своей жизни, она представляла собой целый мир – с поселениями и законами, сложной внутренней иерархией[545] и сильным esprit de corps[546][547].

Моральный дух, подготовка и стихийная мощь легионов впечатляюще демонстрировались во время кампаний. Римская армия маршировала в строгой колонне. Впереди шли разведчики, за ними – саперы, расчищавшие и выравнивавшие дорогу. Следом двигались генерал и офицеры, затем знаменосцы и трубачи. Позади вышагивали рядовые, среди шеренг которых двигался грузовой поезд. Каждую ночь солдаты строили лагерь со стенами, возведенными частоколом, печами и уборными, а также аккуратными рядами кожаных палаток. В бою доминировала та же внушительная упорядоченность. В начале сражения вспомогательные лучники и пращники выпускали сверкающий град снарядов, артиллерия устраивала свистопляску, а легионеры метали копья. Затем, когда лучники и пращники продолжали поливать все вокруг смертельным дождем, а кавалерия выдвигалась во фланг вражеского строя, легионеры доставали короткие колющие мечи[548].

Существовало множество тактик для того, чтобы покончить с беспорядочными оставшимися силами. Столкнувшись с огромной армией британских племен, один генерал предпринял лобовую и кавалерийскую атаки, разбивающие строй. Вступив в бой с конными кочевниками в кольчугах и с копьями средневековых рыцарей, другой военачальник расположил людей на склоне холма и отогнал наступающую орду шквалом метательных снарядов и артиллерийских залпов. Третий полководец, сражаясь с варварской конницей на замерзшем Дунае, приказал воинам встать на щиты, чтобы не скользить, и сбрасывать всадников с лошадей[549].

Максимальную эффективность римской армии продемонстрировали дакийские войны. Королевство Дакия, расположенное на территории современной Румынии, было богатым, хорошо организованным и управлялось царем, который посылал большие армии, оснащенные страшным оружием falx (боевая коса), для набегов на балканские провинции Рима. После первой карательной экспедиции император Траян решил стереть Дакию с карты. Он приказал инженерам-легионерам построить гигантский мост через Дунай длиной 3800 футов (1,1 км) и высотой 140 футов (42 м) от фундамента до настила[550] и переправил через него отряды не менее чем из одиннадцати легионов. На извилистых рельефах колонны Траяна, установленной в память об этом конфликте, запечатлены сцены кампании. Римские солдаты осаждают вражеские крепости. Дакийская столица взята. Дакийские вожди сдаются. Дакийский царь, окруженный римской конницей, кончает жизнь самоубийством. Последние дакийские города завоеваны и сожжены. Пленных даков уводят в рабство[551].

Во времена правления Траяна великодержавная политика заключалась в размещении войск по окраинам империи. Наибольшая концентрация войск всегда была на севере, вдоль берегов двух рек – Рейна и Дуная, определявших границы римского контроля в Центральной Европе. Республиканский Рим расширялся волнообразно, когда амбициозные вельможи и раздробленные соседи толкали и втягивали легионы в череду новых завоеваний. Поскольку от такой безудержной экспансии императоры получали меньше выгоды, они сконцентрировались на оборонительной внешней политике, вторгаясь на новые территории только для того, чтобы захватить легкие источники дохода и укрепить свой престиж.

Оправдать завоевание Германии в сложившихся условиях было трудно. По определению римлян, страна занимала огромную территорию к востоку от Рейна и к северу от Дуная, простиралась от знакомых залитых солнцем холмов Рейнской области к туманным берегам Балтики. Считалось, что немцев от галлов отличала их нелюбовь к городам, от кочевых племен восточноевропейских равнин – поселения, а от всех народов – их самобытный язык и культура. Германцы имели репутацию достойных воинов. Как и другие северяне, они сражались без порядка и дисциплины, но храбро и, как нехотя признавали римляне, хорошо. Однако серьезной угрозой становились только тогда, когда целые племена мигрировали в поисках новых земель или харизматичные вожди совершали масштабные набеги на римскую территорию[552].

Во время завоевания Галлии Юлий Цезарь дважды вторгался в Германию, перебрасывая деревянные мосты через Рейн, чтобы показать местным племенам, что река не является преградой для римского оружия. Однако попытки завоевать землю не предпринимались до тех пор, пока представитель следующего поколения Август не решил привести в порядок свои северные границы.

Несколько одаренных генералов пересекли Рейн и провели кампанию на восток до Эльбы, заключая союзы с местными племенами и создавая военные базы. Они также основали город Вальдгирмес в качестве административного центра. Вскоре то, что сегодня является западной половиной Германии, уже вполне могло стать провинцией. Затем дождливым летним днем в 9 году пришла беда[553].

Три легиона, составлявшие римскую армию Германии, пробирались по слякотной дороге. Саперы в первых рядах пытались навести мосты через глубокие овраги, преграждавшие путь. Солдаты, шедшие позади, поскальзывались и увязали во все более непроходимой грязи. Внезапно из окрестных лесов раздались немецкие боевые кличи, а из кустарника, со свистом рассекая воздух, полетели стрелы и копья. Не имея возможности вступить в бой с противником, римляне поспешно разбили лагерь, обнеся его стеной. На следующее утро они продолжили поход, а германцы, невидимые среди деревьев, отправились следом, отбивая солдат и вьючных животных. Еще одна тревожная ночь, еще один укрепленный лагерь, еще один день борьбы на истощение. Утром четвертого дня, когда распадающаяся армия возобновила отчаянный марш, разразилась буря. Ковыляя наполовину ослепленные дождем, пошатываясь на узкой полосе земли между высоким хребтом и непроходимым болотом, римляне обнаружили, что путь им преграждает большое немецкое войско. Когда стало ясно, что это ловушка, некоторые солдаты, включая генерала, покончили жизнь самоубийством. Другие пытались пробиться к выходу. Уцелели немногие. Битва, сейчас известная как сражение в Тевтобургском лесу, уничтожила результаты двух десятилетий кропотливого строительства провинции в Германии. Оставшиеся в живых римляне отступили к Рейну[554].

С I по V век более двух третей римской армии рассредоточилось вдоль Рейна и Дуная. Эти реки не являлись границами в современном смысле слова. Скорее они являлись центральными артериями военных оккупационных зон, отделявшими область провинциального управления от неопределенного пояса племенных территорий, которые должны были уважать и признавать римскую власть. Однако начиная с конца I века военные лагеря вдоль рек стали постоянными. Даже небольшие поселения хорошо укреплялись: один римский автор описывает лагерь на четыреста солдат, защищенный высокими кирпичными валами, широкими рвами и с установленными на стенах баллистами[555]. Стены, возводившиеся вдоль пограничных участков, были еще более впечатляющими. На участке между верховьями Рейна и Дуная императоры строили и перестраивали линии стен и траншей длиной более ста миль (160 км). Хотя они были менее монументальны, чем стена Адриана в Британии, их основная функция заключалась в том, чтобы отслеживать и контролировать постоянный поток римлян и варваров, проходящих через пограничную зону[556].

Римляне никогда не покидали Германию. Патрули продолжали кружить по лесным тропам за Рейном и Дунаем, останавливаясь на ночь в гостеприимных деревнях и специально построенных аванпостах. Германские вожди пересекали реки, чтобы попасть на банкеты, устраивавшиеся командирами легионеров. Иногда на римской земле приглашали поселиться целые племена. Граница не была линией отчуждения, она привлекала купцов и мигрантов с обеих сторон. Поскольку солдат в лагерях требовалось кормить, германские крестьяне по контракту с легионерами ухаживали за полями, стадами и виноградниками. Всем этим тысячам воинов хорошо платили, а потому рядом с базами выросли города, населенные преимущественно немцами, помогавшими гостям тратить деньги[557].

Хотя после I века римские кампании в Германии стали редкими, присутствие сотен тысяч римских воинов вдоль Рейна и Дуная серьезно изменило германское общество. Регионы, расположенные ближе всего к оживленной пограничной зоне, были интегрированы в римскую экономику. Здесь в свободном обращении находились римские монеты и товары, в городах были проложены по-римски обустроенные улицы, выросли виллы в римском стиле. Многие местные мужчины годами служили во вспомогательных войсках, изучая латынь и приобретая вкус к таким вещам, как рыбный соус и вино. Германцы, жившие дальше от границы, оказывались настроены менее дружелюбно, в основном потому, что для честолюбивого вождя не существовало лучшего способа добиться почета и славы, чем совершить молниеносный набег на римскую территорию[558]. Римское богатство, наворованное или заработанное, способствовало появлению могущественных германских вождей. Могучие легионы на рейнской и дунайской границах медленно наживали врагов, которых должны были уничтожать[559].

Почему же римляне не завоевали Ирландию? На этот вопрос можно ответить встречным: какие у них могли быть причины это сделать? Для императоров присоединение новой территории имело смысл, только если она представляла законную угрозу имперской безопасности, обещала приносить большой налогооблагаемый доход и/или могла обеспечить солидный престиж с минимальными военными издержками. Ирландия не соответствовала ни одному из указанных критериев.

По всем признакам место считалось непривлекательным. Погода холодная и штормовая. Трава хотя и сочная, но, по слухам, обладала прискорбным свойством нарушать пищеварение крупного скота. Местные жители слыли обжорами, каннибалами, да еще и вступали в кровосмесительные связи. Из плюсов – отсутствие змей[560][561].

В конце I века один амбициозный правитель в Британии некоторое время раздумывал о завоевании Ирландии. Он расспрашивал местных купцов о гаванях острова, завел знакомство с беглым ирландским вождем и предположил, что одного легиона достаточно, чтобы подавить все сопротивление. Однако император не проявил интереса, и план остался нереализованным[562]. Тем не менее, как и в случае с Германией, близость империи изменила ход истории Ирландии. Регулярная торговля с Британией и Испанией приносила римские деньги[563] и римские товары. Латинский алфавит вдохновил на создание ирландской письменности огам, а христианство триумфально пришло в Ирландию не в последнюю очередь благодаря усилиям сына британского советника по имени Патрик. Римское завоевание не всегда предполагало участие легионов[564].

Часть VI

Наследие

33

Что случилось с Римом после распада империи?

Когда я был молодым и своенравным магистрантом Мичиганского университета, у меня появилась привычка исследовать заброшенные здания в Детройте. Особенно мне нравилось Lee Plaza, шедевр ар-деко, который когда-то слыл одним из лучших многоквартирных домов города. Пробираясь внутрь через заваленный обломками подвал, я бродил по величественным помещениям, шагая по ступенькам и поднимая в воздух клубы гипсовой пыли. Затем по длинной лестнице карабкался на продуваемую всеми ветрами крышу. Однажды декабрьским утром я остановился в квартире на пятнадцатом этаже, где из зияющей дыры в стене открывалась панорама. Падающий снег окутывал горизонт, скрывая далекие небоскребы в центре города. Большинство домов по соседству были снесены много лет назад. Уцелевшие здания, покосившиеся и серые, высились над городской прерией. Помнится, когда я стоял там, слушая шепот снежинок, опускавшихся на кирпич и битое стекло, я подумал: Рим, должно быть, чувствовал себя так же после того, как пал[565].

Рим был самым большим, самым грязным и самым опасным городом античного мира, но в то же время самым великолепным. Неизгладимое впечатление он производил даже на императоров. Когда Констанций II впервые посетил Рим в 357 году, то пришел в восторг. Его изумили огромные банные комплексы, где от воды в бассейнах со стеклянными стенами поднимался пар. Правитель благоговейно взирал на возвышающиеся стены Колизея. Его потряс Пантеон. И это лишь некоторые из чудес Рима. К моменту приезда Констанция население города составляло, вероятно, около семисот тысяч человек – меньше чем миллион или около того в раннюю императорскую эпоху, но все же больше, чем в любом другом поселении на планете[566]. Многолюдные толпы посещали 424 храма и 861 баню Рима, занимали 1790 особняков и 46 602 многоквартирных дома, а также покоились на кладбищах, простирающихся на много миль за городские стены[567].

Однако следующая половина тысячелетия оказалась не столь благосклонна к столице мира. Рим был разорен варварами, сожжен во время гражданской войны, разграблен обеими сторонами во время готских войн Юстиниана, неоднократно опустошался чумой, то и дело подвергался наводнениям и снова был расхищен сарацинскими пиратами. В течение большей части этого периода город низвели до статуса пограничного форпоста, управляемого из далекого Константинополя. Только паломничество и авторитет папы[568] не позволили Риму погрузиться в безвестность. К IX веку население сократилось более чем на 95 процентов, здесь осталось от тридцати до сорока тысяч обитателей, рассеянных по руинам города, рассчитанного на миллион жителей.

Некоторые здания Рима были жестоко разрушены. Во время первого разграбления сгорели аристократические особняки и постройки на Форуме[569]. Во время второго – с большого храма Юпитера была содрана позолоченная черепица. Однако в целом набеги, похоже, причинили удивительно мало разрушений, и по крайней мере некоторые повреждения были позже ликвидированы: надпись V века посвящена восстановлению статуи, «опрокинутой варварами». Готские войны привели к более длительному разорению. Среди значительных жертв – огромные мраморные статуи на вершине мавзолея Адриана, которые римские защитники обрушивали на головы варваров, пытавшихся взобраться на стены[570].

Большая часть городской застройки была уничтожена менее радикальными средствами. Благодаря широкому использованию облицованного кирпичом бетона крупные римские строения сохраняли, по меркам древнего периода, удивительную прочность.

Однако они оказались беззащитны перед атмосферными воздействиями. Как только крыши рушились, вода проникала в швы кладки и трещины в бетоне, разрушая раствор. К началу VII века у папы Григория Великого были причины сетовать: «Каждый день мы наблюдаем, как падают обветшавшие от старости здания»[571]. Должно быть, во время бурь и сильных морозов повсюду в Риме стоял грохот ломающихся стен.

Темпы упадка ускоряли природные катаклизмы. В 801 и 847 годах город сотрясали мощные землетрясения, из-за которых трескались стены, обваливались колонны и падали высокие своды и купола. Чаще случались наводнения, почти столь же катастрофические, особенно для кварталов ветхих древних построек у реки. Известно, что наводнение в начале VIII века привело к тому, что многие из зданий просто рухнули в мутную воду[572].

Куски римского мрамора, встроенные в средневековый дом. Фасад дома Кресцентиев X века в Риме. Фото автора

Однако самыми серьезными врагами памятников Рима являлись сами римляне. Несмотря на уменьшение размеров средневекового города, постоянное мелкое строительство, папское покровительство возведению церквей и процветающий экспорт мрамора создавали вечный дефицит металлолома и строительных материалов. Руины обеспечивали, казалось, неисчерпаемый запас того и другого.

Ряды бронзовых скульптур, напоминавших стройные рощи, в общественных местах Рима оказывались особенно беззащитными перед волной разграбления. Этот процесс начался уже на заре VI века, когда один чиновник пожаловался на ночных сторожей, любивших подремать под грохот сокрушаемых с постаментов статуй. Позже византийские императоры и их чиновники периодически собирали скульптуры на металлолом. Самым отъявленным мародером можно назвать императора Константа II, посетившего город в 663 году. За две недели его пребывания в Риме люди из свиты собрали все бронзовые статуи, что смогли найти, разрубили их на удобные куски и перетащили металл в лодки, ожидавшие на Тибре[573]. С мраморными скульптурами обращались не лучше. Иногда их привозили на строительные площадки, разбивали кувалдами и использовали в качестве щебня для засыпки фундаментов и стен. Однако чаще всего обжигали в печах, чтобы получить известь для раствора. При раскопках Дома весталок на Римском форуме возле одной из таких печей была обнаружена груда мраморных статуй длиной 14 футов (4,2 м), шириной 9 футов (2,7 м) и высотой 7 футов (2,1 м), сложенных и готовых к обжигу[574].

Древние здания тоже оказались «растерзаны». Хотя мусорщикам было мало пользы от бетонных и щебневых сердечников фундаментов и толстых стен, они сдирали почти все остальное. Первыми часто исчезали тонкие мраморные облицовки, потому что их было легко снять и из них получалась отличная известь. Железная и бронзовая фурнитура также становилась легкой добычей. Неизменным спросом пользовался и обработанный камень. Один папа VIII века лично руководил сносом ветхого римского храма ради пригодных для строительства блоков. Необычно только то, что данный факт зафиксировали: в течение следующего тысячелетия практически каждый камень для церквей и дворцой Рима брали из ближайших удобных руин[575][576].

Несколько выдающихся римских зданий сохранились благодаря тому, что превратились в церкви. Однако даже освящение служило лишь частичной защитой. Пантеон, например, получил статус храма в 609 году. Однако когда полвека спустя появился набивший руку на переделках император Констант II, папа был бессилен помешать ему снять позолоченную крышу здания. Почти тысячелетие спустя другой папа переплавил массивные бронзовые фермы портика Пантеона и приказал отлить из металла (который весил более 450 000 фунтов – 204 116 кг) 110 пушек[577].

Вы – паломник IX века. Путешествие было долгим, дорога трудной, а трактиры – мрачными даже по меркам столетия, но вы благополучно добрались до Рима и, посетив самые известные святыни, решили прогуляться по руинам.

С посохом в руках вы идете по улице, застроенной ветшающими многоквартирными домами, каждый из которых по высоте не уступает церкви в вашей родной деревне. Как ни удивительно, на нижних этажах некоторых зданий все еще живут люди[578]. Однако большинство строений представляют собой выпотрошенные остовы, а несколько из них уже обрушились. В конце улицы возвышается Колизей. Один из паломников в гостевом доме поведал вам, что первоначально он служил храмом солнца, где христиан приносили в жертву прежним богам. Каким бы сооружение ни было раньше, сейчас Колизей разваливается. Огромные груды развороченных землетрясениями каменных блоков засыпали тротуар с одной его стороны. Среди обломков горят печи для обжига извести[579]. На другой стороне, сохранившейся немного лучше, дома и магазины втиснулись в самый нижний ряд арок[580].

От Колизея вы по тропинке пробираетесь между колонн разрушенного храма. Пройдя под мраморной аркой, оказываетесь посреди куч осыпавшегося кирпича. Слева – полузасыпанные контрфорсы и прогибающиеся крыши старого императорского дворца[581]. Вы поворачиваете направо, откуда едва заметная дорожка ведет к огромному кирпичному зданию[582]. Входите осторожно – ведь в таких местах скрываются демоны – и заглядываете в тусклые недра, где слабо пахнет перегноем. Когда глаза привыкают к мраку, в одном из углов вы различаете фрагменты гигантской статуи. Однако заметив, что сквозь огромные трещины в сводах над головой пробивается солнечный свет, решаете не исследовать это место дальше[583].

Вернувшись, вы продолжаете путь к Форуму. Впереди виднеются красные стены храма Божественного Адриана, когда-то, по словам нанятого вами вчера в Ватикане гида, бывшего домом сената. (Вы не совсем понимаете, что такое сенат, но догадываетесь, что он очень важен.) Рядом с церковью несколько магазинов и домов встроены в покосившуюся двухэтажную колоннаду. Огромный зал за ними лежит в руинах. Как и все остальные храмы в поле зрения[584]. Пройдя под еще одной аркой, вы выходите на площадь Форума – открытое пространство прямоугольной формы, ограниченное высокими колоннами. На нескольких из них вы замечаете видавшие виды, но все еще держащиеся бронзовые статуи.

За храмом Божественного Адриана вновь находите руины – полуразрушенные церкви и разбитые портики, торчащие посреди фруктовых садов и пшеничных полей. За ними вы видите чудо, которое вам посоветовал осмотреть хозяин гостиницы: колонну доброго императора Траяна. Вы направляетесь к ней и через несколько минут подходите к двери огромного разрушенного здания[585] перед колонной.

Войдя, вы оказываетесь в помещении, когда-то являвшемся огромным залом. Однако крыша давно провалилась, а деревья пробили себе дорогу сквозь мраморный пол. Продираясь сквозь заросли, вы направляетесь к основанию колонны. Как рассказал хозяин гостиницы, сверху донизу на ней высечены сцены войн Траяна с язычниками. Как он и утверждал, в основании колонны есть дверь. Вы входите и поднимаетесь по ступенькам внутри. Лестница узкая и темная. Дыхание перехватывает, пот застилает глаза. Однако все неприятные ощущения исчезают, как только вы достигаете площадки на вершине.

Рим стелется под вашими ногами как фигурная мозаика. С одной стороны – огромное здание, через которое вы прошли, почти такое же высокое, как сама колонна. Из гнезд в отверстиях стропил доносится щебет скворцов. С другой стороны – храм без крыши[586] с колоннами толще любого дуба. Вдалеке виднеется Форум, а над ним возвышается запущенный храм Юпитера, архидьявола старых богов. Дальше тянутся валы разрушенных жилищ, уходящие вглубь Кампаньи. Вы хотели бы задержаться, но солнце садится, а улицы ночью опасны. Когда вы спускаетесь по лестнице, звуку шагов вторит эхо.

34

Что произошло с телом Александра Македонского? Была ли обнаружена гробница какого-либо римского правителя в целости и сохранности?

Александр был мертв. После ночи обильных возлияний (а тридцатидвухлетний мужчина, покоривший весь мир, может пить очень основательно) царь проснулся с лихорадкой, которая непрерывно усиливалась. Шесть дней он был прикован к постели. Через восемь потерял способность говорить. На десятый день испустил последний вздох. Слухи вскоре приукрасили факты. Поговаривали, что правителя отравили стрихнином. Или нет, его вино превратили в смертельный напиток с помощью воды из реки Стикс. Якобы в убийстве виновен один из генералов. Нет, то был агент, работавший на спартанцев. Или, может быть, Аристотель. Несомненно одно: Александр ушел и мир должен измениться[587].

Так и произошло, довольно быстро и как-то небрежно, когда бывшие подчиненные боролись за власть над империей. Птолемей, самый хитрый из соперников, выкрал останки царя и привез их в столицу государства Александрию, которую Македонский основал в Египте. Там, под большим мавзолеем, известным как Сома, забальзамированное тело завоевателя, облаченное в великолепные доспехи, пролежало в хрустальном саркофаге века[588][589].

Гробница Александра стала местом паломничества туристов. Посетил ее и Юлий Цезарь, а также Август, неловко поцеловавший легендарного императора в щеку, сломав мумифицированный нос[590]. Однако все это не шло ни в какое сравнение с навязчивым увлечением Каракаллы – он пил из чаш Александра, лепил свои статуи по его портретам и сообщил сенату, что сам представляет собой возродившегося Македонского. Приехав в Сому, Каракалла с нежностью накинул пурпурный плащ на исхудавшее тело завоевателя. Затем снял с пальцев драгоценные кольца, опустив их одно за другим в саркофаг[591].

Каракалла – последний, о ком известно, что он посетил Сому. Некоторые историки считают, что гробница Александра была уничтожена в результате разрушительного пожара в 272 году. Если она и уцелела тогда, то, возможно, исчезла поколение спустя или во время землетрясения и цунами в 365 году. Один автор конца IV века предполагает, что гробница в его время все еще существовала. Другой, однако, риторически спрашивает, знает ли кто-нибудь, где покоится Александр[592].

По крайней мере сегодня этого не знает никто, хотя недостатка в теориях нет. Например, в 2004 году британский исследователь Эндрю Чагг попал в заголовки газет, объявив, что тело Александра находится в Венеции. По его словам, где-то в IV столетии останки завоевателя были тайно перенесены из Сомы в близлежащую церковь Святого Марка. Там они пролежали полтысячелетия или около того, пока два купца, приняв Александра за самого апостола, не перевезли их в Венецию. Чагг настаивал на том, что истину откроет судебно-медицинская экспертиза костей, находящихся под главным алтарем собора Святого Марка[593][594].

Правда, однако, уже очевидна. Оснований считать, что Александр покоится у Риальто, нет. Также (как утверждают другие заинтересованные стороны) его не следует искать в египетском оазисе Сива или греческой гробнице Амфиполис. Руины Сомы лежат где-то под центром Александрии. И если вообще возможно отыскать тело императора, делать это следует именно там.

В 14 году в конце месяца, недавно переименованного в его честь, тело Августа вынесли на Форум. За гробом, увенчанным восковой фигурой, шествовали члены императорской семьи, бесстрастные за посмертными масками своих выдающихся предков. За ними шли люди в костюмах героев римской истории, граждане, олицетворяющие народы, которые Август покорил, и стройные ряды сенаторского и конного орденов.

Похоронные носилки с телом императора были установлены на помост, и на площади перед Форумом длинный и мрачный человек – Тиберий, преемник властителя – произнес длинную и мрачную надгробную речь. Затем процессия вновь собралась и зазмеилась по улицам к коричневой лужайке со скудной травкой на Марсовом поле. Вслед за сотнями тысяч римлян процессия выстроилась в его центре, где был сооружен высокий костер[595]. После того как гроб опустили на отведенное место, первосвященники обошли вокруг костра, их головные уборы сверкали. За ними следовали пять тысяч солдат преторианской гвардии, возложившие на гроб Августа военные награды. Наконец, избранная группа центурионов подожгла снизу костер. Когда пламя разгорелось, из потайной клетки в небо взмыл орел[596].

Пять дней спустя, когда пепелище окончательно остыло, императрица Ливия и небольшая группа приближенных прошли босиком по золе, чтобы извлечь кости императора[597]. Останки омыли вином и запечатали в золотой урне. Затем, скользя по облакам пыли, скорбящие направились к большому мавзолею, построенному Августом для себя за сорок лет до смерти[598].

Он представлял собой огромное сооружение круглой формы, крыша которого, смоделированная по образцу курганов далекого прошлого, была засажена вечнозелеными растениями и увенчана гигантской статуей. Погребальная камера под ним содержала десятки ниш для урн с прахом. Здесь в течение более чем столетия покоились останки императоров и членов их семей. Мавзолей был заполнен к правлению Траяна, чей прах был помещен в маленькую камеру под одноименной колонной. Преемник Траяна Адриан построил новый мавзолей, круглый, как у Августа, но с мраморными стенами и целой галереей скульптур на крыше. Пандус вел к тщательно продуманным погребальным камерам, в их нишах следующие сто лет покоился прах императоров. После того как мавзолей Адриана заполнился, императоров и членов их семей стали хоронить в находящихся в разных местах гробницах, часто за пределами Рима.

Саркофаг Елены. Порфировый саркофаг IV века, в настоящее время находится в музеях Ватикана. Фото автора

Как и другие богатые и находящиеся на виду захоронения во всем мире, мавзолеи императоров привлекали внимание грабителей. В период поздней Античности практически все захоронения подверглись набегам мародеров и разрушениям. Золотые урны в усыпальницах Адриана и Августа были переплавлены, а прах из них развеян[599]. Сохранилось лишь несколько фрагментов: одна алебастровая урна, мраморная плита, где хранился прах матери Калигулы, и крышка саркофага – по слухам, из гробницы Адриана, – служащая купелью для крещения в базилике Святого Петра[600].

Самыми впечатляющими реликвиями императорских захоронений Рима являются два огромных саркофага, находящихся сейчас в музеях Ватикана[601]. Оба они сделаны из порфира, твердого красно-бурого камня, встречающегося только в горах Восточной пустыни Египта. Один из саркофагов, украшенный фигурами конных воинов, вероятно, был вырезан для Константина, но, поскольку в итоге тот был похоронен в Константинополе, саркофаг заняла мать императора Елена, чьи останки покоились в нем до тех пор, пока их не вытеснил один самонадеянный средневековый папа. Другой саркофаг, где, вероятно, хранились останки дочери Константина Констанции, пролежал во внушительном мавзолее, ныне церкви Санта-Констанца, до XV века[602].

Как показывают посмертные странствия саркофагов Елены и Констанции, римляне Средневековья и эпохи Возрождения не стеснялись тревожить императорские захоронения. Однако сохранились лишь немногочисленные записи о том, как и почему вскрывалась гробница, а немногие существующие свидетельства обычно ненадежны. Возьмем, к примеру, легенду о разрушении усыпальницы Нерона. После позора и самоубийства правителя его тело было тихо кремировано старыми кормилицами[603]. Поскольку о захоронении в мавзолее Августа не могло быть и речи, прах поместили в семейную гробницу отца Нерона. С течением веков из руин выросло огромное ореховое дерево.

Оно (по утверждению местных жителей) было заражено демонами, которые развлекались тем, что избивали всех проходящих мимо. Наконец папа римский покончил с напастью. Незадолго до Пасхи он привел к основанию адского ореха большую толпу. Прочтя заклинание, понтифик вонзил топор в корни, после чего, как говорят, огромная стая демонов слетела с ветвей. Дерево было повалено, а внизу обнаружили урну с останками Нерона. Ее уничтожили, пепел сбросили в Тибр, а вскоре на этом месте выросла церковь Санта-Мария-дель-Пополо[604].

Не менее захватывающая и столь же недостоверная история рассказывает об обнаружении римского саркофага в Марселе в XI веке. Позолоченные буквы на его крышке указывали на то, что там хранится прах Максимиана, императора, запомнившегося гонениями на христиан. Саркофаг был наполнен благоухающим маслом, а под ним лежал труп, бесцветный и нетронутый разложением. По совету местного епископа тело бросили в море, и воды закипели и забурлили от попадания в них оскверненной плоти[605]. Хотя некоторые детали истории явно выдуманы, возможно, жители Марселя действительно обнаружили неповрежденный римский труп, омытый благовониями. В 1485 году, например, при вскрытии саркофага под Римом было обнаружено прекрасно сохранившееся тело римлянки, покрытое ароматической пастой[606]. Останки доставили в Рим, где весь город восхищался их состоянием. Одним словом, в рассказе об обнаружении гробницы Максимиана, может, и есть доля правды, но быть в этом уверенным до конца невозможно[607].

Единственные императорские захоронения, о которых достоверно известно, что их обнаружили нетронутыми, были найдены под часовней Санта-Петронилла – позднеантичным мавзолеем, пристроенным к старой базилике Святого Петра. В 1458 году под полом часовни отыскали мраморный саркофаг. Внутри находились два посеребренных гроба, в каждом из них лежало тело, завернутое в золотую ткань. Почти наверняка это были останки императрицы Галлы Плацидии и ее сына Феодосия. Шестьдесят лет спустя при сносе часовни наткнулись на новые саркофаги. Один из них, где лежало тело, задрапированное золотой тканью, возможно, принадлежал императорскому наследнику. Последнее и самое значительное открытие произошло в 1544 году, когда был обнаружен гранитный саркофаг Марии, жены императора V века Гонория. Императрица была одета, лицо ее закрыто вуалью, а тело обернуто в золотую ткань. Рядом с ней лежали два серебряных сундука – один наполнен золотой и хрустальной посудой, другой – драгоценностями и самоцветами. К несчастью, все сокровища исчезли: драгоценности были украдены или подарены, а золото растворилось в плавильных котлах папского монетного двора[608][609].

Первые византийские императоры были похоронены в церкви Святых Апостолов в Константинополе. Гробницы находились в двух мавзолеях, примыкающих к главной церкви. Один из них являлся круглым зданием, в котором центральное место занимал большой саркофаг Константина. Другой представлял собой крестообразную постройку, в центре стояла гробница Юстиниана. Оба они были заполнены мраморными и порфировыми саркофагами. После XI века, когда усыпальницы святых апостолов были окончательно заполнены, в монастырях Христа Пантократора и Константина Липса возникли новые ансамбли царских захоронений[610].

Императорские гробницы Константинополя были разграблены, осквернены и уничтожены – именно в таком порядке – византийским узурпатором, крестоносцами и османами. Мавзолеи святых апостолов вскоре после падения Константинополя разрушили турки. Два монастыря, где были похоронены многие из поздних византийских правителей, все еще сохранились, но оба превращены в мечети, а их гробницы давно вывезены[611]. От двенадцати веков погребальной роскоши осталось лишь несколько разбитых саркофагов[612].

Однако одна императорская гробница, возможно, уцелела, чтобы ее вскрыли археологи[613]. В 1929 году, после того как мечеть Фенари Иса – бывший монастырь Константина Липса – сгорела из-за пожара, под полом обнаружили несколько поздневизантийских захоронений. Большинство из них были разграблены и опустошены, но одно, под простой мраморной плитой, осталось нетронутым. В нем лежал только скелет, окруженный гвоздями истлевшего деревянного гроба. Исходя из обстановки захоронения, специалисты пришли к выводу, что кости принадлежали императору Андронику II, свергнутому и вынужденному вести монашеский образ жизни[614].

Еще более удивительной кажется история спасения тела Феодоры, императрицы IX века, почитаемой Восточной православной церковью за ее роль в победе над иконоборцами. Когда гробница царицы в храме Святых Апостолов оказалась разрушенной, останки спасли и отправили в Грецию. Они попали на Корфу, где каждый год тело Феодоры несут в процессии в честь праздника Торжества Православия. Посетители Корфу могут отдать дань уважения мощам – по крайней мере большей их части. Голова императрицы, по слухам, пропала.

35

Почему в основе множества языков лежит латынь, а не греческий?

Греческий и латинский языки отличаются особой сложностью, безжалостной грамматикой и впечатляющей живучестью. Греческий язык пережил три тысячелетия, а на латыни, которая возникла как литературный язык в III веке до нашей эры, сегодня говорит более миллиарда человек. Точнее, на некоторых ее вариантах. С раннего Средневековья латынь распалась на десятки региональных разновидностей. Самыми известными стали романские языки: испанский, португальский, французский, итальянский, румынский, каталонский и различные диалекты. В качестве иллюстрации общего происхождения и взаимных различий можно привести фразу «человек дал мою книгу другу»[615].

Латынь: homo meum librum amico dedit

Итальянский: l’uomo ha dato il mio libro a un amico

Испанский: el hombre le dio mi libro a un amigo

Французский: l’homme a donné mon livre à un ami

Итальянские, испанские и французские слова «человек», «дал», «книга» и «друг» очевидно имеют латинское происхождение. Не менее очевидны и различия. В латыни существительные имеют падежные окончания, указывающие на их функцию в предложении, и порядок слов более или менее свободен; homo meum librum amico dedit означает то же самое, что, скажем, homo amico librum meum dedit. В романских языках, напротив, у существительных отсутствуют отличительные окончания, а их взаимосвязь определяется предлогами и местом в предложении. Латынь полагается на контекст, чтобы определить, является ли существительное определенным или неопределенным – «the book» или «a book». В романских языках на это различие указывают определенный и неопределенный артикли[616]. Наконец, наша латинская фраза отличается от потомков способом образования глагола. Итальянский, испанский и французский языки, как и английский, часто используют вспомогательные глаголы для обозначения прошедшего времени[617]; что-то, что мы когда-то gave – это то, что мы have given. Латынь, однако, не питает к ним особой любви.

Даже в эпоху расцвета Римской империи латинский язык не оставался неизменным. Как и любой другой, он менялся в зависимости от места, контекста и носителя. Как и любой другой, постоянно развивался темпами и способами, определявшимися как внутренними, так и внешними факторами. Единственной формой языка, которая оставалась стабильной, был искусственный и заученный диалект – то, что мы называем классической латынью. По сути, это был литературный стандарт, предназначенный для формального ораторского искусства и сочинений высокого стиля. Однако среди образованного класса он служил эталоном лингвистической нормы. Элитарное образование основывалось на запоминании и подражании текстам, определявшим классическую латынь. Хотя подавляющее большинство населения империи не получало такого образования – лишь около 10 процентов взрослых римлян были грамотными, – власть и престиж образованной элиты обеспечивали повсеместное влияние классической латыни на разговорный язык. Конечно, существовали региональные различия. Например, римляне из Испании говорили с печально известным сильным акцентом, но пока единая, заполонившая всю империю аристократия доминировала как в политике, так и в высокой культуре, различия оставались относительно незначительными[618].

Падение Западной Римской империи разрушило старую элиту[619]. Класс грамотных людей еще существовал, но стал малочисленным, менее образованным и был сконцентрирован в церкви. Соответственно, значимость и социальный престиж классической латыни угасли. В то же время резкое сокращение числа дальних путешествий позволило в разговорной речи бесконтрольно развиваться региональным различиям.

В течение следующих нескольких столетий, по мере того как грамотные люди продолжали изучать более или менее классическую латынь, различные диалекты постоянно отклонялись от древних образцов. Тем не менее они продолжали считаться латынью до начала IX века, когда реформы образования, связанные с двором Карла Великого, привели к осознанию того, что устная и письменная формы языка существенно отличаются. В 813 году церковный совет постановил, что местные проповеди должны произноситься на «простом римском языке» вместо формальной латыни. Самое раннее зафиксированное признание различий между романскими диалектами относится к концу X века, когда в эпитафии папы римского упоминается его владение французским, итальянским и латынью[620].

Прочное утверждение романских диалектов в качестве официальных языков произошло после рубежа тысячелетий, особенно во время бурного развития простонародной литературы, сопровождавшего Ренессанс XII века. Латинский язык продолжали считать единственным подходящим для серьезной научной работы вплоть до начала Нового времени, но теперь он окончательно и бесповоротно превратился в «ископаемое», ограниченнное рамками ученого дискурса и школьными кошмарами.

Что, если бы Западная Римская империя просуществовала еще тысячу лет? Мы можем представить себе любое количество политических сценариев, но в одном можем быть уверены: Западная Римская империя использовала бы латынь до самого конца. Разговорный латинский, вероятно, все еще развивался бы в направлении романских языков, но, поскольку имперская элита продолжала бы поддерживать классический стандарт, изменения происходили бы гораздо медленнее. Поскольку существовала только одна точка отсчета языковой нормы, сами романские языки – признанные и авторитетные альтернативы латыни – никогда бы не появились.

Подобный мысленный эксперимент в действительности имел место в Восточной Римской империи, которая пережила Западную почти на тысячелетие. В результате ее язык – греческий – никогда не отходил далеко от древних корней. Это хорошо видно на примере нашей вдохновляющей фразы «человек дал мою книгу другу»[621].

Древнегреческий: ὁ ἀνὴρ ἔδωκε τὸ βιβλίον μου τῷ φίλῳ

ho anēr edōke to biblion mou tō philō

Современный греческий: ο άντρας έδωσε το βιβλίο μου σε έναν φίλο

o ántras édose to vivlío mou se énan phílo

Сложное тоническое ударение древнегреческого языка превратилось в простое силовое ударение, а бета приобрела звук «в». Также произошли значительные грамматические трансформации[622]. Основная структура и словарный запас языка относительно мало изменились за два с половиной тысячелетия.

Долговечность греческого коренится в длительной имперской карьере. Александр Македонский и его преемники утвердили этот язык в качестве языка политики и престижа во всем Восточном Средиземноморье. Римляне не предпринимали никаких усилий против и управляли, говоря на нем, от Болгарии до Ливии. Несмотря на свой официальный статус, греческий язык так и не выработал единого стандарта лингвистической правильности. К I веку в правительстве, бизнесе и непритязательных литературных произведениях (таких как Новый Завет) использовался диалект, известный как койне, или «обычный» греческий[623]. Литература высокого стиля, однако, обычно создавалась на аттическом языке – навязчивом консервативном подражании великим авторам античных Афин[624].

Византийская империя хотя бы в Константинополе сохранила фундамент римской системы образования, основанной на запоминании и подражании небольшому канону античных шедевров. Хотя разговорный греческий язык неуклонно плыл по течению, меняя фонетику и упрощая синтаксис, литература продолжала создаваться на стилизованном койне или на лучшей авторской попытке аттического языка, а неоспоримый авторитет древних образцов предотвращал разрыв между литературным и простонародным употреблением.

Одним словом, греческий язык был спасен от дробления на множество разных благодаря упорству Восточной Римской империи и ее школ, продолжавших поддерживать древние парадигмы. Благодаря греческой православной церкви и национальному самосознанию греков эта тенденция сохранилась и в самой Византии. Греческий язык сохранил жизненно важную связь с античным прошлым[625]. Так же, менее непосредственно, случилось и с романскими языками. Лексика английского примерно наполовину заимствована из латинского языка – еще один пример того, как глубоко и бессознательно мы опираемся на Античность.

36

Могут ли какие-то семьи проследить свою родословную до греков или римлян?

Мои предки были греками и римлянами. Они внимали речам Сократа на Агоре. Они шли в поход на Индию с Александром. Они сходились в поединках на арене Колизея. Они были мучениками и гонителями, спартанцами и афинянами, сенаторами и императорами. И если у вас есть хоть малейшая частица европейской ДНК, то они являлись и вашими предками.

У каждого человека есть два родителя, четыре бабушки и дедушки, восемь прабабушек и прадедушек и так далее, причем предки теоретически удваиваются с каждым поколением. Примените эти расчеты к десяти поколениям, и у вас получится 1024 восьмикратно взятых прадедушек и прабабушек. Отправьтесь на тысячелетие назад – скажем, на тридцать два поколения, – и у вас окажется более четырех миллиардов предков. На самом деле цифра гораздо меньше, поскольку с незапамятных времен мы скрещивались с нашими более или менее дальними родственниками[626]. Вся человеческая семья на самом деле впечатляет кровосмесительными связями. Статистические модели показывают, что все люди имеют по крайней мере одного общего предка, родившегося где-то за последние 3500 лет. Генетическая выборка показывает, что любой европеец, живший тысячу лет назад, сейчас (если он или она оставили потомков), скорее всего, является предком почти каждого ныне живущего европейца. Если какой-то отросток вашего семейного древа уходит корнями в средиземноморский мир, то вы гарантированно окажетесь сильно смещенным во времени двоюродным братом любого грека или римлянина[627].

Одно дело – знать, что большая часть населения Земли происходит от греков и римлян. Другое дело – реально проследить линию происхождения. Большинство родословных, сохранившихся в древних источниках, были основаны не на реальности, а на амбициях элиты. Знатные греческие семьи любили заявлять, что произошли от богов и героев[628]: уже в V веке нашей эры один епископ хвастался родством с Гераклом. Аристократические римляне были не менее смелыми генеалогами: в частности, Юлий Цезарь называл своей многократной прабабушкой Венеру. Однако в зияющей пропасти между собственной персоной и богами немногие аристократические семьи могли уверенно проследить родословную более чем за столетний период.

Мрачные демографические реалии привели к тому, что мужские линии большинства семей быстро оборвались. И даже если семьи существовали дольше, этот факт подтверждался только в том случае, если достаточное количество их членов успевало попасть в исторические записи. В противном случае единственным указанием на происхождение являются имена[629].

Хотя они часто упоминали отцов в публичных контекстах – Платон, например, назвал себя «сыном Аристона», – греки античного периода имели только одно имя. Римские граждане мужского пола, напротив, обычно являлись обладателями трех имен: praenomen (личное имя), nomen (имя рода) и cognomen (фамилия)[630]. К счастью для последующих историков, подобные традиции распространились по всей империи. Вот только система постепенно менялась. Начиная с I века cognomen вытеснил praenomen в качестве личного имени, а nomen начал терять значение. Знатные семьи империи еще больше усложнили ситуацию, добавив к собственным имена выдающихся родственников и благодетелей; один сенатор накопил их не менее тридцати восьми[631][632].

Среди западной сенаторской аристократии традиционная система имянаречения сохранялась до VI века. Затем все развалилось. Десятилетия войн уничтожили большинство древних итальянских семей, а хроническая политическая нестабильность в других местах сопровождалась постоянным перемещением знати. Те семьи, которым удалось выжить, постепенно перестали использовать древние имена. Отчасти так произошло потому, что многие из них переняли традиции присвоения имен у новой германской элиты[633]. В целом, однако, это отражало тот факт, что больше не было причин хранить память о деталях родословной. В смелой новой постримской эпохе все, что заботило их или кого-либо еще, – то, что они были аристократами в пределах памяти современников[634].

Даже в Галлии, где существовала значительная социальная преемственность, генеалогические знания были ограничены (не в последнюю очередь среди правящей династии, утверждавшей, что происходит от влюбчивого морского чудовища). Некоторые древние кланы должны были сохраниться – предпринимались различные попытки связать Карла Великого с римской аристократией позднеантичной Галлии, – но нам просто не хватает доказательств, чтобы проследить судьбу какой-либо семьи в период хаотического распада Древнего мира[635].

То же самое можно сказать и о Византии. В течение V и VI веков, когда Восточная Римская империя представляла собой относительно мирный и процветающий контраст с раздробленным Западом, Константинополь стал пристанищем для богатых беженцев из западных городов. Однако вторжения и хаос VII столетия уничтожили многие из древних семей. Оставшихся постепенно поглотила новая аристократия, не особо заботившаяся о сохранении корней.

Поскольку поздняя византийская аристократия просуществовала до начала современной эпохи, судьбы ее величайших родов можно исследовать относительно легко; например, мы знаем, что принцесса из последней императорской семьи Византии была бабушкой первого иранского шаха Сефевида, а значит, предком как Моголов в Индии, так и современных султанов Брунея[636].

Особый интерес, и не только академический, всегда вызывали потомки Константина XI, последнего византийского императора. Он был убит во время захвата Константинополя турками, и его тело так и не опознали. Появились легенды о том, что царь был превращен в мрамор и спрятан в пещере, где будет спать, пока не наступит день освобождения его народа. Однако в тот момент византийский трон перешел к враждующим родственникам Константина. Один из его братьев оказался в Риме, где пытался завоевать расположение папы, вручив голову апостола Андрея. Одна из племянниц Константина вышла замуж за Ивана III, великого князя Московского (ее внуком станет Иван Грозный). Однако именно Андрей, старший из племянников последнего властителя, считался наследником Византии – по крайней мере, сам он именно так и думал. Его правление оказалось бесславным. Отвергнутый папой, Андрей скитался по Европе с разношерстной свитой, отчаянно ища покровителя. В конце концов он был вынужден предложить свой императорский титул королю Франции. Когда тот отказался от сделки, Андрей вернул право первородства и в конце концов завещал чин королю Испании. Однако фактически во всех смыслах византийская императорская линия умерла вместе с ним в 1502 году[637][638].

Мы находимся примерно в двадцати поколениях от падения Константинополя, в пятидесяти от конца Западной Римской империи, в семидесяти от Юлия Цезаря и в восьмидесяти от Сократа. Рассуждать о наследственности при таких масштабах бессмысленно. Никто из нас всерьез не претендует на то, чтобы считаться потомком древних греков или римлян, но все мы – вольные, невольные или иные получатели их мудрости и глупости. В той мере, в какой понимаем это наследство, и в том смысле, в каком мы решаем его принять, мы являемся их наследниками.

Приложение

Очень краткая история античного мира

Автор: Итак, вы хотите пройти экспресс-курс по истории Греции и Рима?

Читатель: Пожалуй, да.

Тогда пристегните ремни, начнем безответственно краткий обзор всего масштабного повествования: кто, что и почему сделал, а также имеет ли это все значение.

Греки

Хорошо… так почему же греки были такими важными фигурами?

Вы хотите спросить, почему мы до сих пор изучаем труды и дела кучки враждующих городов-государств, процветавших два с половиной тысячелетия назад?

Конечно.

Короче говоря, век за веком культурные элиты приходили к выводу, что греческое наследие имеет большое значение, и мы, как наследники или приверженцы западной традиции, склонны следовать их примеру. Существует множество исторических причин, но все сводится к тому, что греки создали целый ряд литературных шедевров и впечатляющий набор философских и политических концепций. Фактически наше слово «политический» происходит от греческого «полис» (polis).

Что такое полис?

Полис – это город-государство, управляемое гражданами и существующее для них же, свободных взрослых мужчин, которые составляют его политический и военный класс. Хотя типичный полис был довольно маленьким (многие из них насчитывали менее тысячи граждан), каждый стремился к автономии. В результате греческий мир был разделен на сотни небольших государств, относящихся друг к другу с подозрением. Раздробленность порождала бесконечные стычки и мелкие войны, но также способствовала конкуренции, творчеству и инновациям.

Здорово. Какой же полис был самым главным?

За господство шла постоянная борьба, поэтому с течением времени ситуация менялась. В десятилетия, предшествовавшие Персидским войнам, вероятно, наибольшим влиянием обладала Спарта, по крайней мере на греческом материке.

Что обеспечило спартанцам такой успех?

В начале своей истории спартанцы завоевали огромную территорию и фактически поработили большинство ее жителей. Необходимости работать у них не было (рабов оказалось гораздо больше, чем хозяев), а вот средства, мотивы и возможности стать самыми профессиональными воинами Древней Греции – были.

А как же Афины?

Как и Спарта, Афины были большим, богатым и могущественным полисом. На этом, однако, сходство заканчивается. Спарта лежала в горной долине, Афины – на берегу моря. Спартанцы пренебрегали торговлей, а афиняне жили ею. В Спарте сохранялась консервативная олигархия, в Афинах развивалась радикальная демократия. Понятно, о чем я? Однако, несмотря на различия, афиняне и спартанцы иногда становились надежными союзниками, что сильнее всего проявилось во время Персидских войн, величайшего кризиса в истории Греции.

Полагаю, вы ждете, что я спрошу…

Что произошло во время Персидских войн? В 490 году до нашей эры персидский царь царей Дарий предпринял карательный набег на Афины. Ко всеобщему удивлению, афиняне разгромили персидскую экспедиционную армию в битве при Марафоне. Персы вернулись через десять лет под личным предводительством сына Дария – Ксеркса. Столкнувшись с самым большим войском, какое только видел мир, многие греческие города капитулировали. Однако коалиция во главе с Афинами и Спартой решила сопротивляться. Небольшой союзный отряд под командованием спартанского царя Леонида не смог удержать персов у узкого Фермопильского прохода, но несколько недель спустя афиняне разгромили персидский флот в битве при Саламисе, переломив ход войны. В следующем году союзники уничтожили персидскую армию. После этой победы афиняне вступили в небывалый золотой век, определивший то, что мы называем классическим периодом (Классический с большой буквы «К») – полтора века греческой истории между Персидскими войнами и смертью Александра Великого.

В чем значимость золотого века Афин?

Древние Афины отвечали за большинство достижений культуры, которые мы связываем с древними греками. Трагедия стала сложной формой искусства, способной проникнуть в глубины человеческих устремлений и божественного безразличия. Философия благодаря вечно безработному сыну каменщика по имени Сократ начала представлять в новом свете вопросы человеческой этики и знания. Скульптура достигла новых высот в мраморных рельефах Парфенона. Наконец, первый настоящий исторический труд, обширный отчет о Персидских войнах, был написан гениальным и беспристрастным Геродотом.

За счет чего афиняне смогли столь многого достичь?

На самом фундаментальном уровне – за счет того, что у них были время и деньги. В результате Персидских войн афиняне приобрели небольшую прибыльную империю с центром на Эгейском море. Доходы от подчиненных им городов финансировали развитие непосредственной демократии, каждый гражданин мужского пола мог и должен был принимать участие в управлении. Под руководством Перикла, талантливого государственного деятеля и оратора, тот же поток денег обеспечил строительство Парфенона и привлек честолюбивых мыслящих людей со всех уголков греческого мира.

Чем занимались спартанцы в тот период?

В основном тем, что издевались над рабами и копили злобу на афинян. Спартанцы всегда считали тех соперниками; по мере роста афинской мощи росло и их беспокойство. В течение нескольких десятилетий после победы над персами взаимное недоверие переросло в холодную войну. Неизбежный открытый конфликт между Афинами и Спартой, названный нами Пелопоннесской войной, разразился в 431 году до нашей эры.

Что такого важного в Пелопоннесской войне?

Она разрушила Афинскую империю и вдохновила работу Фукидида, возможно, величайшего древнего историка. Будучи изначально афинским генералом, он с хладнокровием и точностью просчитал все тяготы и растущую жестокость Пелопоннесской войны. Фукидид прожил достаточно долго, чтобы рассказать о провальной попытке афинян завоевать Сицилию. Однако он умер, не успев проанализировать последние годы войны, когда спартанцы, тогда уже получая деньги от персов, построили флот и разрушили Афинскую империю. Война фактически закончилась в 405 году до нашей эры, когда спартанский адмирал казнил гребцов последнего афинского флота на одиноком пляже.

Как долго спартанцы господствовали в Греции?

Всего несколько десятилетий. Затем Эпаминонд, полководец из второстепенного полиса Фивы, разбил спартанскую армию и освободил спартанских рабов. Однако вскоре был убит в бою, так и не сумев укрепить положение и создав вакуум власти – его заполнил Филипп II, талантливый и амбициозный царь македонцев.

Вы столько имен перечислили. Так кто же такие македонцы?

Северные греки, управлявшие большим, но чаще всего анархическим царством. Филипп II был первым македонским правителем, объединившим государство и решительно вмешавшимся в дела греческих городов-государств на юге. К моменту его смерти Македония стала, бесспорно, величайшей державой в Греции.

Почему Филипп оказался таким успешным?

Отчасти потому, что был искусным дипломатом, но главным образом потому, что создал новую военную формацию – македонскую фалангу. На протяжении веков армии греческих городов были организованы в фаланги гоплитов – глубокие боевые порядки тяжелой пехоты, вооруженной круглыми щитами и восьмифутовыми копьями (243 см). Филипп разместил войска в таких же глубоких формациях, но снабдил их пиками длиной до восемнадцати футов (548 см). Пики первых пяти шеренг выступали за пределы фронта строя. Когда враг пытался прорваться сквозь эту железную изгородь, превосходная македонская конница использовала слабые места, образовавшиеся в их рядах.

Что случилось с Филиппом?

Он разгромил армии Афин и Фив и начал планировать грандиозную кампанию против Персидской империи, но был убит до завершения своих приготовлений, оставив македонский трон и персидский поход сыну Александру, невысокому и коренастому двадцатилетнему юноше с хриплым голосом, глазами необычного цвета и мечтами о завоевании Азии.

Что сделало Александра великим?

Новый правитель представлял собой редкую и опасную личность – военного гения. Александр начал вторжение в Персию в 334 году до нашей эры. В ходе кампании, длившейся десять лет и покрывшей более 10 тысяч миль (16 тысяч км), он столкнулся с огромными армиями персов, кочевыми всадниками Центральной Азии и боевыми слонами индийских царей – и ни разу не проиграл. К восторгу будущих биографов, по пути легендарный военачальник пробежал голым вокруг гробницы своего кумира Ахилла, напившись, сжег дотла персидскую столицу, получил ранение от индийской стрелы, пробившей легкое, не говоря уже о других приключениях. Когда все закончилось, Александр в возрасте тридцати одного года стал хозяином империи, простиравшейся от Болгарии до Пакистана. Затем, планируя новые масштабные кампании, он внезапно умер от какой-то комбинации алкоголизма и малярии (или, если верить древним теориям заговора, от руки отравившего его Аристотеля).

Что произошло после смерти Александра?

Генералы разрушили его империю в борьбе за господство, длившейся несколько поколений. Когда пыль их войн наконец осела, открылся основательно изменившийся и значительно расширившийся греческий мир, разделенный между тремя крупными царствами и меняющимся составом более мелких государств. Начался эллинистический период – так мы называем эпоху между смертью Александра и поглощением Римом Восточного Средиземноморья.

Пытался ли кто-нибудь из эллинистических царей повторить завоевания Александра?

Каждый из них пытался подражать ему, по крайней мере копировал прическу и претензии на божественность. Однако лишь немногие пробовали сделать что-то хотя бы отдаленно сопоставимое с завоеваниями Александра. Самым известным из них был Пирр, правитель небольшого королевства на севере Греции. Он обладал нечеловеческой силой рук (однажды одним ударом меча разрубил человека пополам), отрядом боевых слонов и непомерными амбициями. Когда Пирр узнал, что у греческой колонии в Южной Италии возникли проблемы с варварами, называвшими себя римлянами, он решил начать кампанию на Западе в стиле Александра.

Как все это закончилось?

Не сказать, чтобы очень хорошо.

Римляне

Много ли мы знаем о ранней истории Рима?

Намного меньше, чем хотелось бы. Римляне утверждали, что их город был основан Ромулом и Ремом, сыновьями-близнецами бога войны Марса и италийской принцессы. Вскоре после рождения бессовестный дядя бросил близнецов умирать на берегу вышедшего из берегов Тибра. Сначала их выхаживала волчица, растил пастух, они стали крепкими мужчинами и свергли дядю. Затем юные герои основали город Рим на том месте, где их нашла та самая вскормившая своим молоком волчица.

Ну и ну, а что произошло на самом деле?

Рим вырос у брода на реке Тибр, естественного пересечения торговых путей. Знаменитые семь холмов, возвышающиеся над приречными болотами, были легко укреплены и привлекали поселенцев из окрестностей. В VIII веке до нашей эры деревни на вершинах холмов начали объединяться в крупное поселение, которое быстро стало одним из самых важных городов в Центральной Италии. Примерно в 500 году до нашей эры аристократы свергли правителя и установили новую форму правления – республику.

Как она была устроена?

Несмотря на существование народных собраний и выборов, Римская республика всегда являлась правительством элиты и для элиты. Вся политическая система была разработана таким образом, чтобы обеспечить богатым семьям возможность для разделения власти и конкуренции. К IV веку до нашей эры главными должностными лицами считались два консула. Эти люди возглавляли правительство, практически все должности в нем были годовыми (занимались в течение одного года) и коллегиальными (занимались несколькими кандидатами), чтобы ограничить верховенство честолюбцев. Реальная власть принадлежала сенату – консультативному совету, триста членов которого избирались пожизненно и занимали все важные должности.

Как республика стала такой могущественной?

Римские аристократы вели непрерывную борьбу за престиж, особенно за престиж, обеспечиваемый военными успехами. Поэтому почти каждый год легионы отправлялись в поход против соседей. Если верить поздним римским авторам, легионеры обычно побеждали. Эти победы закреплялись римским обычаем интегрировать бывших врагов в свою политическую и военную систему: элита завоеванных городов получала римское гражданство, а их армии объединялись с легионами в качестве «союзников». Такая политика обеспечила республике как влиятельных местных сторонников, так и огромные резервы живой силы. По мере того как цикл завоеваний и ассимиляции набирал обороты, римские армии продвигались все дальше и дальше. К началу III века до нашей эры они представляли угрозу греческим колониям на юге Италии. Как вы помните, именно тогда появился царь Пирр с боевыми слонами.

Судя по всему, Пирр проиграл. Как римляне победили его?

Их легионы (и союзные подразделения, маршировавшие бок о бок) состояли в основном из тяжелой пехоты, вооруженной копьями и короткими мечами. На поле боя они располагались группами по 60 или 120 человек в свободных порядках, способных преодолевать пересеченную местность или захватывать фаланги македонского типа, как у Пирра. После трех тяжелых сражений Пирр с остатками армии отступил. В качестве победного шага римляне захватили остальную часть Южной Италии, отодвинув границы республики в сторону богатой и далекой Карфагенской империи.

Хороший знак. Откуда же взялись карфагеняне?

Город Карфаген, расположенный на территории современного Туниса, был основан переселенцами из Финикии (современный Ливан). Разбогатев на морской торговле, они создали солидную империю, включавшую большую часть североафриканского побережья, Южную Испанию и Западную Сицилию. На протяжении веков отношения между Римом и Карфагеном были дружественными. Однако когда их политические интересы столкнулись на Сицилии, конфронтация оказалась неизбежной.

Что произошло, когда столкновение римлян и карфагенян наконец произошло?

Жестокий, длившийся десятилетия конфликт мы называем Первой Пунической войной. Для наших целей важен только результат: римляне победили, построив первый флот и получив заодно Сицилию – первую провинцию.

Когда появился Ганнибал?

Ганнибал был сыном лучшего полководца Карфагена во время Первой Пунической войны. После войны этот генерал – согласно римской традиции – воспитал одаренного отпрыска непримиримым врагом республики. В 218 году до нашей эры Ганнибал начал Вторую Пуническую войну, выступив на восток из карфагенской провинции в Испании с армией, включавшей тридцать семь боевых слонов. Он провел взводы и отряд толстокожих воинов через заснеженные Альпы и почти сразу же начал наносить римским армиям поражения такого масштаба, что республика пришла в замешательство. При Каннах, величайшей из его побед, было убито пятьдесят тысяч римлян и союзников.

Почему республика не пала после этих бедствий?

Римская аристократия отказывалась сдаваться, а большинство союзников Рима сохранили верность. Фабий Максим, опытный полководец и государственный деятель, подсказал римлянам, что единственный способ победить Ганнибала – это измотать его войско, истощив его. Стратегия была принята, и постепенно Ганнибал оказался в Южной Италии. Тем временем молодой римский полководец Сципион перешел в наступление, захватил карфагенские владения в Испании и отплыл для нападения на сам Карфаген. Ганнибал поспешил домой и был разбит в битве при Заме. Карфагеняне лишились звания империи, и римляне стали хозяевами Западного Средиземноморья. В последующие полвека Римская республика выигрывала войну за войной, особенно на востоке, где легионы неоднократно унижали великие эллинистические царства. Кульминация наступила в 146 году до нашей эры, когда и Греция, и самое сердце Карфагена превратились в римские провинции.

Если республика была настолько успешной, почему она оказалась такой нестабильной в следующем столетии?

Отчасти потому, что она слишком быстро разрасталась для своего же блага. Провинциями безалаберно правила элита, которая была больше заинтересована в обогащении, чем в правильном управлении. Появление крупных рабовладельческих поместий и другие факторы привели тысячи обедневших крестьян в город Рим и в легионы, где, не имея собственной земли или ресурсов, они зависели от вознаграждения командиров. Неудивительно, что в условиях кризиса эти люди были склонны хранить большую верность генералам, чем самой республике. Таким образом, гражданские войны следующего столетия будут вестись частными армиями.

Из-за чего они разгорались?

Это было не более и не менее чем соперничество ведущих людей, разыгранное в масштабах империи и ценой десятков тысяч жизней.

Как появились на сцене Юлий Цезарь и Помпей?

Помпей был военным героем, прославившимся тем, что очистил Средиземное море от пиратов и взял под римский контроль большую часть Ближнего Востока. Юлий Цезарь прослыл в римской политике как защитник народа. Популярность помогла ему стать консулом, но стремительный взлет привел к тому, что у него появились могущественные враги и опасные долги. Чтобы защитить себя от того и другого, Цезарь вступил в союз с Помпеем и богатейшим сенатором Крассом. Этот союз сделал его непобедимой силой в римской политике и обеспечил управление небольшой римской провинцией на юге Галлии. Там он провоцировал конфликты с племенами на севере и продолжил завоевание всей Галлии (примерно территория современной Франции) в ходе серии блестящих и кровавых кампаний. Затем Цезарь вновь обратил внимание на Италию, где ему угрожала война с Помпеем.

Почему Помпей и Цезарь вступили в войну?

Из-за взаимного недоверия. Понимая, что власть и репутация Цезаря затмевают его собственную, Помпей объединился с врагами Гая Юлия в сенате. Последовала еще одна гражданская война. Ожесточенные опытные воины Цезаря разгромили войска Помпея в битве при Фарсале, а сам Помпей вскоре после этого был убит. Хотя Цезарь потратил следующие три года на подавление восстаний сторонников погибшего врага, теперь он стал хозяином римского мира. Сенат провозгласил его диктатором на всю оставшуюся жизнь, а сам правитель приступил к реализации ряда нереалистичных планов. Однако он попытался изменить слишком многое и слишком быстро и был убит группой сенаторов.

Дайте угадаю – за этим последовала еще одна гражданская война?

Естественно. В завещании Цезарь усыновил своего внучатого племянника Октавиана, болезненного девятнадцатилетнего студента. С помощью магии имени Цезаря и непоколебимой готовности уничтожить любого, кто встанет на его пути, Октавиан стал ведущей фигурой в римской политике. После первых конфликтов он заключил союз с единственным реальным соперником, бывшим лейтенантом Цезаря Марком Антонием. В течение десятилетия эти два человека делили между собой римский мир. Октавиан правил в Италии и западных провинциях. Антоний – на востоке, где вступил в романтическую связь с Клеопатрой, соблазнительной царицей Египта. В конце концов напряженный мир предсказуемо сменился открытой войной. Октавиан сразился с Антонием и Клеопатрой в эпохальной битве при Акциуме и победил. Египет был присоединен к Римской империи, а Октавиан, теперь уже бесспорный правитель, с триумфом вернулся в Рим. Вскоре после этого он попросил сенат увенчать его славу новым титулом: Август.

Август был первым римским императором, верно?

Именно так. Помня о том, что Цезарь погубил себя, слишком откровенно пользуясь властью, Август делал вид, что советуется с сенатом, построил скромный дом на Палатинском холме и назвал себя «первым гражданином» восстановленной республики. За фасадом преемственности он и его советники установили абсолютную монархию, поддерживаемую большой постоянной армией и представленную в провинциях уполномоченными сенаторами. Хотя в этой системе были слабые места (как извечная проблема престолонаследия), а отношения между императорами и легионами были потенциально взрывоопасными, она оказалась долговечной. Римские императоры будут править в течение следующих полутора тысячелетий.

Сколько времени семья Августа правила Римской империей?

Примерно полвека после его смерти. Это была разношерстная компания. Приемный сын и наследник Тиберий не терпел политики и удалился на виллу на Капри. Следующий император Калигула страдал манией величия. Его ученый преемник Клавдий в качестве рекламного трюка завоевал большую часть Британии, после чего женился на своей племяннице, у которой был сын-подросток Нерон от предыдущего брака.

Чем же так печально знаменит Нерон?

Любому плохому правителю положено быть убийцей, и Нерон не стал исключением. Только в ближнем круге семьи он казнил собственную мать и заставил первую жену покончить с собой. Однако мы обычно вспоминаем Нерона из-за его заблуждений. Убежденный в том, что является прекрасным спортсменом и актером, он настаивал на участии в общественных праздниках и, наконец, в Олимпийских играх, где запуганные судьи присуждали ему первые места в каждом виде состязаний. Экстравагантность императора была столь же впечатляющей: после того как пожар уничтожил большую часть Рима, Нерон построил Золотой дом – гигантскую виллу наслаждений в центре города. В конце концов сенат и войска ополчились против него. Нерон наложил на себя руки, сетуя: «Какой великий артист умирает!»

Что произошло после его смерти?

Гражданская война, разумеется. Год после самоубийства Нерона, 69 от начала нашей эры, известен как год четырех императоров. Для трех из них год закончился очень неприятно, но четвертый, опытный полководец по имени Веспасиан, сумел основать новую династию. Его старшего сына все обожали. В отличие от младшего – того в итоге вовсе убили. Правление унаследовал первый из плеяды талантливых властителей, которых иногда называют «пятью хорошими императорами» и которые привели Римскую империю к вершине могущества и процветания.

Когда территория Римской империи достигла наибольшего размера?

При Траяне, втором «добром императоре». Завоевав Дакию (современная Румыния), он начал вторжение в Парфию, огромное восточное царство, расположенное на территории нынешних Ирака и Ирана. Он завоевал древние города Месопотамии и отплыл к Персидскому заливу, мечтая пойти по стопам Александра в Индию. Однако восстания в тылу помешали этой затее, и преуспевающий Траян покинул новые восточные территории.

Как долго Римская империя оставалась на подъеме?

В конце II века казалось, что расцвет Римской империи будет длиться вечно. Две тысячи городов в провинциях процветали. Легионеры отражали набеги в Шотландии и Судане. Римские монеты наводнили рынки Южной Индии. Ученые-чиновники при дворе китайской империи Хань писали отчеты о могущественном царстве, господствовавшем над Западным морем.

А что потом?

Эпидемия и варвары, в таком порядке. Во время правления Марка Аврелия с востока пришла страшная чума (вероятно, оспа), из-за чего погибли миллионы людей. Затем через северную границу прорвались мародерствующие германские племена. Марк начал серию походов в леса и горы Центральной Европы. Однако он умер, прежде чем врагов удалось полностью усмирить, оставив империю своему никчемному сыну Коммоду.

Вероятно, он не был блестящим императором?

Не был. Отказавшись от Северной войны, Коммод вернулся в Рим, где предавался гладиаторским фантазиям. После двенадцати лет правления он был задушен личным тренером. Последовала гражданская война. Победитель, генерал из Северной Африки, был суров, но успешен. Более поздние представители основанной им династии производили менее благоприятное впечатление. Один из них убил своего брата и одержимо подражал Александру Македонскому. Другой посвятил большую часть времени разнузданному культу солнца. Все они подтвердили ужесточение отношений между императорской властью и легионами, что вылилось в пятьдесят лет военной анархии и открыло новую эру римской истории.

Поздняя Античность

Почему Римская империя вдруг погрязла в анархии?

Главной проблемой внутри страны был кризис императорской легитимности. Легионы провозглашали правителя за правителем, но ни один из них не продержался достаточно долго, чтобы основать династию, и каждый был вынужден успокаивать войска разоряющими повышениями довольствия и премиями. Внутренний кризис усугублялся и во многом определялся событиями за границей. На востоке на смену дезорганизованным парфянам пришла агрессивная и экспансионистская династия Сасанидов. На севере границы охватили беспрецедентно крупные и хорошо организованные племенные конфедерации. Империя, казалось, находилась на грани распада. Афины были разграблены налетчиками-мародерами. Один царь был убит вместе с армией в болгарском болоте; другой попал в плен к Сасанидам и провел остаток жизни в плену (по слухам, после смерти его тело было забальзамировано и упокоено в храме). Более чем на десять лет государство разделилось на три части: отделившуюся Галльскую империю на западе, восток, где правила энергичная сирийская царица, и центральный блок, по-прежнему управляемый из Рима.

Как удалось восстановить Римскую империю?

Переломить ход событий помогла череда императоров из рядов легионов, которые объединили страну, восстановили границы и фактически заменили псевдореспубликанскую систему Августа открытой военной автократией. Самым успешным из реформаторов был офицер с Балкан по имени Диоклетиан. За время своего двадцатилетнего правления он сделал имперское правительство более бюрократическим и, таким образом (по мнению бюрократов), более эффективным. Диоклетиан также ввел тетрархию – коллегию из четырех соправителей, призванную максимально усилить имперское присутствие на все более уязвимых границах. Система также была разработана для того, чтобы избежать кризисов преемственности. Было два старших и два младших императора; через регулярные промежутки времени старшие уходили в отставку, и их сменяли младшие. Затем они назначали новых младших императоров и так далее.

Интересная идея. Сработала ли она?

Не совсем. Привычка к наследственной преемственности была слишком сильна. Едва прошел год после того, как Диоклетиан и другой старший император ушли на пенсию, один из новых старших императоров умер, и его армия, игнорируя правила, провозгласила соправителем его сына Константина. В течение следующих двух десятилетий тот вел кампании против каждого из «коллег» и наконец стал единственным властителем римского мира. Именно перед решающей битвой с первым из своих соперников молодой император приказал солдатам нарисовать на щитах христианские символы. Он выиграл сражение, а вскоре после этого издал эдикт о веротерпимости христианства и превратился в первого христианского римского императора.

До этого римляне христиан преследовали, верно?

Только иногда. Хотя христианство выросло в пределах Римской империи – Иисус из Назарета, в конце концов, был распят как бунтарь, выступавший против императорской власти, – два столетия цари и сенаторы мало знали о новой религии и не слишком заботились о ней. К концу II века христиане появились в большинстве крупных городов страны, особенно в восточных провинциях. Однако эти общины, как правило, были слишком малы и социально скромны, чтобы привлечь к себе внимание. Императоры начали систематически противостоять церкви только во время кризисов III века. В масштабах государства случились три гонения, последнее и самое жестокое произошло при Диоклетиане. В каждом случае на христиан нападали как на внутренних врагов, отказывавшихся принимать участие в общинных религиозных ритуалах или приносить жертвы правителям. Хотя гонения причиняли огромные бедствия, они также порождали мучеников, чьи страдания становились источником вдохновения.

Почему Константин основал Константинополь?

Ему нужна была столица, откуда он мог бы легко добраться до Дуная и персидских границ. Он выбрал великолепное место на Босфоре, украсил его бульварами и монументальными церквями и провозгласил город новым Римом. Почти сразу же он стал одним из самых значимых в империи и одним из самых долговечных наследий Константина.

Что произошло после смерти императора?

Константин рассчитывал, что страной будут управлять его три сына вместе с двумя их двоюродными братьями, но отпрыски убили кузенов, потом младший сын убил старшего, а затем был убит и сам, оставив среднего сына Константина единственным правителем римского мира. Отчаянно нуждаясь в помощи в бесконечном процессе укрепления границ, он сделал одного из немногих оставшихся родственников, ученого юношу по имени Юлиан, своим соправителем и поставил его на рейнской границе. У того не было ни политического, ни военного опыта, но зато хватило способностей, чтобы одержать важную победу над последней серией варварских набегов, и оказалось достаточно амбиций, чтобы после смерти кузена стать единственным императором. Вступив на престол, язычник Юлиан попытался отменить христианизацию империи. Это не удалось – отчасти потому, что его царствование было коротким, а отчасти потому, что большая часть правящего класса уже приняла христианство. Юлиан войдет в историю под прозвищем Отступник, а в Римской империи больше никогда не будет правителя-нехристианина.

Когда начался окончательный упадок Римской империи?

Оглядываясь назад, можно сказать, что по крайней мере к концу IV века. Феодосий I, набожный христианин и компетентный полководец, был последним человеком, правившим всем римским миром. После его смерти в 395 году западная половина страны досталась одному из его сыновей, а восточная – другому. Разделение оказалось необратимым. В течение V века Восточная и Западная империи столкнулись с серьезным давлением внешних врагов. Восток выживет, Запад падет.

Почему судьбы Восточной и Западной Римских империй оказались настолько разными?

Причин было несколько. Во-первых, несмотря на то что императоры V века оказались птицами невысокого полета, Восточной империи удалось избежать серьезных гражданских войн. У Западной – не получилось. Во-вторых, в Восточной империи было больше городов, она процветала, и поэтому ей было гораздо легче платить своим солдатам и откупаться от орд варваров. Наконец, и это, пожалуй, самое главное, богатейшие и влиятельнейшие особы Восточной империи – люди, в чьей поддержке правители нуждались больше всего, – обычно являлись высокопоставленными чиновниками в бюрократической системе и, таким образом, были заинтересованы в успехе правительства. В отличие от них, великие знатные люди Западной империи в римском сенате являлись магнатами. Как правило, их гораздо больше заботило содержание своих обширных земельных владений, чем служение государству. Соответственно, они легко представляли себе мир без императоров.

Почему варвары смогли так быстро завоевать Западную империю?

Потому что западное правительство оказалось совершенно недееспособным. Возьмем, к примеру, вандалов, относительно малозначительное племя, которое переправилось через замерзший Рейн зимой 406–407 годов. Спалив и разграбив все на своем пути через Галлию и Испанию, вандалы обосновались в богатых провинциях Северной Африки. Основав столицу в древнем городе Карфагене, они создали пиратский флот, наводивший ужас на Западное Средиземноморье. Не прошло и полувека после того, как они переправились через Рейн, как им удалось разграбить сам Рим. У вандалов, вероятно, никогда не было более двадцати тысяч воинов, но им удавалось бесчинствовать на большей части Западной Римской империи и захватить ее самую богатую провинцию. Успех был во многом обусловлен тем, что они оказались в нужное время в нужном месте. В наиболее критические моменты – когда отряды впервые перешли Рейн, когда вошли в Африку и когда захватили Карфаген – имперское правительство было слишком занято гражданскими войнами и придворными интригами, чтобы эффективно противостоять им.

Какие части Западной империи пали первыми?

Сначала была оставлена Британия (которая никогда не считалась прибыльной провинцией). Затем союзникам – варварам – был отдан большой кусок юго-западной Галлии. Примерно в то же время, когда вандалы захватили Северную Африку, римский контроль над Испанией начало ослаблять другое германское племя. К середине V века Западная империя уменьшилась до Италии, Южной Галлии и небольшой части Испании; без доходов из Африки даже этому развалившемуся государству было трудно платить солдатам. Последний момент славы Западной империи наступил, когда она объединилась с некоторыми союзниками-варварами, чтобы сразиться с Аттилой Гунном вничью. Однако затем победивший римский генерал, последний действительно талантливый полководец Западной империи, был убит императором, а тот был убит бывшими телохранителями генерала, и двор снова погрузился в хаос.

Как в конце концов пала Западная империя?

В течение последних двадцати лет ее существования появлялись и исчезали несколько кратковременных правителей, большинство из которых были не более чем марионетками германского генералиссимуса имперских армий. Конец наступил в 476 году, когда варварский генерал сверг последнее императорское недоразумение (ребенка с нелепым именем Ромул Август) и объявил себя королем Италии. Восточному двору в Константинополе было направлено уведомление, в котором учтиво признавался факт прекращения существования Западной Римской империи.

Насколько значительным был крах?

Жизнь продолжалась. Многие бывшие провинции уже долгое время опустошались мародерствующими повстанцами и варварами. Однако в других частях бывшей Западной империи падение имперского порядка осталось почти незамеченным. Германские народы, правившие теперь на Западе, обычно охотно сотрудничали со старой римской аристократией, члены которой продолжали собирать налоги и жить в своих поместьях. По-прежнему говорили на латыни, хотя региональные диалекты стали расходиться быстрее, и только вандалы (приверженцы еретической ветви христианства) преследовали подданных по религиозным причинам. Преемственность была особенно заметна в Италии, где германский правитель, симпатизировавший римской культуре, посылал вежливые письма в сенат и проводил игры в Колизее. По крайней мере, на первый взгляд между завоевателями и завоеванными установились рабочие отношения, но аристократия Запада все еще помнила, что мир был римским. Помнили это и восточные императоры.

Пытались ли они вновь завоевать Запад?

Юстиниан, величайший из восточных римских правителей, пришел к власти через полвека после распада Западной империи. Его главной целью было вернуть государству былые мощь и величие, и в течение нескольких лет казалось, что все удастся. Под руководством Юстиниана окончательно был составлен свод римских законов. Он построил собор Святой Софии, величайший памятник позднеримской архитектуры. Послал талантливого полководца Белисария отвоевывать утраченные западные провинции. Римские армии заняли Карфаген, отвоевали Северную Африку, ворвались на Сицилию и пересекли Италию. В течение нескольких лет почти весь полуостров снова стал римским. Затем с востока пришла бубонная чума, уничтожившая до четверти населения империи. Волна завоеваний откатилась назад, и генералы Юстиниана в оставшийся период его долгого правления пытались защитить дальние границы.

Что случилось с империей Юстиниана?

Примерно через пятьдесят лет после смерти этого правителя война с Сасанидской Персией, длившаяся целое поколение, почти уничтожила империю. Римляне победили, но заплатили высокую цену: балканские провинции были потеряны, а большинство оставшихся опустошены. Не успели они оправиться, как появилась новая угроза. Далеко на юге, в захолустном, состоявшем из домиков на колесах городе Мекке, Мухаммед объединил враждующие арабские племена под знаменем ислама. Всего через несколько лет после смерти пророка в битве во время слепящей песчаной бури мусульманские войска разбили римскую армию Сирии. В течение десятилетия пали римские Египет, Палестина и Сирия. В течение столетия мусульмане контролировали империю, простиравшуюся от Испании до Пакистана.

Когда закончился период поздней Античности?

Любая дата, конечно, произвольна. Однако к началу VIII века Восточная Римская империя сократилась до Анатолии (современная Турция), прибрежной Греции и нескольких частей Италии. Это ослабленное государство, преобразованное столетием войн, кардинально отличалось от империй Юстиниана и Константина. В полуразрушенном Константинополе и на островках познания – от монастырей Ирландии до увеселительных садов Дамаска – классическая традиция продолжала жить. Однако мы можем с полным основанием сказать, что тогда средиземноморский мир вступил в Средневековье и расстался с Античностью.

Дополнительное чтение

Для каждого вопроса я постарался предложить несколько достаточно доступных англоязычных книг. В качестве общего справочника по всему древнегреческому и древнеримскому вам не найти лучшего варианта, чем замечательный Оксфордский классический словарь.

ГЛАВА 1

Liza Cleland, Glenys Davies, and Lloyd Llewellyn-Jones, eds., Greek and Roman Dress from A to Z (Routledge, 2007).

Alexandra Croom, Roman Clothing and Fashion (Amberley, 2010).

ГЛАВА 2

Diana E. E. Kleiner, Roman Sculpture (Yale University Press, 1992).

G. M. A. Richter, The Portraits of the Greeks, abridged and rev. R. R. R. Smith (Cornell University Press, 1984).

ГЛАВА 3

Donald W. Engels, Classical Cats: The Rise and Fall of the Sacred Cat (Routledge, 1999).

Iain Ferris, Cave Canem: Animals and Roman Society (Amberley, 2018).

Kenneth F. Kitchell Jr., Animals in the Ancient World from A to Z (Routledge, 2017).

ГЛАВА 4

Angus Mclaren, A History of Contraception from Antiquity to the Present Day (Blackwell, 1990).

J. M. Riddle, Contraception and Abortion from the Ancient World to the Renaissance (Harvard University Press, 1992).

ГЛАВА 5

Guido Maino, The Healing Hand: Man and Wound in the Ancient World, 2nd ed. (Harvard University Press, 1991).

Susan P. Mattern, The Prince of Medicine: Galen in the Roman Empire (Oxford University Press, 2013).

Vivian Nutton, Ancient Medicine, 2nd ed. (Routledge, 2013).

ГЛАВА 6

Andrew Dalby, Siren Feasts: A History of Food and Gastronomy in Greece (Routledge, 1996).

Andrew Dalby, Empire of Pleasures: Luxury and Indulgence in the Roman World (Routledge, 2000).

Sally Grainger, Cooking Apicius: Roman Recipes for Today (Prospect Books, 2006).

ГЛАВА 7

James Davidson, Courtesans and Fishcakes: The Consuming Passions of Classical Athens (HarperCollins, 1997).

Stuart J. Fleming, Vinum: The Story of Roman Wine (Art Flair Publications, 2001).

Jancis Robinson and Julia Harding, eds., The Oxford Companion to Wine, 4th ed. (Oxford University Press, 2015).

ГЛАВА 8

Bonnie Blackburn and Leofranc Holford-Strevens, The Oxford Companion to the Year (Oxford University Press, 1999).

Robert Hannah, Greek and Roman Calendars: Constructions of Time in the Classical World (Duckworth, 2005).

ГЛАВА 9

Kyle Harper, The Fate of Rome: Climate, Disease, and the End of an Empire (Princeton University Press, 2017).

Tim Parkin, Old Age in the Roman World: A Cultural and Social History (Johns Hopkins University Press, 2004).

ГЛАВА 10

Peter Garnsey, Food and Society in Classical Antiquity (Cambridge University Press, 1999).

Estelle Lazer, Resurrecting Pompeii (Routledge, 2009).

ГЛАВА 11

Kenneth W. Harl, Coinage in the Roman Economy, 300 B.C. to A.D. 700 (Johns Hopkins University Press, 1996).

Sitta Von Reden, Money in Classical Antiquity (Cambridge University Press, 2010).

ГЛАВА 12

Gregory S. Aldrete, Daily Life in the Roman City: Rome, Pompeii and Ostia (Greenwood Press, 2004).

Paul Erdkamp, ed., The Cambridge Companion to Ancient Rome (Cambridge University Press, 2013).

Wilfried Nippel, Public Order in Ancient Rome (Cambridge University Press, 1995).

ГЛАВА 13

Keith Bradley, Slavery and Society at Rome (Cambridge University Press, 1994).

Peter Garnsey, Ideas of Slavery from Aristotle to Augustine (Cambridge University Press, 1996).

Henrik Mouritsen, The Freedman in the Roman World (Cambridge University Press, 2011).

Thomas E. Wiedemann, Greek and Roman Slavery (Croom Helm, 1981).

ГЛАВА 14

Sarah B. Pomeroy, Families in Classical and Hellenistic Greece: Representations and Realities (Oxford University Press, 1997).

Beryl Rawson, ed., Marriage, Divorce, and Children in Ancient Rome (Oxford University Press, 1991).

Susan Treggiari, Roman Marriage: Iusti Coniuges from the Time of Cicero to the Time of Ulpian (Oxford University Press, 1991).

ГЛАВА 15

Kenneth Dover, Greek Homosexuality, 3rd ed. (Bloomsbury, 2016).

Kyle Harper, From Shame to Sin: the Christian Transformation of Sexual Morality in Late Antiquity (Harvard University Press, 2013).

John G. Younger, Sex in the Ancient World from A to Z (Routledge, 2005).

ГЛАВА 16

John Boardman, Greek Art, 5th ed. (Thames & Hudson, 2016).

Nancy H. Ramage and Andrew Ramage, Roman Art: Romulus to Constantine, 6th ed. (Pearson, 2015).

Caroline Vout, Classical Art: A Life History from Antiquity to the Present (Princeton University Press, 2018).

ГЛАВА 17

Mary Beard, John North, and Simon Price, Religions of Rome (Cambridge University Press, 1998).

Simon Price, Religions of the Ancient Greeks (Cambridge University Press, 1999).

Tim Whitmarsh, Battling the Gods: Atheism in the Ancient World (Knopf, 2015).

ГЛАВА 18

John Cherry, ed., Mythical Beasts (British Museum Press, 1995).

D. Felton, Haunted Greece and Rome: Ghost Stories from Classical Antiquity (University of Texas Press, 1999).

Sarah Iles Johnston, Restless Dead: Encounters between the Living and the Dead in Ancient Greece (University of California Press, 1999).

ГЛАВА 19

Radcliffe G. Edmonds III, Drawing down the Moon: Magic in the Ancient GrecoRoman World (Princeton University Press, 2019).

Fritz Graf, Magic in the Ancient World, trans. Franklin Philip (Harvard University Press, 1999).

Philip Matyszak, Ancient Magic: A Practitioner’s Guide to the Supernatural in Greece and Rome (Thames & Hudson, 2019).

ГЛАВА 20

Jan Bremmer, ed., The Strange World of Human Sacrifice (Peeters, 2008). Dennis D. Hughes, Human Sacrifice in Ancient Greece (Routledge, 1991).

ГЛАВА 21

William J. Broad, The Oracle: Ancient Delphi and the Science behind Its Lost Secrets (Penguin, 2006).

Sarah Iles Johnston, Ancient Greek Divination (Blackwell, 2008).

Michael Scott, Delphi: A History of the Center of the Ancient World (Princeton University Press, 2014).

ГЛАВА 22

Gillian Clark, Christianity and Roman Society (Cambridge University Press, 2004).

Johannes Geffcken, The Last Days of Greco-Roman Paganism, trans. Sabine MacCormack (North Holland, 1978).

A. D. Lee, ed., Pagans and Christians in Late Antiquity: A Sourcebook (Routledge, 2000).

ГЛАВЫ 23–24

M. I. Finley and H. W. Pleket, The Olympic Games: The First Thousand Years (Chatto & Windus, 1976).

Donald G. Kyle, Sport and Spectacle in the Ancient World, 2nd ed. (Wiley Blackwell, 2015).

David Potter, The Victor’s Crown: A History of Ancient Sport from Homer to Byzantium (Oxford University Press, 2011).

ГЛАВА 25

Lionel Casson, Ships and Seamanship in the Ancient World (Princeton University Press, 1971).

Lionel Casson, Travel in the Ancient World, 2nd ed. (Johns Hopkins University Press, 1994).

ГЛАВА 26

Nathan T. Elkins, A Monument to Dynasty and Death: The Story of Rome’s Colosseum and the Emperors Who Built It (Johns Hopkins University Press, 2019).

Keith Hopkins and Mary Beard, The Colosseum (Profile, 2005).

ГЛАВА 27

Jerry Toner, The Day Commodus Killed a Rhino (Johns Hopkins University Press, 2014).

J. M. C. Toynbee, Animals in Roman Life and Art (Thames & Hudson, 1973).

ГЛАВА 28

Roger Dunkle, Gladiators: Violence and Spectacle in Ancient Rome (Pearson, 2008).

Fik Meijer, The Gladiators: History’s Most Deadly Sport, trans. Liz Waters (Thomas Dunne, 2004).

ГЛАВА 29

John M. Kistler, War Elephants (Praeger, 2006).

Adrienne Mayor, Greek Fire, Poison Arrows, and Scorpion Bombs: Biological and Chemical Warfare in the Ancient World (Overlook, 2003).

ГЛАВА 30

Duncan B. Campbell, Besieged: Siege Warfare in the Ancient World (Osprey, 2006).

Duncan B. Campbell, Greek and Roman Siege Machinery 399 BC—AD 363 (Osprey, 2003).

Tracey Rihll, The Catapult: A History (Westholme, 2013).

ГЛАВА 31

N. J. E. Austin and N. B. Rankov, Exploratio: Military and Political Intelligence in the Roman World from the Second Punic War to the Battle of Adrianople (Routledge, 1995).

Frank Russell, Information Gathering in Classical Greece (University of Michigan Press, 1999).

Rose Sheldon, Intelligence Activities in Ancient Rome (Routledge, 2004).

ГЛАВА 32

Adrian Goldsworthy, The Complete Roman Army (Thames & Hudson, 2003).

Pat Southern, The Roman Army: A Social and Institutional History (Oxford University Press, 2007).

Peter S. Wells, The Battle That Stopped Rome: Emperor Augustus, Arminius, and the Slaughter of the Legions in the Teutoburg Forest (W. W. Norton, 2003).

ГЛАВА 33

Amanda Claridge, Rome: An Oxford Archaeological Guide, 2nd ed. (Oxford University Press, 2010).

Richard Krautheimer, Rome: Profile of a City, 312–1308 (Princeton University Press, 1980).

Peter Llewellyn, Rome in the Dark Ages (Faber, 1971).

ГЛАВА 34

Penelope J. E. Davies, Death and the Emperor: Roman Imperial Funerary Monuments, from Augustus to Marcus Aurelius (Cambridge University Press, 2000).

Nicholas J. Saunders, Alexander’s Tomb: The Two-Thousand Year Obsession to Find the Lost Conqueror (Basic Books, 2006).

ГЛАВА 35

James Clackson, Language and Society in the Greek and Roman Worlds (Cambridge University Press, 2015).

James Clackson and Geoffrey Horrocks, The Blackwell History of the Latin Language (Wiley Blackwell, 2007).

Geoffrey Horrocks, Greek: A History of the Language and Its Speakers, 2nd ed. (Wiley Blackwell, 2010).

ГЛАВА 36

Morris L. Bierbrier, “Modern Descendants of Byzantine Families,” Genealogists’ Magazine 20 (1980–1982): 85–96.

Nathaniel L. Taylor, “Roman Genealogical Continuity and the ‘Descents from Antiquity’ Question: A Review Article,” American Genealogist 76 (2001): 129–36.

Благодарности

Написание книги, даже такой маленькой и странной, как эта, – сложный процесс. Но благодаря моим друзьям и семье он оказался гораздо менее мучительным, чем мог бы быть. Джанет Дант, Марта Даулинг, Эмили Хо, Блейк Николсон, Кейт Стивенсон, Келли Уильямс и Стивен Йенцер читали черновики отдельных эпизодов. Вместе с Аней Хелсел, Эмили и Келли они также обеспечили столь необходимое руководство в лабиринте социальных сетей. Мои братья и сестры Кортни, Конор, Куинн и Остин с неиссякаемым энтузиазмом меня поддерживали (и согласились вместе с моим шурином Ричем и невесткой Шеннон сняться в рекламном ролике о древних питейных играх). Мне также посчастливилось заручиться поддержкой моих бабушки и дедушки Адриана и Марианны Райан и Джо и Ширли Даулинг (отдельное спасибо моей бабушке Ширли за помощь в корректуре). Наконец, я должен поблагодарить Джин и Гаррета Райан, моих родителей, за то, что они терпели своего безработного сына, когда он писал что-то нелепое на заднем дворе. Эта книга посвящается им с глубочайшей благодарностью.

* * *

Примечания

1

Многие из занимательных историй рассказываются в сносках, поскольку все интересные детали я не мог включить в основной текст. Ссылки на источники приводятся в концевых сносках.

2

В случае необходимости такие булавки можно было использовать в качестве оружия. Известен случай, когда толпа афинских женщин заколола одного мужчину до смерти именно булавками.

3

Смертельные булавки для брошей: Hdt. 5.87.

По мере возможности я цитирую первоисточники. Благодаря магии интернета, чтобы найти труды любого значимого классического автора, нужно нажать всего несколько клавиш, часто их можно обнаружить в хороших (и бесплатных) английских переводах. Сделайте себе одолжение и изучите их.

Цитаты снабжены заумными сокращениями, которые так любят классики, но не бойтесь! Там, где это возможно, они следуют конвенциям Оксфордского классического словаря – к вашим услугам онлайн: https://oxfordre.com/classics/page/abbreviation-list/#l.

4

В Древнем Риме время считали иначе, точного деления дня на часы не было. Шестой час у римлян соответствовал промежутку времени примерно между полуднем и тремя часами дня (прим. перев.).

5

Самыми распространенными тканями в античном мире были шерсть и лен. Поскольку шерсть теплее, прочнее и легче поддается окраске, ее обычно использовали для верхней одежды. Лен лучше пропускает воздух, он проще в уходе, в нем не заводятся вши, поэтому его предпочитали использовать для нижнего белья и повседневной одежды. Хлопок, который выращивали в Египте, получил распространение только в эпоху Римской империи.

6

С одеждой можно было импровизировать: греческие женщины часто перетягивали тунику в разных местах поясом, чтобы получился большой карман, а римские мужчины в складках тог прятали остатки еды. Монеты же приходилось хранить в кошельках, подвешенных к поясу или на шее. Либо их можно было держать за щекой, ведь в то время мир еще мало что знал о микробах.

7

Римские императоры упрямо грешили против моды. Некоторые довольствовались одеждой, окрашенной в пурпурный цвет, самый дорогой и, следовательно, самый престижный в античном мире. (Использовать самый красивый оттенок пурпура – насыщенный и мерцающий багрянец цвета засохшей крови – иногда дозволялось лишь членам императорской семьи. Однажды Нерон даже организовал целую операцию по поимке торговцев, продававших контрабандную краску.) Для других одеяния, стоившие дороже самых роскошных вилл, были слишком изысканными. Калигула любил наряжаться Зевсом, представая богом с золотой бородой и со сверкающей молнией в руках. Император Коммод являлся в Колизей в львиной шкуре.

8

Гелиогабал: Hdn. 5.3.6. О краске Нерона: Suet., Ner. 32.3. Законы о пурпурном шелке: Cod. Iust. 4.40, 11.9.3; Cod. Theod. 10.21.3. Наряды Калигулы: Suet., Calig. 52. Коммод: Hdn. 1.14.8; Cass. Dio 73.17.4. Крестьяне и нижнее белье: например, Eur., Cyc. 182; Ar., Vesp. 1087. Римляне против северных варваров: например, Ov., Tr. 4.6.47.

9

О появлении бриджей в римской армии см. Graham Sumner, Roman Military Dress (History Press, 2009), 177–87. Штаны и белокурый парик: Hdn. 4.7.3.

10

Запрет трусов: Cod. Theod. 14.10.2–3. Сенаторы и трусы: Const. Porph., De admin. imp. 91; cf. Joh. Lydus, Mag. 1.17.

11

Свидетельства о том, носили ли женщины трусики, скудны. Конечно, одежда, похожая на трусы, существовала: некоторые римские женщины надевали в бани купальники, а спортсменки и артистки выступали в протобикини (будущая императрица Феодора, начинавшая карьеру как актриса бурлеска, появлялась на сцене в древнем подобии современных стрингов). Однако, как правило, под уличной одеждой можно было обнаружить только нижнюю тунику. Здесь таились свои опасности: один римский поэт как-то сочинил злую эпиграмму на даму, чья нижняя туника слишком перетягивала тело.

12

В некоторых контекстах нагрудные повязки также являлись эротическим элементом. Героиня одной греческой комедии медленно распускает свой пояс, чтобы подразнить мужа.

13

Купальные костюмы: Mart. 3.87.3. Бикини: например, Mart. 7.67.4. Феодора: Procop., Anec. 9.20–21. Undertunic: Mart. 11.99. Непривлекательность большой груди: например, Sor., 243 Gyn. 2.15. Плоская грудь: Ter., Eun. 313–17; Mart. 14.66; cf. Ovid, Ars am. 3.274. Соблазнение мужей: Ar., Lys. 931–32. Нагрудные ленты как карманы: Ovid, Ars am. 3.621 (письма); Ap. Rhod., Argon. 3.867–68 (яд). Головная боль: Plin., HN 28.76.

14

«Спидо»: Mart. 7.35.1. Тога, набедренная повязка: например, Asc., Scaur. 25. Смущенный святой: Sulp. Sev., Dial. 3.14. ГЛАВА 2

15

Адриан, который пытается скрыть рубцы от прыщей: SHA, Hadr. 26.1.

16

Для молодых римлян первое бритье символизировало переход к зрелости, а сбритый с лица пушок они приносили в дар богам. Нерон после первого бритья собрал всю щетину в золотой ящик и поместил его в храм Юпитера.

17

Борода Нерона: Suet., Nero 12.

18

В Спарте были запрещены усы. Каждый год при вступлении в должность главные чиновники издавали указ, предписывающий всем гражданам подчиняться законам и брить верхнюю губу.

19

Усы в Спарте вне закона: Plut., Cleom. 9. Александр вводит моду на бритье: Ath. 13.565A (говорят, Александр заставлял бриться мужчин: Plut., Thes. 5.4).

20

Законы против бритья: Ath. 13.565C—D. Философ – приверженец ношения бороды: Arr., Epict. diss. 1.2.29. Философ в городе: Dio Chrys., Or. 36.17.

21

Сципион бреется: Plin., HN 7.211. Цезарь: Suet., Caes. 45. Август: Suet., Aug. 79.

22

Хотя стеклянные зеркала начали появляться в римскую эпоху, большинство зеркал в античном мире представляли собой небольшие диски из полированной бронзы. Только богачи могли позволить себе большие подвесные зеркала.

23

Некий римский автор предлагал прикладывать на порезы паутину.

24

Клиенты, надувающие щеки: Ar., Thesm. 218–21. Парикмахеры берут кровь: например, Mart. 11.84. Cobwebs: Plin., HN 29.14.

25

Ореховые скорлупки тирана: Cic., Tusc. 5.20.

26

Жители одного греческого города, по преданию, поклонялись Дионису как «покровителю эпиляции интимных зон». Трудно сказать, почему именно эта работа требовала божественного покровительства.

27

Бритье ног перед свиданием: Ov., Ars. am. 3.194. Воск для бикини: например, Ar., Eccl. 65–67; Plin., HN 29.26. Дионис ощипывающий: Clem. Alex., Protrep. 2.37.

28

Во многих римских банях и днем, и ночью дежурил профессиональный «ощипыватель подмышек» (и других деликатных зон).

29

Отон: Suet., Otho 12. Философское неприятие бритья: например, Dio Chrys. 33.63; Arr., Epict. diss. 3.1.26–9. Споры вокруг избавления от волос: Philostr., VS 536. Подмышки, но не ноги: Sen., Ep. 114.14. Ощипывание подмышек в банях: Sen., Ep. 56.2; Juv. 11.156–58. ГЛАВА 3

30

Райнхольд Меркельбах и Йозеф Штаубер, Steinepigramme aus dem griechischen Osten (Teubner, 2004), no. 18/01/28. Саркофаг можно осмотреть в Археологическом музее Антальи.

31

Согласно имеющейся информации, эксцентричный римский император, собираясь прокатиться по территории своих владений, запрягал в колесницу четырех огромных собак.

32

Справедливости ради надо сказать, у них было одно практическое свойство: считалось, что, если прижать мальтийскую собаку к животу, можно избавиться от несварения желудка. Кстати, древняя мальтийская собака, кажется, была больше похожа на померанскую, чем на современную мальтийскую болонку (к которой она не имеет прямого отношения).

33

Собачья колесница: SHA, Heliogab. 28.1. Индийские собаки произошли от тигров: Arist., Hist. an. 8.27. Мальтийские собаки как лекарство от несварения желудка: Plin., HN 30.43.

34

Музей Гетти – самый крупный художественный музей Калифорнии и в целом на западном побережье США. С декабря 1997 года музей расположен в районе Брентвуд в Лос-Анджелесе, на территории музейного комплекса Центра Гетти, построенного архитектором Ричардом Мейером. Музейные коллекции античного периода экспонируются на Вилле Гетти в Малибу.

35

Гимна́сий – воспитательно-образовательное учреждение в Древней Греции. В гимнасии сочетались элементы общеобразовательного курса с интенсивным курсом физической подготовки.

36

В ответ на все это баловство домашние собаки часто демонстрировали удивительную преданность хозяевам. Например, в начале I века после казни римского аристократа за измену его собака отказывалась уходить от тела и даже приносила ему кусочки хлеба. Когда труп сбросили в Тибр, собака прыгнула за ним и попыталась носом вытолкнуть из воды.

37

Картина Мисси: Mart. 1.109. Борзая историка: Arr., Cyn. 5.1–6. Перитас: Plut., Alex. 61.3. Преданная собака: Plin., HN 8.144–45.

38

Это привело бы только к заражению чесоткой человека.

39

Философ и собака: Lucian, Merc. Cond. 32–34. Стерилизация собак: Varro, Rust. 3.9.3. Лекарство от лишая: Arr., Cyn. 9.2. Продолжительность жизни собак: Arist., Hist. an. 6.20.

40

Когда какой-то римский солдат в Александрии случайно убил кошку, египетская толпа его линчевала.

41

Линчеванный солдат: Diod. Sic. 1.83.

42

Гусь философа: Ael., NA 7.41. Куропатка: Porph., Abst. 3.4. Попугай историка: Phot., Bibl. 80. Обругивание Цезаря: например, Plin., HN 10.42. Пьяный попугай: Arist., Hist. an. 8.14; Plin., HN 10.117. Никогда не учите попугая ругательствам: Apul., Flor. 12.

43

Поскольку подробного описания домашних змей не встречается, сложно определить их вид. Возможно, был среди них неядовитый и относительно послушный четырехполосый полоз. Если история одного автора о гигантской змее, пожирающей детей в Риме, не просто городская легенда, то можно предположить, что какой-то беспечный римлянин приобрел (а затем потерял) сетчатого питона из Индии.

44

Змея Тиберия: Suet., Tib. 72. Мать Александра: Plut., Alex. 2.6. Змеи на плечах: Mart. 7.87.7. Змеи на обеденных столах: Sen., Ira 2.31. Питон в Риме: Plin., HN 8.37. Домашние мартышки сеют хаос: например, Cass. Dio 50.8.

45

Несколько римлян-аристократов также содержали львов, но большинство из них были удручены расходами на кормление и дрессировку хищников (во всяком случае, так считает древний поэт).

46

Не все римляне были столь кровожадными. Один молодой император нежно любил домашнюю курицу по имени Рим. Другому нравилось наблюдать за тем, как щенки играют с поросятами.

47

Сенатор, убивающий льва: Cass. Dio 67.14. Скимитар: Cass. Dio 79.7. Львы на вечеринках: SHA, Heliogab. 21, 25. Львов кормить дорого: Juv. 7.75–77. Златогривая и Невинность: Amm. Marc. 29.3.9. Медведи и банкеты: Lactant., De mort. pers. 21.5–6. Курица по имени Рим: Procop., Vand. 3.2.25–26. Щенки и поросята: SHA, Alex. Sev. 41.5. Животные и Золотой дом: Suet., Nero 31.1. Зверинец позднего императора: SHA, Gord. 33.1.

48

Вкусовые качества говядины и баранины, вскормленных на сильфии, высоко ценились. Однако козы из-за него страдали от икоты.

49

По крайней мере, так утверждает некий автор. В других источниках говорится о том, что сильфий просуществовал немного дольше, а некоторые оптимистично настроенные ученые считают, что он все еще может произрастать в какой-нибудь глухой ливийской долине.

50

Свойства сильфия: Diosc., Mat. Med. 3.82–84; Plin., HN 19.38–46, 22.100–106; Sor., Gyn. 1.63.

51

Сперма портит молоко: например, Sor., Gyn. 2.12.19.

52

Тиран Писистрат был вынужден бежать из Афин в результате скандала, возникшего из-за того, что он практиковал анальный секс с женой.

53

Писистрат: Hdt. 1.61. Holding breath: Sor., Gyn. 1.20.

54

Кожура и губки: например, Sor, Gyn. 1.62. Ягоды и смола: Pliny, HN 24.11, 18.

55

Медная руда: Hippoc., Mul. 1.76. Яички мула: Aët 16.17. Голова паука: Plin., HN 29.85. Заклинание с лягушкой: PGM 36.320.

56

Бобровые яички в качестве контрацептивов пользовались большим спросом. В народной сказке утверждалось, что загнанные в угол бобры, зная, почему на них охотятся, откусывали собственные яички и бросали их на пути преследователя. (Если вдруг вам и правда интересно, на самом деле бобры этого не делают, а даже если бы и захотели, зубами до яичек им не достать.)

57

Холодная вода и чихание: Sor, Gyn. 1.20. Яички бобра: Diosc., Mat. Med. 2.24. Откусывание яичек: Ael., NA 6.34.

58

Большинство древних врачей считали, что плод приобретает человеческие черты примерно через сорок дней. Несмотря на критику в некоторых философских и медицинских кругах, почти повсеместно было принято прерывание беременности после этого срока – вплоть до III века нашей эры, когда аборты оказались запрещены императорским указом.

59

Поездки по ухабам: Plin., HN 7.42. Прыжки: Hippoc., Nat. puer. 13. Незаконность абортов: Dig. 48.8.8.

60

Отцы в Спарте предъявляли новорожденных детей совету старейшин. Здоровых (для проверки устраивали испытания, в одном из них требовалось окунуть ребенка в вино) оставляли расти. Казавшихся больными бросали умирать в безлюдной долине.

61

Малышей также находили на окраинах городов, часто возле мусорных свалок. Иногда младенцам, спасенным из таких мест, не обладающие фантазией спасители давали такие имена, как, например, Навозник («мальчик из навозной кучи»).

62

Младенцы в Спарте: Plut., Lyc. 16.1. ГЛАВА 5

63

Ярд равняется примерно 91 см (прим. перев.).

64

Этот эпизод присутствует во всех стандартных описаниях карьеры Александра: например, Arr., Anab. 6.10–11; Plut., Alex. 63.

65

И все же вскрытия людей иногда проводились. В течение короткого периода врачам в эллинистической Александрии даже разрешалось проводить вскрытие преступников.

66

Гален часто демонстрировал мастерство, вскрывая и препарируя на публике, предлагая аудитории называть орган или часть тела, к которому ему следует перейти.

67

Препарирование слонов: Gal., AA 7.10; UP 4.9. Препарирование варваров: Gal., Comp. Med. Loc. 13.604K.

68

На одном из медицинских фестивалей в Эфесе проводились конкурсы на изобретение новых или усовершенствование старых хирургических инструментов, постановку диагноза и, по-видимому, проведение реальных операций.

69

Лечение холодной водой: Plin., HN 29.10. Доктора отравляют друг друга: Gal., Praen. 14.623K. Праздник в Эфесе: IvE 1162. Шайка врачей: Plin., HN 29.11.

70

Существовал широкий набор техник и способов перевязки, некоторые из них имели эффектные названия, такие как «глаз» и «длинноухий заяц».

71

Гнойный экстрактор: Heron, Pneum. 2.18. Мандрагора как седативное средство: Plin., HN 25.150. Не обращая внимание на крики: Celsus, Med. 7. Pref. 4. Смола на раны: Plin., HN 24.35. Длинноухий заяц: Gal., Fasc. 18A.777K.

72

Один автор рекомендует использовать в качестве противоядия собачью кровь.

73

Некий римский офицер умудрился получить в бою двадцать три ранения, искалеченными оказались все четыре конечности. Не упав духом, он заменил отсутствующую правую руку железным когтем и продолжал служить верой и правдой.

74

Медики у Гомера: например, Il. 4.219f. Ложка Диокла: Celsus, Med. 7.5.3. Собачья кровь: Plin., HN 29.58. Пули из пращи: Celsus, Med. 7.5.4; Paul. Aeg. 6.88. Железный коготь: Plin., HN 7.104–5. Солдат с раной шеи: Procop., Goth. 6.2.

75

Операция по удалению варикоза у Цицерона: Cic., Tusc. 2.53. Уменьшение груди: Paul. Aeg. 6.46. Liposuction: Plin., HN 11.213.

76

Трепанация черепа: Celsus, Med. 8.3. Уши заткнуты ватой: Paul. Aeg. 6.90.5. Пластырь на мозг: Gal., Meth. Med. 6.6.

77

Гален отмечает, что мужчина выжил, но мерз до конца жизни.

78

Сын Марка: SHA, Marc. 21.3. Камни в мочевом пузыре императора: Joh. Eph., HE 3.6. Гладиатору выпустили кишки: Gal., UP 4.9. Удаление грудной кости: Gal., AA 7.13. Врач, ставший гробовщиком: Mart. 1.30. ГЛАВА 6

79

Доверенное лицо императора Августа Ведий Поллион приказывал бросать провинившихся рабов в водоем с муренами. После этого хищниц он съедал.

80

Мурены Поллиона: Plin., HN 9.77; Sen., Ira 3.40.2. Поллион, поедающий мурен: Tert., De pall. 5.6. Домашние мурены: например, Ael., NA 8.4.

81

По некоторым оценкам, в зерновых культурах – пшенице, ячмене и других съедобных злаках, из которых можно было приготовить хлеб или кашу, – содержалось 75 % всех калорий, потребляемых простолюдинами. Несмотря на то что широко распространен был ячмень, особенно в Греции, предпочтение всегда отдавали пшенице. Не важно, из чего пекли хлеб – из пшеницы или ячменя, – его качество оказывалось очень разным – от тяжелых черных буханок бедняков до воздушных белых булочек, подававшихся на столы богачей. В списке покупок, найденном в Помпеях, упоминаются три сорта хлеба, самый дешевый – «хлеб для рабов».

82

На заре истории основной домашней птицей в Греции был гусь. Впервые завезенных с востока кур больше ценили за зрелищность петушиных боев, чем за яйца.

83

Хлеб для рабов: CIL IV.5380.

84

Салфетки грекам заменяли ломти хлеба из муки грубого помола. Поскольку на римских пирах рабы всегда стояли наготове с чашами, наполенными ароматизированной водой для рук, салфетки римляне использовали в основном для защиты диванов хозяев во время ужина и для того, чтобы после праздника унести домой остатки еды. Некоторые салфетки делали из асбеста – удобство заключалось в том, что их можно было не стирать, а просто прокаливать на огне.

85

Копаида – болотистое пресноводное озеро в шестидесяти милях (96 км) к северу от Афин, было осушено в XIX веке. В древности угри из него почитались настолько, что особенно крупные экземпляры заворачивали в листья лавра и приносили в жертву богам.

86

Фазан как деликатес: например, Clem. Alex., Paed. 2.1.3. Копайские угри, принесенные в жертву богам: Ath. 297D. О ценах на рыбу в Древних Афинах можно прочитать в книге Джеймса Дэвидсона «Куртизанки и рыбные пироги» (HarperCollins, 1997), 186–90.

87

Очевидно, привычку возлежать во время банкетов греки позаимствовали на Ближнем Востоке. Хотя диваны никогда не использовались повсеместно (греки в некоторых районах предпочитали стулья), а гости на неформальных обедах, вероятно, всегда сидели, диваны все же считались престижной мебелью. Римляне заимствовали практику обедов в лежачем положении у греков (возможно, через этрусков) в самом начале своей истории. Эта привычка прижилась: даже в XI веке византийский двор по-прежнему пировал, лежа на диванах.

88

Говорят, что один из императоров позднего периода переусердствовал с лепестками роз, из-за чего некоторые из гостей задохнулись.

89

Ротонда Нерона: Suet., Nero 31. Гости задохнулись: SHA, Heliogab. 21. Кусты, выстриженные по форме букв, плавающие блюда: Plin., Ep. 5.6.35, 37.

90

За трапезой прислуживали домашние рабы хозяина, однако каждый гость приводил с собой личного слугу, который стоял за его диваном на протяжении всего обеда, наполняя бокалы, отгоняя мух и предлагая между блюдами чаши с розовой водой. Еще больше рабов безвылазно работали на кухнях. Например, из сохранившихся записей мы знаем, что в одном императорском дворце служили десятки искусных поваров под руководством напыщенного старшего повара.

91

Иногда отрыжка воспринималась как жест вежливости, а легкое отхаркивание было вполне простительным. Прилюдное пускание газов считалось менее приемлемым, однако некоторые врачи утверждали, что воздержание от него вредит здоровью, а вот существование рвотных комнат (в смысле помещений, предназначенных для срыгивания) – это миф. Некоторые римляне вызывали рвоту между блюдами или после еды. Часть из них были обжорами, но большинство действовали в соответствии с широко распространенным убеждением, что периодическая чистка организма полезна для пищеварительной системы.

92

Надгробие главного повара: CIL VI.8750. Банкет в романе: Petron., Sat. 40, 49, 59, 60. Вежливая отрыжка: например, Mart. 10.48.10. Сплевывать допустимо: Clem. Alex., Paed. 2.7. Врач, выступающий за метеоризм: Mart. 7.18.9–10. Очищение организма: например, Suet., Claud. 33, Vit. 13.

93

Приготовление кефали возводилось в ранг искусства и науки. Некоторые повара полагали, что, только поцеловав рыбу в губы перед запеканием, они предотвратят разрыв ее желудка в духовке.

94

Отравленная матка свиньи: SHA, Verus 11.2. Хобот слона: Plin., HN 8.31. Сердце слона: Gal., AA 7.10. Кефаль и повара: Pliny, HN 9.67. Целование кефали: Ael., NA 10.7.

95

Говорят, что другой император вручил каждому из гостей в качестве праздничного подарка по евнуху.

96

Банкет за миллион сестерциев: Sen., Ep. 95.41. Роскошный ужин для двенадцати человек: SHA, Verus 5.1–5. Евнух в подарок: SHA, Heliogab. 21.7. Блюдо Вителлия: Suet., Vit. 13.

97

Пьяные души: Pl., Resp. 363D. Купание в вине у спартанцев: Plut., Lyc. 16.2. Подмешивать опиум в вино: Gal., Ant. 1.1. Поставка вина в Трою: Hom., Il. 7.467–71. Винный рацион: см. Johnathan Roth, The Logistics of the Roman Army at War (Brill, 1999), 40. St. Мать Августина: August., Conf. 9.8. Alexander: Arr., Anab. 4.8; Plut., Alex. 50.

98

Цены в таверне в Помпеях: CIL IV.1679.

99

Вино с ароматом сыра: Il. 11.638. Итальянское вино, выдержанное веками: Plin., HN 14.55. Искусственное состаривание: Columella, Rust. 1.6.20.

100

Не так уж возмутительно много, как может показаться. Например, мужчины в Париже в XVIII веке пили примерно столько же. В XVI столетии рабочие Венецианского Арсенала выпивали пять литров (1,3 галлона) вина каждый день, что сейчас трудно вообразить.

101

Тиберий был далеко не единственным императором, проявлявшим личный интерес к безудержному пьянству. У императора-распутника Луция Вера хранился хрустальный кубок такого размера, что ни один человек не мог его опорожнить. Аврелиан, правитель более позднего периода, развлекался тем, что наблюдал, как шут пропускает целый бочонок вина через древний аналог пивного кальяна.

102

Потребление вина: André Tchernia, Le Vin de l’Italie romaine: essai d’histoire économique d’après les amphores (École française de Rome, 1986), 21–27. Пинта вина: Hor., Sat. 1.1.74. Socrates: Pl., Symp. 214A. Человек, который впечатлил Тиберия: Plin., HN 14.144.

103

Содержание алкоголя оказывалось таким высоким, потому что греки и римляне собирали виноград, когда он созревал и содержал много сахара, а также потому что позволяли процессу брожения завершиться естественным образом, то есть продолжаться до тех пор, пока все сахара не сбродятся или пока алкоголь не убьет дрожжи, что происходит примерно при содержании алкоголя в 15–17 процентов объема.

104

Варвары были известны скупостью. Галлы (возможно, не случайно являющиеся предками французов), как утверждается, настолько пристрастились к вину, что для того, чтобы заполучить его побольше, вторглись в Италию.

105

Воспламеняющееся вино: Plin., HN 14.62; cf. Ath. 10.429F. Критика любителей неразбавленного вина: например, Mart. 1.11, 6.89. Галлы вторгаются в Италию ради вина: Livy 5.33. Преступление, связанное с несмешанным вином: Ael., VH 2.37. Спартанский царь: Hdt. 6.75, 84. Утопленная сперма: Arist., [Pr.] 3.4. Преждевременное старение: Plut., Quaest. conv. 652F. Надгробная надпись: SEG 27, 571.

106

Когда спартанец хотел выпить крепкого напитка, он заказывал его «по-скифски» – в знак уважения к варварам-скифам, употреблявшим неразбавленное вино из кубков, сделанных из черепов, и вытиравшим рот салфетками из кожи врагов.

107

Подборку источников о смешивании воды и вина см. Ath. 10.426 B—F, 430A–31F. О питейных привычках скифов: Hdt. 4.26, 64–65, 70; Pl., Leg. 637E.

108

Недуги, излечиваемые вином: Plin., HN 23.45–49. Питье для очищения организма: Ath. 11.483F–84B. Пьянство до беспамятства: Pseudo-Hippocrates, De Victus Ratione in Morbis Acutis 3.

109

Платон о пьянстве: Leg. 775B. Эллинистический царь: Ath. 199A—B.

110

О том, что, по крайней мере, некоторые женщины являлись полноправными участниками пирушек, свидетельствует эпитафия, в которой муж хвалит свою жену за то, что она умеет веселиться и пить вино. Интересно мнение древних врачей, полагавших, что женщины менее подвержены опьянению, чем мужчины. Старики, напротив, считались особенно восприимчивыми: во-первых, потому что их тела были «иссушены», а во-вторых, потому что они любили крепкое вино.

111

Иерархия в подаче вина: например, Plin., Ep. 2.6. Женщины, устойчивые к воздействию вина: Plut., Mor. 650A—E. Женщина, которая умела веселиться: CIL VI.19055. Испанские танцовщицы: Juv. 11.162–64; Mart. 5.78.26–28. Чтение на банкетах: например, Mart. 3.44, 5.78. Аниматоры: Suet., Aug. 74; Plin., Ep. 1.15, 9.17; Petron., Sat. 53. Гладиаторы: например, SHA, Verus 4.9.

112

Идеал умеренности: Xenophanes, Fr. 2 (West). Три кратера: quoted by Ath. 2.36B—C. Глиняные горшки как оружие: Aesch., Fr. 180; Soph., Fr. 565. Затонувший корабль: Ath. 2.37B—E.

113

Десять кубков: Mart. 1.26. Антония вытошнило в складки тоги: Cic., Phil. 2.63. Памфлет Антония: Plin., HN 14.148. Нерон на улицах: Tac., Ann. 13.25.

114

Александр: Ath. 10.434A; Plut., Alex. 75.5 (который утверждает, что эта история ложная). Смертельное соревнование по выпивке: Ath. 10.437B. Хрустальные кубки Веруса: SHA, Verus 10.9. Шутовское пьянство: SHA, Aur. 50.4. Питье с помощью игральных костей: Plin., HN 14.140. Питье по буквам: Mart. 1.71, 8.51, 11.36, 14.170.

115

Иногда танцующие девушки затевали с ужинающими игры: на одной греческой вазе изображена обнаженная куртизанка по имени Смикра – то есть «стройная», – вертящая в руках чашу для коттаба.

116

Литературные упоминания об игре в коттаб, see Ath. 15.665–68. Куртизанка с кубком: St. Petersburg, State Hermitage Museum inv. 644.

117

Загадка про осла: Plut., Mor. 150F. Обширную коллекцию древнегреческих загадок (многие из них изначально были придуманы для симпозиумов) см. в четырнадцатой книге «Греческой антологии». Игра с вращением монет (chalkismos) кратко описана Поллуксом, Onom. 9.118. Император, написавший книгу об игре в кости: Suet., Claud. 33.2.

118

Наказания на симпосиях: Lucian, Sat. 4. Игра с повешением: Ath. 4.155E.

119

Личный врач римского принца Друсуса (пьяницы) любил попировать вместе со своим пациентом и всегда съедал пять или шесть горьких миндалин прямо перед вечеринкой, чтобы предотвратить опьянение.

120

Плющ и мирт: Ath. 15.674–75; cf. Plut., Mor. 647C—D. Мед: Ath. 11.784B. Капуста: Ath. 1.34C—E. Миндаль: Plut., Mor. 624C. Аметист: Plin., HN 37.124. Изваляться в грязи: Plin., HN 14.140. Шерсть собаки: Plut., Mor. 127E. ГЛАВА 8

121

Самые огромные из всех солнечных часов, построенные императором Августом в Риме, представляли собой установленную на площади египетскую плиту весом в семьдесят фунтов (31 кг) с позолоченной линией меридиана. (Из-за землетрясений и оседания грунта они вскоре сбились, и линию меридиана пришлось прокладывать заново.) Самыми маленькими были портативные солнечные часы, которые носили с собой вечно спешащие греки и римляне.

122

Такие технические трудности мешали более точному измерению времени. Хотя существовали различные схемы деления часа на части – от «пунктов» (равных пятнадцати минутам) до «унций» (около восьми секунд), – они не использовались в повседневной жизни. Привычные нам минуты и секунды появились в позднем Средневековье.

123

Неточность солнечных часов Августа: Plin., HN 36.71. Сложные водяные часы: например, Vitr., De arch. 9.8.5–15. Сенека: Sen., Apocol. 2.

124

В конечном счете мы могли бы получить гораздо больше императорских месяцев. Нерон, например, назвал апрель в свою честь (и, находясь в Риме, попытался переименовать его в Нерополис). Домициан именовал сентябрь и октябрь «Германикус» (в честь собственных побед в Германии) и «Домициан». Коммод, не желая отставать, назвал каждый месяц в честь себя и своих титулов, среди них были «Амазонка», «Геркулес» и «Преодолевающий» (непревзойденный). Все они прекратили существование вместе с тиранами, породившими их названия.

125

Месяц Нерона: Suet., Nero 55. Домициан: Suet., Dom. 13.3. Коммод: Cass. Dio 72.15.3.

126

Цезарь и его современники считали, что солнечный год длится 365 дней и еще одну четвертую часть дня. Однако поскольку реальная продолжительность года примерно на одиннадцать минут короче, год постепенно перестал синхронизироваться с солнечным циклом. К XVI веку он отставал на целых десять дней. В 1582 году папа Григорий XIII объявил о реформировании календаря, в котором разница между солнечным и календарным годами была сведена к минимуму за счет исключения нескольких високосных дней. Хотя новую схему быстро приняли в католических странах, в других она прижилась лишь спустя столетия. Созданный Цезарем календарь использовался в Греции и Румынии до 1924 года, и по нему в православных церквях до сих пор рассчитывают даты Пасхи.

127

Римская некомпетентность в области календарей: например, Censorinus, DN 20.6. Календарь Цезаря: например, Suet., Iul. 40; Cass. Dio 43.26.1; cf. Plut., Caes. 59.6.

128

Архо́нт – высшее должностное лицо в древнегреческих полисах. В Византийской империи этот титул носили высокопоставленные вельможи. Слово «архонт» имело во многом то же значение, что и славянское слово «князь».

129

Система отсчета, связанная с именами консулов, сохранялась и в поздней Античности. Последний западный консул занимал пост в 534 году, а последний восточный консул – семь лет спустя. Хотя на монетах и высеченных при строительстве надписях уже давно было принято указывать годы правления императора, византийские властители начали вести летоисчисление по годам правления только в конце VI века.

130

Путаница в датах существовала вплоть до первых Олимпийских игр. Окончание Троянской войны, например, было отнесено к периоду с 1334 по 1135 год до нашей эры, но в итоге все сошлись на дате около 1183 года.

131

Хотя один историк, чтобы внести ясность, предположил, что город Рим был основан в 776 году до нашей эры (FGrH 97), римский ученый Варро окончательно отнес это событие к 753 году до нашей эры. К 248 году, когда римский император Филипп с размахом отпраздновал тысячный день рождения Рима (SHA, Gord. 33.1–3), дата Варро была окончательно утверждена как начало римской истории.

132

Начиная с эпохи раннего Средневековья и позже ученые Западной Европы склонялись к дате около 4000 года до нашей эры – эти оценки в XVII веке окончательно уточнил архиепископ Ашшер, рассчитавший, что сотворение мира произошло 23 октября 4004 года до нашей эры.

133

Система летоисчисления AD (наша эра) впервые появилась в англосаксонской Британии, отчасти благодаря ученому VIII столетия Беде, использовавшему ее в некоторых из своих разошедшихся трудов по хронологии и истории. К концу IX века она была широко распространена во Франции и Западной Германии, а к концу X – по всей Италии. Однако испанские королевства имели собственную систему исчисления времени и сопротивлялись AD до XIII и XIV веков. Даже после того как система была в целом принята, AD применялась почти исключительно в церковной и научной среде вплоть до начала современного периода. Примечательно, что обозначение «до нашей эры» стало общепринятым только в конце XVIII века.

134

Во времена правления Марка Аврелия 135 дней официально отводились для праздников и игр. Хотя невозможно сказать, сколько из них на самом деле были выходными. Тот факт, что подмастерьям в римском Египте предоставлялось от восемнадцати до тридцати шести выходных дней в году, говорит о том, что ремесленники работали во время всех праздников, кроме самых важных.

135

Греки, похоже, позаимствовали практику называть планеты в честь богов у вавилонян. Римляне, как часто бывало, просто последовали их примеру. Хотя некоторые толкователи утверждали, что боги жили на планетах, названных их именами, или даже что боги сами являлись планетами, обычно предполагалось, что планеты и боги связаны в более общем смысле.

136

Английские названия дней недели были придуманы германскими народами, поселившимися на территории Римской империи и позаимствовавшими ее схемы измерения времени. Поскольку у них не было бога, соответствующего Сатурну, заодно приняли и день Сатурна. День Солнца и день Луны были логичными. Однако Марса германцы заменили своим богом войны Тиу (день Тиу = вторник); Воден вытеснил Меркурия (день Водена = среда), Тор – Юпитера (день Тора = четверг), а Фригг – Венеру (день Фригг = пятница). Итальянский, французский и испанский языки более или менее сохранили латинские названия дней недели, хотя и заменили день Господень (domenica, dimanche, domingo) на языческий день Солнца. В Византийской империи, напротив, дни недели назывались согласно христианской традиции; даже сейчас у греков есть названия только для субботы и дня Господня, остальные они нумеруют. В португальском языке используется аналогичная схема.

137

Названия планет: Diod. Sic. 2.30.3. Боги как планеты: например, Firm. Mat. 1.14. Распространение семидневной недели: Joseph., Ap. 2.282; Cass. Dio 37.18–19.

138

Критика шаббата: например, Juv. 14.104–5. Лекции по субботам: Suet., Tib. 32.2.

139

Христиане уважают воскресенье: например, Tert., De orat. 23. Константин: Cod. Iust. 3.12.2. Фермеры: Cod. Theod. 2.8. Император-убийца: Cod. Iust. 3.12.10. ГЛАВА 9

140

Список престарелых древних греков см. [Lucian], Macr.

141

«Таблица жизни» Ульпиана – римский документ, в котором указывалось (для подсчета налогов), сколько еще может прожить человек определенного возраста, – дает интересный взгляд на возрастную структуру населения Древнего мира. Согласно приведенным в ней прогнозам, ожидалось, что люди в возрасте двадцати с небольшим лет проживут в среднем на двадцать восемь лет больше. Предполагалось, что тем, кому было под сорок, оставалось примерно двадцать лет, а тем, кому исполнилось больше шестидесяти, – всего пять. Сопоставив таблицу жизни с современными демографическими моделями, один ученый сделал неутешительный вывод о том, что половина всех родившихся умирали к пяти годам, две трети из выживших – к тридцати, 80 процентов – к пятидесяти годам и 90 процентов – к шестидесяти.

142

По данным переписей населения римского Египта, средняя продолжительность жизни, оцененная при рождении, составляла двадцать два года для женщин и около двадцати пяти лет для мужчин. В отличие от нынешних ровесниц, древние женщины, как правило, имели несколько меньшую продолжительность жизни, чем мужчины, в основном из-за опасности родов. От одного до двух процентов родов завершались смертью матери, а поскольку большинство женщин рожали по меньшей мере пять или шесть раз, риски возрастали.

143

Перепись населения: Roger Bagnall and Bruce Frier, The Demography of Roman Egypt, 2nd ed. (Cambridge University Press, 2006). Таблица жизни Ульпиана: Dig. 35.2.68 pr. Мрачные последствия: Bruce Frier, “Roman Life Expectancy: Ulpian’s Evidence” HSCP 86 (1982): 213–51.

144

Однако этот штамм чумы не получил широкого распространения, вероятно, потому, что черные крысы только начинали завоевывать Европу. Пять веков спустя, когда крысы распространились повсюду, новая вспышка чумы поставила империю на колени.

145

Древние рассуждения о происхождении новых болезней см. в Plut., Mor. 731A-34C. Появление проказы: Lucr. 6.1112; Плин., HN 26.1. Бубонная чума: Oribasius, Coll. Med. 44.14. Предположение о том, что чума Киприана могла быть формой лихорадки Эбола, высказал Кайл Харпер, «Pandemics and Passages to Late Antiquity: Rethinking the Plague of c. 249–70 Described by Cyprian», JRA 28 (2015): 223–60.

146

В 1876 году рабочие, закладывающие фундамент нового жилого дома, недалеко от одних из древних ворот Рима случайно обнаружили огромное захоронение. По оценкам землекопов, в яму было сброшено не менее двадцати четырех тысяч тел, вероятно, во время эпидемии. Однако десятки других ям, найденных поблизости, позволяют предположить, что в Риме от болезней умирало столько людей, что повозки регулярно вывозили трупы за пределы города.

147

Долголетие на холмах: Plin., Ep. 5.6.6.

148

Считалось, что долгая жизнь, приписываемая жившим где-то далеко народам, была напрямую связана с пищей, которую они употребляли. Жители Шри-Ланки якобы доживали до глубокой старости, питаясь древесными змеями. Эфиопам дожить до 120 лет помогало то, что они ели только вареное мясо и пили только молоко. Китайцы жили триста лет, потому что никогда не брали в рот вина. Однако эти слухи опроверг столетний итальянец, сказавший Августу, что секрет долгой жизни заключается (если перефразировать) в «масле на коже и вине в крови».

149

Интересно, не является ли греческая привычка упражняться обнаженными одной из причин того, что у пожилых людей существовали отдельные гимнасии? Как заметил Платон, на бегающих трусцой обнаженных стариков «неприятно смотреть».

150

Никакой сытной пищи: [Lucian], Macr. 23. Долгожитель и Август: Plin., HN 22.114. На стариков неприятно смотреть: Pl., Resp. 452B. Прогулки и игра в мяч: Plut., An seni 16. Энергичный массаж: Gal., San. Tu. 6.329. Прогулка нагишом: Plin., Ep. 3.1.8.

151

Из общих правил уважения к пожилым людям существовали и исключения. Популярная римская поговорка гласила: «Сбрасывай стариков с моста». Другие культуры, по слухам, отличались еще меньшим почтением. Поговаривали, что жители Сардинии раскапывали могилы родителей, били их по головам и закапывали заново.

152

Список стереотипов о пожилых людях см. Arist., Rh. 2.13. Sardinians: FGH 566, F. 64.

153

Эпитафия Руфилии: Warren J. Moulton, “Twelve Mortuary Inscriptions from Sidon,” AJA 8 (1904): 286. ГЛАВА 10

154

Единственный источник, который указывает на размеры императора, утверждает, что его рост составлял восемь с половиной футов. Поскольку римская нога была немного короче современной, то рост Максимина равнялся примерно восьми футам трем дюймам (около 2,5 метра. – Прим. перев.). Хотя у нас нет возможности узнать его реальный рост, разросшиеся лицевые кости, заметные на некоторых портретах, отчеканенных на монетах, позволяют предположить, что он мог страдать от акромегалии – заболевания, часто ассоциирующегося с гигантизмом.

155

Анекдоты про Максимина: SHA, Max. 6.5, 8–9; 28.8–9.

156

В конце периода Античности, когда государство все больше нуждалось в солдатах, требования к росту были снижены до чуть менее пяти футов пяти дюймов (1 м 65 см). Однако некоторые стандарты остались неизменными: до самого конца по-прежнему требовалось наличие у новобранца хотя бы одного яичка.

157

Гиганты в Риме: Plin., HN 7.74–75; Columella, Rust. 3.8.2. Человек ростом два фута: Suet., Aug. 43.3. Courtier: Plin., HN 7.75. Augustus: Suet., Aug. 73, 79.2. Требования к росту легионеров: Veg., Mil. 1.5; cf. Suet. Nero 19.2. Позднеантичные требования к росту: Cod. Theod. 7.13.3. Одно яичко: Dig. 49.16.4.

158

Пирокласти́ческий поток – смесь высокотемпературных вулканических газов, пепла и обломков пород, образующаяся при извержении вулкана.

159

Про скелеты см. Sara Bisel and Jane Bisel, “Health and Nutrition at Herculaneum. An Examination of Human Skeletal Remains,” in The Natural History of Pompeii, ed. Wilhelmina Jashemski and Frederick Meyer (Cambridge University Press, 2002), 451–75.

160

Средний рост мужчины в Центральной Италии в римскую эпоху оценивается в пять футов четыре с половиной дюйма (1 м 63 см). Это значительно меньше средних показателей до и после римской эпохи, вероятно, потому, что ситуация с перенаселенностью и эпидемиями в период Римской империи оказалась худшей. Бедные жители многолюдного и пораженного болезнями Рима, возможно, являлись самыми низкорослыми во всей империи. Жители Помпей и Геркуланума, вероятно, своим относительно внушительным ростом обязаны тому факту, что оба города располагались на берегу моря и имели доступ к свежей рыбе, богатой белком.

161

О среднем росте мужчин в римской Центральной Италии см. Monica Giannecchini and Jacopo Moggi-Cecchi, “Stature in Archaeological Samples from Central Italy: Methodological Issues and Diachronic Changes,” American Journal of Physical Anthropology 135 (2008), 284–92. Обзор греческих свидетельств см. Sitta van Reden, “Classical Greece: Consumption,” in The Cambridge Economic History of the Greco-Roman World, ed. Walter Scheidel, Ian Morris, and Richard Saller (Cambridge University Press, 2007), 388–89.

162

Римлян особенно впечатляли галльские женщины, которые были примерно одного роста со своими мужьями и гораздо крепче. Один римский автор сравнил удары и пинки галльских женщин со снарядами, выпущенными из катапульты.

163

Галлы издеваются над людьми Цезаря: Caes., BG 2.30.3. Высокие галлы: например, Livy 5.44.4. Галльские женщины: Amm. Marc. 15.12.1. ГЛАВА 11

164

Даже в эпоху Римской империи некоторые провинции платили часть или все налоги пшеницей.

165

«Обол» происходит от слова «прут», видимо, потому, что для денежных расчетов до появления монет использовались металлические палочки. «Драхма» также означала «горсть», в смысле «количество прутов, помещавшихся в руке». Спартанцы продолжали использовать грохочущие «букеты» прутов в качестве валюты вплоть до античного периода.

166

Оценка в три обола в день взята из Xen., Vect. 3.9. Похоже, она подтверждается тем фактом, что бедные афинские граждане, которые не могли работать, получали от города два обола в день в качестве своего рода выплаты по инвалидности ([Arist.], Ath. Pol. 49.4). Один ученый подсчитал, что афинской семье из четырех человек требовалось четыре обола в день, чтобы хорошо питаться, но можно было обойтись и меньшей суммой. (Takeshi Amemiya, Economy and Economics of Ancient Greece [Routledge, 2006]: 75–78.)

167

В других частях империи хватило бы гораздо меньше 1,2 тысячи сестерциев. Хотя хлеб (благодаря императорским субсидиям) в Риме был относительно дешев, арендная плата оставалась высокой.

168

В раннеимперской Италии семья из четырех человек, вероятно, тратила около двухсот денариев (восемьсот сестерциев) в год на еду (Kenneth Harl, Coinage in the Roman Economy, 300 BC to AD 700 [Johns Hopkins University Press, 1996], 279). Дополнительные расходы – аренда, одежда, топливо и так далее – вероятно, добавляли еще как минимум сто денариев/четыреста сестерциев (см. Walter Scheidel, «Real Wages in Early Economies: Свидетельства об уровне жизни с 1800 г. до н. э. по 1300 г. н. э.», Журнал экономической и социальной истории Востока 53 [2010]: 433–35). Прожиточный минимум для отдельного человека был гораздо ниже, особенно в некоторых провинциях; по одной из оценок, он составлял 115 сестерциев. (Keith Hopkins, “Taxes and Trade in the Roman Empire [200 BC—AD 400],” JRS 70 [1980]: 118–19).

169

В императорском Риме существовали торговые ассоциации изготовителей катапульт, мастеров по производству лестниц, дегустаторов и более ста других профессий.

170

Работа в Помпеях, оплачиваемая четырьмя сестерциями и хлебом: CIL IV.6877. Рабочие за пределами Афин: IG II^2 1673.

171

Данные о ставках заработной платы противоречивы и спорны. Здесь я следую популярной интерпретации (основана на Thuc. 3.17, 6.8.31).

172

На самом деле они получали меньше, поскольку из жалованья вычиталась значительная сумма на питание и снаряжение. Эти потери лишь частично компенсировались премиями, которые они получали при восхождении на престол нового императора и в других особых случаях.

173

Что касается оплаты труда римских офицеров, я следую данным М. Александра Шпейделя, “Roman Army Pay Scales,” JRS 82 (1992): 100–103.

174

Менее обеспеченные римляне могли благодарить адвокатов, вручая им мешки с бобами или ячменем.

175

Восемнадцать тысяч драхм: Lys. 29.6. Предельный размер заработка для римских адвокатов: Tac., Ann. 11.7. Заем Цицерона: Gell., NA 12.12. Оплачено натурой: Mart. 12.72.

176

Благотоворитель в Афинах: IG II/III^2 374. Двенадцать тысяч каждый год: Hdt. 3.131. Врач императоров: Plin., HN 29.7–8. Врач, принимающий холодные ванны: Plin., HN 29.22.

177

Большинство римских профессоров риторики, вероятно, имели годовой заработок в пределах двух тысяч сестерциев. Лишь немногие «суперзвезды» могли позволить себе такие непомерные ставки.

178

Дорогостоящие курсы ораторского искусства: например, Dem. 35.15.42; Isoc. 13.3; Plut., Mor. 839F. Римский профессор: Suet., Gram. 17. Две тысячи сестерциев: Juv. 7.217. Должности с окладом: Juv. 7.186.

179

Частичным исключением из этого правила были куртизанки. Говорят, одна из них брала десять тысяч драхм за одну ночь.

180

Куртизанки: Gell., NA 1.8. Roscius: Cic., QRosc. 23. Август: Tac., Dial. 12.6. Исполнитель на лире: Suet., Vesp. 19. Отставные гладиаторы: Suet., Tib. 7.1. Возница-чемпион: ILS 5287.

181

Философ Сенека (являвшийся к тому же сказочно богатым дельцом) помог завоевать Британию с помощью сорока миллионов сестерциев, которые он одолжил некоторым британцам и настоял на срочной выплате долга.

182

Красс: Plut., Crass. 2. Сенека: Cass. Dio 62.2.

183

Самое большое состояние в Афинах: Lys. 19.48. Красс: Plin., HN 33.134–35. Стоимость четыреста миллионов: Cass. Dio 60.34; Sen., Ben. 2.27. Помпеи: App., Mith. 116; Plin., HN 37.16.

184

Для сравнения, годовой бюджет римской армии в период правления Нерона оценивается в 500 миллионов сестерциев, выплачиваемых из общего годового дохода в размере около 670 миллионов сестерциев.

185

Калигула: Suet., Calig. 42. Куча Нерона: Cass. Dio 61.6. Подарки Нерона: Tac., Hist. 1.20. Бюджет римской армии: Richard Duncan-Jones, Money and Government in the Roman Empire (Cambridge University Press, 1994), 45–46 (его цифры оспариваются, как и все остальные масштабные оценки имперского бюджета).

186

Гораздо доступнее были новые статуи. Мраморный или бронзовый портрет в натуральную величину обычно стоил от трех до шести тысяч сестерциев в провинциях, хотя некоторые из них в Риме достигали в цене тридцати тысяч и более.

187

Афинский магнат мог заплатить за поместье пять талантов (тридцать тысяч драхм). Средний греческий дом, вероятно, стоил от полутора до трех тысяч драхм.

188

Дорогие столы: Plin., HN 13.92. Статуэтка: Plin., HN 35.156. Заказ статуи за тридцать тысяч сестерциев HS: CIL VI.3.23. Cicero’s house: Cic., Fam. 5.6.2. Соседний дом: Plin., HN 36.103. Афинское поместье: Lys. 19.29. Жена Калигулы: Plin., HN 9.117. Покупка трона: Cass. Dio 74.11. ГЛАВА 12

189

Хотя высота инсул законодательно ограничивалась семьюдесятью футами (21 м), а позднее, на всякий случай, шестьюдесятью (18 м), несколько зданий, похоже, превышали эти пределы. Одна из них, инсула Феликл, была настолько высокой, что стала туристической достопримечательностью.

190

В самых дешевых комнатах, которые часто снимали рабочие-мигранты из сельской местности, арендная плата взималась ежедневно или еженедельно. Однако большинство квартир арендовались сроком на год. Первое июля – день уплаты аренды – был страшен для бедняков, поскольку те, кто не мог заплатить, пополняли ряды бездомных, ютившихся под мостами и портиками Рима.

191

Обрушение инсул: Juv. 3.193–98; Cic., Att. 14.9. Процедура найма: например, ILS 6035. Бездомные: Mart. 12.32.

192

Сандалии с шипами: Arist., Fr. 84 (Я предполагаю, что этот трюк использовался и в Риме.). Преступления на фестивалях: Suet., Aug. 43.1.

193

Перед заседаниями сената у его членов постоянно проверяли наличие кинжалов. Это не мешало им в свободное время совершать убийства. Мы знаем, что даже в относительно спокойном I веке сенаторы выталкивали жен из окон и в порыве страсти расправлялись с их любовниками.

194

Аристократические пощечины: Gell., NA 20.1.13. Поиски сенаторов: Cass. Dio 58.18. Убийства сенаторов: Tac., Ann. 4.22, 13.44; cf. Tac., Ann. 14.42, Plin., Ep. 3.14. Гильдии: Suet., Aug. 32.1; cf. Varro, Rust. 1.69.4.

195

Амбициозные префекты: Hdn. 5.2.2. Взятки: Tert., De fuga in persecutione 13.

196

Богатые римляне часто нанимали в качестве телохранителей гладиаторов.

197

Боги-привратники: August., De civ. D. 4.8.

198

Множество беспорядков, безусловно, вспыхивало из-за пустяков. Как-то бунт в Александрии начался после того, как раб и солдат поспорили, чья обувь лучше, а жители Эфеса, говорят, однажды подняли мятеж из-за того, что вода в их банях оказалась слишком холодной.

199

Выборы папы: Amm. Marc. 27.3.11–13. Александрийский бунт: SHA, Trig. Tyr. 22.3. Эфес: Philostr., VA 1.16. Избиение мирных жителей: Hdn. 2.4.1. Городские когорты, сражающиеся с преторианцами: Cass. Dio 73.12; Hdn. 1.12. Боевая мафия: Hdn. 7.11–12; SHA, Max. 20.

200

В начале III века от удара молнии загорелась верхняя площадка Колизея. Несмотря на огромные усилия по ее тушению – говорят, пожарные «осушили все акведуки», – пламя уничтожило здание полностью. Потребовались годы ремонта, прежде чем его снова можно было использовать.

201

Сожжение Колизея: Cass. Dio 79.25. Вода и уксус: Dig. 1.15.3, 33.9.3.

202

Катапульты: Suet., Nero 38. Избиение преступников: Dig. 1.15.3. Страхование от пожара: Mart. 3.52.

203

Божеством, ответственным за предотвращение пожаров, считалась второстепенная богиня Стата Матер («Мать, останавливающая огонь»).

204

Гражданские добровольцы: Suet., Claud. 18.1. Великий пожар: Tac., Ann. 15.38–40. Реконструкция Нерона: Tac., Ann. 15.43. Алтари: ILS 4914.

205

Масштабные наводнения: например, Cass. Dio 55.22.3. План Цезаря: Suet., Caes. 58.8. Речной комитет: Tac., Ann. 1.79.

206

В период поздней республики римское правительство начало выдавать римским мужчинам зерно бесплатно. В начале императорской эпохи число получателей было ограничено до примерно двухсот тысяч человек, каждому выделялось достаточно зерна, чтобы прокормить себя и одного иждивенца в течение месяца. Чтобы получить мешок зерна, римлянин приходил в центр распределения – большой портик – и предъявлял жетон. В течение следующего месяца он должен был отнести какую-то часть соседнему пекарю. В конце концов императоры избавились от посредников и стали раздавать уже выпеченный хлеб.

207

Об отравлении свинцом: Vitruv. 8.6.10–11.

208

Есть предположение, что небольшие сосуды, наполненные водой – классический эквивалент современной медной лоты или биде, – иногда применяли для подмывания.

209

Несмотря на неприглядные стороны, уборные все же способствовали тому, что люди реже справляли нужду на улицах. Многие римские домовладельцы считали необходимым нанести на стены домов предупреждение «cacator cave malum» («нагадил – проклят»). С другой стороны, в общественных местах активно поощрялось мочеиспускание, сборщики мочи расставляли на углах улиц кувшины для слива этой специфической жидкости, которую использовали для стирки одежды.

210

Приглашение на обед в уборной: Mart. 11.77.

211

Если верить некому римскому автору, однажды большой осьминог протиснулся через канализационные трубы и пробрался на склад. Владельцы смогли в конце концов поймать его, когда он вылез из туалета, и усмирили после склизкого сражения щупалец с топорами.

212

История про осьминога: Ael., NA 13.6. ГЛАВА 13

213

Хотя рабы существовали всегда, на большинстве других территорий и в иные периоды их было значительно меньше. На основании данных египетских папирусов иногда полагают, что в раннюю эпоху в Римской империи порабощенным оказалось около 10 процентов населения.

214

В аристократических домах Рима часто трудились сотни рабов с высокой квалификацией. Среди них были держатель зеркал, полировщик серебра, хранитель картин и мастер парфюмерных масел. У Тиберия жил раб, специализировавшийся на создании юмористических пародий на выдающихся римлян.

215

В первую очередь в римском мире богатые хозяева были готовы выложить астрономические суммы за рабов с особыми талантами. В то время, когда большинство невольников стоили от тысячи до трех тысяч сестерциев, знатные римляне, как известно, могли заплатить сто тысяч сестерциев за красивых молодых виночерпиев, двести тысяч за (ложных) однояйцевых близнецов и семьсот тысяч за известного ученого.

216

Мастерские рабов: например, щиты (Lys. 12.8) и обувь (Aeschin., In Tim. 97). Юмористические впечатления: ILS 5225. Чистка зубов: Plin., Ep. 8.18.9. Дорогой виночерпий: Mart. 3.62. Близнецы: Plin., HN 7.56. Ученый: Plin., HN Девять умных рабов: Sen., Ep. 27.5–7. Чиппендейлс: Plin., Ep. 7.24.

217

Лишь немногим греческим рабам разрешалось вступать в постоянные отношения. Римским невольникам также запрещалось жениться, хотя неформальные союзы, похоже, были довольно распространенным явлением. Некоторые хозяева, возможно, не препятствовали тому, чтобы рабы заводили детей, но родители-невольники жили в постоянном страхе того, что кого-то продадут и их семьи будут разрушены – такая законная практика существовала до начала правления Константина.

218

Цицерон и Тиро: например, Cic., Fam. 16.16.1. Отправка раба в Египет: Plin., Ep. 5.19. Константин объявил расторжение семей рабов вне закона: CJ 3.38.11.

219

Римляне, не желающие наказывать собственных рабов, могли сдавать их на публичную экзекуцию за фиксированную плату.

220

Август ломает ноги раба: Suet., Aug. 67. Распятие раба: Plut., Mor. 207B; cf. Gal., Aff. Dig. 4. Законы против кастрации: Suet., Dom. 9. Проститутки: Dig. 48.18.3. Гладиаторы: Dig. 48.8.11. Сожжение заживо: Dig. 48.19.28. Перепродажа другому хозяину: например, Dig. 1.6.2.

221

Законность института рабства: Arist., Pol. 1252a31–34. Платон возражает против рабства греков: Pl., Resp. 469c. Платон продан в рабство (возможно, ненадежное предание): Diog. Laert. 3.19–20. Стоики о рабстве: например, Sen., Ep. 47. Христиане критикуют сексуальное насилие: например, Lactant., Div. Inst. 6.23. Восемь тысяч рабов: Pall., Hist. Laus. 61.5.

222

По крайней мере однажды рабовладельцы смогли приобрести страховку от побега. Один из чиновников Александра Македонского, нуждаясь в носильщиках, разрешил любому владельцу, готовому предоставить ему рабочую силу, зарегистрировать стоимость рабов и приобрести полную страховку за несколько драхм.

223

Страхование от несчастных случаев: Ar., [Oec.] 1352b33–53a4. Библиотекарь Цицерона: Cic., Fam. 5.9, 5.10a, 13.77.3.

224

После смерти жен императоры Веспасиан, Антонин Пий и Марк Аврелий жили с получившими свободу любовницами (они не могли произвести на свет законных детей и тем самым не создавали кризиса престолонаследия). Об одном выдающемся ораторе говорили, что у него была целая сеть свободных любовниц, живущих в окрестностях Афин.

225

Опасаясь социальных и экономических последствий в случае освобождения одномоментно сотен или даже тысяч рабов, римляне ограничили число невольников, которые могли быть отпущены, сотней.

226

Любовница Веспасиана: Suet., Vesp. 3. Антонин Пий: SHA, Ant. Pius 8.9. Марк Аврелий: SHA, Marc. 29.10. Оратор: Ath. 13.590D.

227

Вольноотпущенник с 4 116 рабами: Plin., HN 33.135.

228

О захватывающей истории Мусы см. Emma Strugnell, “Thea Musa, Roman Queen of Parthia,” Iranica Antiqua 43 (2008): 275–98. ГЛАВА 14

229

Квинт и Помпония: например, Cic., Att. 5.1, 14.13.

230

Цель брака: например, Dig. 1.1.1.3. Минимальный возраст: Dig. 23.2.4.

231

Однако в некоторых местах и в разные периоды донжуанство сдерживалось социальными ожиданиями. Брачные контракты в эллинистическом и римском Египте иногда предусматривали развод в случае интрижки (с женщинами или мальчиками). Судя по советам популярных философов и врачей, в эпоху Римской империи, похоже, было широко распространено мнение, что мужья должны ограничивать амурные похождения супружескими обязанностями.

232

Хотя моногамия всегда была в античном мире правилом, существовало несколько исключений. В Спарте пожилой или бесплодный муж мог пригласить к жене более темпераментного знакомого для зачатия детей, а любая женщина могла (с разрешения супруга) разделить ложе с другим спартанцем. Афиняне во время Пелопоннесской войны экспериментировали с двоеженством – видимо, чтобы поддержать вдов. Конечно, государство поощряло далеко не все нетрадиционные формы отношений; в эпитафии одной римской вольноотпущенницы без обиняков описывается брачный союз на троих.

233

Редька в анус: Ar., Nub. 1083–84. Колючая рыба: например, Juv. 10.317. Галантный афинянин: Isae. 2.7–12. Спартанский царь: Hdt. 5.39. Перикл: Plut., Per. 24.5. Спартанские двоеженцы: Plut., Lyc. 15.6–10. Афинские двоеженцы: Gell., NA 15.20.6. Эпитафия: CIL VI.37965. Первый римский развод: Gell, NA 4.3.2. ГЛАВА 16

234

Если умирал отец жены и она оставалась единственной наследницей, то по закону должна была оставить мужа и выйти замуж за одного из дядьев или двоюродных братьев, чтобы сохранить семейное богатство в неприкосновенности.

235

Конечно, не все разводы в период поздней республики несли на себе политический оттенок. Цицерон оставил тридцатилетнюю супругу, чтобы жениться на гораздо более молодой женщине (вероятно, ради приданого), с которой затем довольно быстро развелся. Катон Младший развелся с женой, чтобы позволить ей выйти замуж за бездетного друга, а после его смерти женился на прежней супруге снова.

236

Об уродовании рельефов см. R. R. R. Smith, “Defacing the Gods at Aphrodisias,” in Historical and Religious Memory in the Ancient World, ed. R. R. R. Smith and Beate Dignas (Oxford University Press, 2012), 283–326.

237

Иногда говорят, что обычай выступать обнаженными на спортивных состязаниях зародился, когда некий спринтер потерял набедренную повязку и выиграл олимпийский забег. В другой истории утверждалось, что бегун как-то споткнулся о собственную набедренную повязку и сломал себе шею. Третья легенда объясняет, почему на Олимпийских играх тренеры (от которых не требовалась физическая активность) были без одежды. Предположительно, однажды в тренера переоделась некая вдова, последовавшая за сыном на Олимпийские игры. Когда ее обнаружили, то не стали подвергать обычному в таких случаях наказанию – сбрасыванию с ближайшей скалы, но приняли решение, что отныне все тренеры должны быть голыми.

238

Греческие размышления об атлетической наготе: Thuc. 1.6; Pl., Resp. 452C. Бегун, потерявший набедренную повязку: Paus. 1.44.1–2. Легенда о споткнувшемся бегуне: Scholia B and T to Iliad 23.683. Почему олимпийские тренеры раздеты: Paus. 5.6.7–8.

239

Иногда, однако, сама жизнь подражала искусству. Никострат из Аргоса, эксцентричный греческий генерал, любил демонстрировать силу и храбрость, выходя на бой в костюме Геракла: обнаженным, с накинутой на плечи шкурой льва.

240

Для изучения того множества ролей, которые нагота могла играть в афинском искусстве эпохи классицизма, см. Jeffrey M. Hurwit, “The Problem with Dexileos: Heroic and Other Nudities in Greek Art,” AJA 111 (2007): 35–60. О Никострате Аргосском см. Diod. Sic. 16.44.3.

241

Статуя, установленная среди садов в небольшом храме, превратилась в известную туристическую достопримечательность. Говорят, один молодой человек был настолько очарован ее красотой, что занялся со скульптурой любовью, оставив на ней пятно, а смотрители так и не смогли его полностью отмыть.

242

О Фрине см. Ath. 13.590 D—F.

243

Однако у римских скульптур обнаженных женщин существовало два отличия от греческих моделей. Головы статуй, как правило, выглядели реалистичными и порой резко контрастировали с юными и идеализированными телами. Кроме того, дело часто не доходило до абсолютной наготы, поскольку фигуры изображались в мантии, благоразумно прикрывающей половые органы.

244

Сыну нельзя видеть наготу отца: Plut., Cat. Mai. 20.5; Cic., Off. 1.129. Обнаженной скульптуры в раннем Риме не было: Plin., HN 34.18.

245

Они также не стеснялись размеров гениталий. Члены одной афинской уличной банды называли себя Ithyphalloi – «эрегированные пенисы». Менее буквально это название можно перевести как «бесстрашные члены».

246

. Ithyphalloi – «эрегированные пенисы»: Dem., Or. 54.14. О втягивании гениталий (в значительной степени благодаря действию мышцы, поднимающей яичко), см. Waldo Sweet, “Protection of the Genitals in Greek Athletics,” The Ancient World 11 (1985): 43–46.

247

В скульптуре, как и в жизни, культурным и цивилизованным считалось не обрезать крайнюю плоть. Хотя обрезание практиковалось в Египте и некоторых частях Ближнего Востока на протяжении большей части античной истории, греки и римляне считали его отвратительным уродованием человеческой формы. Один римский врач зашел так далеко, что заявил, будто обрезание допустимо только в том случае, если крайняя плоть отпадает из-за гангрены. Император Адриан, приравнивая обрезание к кастрации, объявил его преступлением, за которое полагалась смертная казнь. Предрассудки оказались настолько сильными, что евреи, желавшие посещать местные гимнасии или бани, иногда подвергались обратной процедуре, известной как эписпазм, и восстанавливали крайнюю плоть, что еще менее приятно, чем кажется.

248

«Собачий поводок» являлся исключительно греческим изобретением. Римляне предпочитали инфибуляцию – незначительную операцию, заключающуюся в продевании нитки (а позже кольца) через отверстия в крайней плоти, чтобы скрыть головку пениса. Этой процедуре, по-видимому, подвергались в основном подростки (для борьбы с соблазном мастурбации), певцы (чтобы повысить тембр голоса) и рабы (чтобы придать им приличный вид, когда они посещали хозяев в банях).

249

О связи между маленькими гениталиями и хорошим воспитанием см., например, Ar., Nub. 1010–14, где (в шутку) утверждается, что правильное образование гарантирует маленький пенис. Отвращение к обрезанию: например, Hdt. 2.37; Mart. 7.82. Гангрена: Celsus, Med. 6.18.2. Запрет Адриана: SHA, Hadr. 14.2. Эписпазм: Celsus, Med. 7.25.1–2.

250

Остается только гадать, как им удавалось маневрировать на узких улицах.

251

Сто восемьдесят футов в длину: Ath. 5.201E. Чтобы увидеть портрет Приапа в полный рост (если можно так сказать), обратитесь к графическим поэмам римской Carmina Priapea. ГЛАВА 17

252

Греки и римляне обычно считали, что все народы поклоняются их богам, хотя и фигурирующим под разными именами. В одном из мифов, например, утверждается, что у египетских божеств головы были звериными, потому что греческие боги, чтобы спастись от ужасного чудовища Тифона, бежали в Египет и превратились в животных. Некоторые греки предполагали, что еврейский бог на самом деле был Дионисом.

253

Греческие боги как египетские боги: например, Apollod., Bibl. 1.6.3. Иегова как Дионис: Plut., Mor. 671C–72C.

254

О хронологии мифа см., например, Marm. Par. A1, 1–27.

255

Эпитафия на захоронении одного римского центуриона лаконично сообщает, что он видел «обнаженных нимф». Трудно сказать, были ли те конкретные нимфы мифическими существами.

256

Неграмотные греки и римляне знали мифы через устные традиции и искусство (например, Dio Chrys., Or. 12.44). Образы из мифов в сновидениях: Artem. 4.49. Император Агамемнон: Syn., Ep. 148. Эпитафия: Bulletin archéologique du Comité des travaux historiques et scientifiques 1928–1929, p. 94.

257

Аллегории часто основывались на этимологии. Например, указывалось, что имя бога войны Ареса созвучно греческому слову «вред». Это дало почву для всевозможных философских рассуждений.

258

Мало кто воспринимал мифы всерьез: например, Paus. 8.8.2–3; Plut., Mor. 1104B–1105B. Боги как человеческие цари: Euseb., Praep. evang. 2.2 (происхождение термина «эвгемеризм»). Мифы как инструмент контроля: DK 88 B25. Платон о мифах: Resp. 2.377d–79a. Аристотель: Metaph. 12.1074b.

259

Один греческий историк утверждал, что римляне сознательно отвергли греческие мифы. (Dion. Hal., Ant. Rom. 1.18–20). О римском (элитарном) скептицизме см., например, Plin., HN 2.17. Марк Аврелий: например, Med. 4.23. Эпикурейский философ: Lucian, Iupp. Trag.

260

Об этой концепции демонов см. Plut., De def. or. 15.

261

Языческий катехизис: Sallustius, De diis et mundo 4.

262

Языческие боги как демоны: например, Lactant., Div. Inst. 2.15; Sulp. Sev., V. Mart. 22. Боги как древние люди: например, August., De Civ. D. 7.27. Уроки нравственности: например, Basil, Hom. 22.

263

Мало кто верил: например, August., Ep. 16.1. Гомеровский Олимп как гора в Северной Греции: например, Il. 14.225–30. Гомеровский Олимп как небо: например, Il. 8.19–26. Более поздние описания Олимпа: например, Ap. Rhod., Argon. 3.158–63; Sen., Herc. Oet. 1907.

264

Каждое философское течение имело собственные идеи на данный счет. Стоики утверждали, что божественный принцип заложен во всех вещах. Платоники помещали богов среди звезд. Эпикурейцы приписывали им блаженное царство вдали от беспокойного мира людей или вообще отрицали их физическое существование.

265

Стоики о богах: например, M. Aur., Med. 7.9. Платонисты: например, Pl., Leg. 10.899b. Эпикурейцы: например, Lucr. 5.146–47. Спокойствие на Олимпе: Solin. 8.6. ГЛАВА 18

266

Wellcome Collection – лондонский музей, посвященный связям между медициной, жизнью и искусством. Имеет свободный вход. Открыт в 2007 году Wellcome Trust, частью которого является.

267

Источником этого анекдота является Плин, Ep. 7.27.5–11, приукрашенный здесь большим количеством живописных деталей.

268

В поэме «Одиссея», являющейся самым древним описанием греческого подземного мира, всего несколько исключительных душ получают награду или наказание. Идея о том, что каждая душа предстает перед посмертным судом, возникла позже, возможно, под влиянием египетской религии.

269

Убийцы иногда принимали меры предосторожности и отрубали жертвам конечности, чтобы изуродовать их призраки.

270

Если тело нельзя было похоронить (например, когда кто-то умирал в море), сооружали кенотаф (пустую гробницу) и трижды называли имя умершего, чтобы призвать в него блуждающую душу.

271

Однажды молодой человек остановился в гостях в незнакомом городе. Поздно вечером в его комнате появилась красивая женщина, которую он никогда раньше не видел, прошептала, что он ей нужен, и скользнула в его постель. Мужчина не стал задавать вопросов. Женщина приходила и в последующие ночи. Каждый раз они занимались любовью. Так продолжалось некоторое время, пока хозяйка дома не узнала об этих встречах. Увидев кольцо и нагрудное украшение, оставленные таинственной незнакомкой, она разрыдалась. Вещи, сказала она изумленному юноше, принадлежали ее дочери, умершей шесть месяцев назад. На следующую ночь хозяйка и ее муж притаились в ожидании призрака, но, когда они увидели дочь, та упала на пол и обернулась истлевшим трупом.

272

Некоторые призраки вели себя попросту безразлично. В начале III века дух Александра Македонского якобы появился на римской границе, прошел через две провинции и исчез после совершения таинственного ритуала. По всем признакам привидение со свитой оказались безупречными джентльменами и не причинили никому вреда.

273

Согласно одной жуткой истории, призрак Ахилла, обитавший, как говорят, на одном островке в Черном море, однажды попросил проезжавшего мимо купца привезти ему женщину с троянской кровью. Когда тот выполнил просьбу, призрак поблагодарил его и быстро разорвал гостью на части.

274

Любовь к неживой деве: Phlegon, Mir. 1. Призрак Александра: Cass. Dio 79.18.1–3. Нашептывание жертвам: Apul., Met. 9.30. Ахиллес: Philostr., Her. 56.

275

Баня: Plut., Cim. 1.6. Марафон: Paus. 1.32.4. Расхититель гробниц: Joh. Moschus 77. Змеи: Ael., NA 1.51.

276

Те, кто подозревал, что на них нападает призрак, могли прибегнуть к различным мерам борьбы с привидениями: позвенеть чем-нибудь бронзовым или железным, сделать защитные знаки руками, произнести экзотические заклинания (особенно эффективными считались египетские) или попытаться поймать беспокойный дух в ловушку глиняной куклы.

277

Обычно для этого использовалось круглое металлическое блюдо, по краю которого были выгравированы буквы алфавита. Кольцо, подвешенное на тонкой льняной нити, держали над блюдом и раскачивали. Перемещаясь взад и вперед по буквам на ободе, оно, при соответствующих заклинаниях и творческом подходе к толкованию, складывало буквы в слова. Один древний ученый утверждал, что с помощью описанного метода обнаружил родной город Гомера (что горячо оспаривалось образованными людьми).

278

Спиритическая доска: Amm. Marc. 29.1.30–31. Место рождения Гомера: Plin., HN 30.18.

279

Демокрит: Diog. Laert. 9.38; Люциан, Philops. 32. Августин: August., De cura pro mortuis gerenda 12–15. Небольшие сомнения: например, Plut., Dion 2.3–6.

280

Описание Геродотом муравьев-золотоискателей, вероятно, было навеяно рассказами о гималайских сурках, в чьих глубоких норах иногда находят золотую пыль.

281

Муравьи-золотоискатели: Hdt. 3.102–5.

282

Некий греческий храм приобрел шкуру василиска (вернее, то, что за нее выдавалось), надеясь, что его ядовитая аура отпугнет птиц и пауков от бесценной фрески.

283

Легенды о василиске, возможно, были навеяны историями о египетской кобре. Катоблепас, вероятно, возник из рассказов о гну (дикой антилопе), поскольку у нее тяжелая, склоненная вниз голова. Клыкастый Тиран (в средневековых бестиариях успевший обзавестись тремя рогами), вероятно, был морским крокодилом, которому добавили некоторые черты.

284

Василиск: Plin., HN 8.78. Кожа василиска: Solin. 17.53. Катоблепас: Plin., HN 8.77. Нападение катоблепаса: Ath. 5.221B—E. Клыкастый Тиран (забавно тенденциозный перевод греческого odontotyrannos): Pall., Epistola de Indicis gentibus et de Bragmannibus, 10.

285

Оборотень: Petron., Sat. 62. Волчий фестиваль: Paus. 8.2.6.

286

История вампира: Philostr., VA 4.25. Регулус и дракон: например, Val. Max. 1.8.

287

Несколько собакоголовых людей, хотя и пожирали себе подобных и были достаточно неотесанными, также приняли христианство. Двое из них служили телохранителями у святого Меркурия в Египте. Другой новообращенный собакоголовый, Христофор, сделал долгую и славную карьеру (без собачьей головы) в качестве покровителя путешественников.

288

Сатир Суллы: Plut., Sull. 27.1–2. Канарские острова: Paus. 1.23.5–6. St. Антоний: Jer., Vita Pauli 8.

289

В одном греческом храме можно было увидеть маринованного тритона. Говорят, чешуей он был покрыт даже больше, чем можно было ожидать от тритона. У него также не оказалось головы, поскольку местные жители, по слухам, заполучили образец, напоив и обезглавив тварь. Тритон стал настолько популярной туристической достопримечательностью, что его чеканили (с головой) на местных монетах.

290

Испанский Тритон: Plin., HN 9.10. Маринованный Тритон: Ael., NA 13.21; Paus. 9.20.5. Центавр: Phlegon, Mir. 34–35; Plin., HN 7.35.

291

Иногда окаменелости даже порождали мифы: черепа мамонтов с единственной глазницей становились для древних доказательством существования циклопов.

292

Поиск останков героев: например, Paus. 8.29.4. Кости Ореста: Hdt. 1.67–68. Орион: Plin., HN 7.73. Зубы: Phlegon, Mir. 43. Кабан: Paus. 8.46.1, Морские монстры: Plin., HN 9.11.

293

Муравей прячется: Strabo 15.1.44. Муравьиные рога: Plin., HN 11.111. Крылатая свинья: Ael., NA 12.38; cf. Plin., HN 8.81. Невозможность существования кентавра: Gal., UP 3. Чудеса, замаскированные под ложь: Paus. 8.2.7.

294

Яркая комета, появившаяся вскоре после смерти Юлия Цезаря, была воспринята как знак того, что диктатор стал богом. Позолоченное изображение кометы украсило фронтон храма Цезаря на Римском форуме.

295

Древние НЛО: Richard Wittmann, “Flying Saucers or Flying Shields,”CJ 63 (1968): 223–26.

296

Некоторые философы считали, что планет гораздо больше, чем семь традиционных (Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн). Однако не существовало подтвержденных сведений об их обитателях.

297

Дополнительные планеты: например, Plut., De def. or. 22–30; Plin., HN 2.3. Души на луне: например, Plut, De fac. 28–30. ГЛАВА 19

298

Это достаточно пестрый пересказ Luc. 6.507–830.

299

Например, в одном месте автор посвящает несколько сотен строк ужасному нападению змей, во время которого жертвы испускают фонтаны крови, истекают слизью и пронзаются летающими гадами.

300

Атака змеи: Luc. 9.607–949 (некоторые ученые видят в этом эпизоде богатый символизм, но меня нельзя убедить в том, что это хорошая поэзия). Маги как мошенники: Pl., Leg. 933a—e; M. Aur., Med. 1.6. Эффективность принятой магии: например, Plin., HN 28.9.

301

Некоторые амулеты изготавливались из драгоценных камней, обладавших, как считалось, полезными свойствами (аметист, например, якобы оттягивал опьянение). Для усиления эффекта ремесленники гравировали на камнях короткие послания; на амулетах, предназначенных для борьбы с изжогой, писали «Переваривай! Переваривай! Переваривай!». Другие амулеты включали в себя части животных (головы змей, зубы крокодилов и т. д.) или заклинания, написанные на миниатюрных свитках. Один из примеров – написанный на серебряной фольге целый рассказ, где описывалась победа Артемиды над Антаурой, демоном в женском обличьи, вызывающим головные боли.

302

В поздней Античности возникла философская магия, известная как теургия. Ее ритуалы были призваны способствовать мистическому союзу между разумом философа и высшим божеством. Теурги утверждали, что, в отличие от магов, они не пытаются подчинить богов и Вселенную собственной воле; вместо этого они позволяют богам и Вселенной действовать через них. Однако на практике методы теургов не уступали уловкам уличных фокусников. Например, архитеург Ямвлих однажды вызвал демонов из горячих источников, поскольку отдыхал неподалеку.

303

Хотя многие маги были мужчинами, типичный служитель магического культа в древней литературе – старуха. О ведьмах Фессалии, Северная Греция, говорили, что их могущества хватило бы, чтобы стянуть луну с небес или, что менее грандиозно, превратить проходящих мимо путников в животных.

304

Предводитель восстания римских рабов, обученный таким фокусам, любил поражать сторонников огненным дыханием.

305

Ямвлих: Eunap., VS 5.2.7. Магия змей: Celsus, Med. 5.27.3. Теневые куклы: Hippol., Haer. 4.35.1–2. Демоны и бороды: Tert., Apol. Заставляя статуи улыбаться: Eunap., VS 7.2.7–10. Дыхание огня: Diod. Sic. 34/35.2.5–7.

306

Римский принц: Tac., Ann. 2.69. Кукла из ящерицы: Lib., Or. 1.249.

307

Иногда считалось, что статуи в человеческий рост могут стать магическими двойниками живых людей. Эта убежденность была особенно распространена в раннесредневековом Константинополе, изобиловавшем античными статуями. Один византийский император пытался избавиться от импотенции, приварив новые блестящие гениталии к бронзовому кабану, поскольку считал его своим двойником.

308

Отважные маги могли даже вызвать Кроноса из подземной тюрьмы; однако тем, кто пытался это сделать, рекомендовалось носить защитный амулет из кости кабана, чтобы не попасть под горячую руку несдержанного титана.

309

Заживление сломанной кости: Cato, Agr. 160. Кабан: Theoph. Cont. 379. Вызывание Кроноса: PGM IV.3086–3124. Демоны и жертвенный дым: например, Orig., Mart. 45.

310

Некоторые из более склонных к театрализации колдунов могли (по крайней мере в компании впечатлительных клиентов) обращаться к призракам на языке мертвых, состоявшем, по-видимому, из криков и стонов.

311

Язык мертвых: возможно, это просто литературный прием (например, Luc. 6.686–91), но я подозреваю, что маги поздней античности действительно использовали подобные театральные приемы. Лизание листа: PGM IV.785–89.

312

Волчья борода и змеиные зубы: Hor., Sat. 1.8.42–43. Гвоздь с затонувшего корабля: PGM VII.462–66. Прикрепление свитка к мертвому преступнику: PGM IV.2145–240.

313

Любовный приворот: PGM IV.1390–1495. Вызывание демона: PGM XII.14–95. Гонки на колесницах: интересные примеры см. John G. Gager, ed., Curse Tablets and Binding Spells from the Ancient World (Oxford University Press, 1999), 42–77.

314

Комментарий: Paulus, Sent. 5.23. Имперские указы: Cod. Theod. 9.16.6–7. Охота на ведьм: Amm. Marc. 28.1.1–45; 29.1.1 3.5.

315

Христианский взгляд на магию: например, August., De doctrina christiana 2.36–38. ГЛАВА 20

316

Эта сцена основана на Plut., Quaest. Graec. 38.

317

Главный алтарь большинства греческих святилищ располагался перед дверью храма, чтобы культовая статуя бога могла «наблюдать» за актом жертвоприношения.

318

Вероятно, самым известным описанием греческого жертвоприношения является следующее Hom., Od.3.430–63. О римском жертвоприношении см., например, Dion. Hal., Ant. Rom. 7.72.

319

В Древних Афинах, где средняя ежедневная зарплата составляла около одной драхмы, поросята обычно стоили около трех драхм, овца или коза – примерно двенадцать, свинья – двадцать и более, а корова – до восьмидесяти. Только правители, целые города или очень богатые люди могли принести в жертву гекатомбу из ста быков, самое экстравагантное из всех жертвоприношений. Исходя из принципа, что немного коровы лучше, чем вообще никакой коровы, поклоняющиеся, не имеющие возможности выделить быка, могли ограничиться принесением в жертву богам его яичек.

320

Октябрьская лошадь: например, Plut., Quaest. Rom. 97. Приап: Ov., Fast. 6.319–48. Патры: Paus. 7.18.12–13.

321

Карфаген: Diod. Sic. 20.14.6. Плетеные человечки: Caesar: BGall. 6.16. Германцы: Strabo 7.2.3. Тавры: Hdt. 4.103.

322

Историческая параллель с жертвоприношением Ахилла была обнаружена в местечке Лефканди на греческом острове Эвбея, где примерно в 950 году до нашей эры женщина была принесена в жертву и похоронена рядом с выдающимся воином-вождем.

323

Ахиллес: Hom., Il. 23.175–77. Рыба и лук: Plut., Numa 15.5–10. Планки: Paus. 9.3.3–8. Бросание кукол в Тибр: Ov., Fast. 5.621–32.

324

Фемистокл: Plut., Them. 13.2–3. Скептицизм: например, Dennis Hughes, Human Sacrifice in Ancient Greece (Routledge, 1991), 111–14. Mt. Lykaion: Pl., Resp. 8.565d; Porph., Abst. 2.27.2.

325

Катилина: Cass. Dio 37.30.3. Август: Suet., Aug. 15. Жертвоприношение греков и галлов: Plut., Quaest. Rom. 83. Человеческие жертвоприношения запрещены: Plin., HN 30.12.

326

Человеческое жертвоприношение подразумевает принесение жертвы определенному богу или богам. Ритуальное убийство – более широкая категория убийства в религиозном контексте без явного намерения использовать жертву в качестве дара богам или акта общения с ними. Различие, надо полагать, мало утешало жертв.

327

Краткое обсуждение фармаков и их религиозного значения см. Walter Burkert, Greek Religion (Blackwell, 1985), 82–84. Летающие фармаки: Strabo 10.2.9.

328

Несколько полководцев проявили милосердие. Помпей великодушно пощадил большинство предводителей, представленных на его грандиозном третьем триумфе, а Аврелиан позволил царице мятежников Зенобии дожить свои дни в милосердном плену за пределами Рима.

329

Ритуал описал один римский историк. Генерал надевал тогу, покрывал голову и становился на копье. Повторяя формулу, продиктованную жрецом, он официально посвящал себя богам царства мертвых. Затем садился на коня и в одиночку устремлялся на врага.

330

Римское отпущение грехов: Lydus, Mens. 4.49. Помпей щадит пленных: App., Mith. 117. Зенобия: SHA, Tyr. Trig. 30.27. Генералы отдают жизнь: например, Livy 10.28–29. Кровь, льющаяся на статую Юпитера: например, Justin, Apol. 2.12.5; Lactant., Div. Inst. 1.21.3 (Поскольку свидетельства об этом празднике исходят от раннехристианских авторов, у которых, очевидно, была своя корысть, многие ученые сомневаются в них.).

331

Жрец священной рощи: esp. Strabo 5.3.12. Домыслы: Paus. 2.27.4. Калигула: Suet., Cal. 35.3. ГЛАВА 21

332

Вероятно, самый известный пример был приведен лидийскому царю Крезу. Когда он спросил Дельфийского оракула, следует ли ему напасть на персов, то получил ответ, что если он это сделает, то разрушит великое царство. Крез напал и потерпел поражение, разрушив великое государство – собственное.

333

Крез и оракул: Hdt. 1.53.

334

Овечья шкура: Paus. 1.34.5. Пещерный оракул: Paus. 9.39.9–13.

335

Девушки шли в святилище с завязанными глазами, неся ячменные лепешки. Достигнув логова змеи, они наклонялись и предлагали ей лепешки. Если та съедала их, то девственность подтверждалась.

336

Фортуна: например, Cic., Div. 2.41. Египет: Dio Chrys., Or. 32.13. Рыбный оракул: Ael., NA 8.5; Plin., HN 32.17. Змея, определяющая девственность: Ael., NA 11.16. Скрывающаяся змея: Lucian, Alex. 15–16. Череп: Hippol, Haer. 4.41. Огненный оракул: Cass. Dio 41.45.

337

Сеансы прорицаний не проводились зимой, когда предполагалось, что бог отдыхает в более благоприятных краях. Тем, кто прибывал между сеансами, приходилось ждать. Если только это не был Александр Македонский – он просто тащил Пифию к ее треножнику.

338

Александр в Дельфах: Plut., Alex. 14.6–7. Беспамятство: Plut., De def. or. 51.

339

Иногда утверждается, что греки использовали растения с психоактивными свойствами для усиления религиозного переживания, но однозначных доказательств нет. Свидетельства об употреблении наркотиков ради развлечения столь же скудны. Хотя греки и римляне выращивали опийный мак, они, по-видимому, использовали наркотический сок только для облегчения боли и погружения в сон. Коноплю также выращивали в основном для производства пеньки для веревок и ткани. Скифы на территории современной Украины, нагревавшие конопляное семя в паровых банях, являются единственными людьми Древнего мира, о которых известно, что они регулярно «курили» его.

340

Греки знали, что чудодейственные места легко разрушить: один источник, показывавший завораживающие картины далеких кораблей и гаваней, по преданию, навсегда потерял силу, когда женщина постирала в нем белье.

341

Скифы: Hdt. 4.74; cf. 1.202. Упоминания об опийном маке: например, Oribasius, Coll. Med. 4.20, 31. История возникновения оракула: Diod. Sic. 16.26.2–4; Plut., De def. or. 42 (более сдержанная версия). Географ: Strabo 9.3.5. Нехватка паров: Plut., De def. or. 50. Разрушенный источник: Paus. 3.25.8.

342

Обзор литературных свидетельств и их недостатков см. Joseph Fontenrose, The Delphic Oracle (University of California Press, 1978), 197–203.

343

Краткое изложение скептического взгляда см. Daryn Lehoux, “Drugs and the Delphic Oracle” CW 101 (2007): 41–56. ГЛАВА 22

344

Разрушение Сераписа описывается здесь: Ruf., HE 11.22–30.

345

Слово «язычник» по большому счету является неправильным термином, поскольку само по себе язычество никогда не существовало как целостная религия. Здесь, однако, «язычник» используется как удобный термин для обозначения невероятного множества политеистических традиций, вытесненных христианством в греко-римском мире и вокруг него.

346

Политеи́зм – система верований, религиозное мировоззрение, основанное на вере в нескольких божеств, обычно собранных в пантеон из богов и богинь.

347

На протяжении столетий сторонников язычества привлекали монотеизм и этический кодекс иудаизма. Однако сравнительно немногие из «богобоязненных» людей действительно обратились в иудаизм, не в последнюю очередь потому, что они, как правило, были не в восторге от перспективы обрезания.

348

Монотеи́зм – религиозное представление о существовании только одного Бога или о единственности Бога.

349

В конце II века, например, Римскую церковь поддерживала Марция, любимая наложница императора Коммода.

350

Марция: Hdn. 1.17.

351

Единственным императором-нехристианином после Константина был Юлиан. Во время своего короткого правления (361–363 гг. нашей эры) он приказал восстановить языческие храмы, запретил христианам преподавать и занимать высокие политические должности, а также попытался создать языческую религиозную иерархию, соответствующую христианской (с самим императором как верховным жрецом). Все принятые меры исчезли вместе с ним самим.

352

Для получения полной картины см. Frank Trombley, “Overview: The Geographical Spread of Christianity,” The Cambridge History of Christianity I: Origins to Constantine (Cambridge University Press, 2006), 302–13.

353

Обязательное крещение: Cod. Iust. 1.11.10. Горение: Malalas 491.18–20.

354

В переводе с латыни слово «язычник» буквально означает «деревенщина» или «мужлан». Язычников в восточных провинциях, напротив, обычно называли «эллинами», то есть «греками».

355

Иоанн Эфесский: Joh. Eph., HE 3.36–37. Поклонение деревьям: Greg., Ep. 8.19. Язычники Сардинии: Greg., Ep. 4.25–27. Языческие пастухи: Const. Porph., De admin. imp. 50.

356

В 830 году жители Харрана, после того как проезжавший мимо халиф приказал им стать мусульманами или умереть, заявили, что они сабии, таинственная секта, описанная в Коране как Люди Писания, и поэтому, подобно евреям и христианам, имеют право на терпимость и уважение.

357

Гелиополис и Эдесса: Joh. Eph., HE 3.27–28. Об истории Харрана см. The Encyclopaedia of Islam, 2nd ed. (Brill, 1960–2005), s. v. “Harran.”

358

О прямом превращении храмов в христианские святыни см. Timothy Gregory, “The Survival of Paganism in Christian Greece: A Critical Essay,” AJP 107 (1986): 237–39. История «Святой Деметры» рассказана здесь: George Mylonas, Eleusis and the Eleusinian Mysteries (Princeton University Press, 1961), 11–12.

359

Иногда утверждается, что Рождество было призвано заменить языческий праздник Солнца, который обычно проводился 25 декабря. Однако дата могла быть выбрана и по другим причинам. По предположениям ранних христиан, Иисус, будучи совершенным существом, должен был вести математически совершенную жизнь. По этой логике, поскольку дата распятия, согласно расчетам, приходилась на 25 марта, Иисус также должен был быть зачат 25 марта. Его рождение должно было произойти ровно через девять месяцев, 25 декабря.

360

Отдельные языческие ритуалы сохранялись еще дольше. Некоторые греческие крестьяне, например, продолжали древнюю практику орошения могил вином вплоть до XX века.

361

Конец Луперкалий: Gelasius, Adv. Andromachum. Критика Маюмы: Joh. Chrys., Hom. in Matth. 7.6.

362

Женщины во всех греческих городах, кроме Спарты, не допускались к занятиям легкой атлетикой. Согласно теории о том, что только сильные матери могут родить сильных сыновей, спартанские девушки занимались бегом, метанием и борьбой, носили свободную одежду, из-за чего афиняне прозвали их «обнажающие бедра» (жителей Афин особенно забавлял танец, который спартанки исполняли на праздниках, прыгая и пиная собственные ягодицы). Вдохновленные примером, императоры Нерон и Домициан включили состязания девушек в греческие игры, проходившие в Риме. После одного из них молодой римский аристократ вызвал спартанскую девушку на поединок по борьбе. Источники умалчивают, кому досталась победа.

363

Танец спартанских девушек: Ar., Lys. 77–82. Соревнования по борьбе: Schol. Juv. 4.53.

364

Кентукки Дерби – конные скачки, проходят в крупнейшем городе штата Кентукки, Луисвилле, в первую субботу мая с 1875 года.

Несмотря на сравнительно малую продолжительность самих забегов – они в среднем длятся две минуты, за что соревнования заслужили громкий титул «Величайшие две минуты в спорте», – по значимости с Кентукки Дерби в мире могут сравниться разве что такие «гранды», как Эпсомское дерби и Королевские скачки в Аскоте. Более 150 000 человек ежегодно приезжают на ипподром «Черчилль-Даунс» в Луисвилле, чтобы насладиться зрелищем, которое журнал Forbes включил в число десяти самых успешных спортивных брендов в мировой истории.

365

Одиночная колесница: Pind., Pyth. 5.49–51. Лошадь без жокея: Paus. 6.13.5.

366

Самый известный бегун в истории древних Олимпийских игр, Леонид Родосский, выиграл спринт и длинный спринт на четырех Олимпиадах подряд. В каждом из этих случаев ему также удавалось победить в забеге в доспехах – довольно комичном соревновании, проводившемся в самом конце игр; оно требовало от обнаженных бегунов промчаться по дорожке со щитом и в шлеме.

367

Помогали и угрозы физической расправы: один борец в надписи, посвященной собственным победам, хвастался, что каждый второй его соперник на поле проиграл, лишь только увидев его обнаженным.

368

Разорванные внутренности: Paus. 8.40.3. Два дня: Dio Chrys., Or. 28.7.

369

Охотник на львов: Paus. 6.5.5. Мистер Гроза Пальцев: Paus. 6.4.2. Труп победителя: Paus. 8.40.2.

370

В Олимпии победители получали венцы из оливковых листьев. В Пифии их увенчивали лавром, в Истмии – сосной. Сельдерей украшал чело победителей Немейских игр.

371

В эпоху Римской империи один греческий город заплатил известному олимпийскому чемпиону целое состояние в тридцать тысяч драхм (этого хватило бы на годовое жалованье ста современным легионерам) только за участие в играх.

372

Триста колесниц: Diod. Sic. 13.82. Бой рядом с правителем: Plut., Mor. 639E. Афинские денежные премии: Plut., Sol. 23.3. Тридцать тысяч драхм: Dio Chrys., Or. 66.11. Мантии в качестве призов: Pind., Ol. 7.83.

373

Свободные агенты: например, Paus. 6.13.1, 6.18.6.

374

Самые знаменитые атлеты были известны по всей Римской империи. На мозаичном полу таверны в Остии, римской гавани, изображен поединок между великими панкратиастами Александром и Крипером (бойцовский псевдоним «Хеликс»).

375

Штаб-квартира ассоциации: Inscriptiones graecae urbis Romae 237. Корона: PLondon 3.1178.

376

Римский диктатор Сулла фактически перенес Олимпийские игры 80 года до нашей эры в Рим. Впоследствии, однако, им было разрешено остаться в Олимпии.

377

Траян: Plin., Ep. 10.40.2. Сулла: App., B. Civ. 1.99. Нерон и Олимпийские игры: Suet., Nero 24.2. Греческие игры Нерона: Suet., Nero 12.3–4. Песок из Египта: Plin., HN 35.168. Призы заранее: Tac., Ann. 16.4.

378

Национальная ассоциация гонок серийных автомобилей (National Association of Stock Car Auto Racing), Inc. – частное предприятие, занимающееся организацией автомобильных гонок и сопутствующей деятельностью. Учреждена Биллом Франсом-старшим в 1947–1948 годах в США и до сих пор находится в собственности семьи Франс. Ассоциация проводит большое количество различных чемпионатов (серий). Три самые крупные серии NASCAR – NASCAR Cup Series, NASCAR Xfinity Series и NASCAR Camping World Truck Series.

379

В особых случаях императоры раздавали зрителям еду бесплатно. По крайней мере однажды в Колизее сверху сыпались фрукты, орехи и пирожные, а служители раздавали наполненные вином чаши.

380

Пирожные с небес: Stat., Silv. 1.6.9–50. Трубы: например, Sen., Ep. 90.15. Футболкометы: например, Cass. Dio 66.25.5; Suet., Nero 11.2.

381

Лошади завозились с конных заводов Испании, Северной Африки и многих других частей империи. Они обычно участвовали в скачках с пятилетнего возраста, и, видимо, их карьера была продолжительной. Одна лошадь с меткой кличкой Победитель выиграла не менее 429 скачек.

382

Лошадь по кличке Победитель: ILS 5288.

383

Музей галло-римской цивилизации находится в Лионе на холме Фурвьер рядом с античными театром и одеоном, в месте, где располагался центр римского поселения Лугдун.

384

В случае «кораблекрушения» (аварии) единственным шансом возницы было использовать серповидный нож, который он носил на поясе, чтобы отрезать вожжи. Если ему удавалось выжить, он обмазывал израненные конечности кабаньим навозом. Исключительно целеустремленные колесничие растворяли измельченный навоз в напитках, чтобы ускорить процесс выздоровления.

385

Кабаний помет: Plin., HN 28.237.

386

Возницы защищались от проклятий с помощью защитных амулетов (особенно эффективным считалось изображение Александра Македонского), подвешивая к поводьям лошадей колокольчики, отгоняющие демонов.

387

Экипировка: Juv. 5.143–44. Надгробие: CIL VI.9719. Ласточки: Plin., HN Dung: Gal., MM 4.6. Калигула: Cass. Dio 59.14. Нерон: Plin., HN 33.90. Каракалла: Hdn. 4.6.

388

В 815 году из победных гонок – по крайней мере, об этом свидетельствует подробная история его карьеры – он лидировал с самого начала. Диокл выиграл 502 заезда, сделав мощный рывок на последнем круге; 67 были установлены по древнему аналогу фотофиниша.

389

Погребальный костер: Plin., HN 7.186. Позолоченные бюсты: Mart. 5.25.10. Кресценс: ILS 5285. Диокл: ILS 5287.

390

Малле́т – тип прически. Волосы пострижены коротко спереди и по бокам, а сзади остаются длинными.

391

Туники: Procop., Anec. 7.12–13. Маллет: Procop., Anec. 7.10. Восстание Ники: Procop., Pers. 1.24. ГЛАВА 24

392

Обжорство единоборцев (почти всегда – мужчин необъятных размеров) было притчей во языцех. Рассказывают, что Милон как-то затеял соревнование с огромным пастухом, чтобы выяснить, кто быстрее съест быка. Другой знаменитый панкратиаст как-то съел все блюда банкета, накрытого для девяти человек.

393

Поскольку древнегреческие быки весили пятьсот-шестьсот фунтов (220–270 кг), поднять его мог только очень сильный человек. Однако маловероятно, что кто-то смог бы далеко унести бьющееся животное такого размера.

394

Ноги Милона: Paus. 6.14.6–7. Милон на войне: Diod. Sic. 12.9. Аппетит Милона: Ath. 10.412F. Куриные желудки: Plin., HN 37.144. Милон упражняется с коровой: Quint., Inst. 1.9.5.

395

Совет римского автора: Cels., Med. 1.1–2. Восстановление здоровья: Plin., HN 28.53–54.

396

Гален об упражнениях: San. Tu., esp. 1.8. Маленькие мячи: Gal., De parvae pilae exercitio. Похмелье: Philostr., Gym. 54.

397

Александр: Plut., Alex. 39.5. Август: Suet., Aug. 83. Траян: Plin., Pan. 81.1–3. Адриан: SHA, Had. 2.1. Марк Аврелий: SHA, Marc. 4.9. Поединок: SHA., Had. 14.10; Comm. 2.9. Плавание: SHA, Alex. Sev. 30.4. Бег: например, Auson., Grat. act. 14.

398

Большинство бежали голыми, хотя страдающим астмой рекомендовали надевать льняную тунику, чтобы уберечься от простуды.

399

Олимпийский чемпион: Plut., Dem. 6.2. Римский бегун: Mart. 7.32. Ультра-бегуны: Plin., HN 7.84.

400

Гален, например, считал, что упражнения с хальтерами особенно полезны для лечения заболеваний печени.

401

Печень: Gal., San. Tu. 2.10–11. Весы в римских банях: например, Sen., Ep. 56.1; Mart. 14.49.

402

Римский фунт был эквивалентен 0,722 фунта в английской системе весов (0,329 кг). В одном из афинских гимнастических залов, помимо обычных камней, хранился огромный бронзовый шар. Перед началом соревнований каждый атлет поднимал его как можно выше, и в зависимости от результатов спортсменов распределяли по группам.

403

Бронзовый шар: Jer., in Zach. 3.12. Надпись на камне в спортзале: CIL III.12924. Валун в Олимпии: IVO 717. Валун в Тере: IG XII.3.449. Натягивание лука: Paus. 6.8.4. ГЛАВА 25

404

Местные гиды утверждали, что колосс представлял Мемнона, мифического сына Эоса, и что песня была ответом его матери. На самом деле Колосс Мемнона изображал великого фараона восемнадцатой династии Аменхотепа III. Первоначально это была одна из двух статуй, обрамлявших главный вход в поминальный храм Аменхотепа, разрушенный еще до римской эпохи. Она начала «петь» после того, как была сильно повреждена землетрясением. Звук, вероятно, вызванный конденсатом, вытекающим из глубоких трещин в камне, прекратился после того, как статуя была восстановлена в III веке нашей эры.

405

Песня колосса: например, Paus. 1.41.3. Надписи на ногах статуи собраны в книге Андре Бернана и Этьена Бернана, Les inscriptions grecques et latines du Colosse de Memnon (Imprimerie de l’institut français d’archéologie orientale, 1960).

406

Купец с территории современной Западной Турции за свою карьеру совершил не менее семидесяти двух путешествий в Италию.

407

Торговец, совершивший семьдесят два плавания: CIG 3920.

408

Оказалось, что на островах обитают лишь несколько промокших друидов.

409

Путешествующие друзья Плутарха: Plut., De def. or. 2, 18.

410

Большинство греческих и римских торговых судов, отправлявшихся в дальние торговые рейсы, вероятно, имели грузоподъемность от ста до четырехсот тонн – примерно столько же, сколько современный портовый буксир. Однако некоторые из них были значительно крупнее; длина барж, перевозивших египетское зерно в Рим, достигала 180 футов (54 м) в длину и веса 1200 тонн. Эти негабаритные суда вмещали до тысячи пассажиров.

411

Потерпевший кораблекрушение автор: Jos., Vit. 15.

412

Скорость судов: Lionel Casson, Ships and Seamanship in the Ancient World (Princeton University Press, 1971), 284–88. Время прибытия: Plin., HN 19.3–4. Сезон плавания: Veg., Mil. 4.39.

413

Самой впечатляющей из всех был катафалк, построенный для перевозки тела Александра Македонского, – позолоченная, уродливого вида погребальная колесница в форме храма, запряженная шестьюдесятью четырьмя украшенными драгоценностями мулами.

414

Паланки́н – крытые носилки, кресла или кузов, средство передвижения, (обычно) на двух жердях, переносимое носильщиками.

415

Вращающиеся сиденья в карете: SHA, Pert. 8. Игровые доски: Suet., Claud. 33. Карета Александра: Diod. Sic. 18.26–27.

416

Профессиональные гонцы – более полезные, чем лошади, в горном и практически бездорожном греческом мире – развивали гораздо более высокую скорость. Знаменитый афинский бегун Фидиппид преодолевал 155 миль (250 км) за два дня, а гонец Александра Македонского якобы пробегал почти такое же расстояние за один день.

417

В Древней Греции лошади, вероятно, достигали в холке в среднем 4,5 фута (13,2 руки). Римские лошади, как правило, были немного выше, но большинство из них все равно не превышали размеров современного крупного пони.

418

Римляне иногда надевали на лошадей гиппосандалии – металлические сапоги, закрывающие все копыто, предназначенные для долгих и тяжелых поездок. Подковы, однако, изобрели в поздней Античности.

419

Профессиональные бегуны: Plin., HN 7.84. Карета, проезжающая двадцать пять миль в день: например, Hor., Sat.1.5.86. Цезарский спринт: Suet., Caes. 57. Двести миль: Plin., HN 7.84.

420

Грабители захватывают гостиницы: Cyp., Ep. 68.3. Leg-hacking brigand: Gal., UP 2.188K. Расправа над разбойниками: например, Dig. 48.19.28.

421

Человеческая плоть: Gal., Alim. Fac. 6.663K; SMT 12.254K. Придорожные строения: например, Cic., Att. 10.5.3, 11.5.2.

422

Кусание и вырывание: Paus. 3.14.10. Соревнование на выносливость: Plut., Lyc. 18.1. Экскурсоводы в Дельфах: Plut., De Pyth. or. 2. Туристы осматривают статую Зевса в Олимпии: например, Arr., Epict. diss. 1.7.23. Большой палец колосса: Plin., HN 34.41. Прометеева глина: Paus. 10.4.4. Грудь Елены: Plin., HN 33.81.

423

Эротическая керамика: [Luc.], Am. 11.

424

Могила Александра: например, Strabo 17.1.8.

425

Восхождение на Великую пирамиду: Plin., HN 36.76. Преодоление порогов реки: Aristid., Or. 36.47–51. Выгравированное послание: J. Baillet, Inscriptions grecques et latines des Tombeaux des Rois ou syringes (Imprimerie de l’Institut français d’archéologie orientale, 1920–6), no. 602. ГЛАВА 26

426

В Колизее также могли быть установлены разбрызгиватели для охлаждения вентиляторов в жаркую погоду. Другие римские развлекательные здания того же времени оснащались форсунками, выпускавшими туман с ароматом шафрана. Один поэт описывает разбрызгиватели, встроенные в бронзовые статуи вокруг театральной сцены.

427

Мы не знаем точно, сколько времени потребовалось на строительство Колизея, но, должно быть, менее десяти лет. Единственное письменное упоминание о процессе строительства (Хронография 354 года [MGH Chronica Minora I, 146]) говорит нам только о том, что Веспасиан начал проект, а его сын Тит завершил. Об этом можно прочитать тут: Suetonius (Vesp. 9; Tit. 7).

428

Когда Адриан освящал храм, он посчитал нужным (по известным только ему причинам) украсить его огромным чучелом питона.

429

Питон Адриана: Cass. Dio 69.16.

430

Эти сроки строительства покажутся еще более впечатляющими, если учесть, что римляне обычно трудились только восемь месяцев в году, поскольку зимние дожди и морозы затрудняли схватывание раствора и бетона.

431

Столп Помпея, колонна весом в 300 тонн из тех же каменоломен, до сих пор стоит в Александрии. В соответствии с масштабами системы каменоломен баржи, перевозившие египетские камни, были гигантскими. Самая большая из них, построенная для доставки 230-тонного обелиска из Египта в Рим, как говорят, перевозила (помимо обелиска) около 2600 тонн зерна и не менее 1200 пассажиров.

432

Как ни странно, римский бетон получает наибольшую прочность при контакте с соленой водой. В результате соединения вулканического туфа и извести с морской водой образуются кристаллы редкого минерала, называемого тоберморитом алюминия, благодаря чему бетон становится прочнее с возрастом.

433

Об искусных строителях-рабах см., например, Frontin., Aq. 2.116–17 и Sen., Ep. 90.25–26.

434

По оценкам, в строительстве бань Каракаллы участвовало до 13 100 человек. (J. DeLaine, “The Baths of Caracalla,” Journal of Roman Archaeology [1997]: 193).

435

У бетонного фундамента Колизея имелось и слабое место: только северная его половина покоилась на коренных породах. Южная же была уложена на рыхлые осадочные породы, в результате чего часть амфитеатра, расположенную над ней, легко могли разрушить землетрясения. В Средние века эту часть здания практически уничтожила серия подземных толчков.

436

Римские краны могли выдерживать внушительные нагрузки. Мраморная колонна Траяна весом в 53 тонны была поднята на высоту более ста футов (30 м), где и установлена.

437

О древних строительных кранах см. Vitr. 10.2.1–10 и Heron, Mechanica 3.1–10.

438

Ну почти все. Когда в 80 году нашей эры Колизей был освящен, строительство лабиринта из коридоров, клеток и лифтов под ареной осталось незавершенным. Вероятно, это было сделано намеренно. Освящение здания отмечали в течение ста дней играми, и в череде грандиозных и кровавых зрелищ, устроенных по данному случаю, было несколько таких, которые требовали затопления арены. В одной из водных феерий десятки лошадей и быков исполняли сложный синхронный заплыв. Кульминацией другой стала морская битва между флотилиями миниатюрных кораблей. Если бы существовали подземные туннели, организовать подобное оказалось бы очень сложно.

439

Освящение Колизея: Cass. Dio 66.25. ГЛАВА 27

440

«Билетами» в Колизей служили жетоны (из слоновой кости, металла или терракоты), известные как тессеры. На них, как правило, указывались вход, секция и ряд. Хотя тессеры были бесплатными, они распределялись среди выдающихся людей и в организациях. Любой рядовой римлянин, желающий посмотреть игры, должен был выпросить, одолжить или украсть жетон у одного из посредников.

441

Шляпы от солнца на публичных представлениях разрешалось носить только сенаторам. Всем остальным приходилось обливаться потом.

442

Сенаторы и шляпы: Cass. Dio 59.7.8.

443

Животные часто использовались в казнях на арене, хотя тщательно продуманные драмы с мифологическим подтекстом, подобные тем, что описаны здесь, были относительно редки. Гораздо чаще приговоренных привязывали к кольям и спускали на них собак, медведей, львов или леопардов. Либо преступникам могли дать ненадежное оружие и заставить их защищаться от голодных хищников.

444

Лучшие охотники на арене были способны оглушить медведя ударом по морде, ослепить льва своим плащом и убить слона копьем.

445

Распятие и расчленение: Mart., Spec. 9. Человек упал в клетку с медведями: Mart., Spec. 10. Орфей: Mart., Spec. 24–25. Амазонки: Mart., Spec. 8. Слон и бык: Mart., Spec. 20, 22. Белый медведь: Mart., Spec. 17.

446

Про носорогов см. здесь: Mart., Spec. 11. Медведь против быка: Sen., Ira 3.43.2 (один из нескольких примеров). Бык против слона: Mart., Spect. 20. Лев против тигра: Mart., Spec. 21.

447

Центурион, охотящийся на медведей: CIL XIII.8174.

448

Насколько нам известно, охотники похищали детенышей тигрицы из ее логова и уносились с ними галопом. Когда тигрица понимала, что ее детеныши пропали, она преследовала охотника и как только настигала, тот ронял одного из тигрят. Мать останавливалась, чтобы спасти малыша и отнести обратно в логово. Затем снова бросалась в погоню. Как только она оказывалась достаточно близко, чтобы наброситься, охотник отпускал еще одного детеныша, и тигрица снова останавливалась. К моменту следующего возвращения охотник был уже вне пределов досягаемости с оставшимся одним или несколькими детенышами. В одном из вариантов описанной техники человек подбрасывал тигрице не детеныша, а зеркало. Приняв отражение за одного из тигрят, она останавливалась и суетилась вокруг зеркала, пока охотник уносил ноги. Конечно, нет оснований полагать, что тигров действительно ловили таким образом; вероятно, теория возникла из-за того, что большинство тигров, поставляемых в империю из Ирана и Индии, оказывались самками с детенышами.

449

Поимка страусов: Ael., NA 14.7. Охота на бизонов: Paus. 10.13.1–2. Отлов «больших кошек»: Opp., Cyn. 4.77–111, 212–29, 320–53. Отлов тигров: Plin., HN 8.66. Способ с зеркалом: Claudian, Rapt. Pros. 3.263.

450

Это правило распространялось только на животных, которые должны были появиться в играх императора. (Cod. Theod. 15.11.2).

451

Вилла дель-Казале – древнеримская вилла, построенная в первой четверти IV века н. э. и расположенная примерно в пяти километрах от города Пьяцца-Армерина на Сицилии. Вилла была центральной усадьбой крупного поместья и представляет собой одно из самых роскошных строений подобного рода. Известна в первую очередь благодаря прекрасно сохранившимся мозаикам, украшающим почти каждую комнату.

452

Благодаря сохранившимся записям мы знаем, что за зверьми в императорских поместьях присматривали люди с такими должностями, как «смотритель слонов», «смотритель верблюдов» и «хозяин травоядных».

453

В некоторые периоды животные какое-то время содержались в клетках на берегу реки, прежде чем их отправляли в зверинец. В I веке до нашей эры известный скульптор приехал посмотреть на них, чтобы сделать наброски недавно привезенного льва. Однако он так увлекся работой, что не заметил, как на него приготовился наброситься сбежавший леопард.

454

Надписи: CIL VI.8583, AE 1971 181, CIL 10209. Скульптор и леопард: Plin., HN 36.40. Крокодилы в Риме: Strabo 17.1.44. О доказательствах существования в Риме вивария см. George Jennison, Animals for Show and Pleasure in Ancient Rome (Manchester University Press, 1937), 174–76.

455

Среди излюбленных кличек были Виктор (Победитель), Круделис (Дикарь) и Омицида (Убийца).

456

Трюки со львами: Mart., Spec. 12; Stat., Silv. 2.5.25–27. Обезьяны: Juv. 5.153–55.

457

Тигр и козел: Plut., De soll. an. 20. Пленников скармливают хищникам: Suet., Calig. 27.1. Больные крокодилы: Symm., Ep. 6.43, 9.132.

458

Даже после смерти животные могли пригодиться. Как только туши утаскивали с арены, бивни, шкуры и другие ценные части изымались для продажи. Такие деликатесы, как сердце слона и мозг страуса, попадали на стол императора. Однако большая часть мяса доставалась римскому народу (медведь, кстати, считался более питательным, чем лев или леопард). Часто мясо, по-видимому, распределялось с помощью своего рода лотереи. В перерывах между играми зрителям бросали жетоны. Те, кому удавалось поймать жетон с изображением животного, в конце дня могли обменять его на определенное количество мяса с арены. Иногда, чтобы исключить посредников, гражданам разрешалось охотиться самим. Один правитель создал искусственный лес в Большом цирке и заселил его страусами, оленями, кабанами и многими другими животными – по тысяче экземпляров каждого вида. Затем он разрешил людям входить в лес и убивать столько животных, сколько они могли утащить.

459

Сердце слона: Gal., AA 7.10. Страусиные мозги: SHA, Heliogab. 30. Пищевая ценность мяса с арены: Gal., Alim. Fac. 6.664. Жетоны за мясо с арены: Mart. 8.78.7–12. Публичная охота: SHA, Prob. 19. ГЛАВА 28

460

О черепе гладиатора см. Fabian Kanz and Karl Grossschmidt, “Head Injuries of Roman Gladiators,” Forensic Science International 160 (2006): 207–16.

461

Исключительно талантливые бойцы осваивали дополнительные виды оружия. Ведущие члены гильдии гладиаторов в Риме II века утверждали, что владеют не менее чем шестью боевыми стилями.

462

Качество помощи было разным. Мужчины одной школы в знак благодарности установили статую медика, который врачевал их раны. С другой стороны, Гален отмечал, что врачам, лечившим гладиаторов в его родном городе, не удавалось сохранить жизнь большинству пациентов.

463

Шесть стилей борьбы: CIL VI.631. Статуя врача: CIG 1106. Гален: Gal. 13.600K.

464

Основу тренировочного рациона боевых атлетов – боксеров, борцов и панкратистов – составляла свинина, в идеале мясо животных, откормленных желудями. Приемлемой альтернативой считалась говядина. В отличие от козьего мяса, вонявшего козлиным потом. Во время подготовки к соревнованиям атлеты поглощали огромные порции мяса – иногда по три фунта (1,3 кг) и более – вместе с большими кусками хлеба с липким мякишем.

465

«Ячменные мальчики»: Plin., HN 18.72. Диета на свинине: Gal. 6.661K. Откорм желудями: Philostr., Gym. 43. Мясо козла: Ath. 402C. Три фунта мяса: Gal. 8.843K.

466

Теория набора веса: см. Sandra Lösch et al., “Stable Isotope and Trace Element Studies on Gladiators and Contemporary Romans from Ephesus,” PLOS ONE 9 (2014): 1–17.

467

Гален, правда, утверждает, что благодаря такому рациону тела гладиаторов становились рыхлыми, но, похоже, имеет в виду только, что так они становились более подвержены болезням.

468

Гладиаторы описываются как мускулистые: например, Cyp., ad Don. 7. Мягкие тела: Gal. 6.529. Уязвимые места: Gal., Prot-rep. 4.

469

Объявления о гладиаторах: например, CIL IV.7992. Программы: Cic., Phil. 2.97.3. Портреты: Plin., HN 35.52. Лунный камень: Plin., HN 36.162. Янтарь: Plin., HN 37.45.

470

Подкуп на Олимпийских играх: Paus. 5.21.3–5. Стилизованные бои: POxy. 79.5209.

471

Длинные поединки: Hor., Epist. 2.2.98.

472

Гладиаторы получали часть денег, выплачиваемых владельцу школы, независимо от того, выигрывали они или проигрывали. Согласно одной надписи, обращенные в рабство гладиаторы получали 20 процентов от арендной платы, а свободные гладиаторы – 25 процентов. Победителям вручали дополнительные призы – от корон до мешков с монетами.

473

Был еще ранг, располагавшийся под самой низкой ступенью гладиаторов, – грегарии (бойцы банд) – неуправляемые толпы заключенных и каторжников, сражавшихся друг с другом перед поединками один на один. Такие кровавые драки могли быть массовыми. Цезарь однажды устроил битву с пятью сотнями человек (и двадцатью боевыми слонами) с каждой стороны. Почти столетие спустя во время зрелища, организованного императором Клавдием, армия осужденных напала на специально построенный «город», обороняемый английскими пленниками.

474

Деньги за аренду Гладиатора: ILS 5163.45–46. Бой Цезаря: Suet., Caes. 39.3. Британский город: Suet., Claud. 21.6.

475

Несколько знаменитых боев закончились смертью обоих гладиаторов. Когда это случилось во время правления Клавдия, император был настолько впечатлен, что изготовил из гладиаторских мечей набор ножей для личного пользования.

476

Ножи Клавдия: Suet., Claud. 34.2.

477

Гладиаторов ассоциировали с отвагой и мужественностью, и некоторые связанные с этим ритуалы и поверья вышли за пределы арены. Например, появился обычай проводить копьем, смоченным в крови бойца, по волосам невесты: считалось, что так можно повысить ее шансы на деторождение. Кровь гладиаторов также была признанным лекарством от эпилепсии. Считалось, что даже окровавленный песок, на котором сражались соперники, обладает магическими и лечебными свойствами.

478

Фан-клубы: IvE 2905. Выкрикивание советов: Tert., Ad Mart. 1.2. Забитый камнями монах: Theod., HE 5.26. Как по писаному: Petron., Sat. 45.12. Волосы невесты: Plut., Quaest. Rom. 87. Эпилепсия: Plin., HN 28.4. Песок: Plin., HN 15.19; 28.50.

479

Даже императоры, имевшие возможность позволить себе убить сколько угодно гладиаторов, иногда проявляли милосердие. Нерон устроил длинную серию бескровных гладиаторских боев, а Марк Аврелий руководил поединками, велев затупить предварительно все оружие. Коммод, считавший себя гладиатором, сражался деревянным мечом и никогда не убивал противника.

480

Одиннадцать гладиаторов: ILS 5062. Бороться за свою жизнь: AE 1971, 430–31. Бескровные бои: Suet., Nero 12.1. Марк: Cass. Dio 71.29. Коммод: Cass. Dio 72.17.

481

О кодексе гладиаторов см. M. J. Carter, “Gladiatorial Combat: The Rules of Engagement,” CJ 102 (2006–2007): 97–114. Всегда выигрывает, никогда не убивает: Mart. 5.24.

482

Гладиатор со 150 победами: CIL IV.2451. ГЛАВА 29

483

О битве при Гидаспе/Джеламе см. Diod. Sic. 17.88 and Arr., Anab. 5.15–17.

484

Греки и римляне никогда не использовали массивного африканского саванного слона, ведь его было и труднее достать (как уроженца Центральной и Южной Африки), и сложнее выдрессировать.

485

Ходили слухи, что, как только слон попадал в одну из таких ловушек, другие особи стада заваливали яму кустами и землей, чтобы помочь товарищу выбраться.

486

Путешествие редко оказывалось безмятежным для всех участников, поскольку слоны, когда понимали, что их везут по воде, запросто могли поднять панику. Один автор утверждает, что, когда животных высаживали с корабля, они спускались по трапу задом наперед, чтобы не видеть воду по обе стороны.

487

Трюк в загоне: Arrian, Indica 13. Слоны спасают попавших в ловушку товарищей: Plin., HN 8.24; Ael., NA 6.61. Загон стада в долину: Plin., HN 8.24. Спуск задом наперед с корабля: Plin., HN 8.6. Быки ведут себя неадекватно: HN 8.27. Рацион питания слонов: Ael., NA 10.10.

488

Видимо, настолько близкие, что погонщики лечили головную боль, засунув голову в рот слона.

489

Дыхание слона: Ach. Tat. 4.4. Спасающий слон: Plut., Pyrrh. 33.4–5.

490

Обстрел камнями: [Caes.], BAfr. 27.

491

Специальные плоты: Polyb. 3.46. Слоновьи упряжки: Livy 44.5.

492

Polyb. 5.84–85, описывается дуэль слонов.

493

Однажды шестнадцать боевых слонов уничтожили огромную армию варваров, просто появившись на поле боя: как только лошади варваров заметили гигантских животных, они в панике бросились назад, сбивая колесницы на полном ходу.

494

Слоны, наводящие ужас на галлов: Lucian, Zeuxis 8–11. Раненый слон: Plin., HN 8.20.

495

Епископ, вызывающий мошек: Theod., HE 2.30. Модели слонов: Polyaenus, Strat. 4.21.

496

Антислоновий корпус: Polyaenus, Strat. 4.21. Рыцари против слонов: Veg., Mil. 3.24. Антислоновьи «танки»: Dion. Hal., Ant. Rom. 20.1.6–7. Огненные свиньи якобы рассеяли весь слоновый корпус одного эллинистического царя и помогли римлянам победить другого (Ael., NA 1.38, 16.36).

497

Мать-слониха: Dion. Hal., Ant. Rom. 20.12.14. Обоюдоострое оружие: Livy 27.14. Общий враг: App., Hisp. 46.

498

Их также продолжали считать полезными. Слоны перемещали тяжелые предметы (Адриан запряг животных для перемещения гигантской статуи), украшали императорские процессии, и даже иногда знатные аристократы ездили на них верхом.

499

Перемещение огромной статуи: SHA, Hadr. 19.12. Слоны как частные ездовые животные: например, Cass. Dio 49.7. Труппа исполнителей: Ael., NA 2.11; Plin., HN 8.5. ГЛАВА 30

500

О подземной схватке см. Simon James, “Stratagems, Combat, and Chemical Warfare in the Siege Mines of Dura-Europos,” AJA 115 (2011): 69–101.

501

Описание очень похожей на замок позднеримской укрепленной виллы см. Venatius Fortunatus, Carm. 3.2.

502

Замки – в смысле аристократические крепости – были редкостью в Древнем мире. Чем-то подобным являлись укрепленные виллы позднеримской знати, которые иногда строились с устрашающим размахом. Самый впечатляющий пример владения, возведенного в качестве дома престарелых для императора Диоклетиана, занимал почти десять акров (40 468,6 м^2), имел стены по периметру высотой до восьмидесяти футов (24 м) и в итоге в нем разместилось целое средневековое поселение. Однако естественной средой обитания греко-римского аристократа был город. Следовательно, величайшими древними укреплениями становились городские стены.

503

Патрокл: Hom., Il. 16.698–711.

504

Пираты на Родосе: Diod. Sic. 20.82–83. Алезия: Caes., BG 7.69–74.

505

Эти лестницы устанавливались на высоту городской стены. Существовало несколько способов определения ее высоты. Если она была построена как обычная каменная кладка, то можно было просто сосчитать ряды камня или кирпича. В качестве альтернативы к наконечнику стрелы привязывали нить с измерительными метками, которую затем пускали в верхнюю часть стены. Знатоки геометрии измеряли тень от стены в определенный час и сравнивали ее с тенью, отбрасываемой десятифутовым (3 м) шестом.

506

Человеческая пирамида: Caes., BG 7.47. Определение высоты стены: Veg., Mil. 4.30. Лестница из воздушных трубок: Heron, Pneum. 2.

507

В крайнем случае для пружин можно было применять волосы (лошадиные или человеческие), но они не обладали такой же прочностью, что сухожилия.

508

Машины такого размера могли метать и легкие снаряды на внушительные расстояния. Один римский генерал, как сообщается, катапультировал голову армянского аристократа в осажденный город, где, по счастливой случайности или благодаря удачному прицелу, она приземлилась в центре вражеского военного совета.

509

Попадание такого снаряда означало мгновенную и жуткую смерть. Один древний автор описывает, как выпущенный из баллисты камень оторвал голову человеку и отбросил ее на сотни ярдов. Другой упоминает об одном варваре, которого болт пригвоздил к дереву.

510

Мангонель, или тяговый требушет, появился в средиземноморском мире в конце VI столетия, вероятно, благодаря степным кочевникам, знакомым с китайскими технологиями. Удивительный требушет с противовесом, самое мощное осадное орудие допороховой эпохи, появилось в XII веке.

511

Стрельба головой из катапульты: Frontin., Str. 2.9.5. Иерусалим: Joseph., BJ 5.270. Громобой: Anon., de rebus bell. 18. Человеческая голова: Joseph., BJ 3.257. Варвар с шипами: Procop., Goth. 1.23.4–12. Сокрушитель: Josh. Styl. 53.

512

Римский архитектор: Vitr. 10.15. Мегарамка: Diod. Sic. 20.95.1.

513

Римская осадная башня: Veg., Mil. 4.17. Дополнительные истории: Veg., Mil. 4.19. Кричащие заключенные: Diod. Sic. 20.54.2–7. Пожарные рукава: Apollodorus, Poliorcetia 174.2–7.

514

Башня Саламиса: Diod. Sic. 20.48. Родос: Diod. Sic. 20.91; Plut., Demetr. 21; Vitr. 10.16.4. Цезарь: Caes., BG 7.24. Масада: Joseph., BJ 7.306–7.

515

Бронзовый щит, пчелы и осы: Aen. Tact. 37.3–7. Горящие перья: Livy 38.7. Медведи: App., Mith. 78. Горшки со скорпионами: Hdn. 3.9. Волк: Veg., Mil. 4.23. Жители Родоса и взятие города: Diod. Sic. 20.96–97. Канализация: Vitr. 10.16.7.

516

Ревербера́ция – это процесс постепенного уменьшения интенсивности звука при его многократных отражениях.

517

Особенно предприимчивой группе защитников удалось сбросить в римскую шахту несколько разъяренных медведей.

518

Когда Деметрий приказал своим людям собрать снаряды, поразившие башню, они насчитали восемьсот огненных стрел и пятнадцать сотен болтов баллисты.

519

Об осаде Амиды см. Amm. Marc. 19.1–9. ГЛАВА 31

520

Легионы IV века были намного малочисленнее легионов ранней императорской эпохи; каждое из этих формирований насчитывало всего около тысячи человек.

521

Римский сенат напутствовал новых властителей восклицанием «Будь счастливее Августа и лучше Траяна!».

522

Эта история написана под впечатлением от Amm. Marc. 15.3.7–9.

523

Один греческий тиран заставил проституток сообщать о предательских настроениях во время интимных разговоров.

524

Постельные разговоры: Polyaenus, Strat. 5.13.

525

Чтение почты сенаторов: SHA, Hadr. 11.4–6. Охота на христиан: Euseb., HE 6.40.2–3. Маскировка: Arr., Epict. diss. 4.13.5.

526

Агент в отставке: Innocent, Ep. 38 (PL XX, 605B).

527

Царь помешал разведчикам, совершив самоубийство. Его голову, поднесенную Траяну в качестве утешительного приза, доставили в Рим и сбросили со ступеней, где традиционно выставлялись тела казненных преступников.

528

Кража лошади: Frontin., Str. 1.2.1. Голова царя: AE 1969/70, 583. Германский вождь: AE 1956, 124.

529

Отряды arcani расформировали в конце IV века, когда выяснилось, что те продавали римские военные секреты племенам, за которыми должны были шпионить.

530

Аркани: Amm. Marc. 23.3.8. Сахара, Sudd: Plin., HN 5.14–15, 6.181. Отдаленные острова: Plut., De def. or. 18.

531

Британия: Caes., BG 4.21. Горы Армении: Amm. Marc. 18.6–7. Неприятельский флот: Procop., Vand. 1.14.1–5.

532

За несколько столетий до этого варварский царь послал группу римских дезертиров убить императора Траяна. Заговор провалился, когда один из дезертиров, арестованный за подозрительное поведение, признался под пытками в преступном замысле.

533

Шпионы в Персии: Procop., Anec. 30.12. Шпионы в качестве купцов: Amm. Marc. 26.6.4–6; Anon., Strat. 42.7. Переодетый в солдата: Procop., Pers. 1.15.5. Мужчина в римской униформе: Amm. Marc. 18.6.17. Заговор с целью убийства Траяна: Cass. Dio 68.11.3. Нелояльный чиновник: Amm. Marc. 18.5.1–3.

534

Существовали и более сложные методы. Крошечные свитки свинцовой фольги с надписями сворачивались в серьги. Послания писались на надутых мочевых пузырях животных, затем сдувавшихся и прятавшихся в колбах с маслом. По крайней мере один раз на голове гонца была сделана татуировка с загадочными фразами.

535

У позднеримских чиновников имелся собственный и чрезвычайно сложный шрифт, подражать ему запрещалось. Чтобы предотвратить подделку своих подписей, римские правители писали специальными пурпурными чернилами. Несанкционированное их использование каралось смертью.

536

Способы передачи закодированных сообщений: Aen. Tact. 31; Front., Strat. 3.13. Бюрократический сценарий: Cod. Theod. 9.19.4. Пурпурные чернила: Cod. Iust. 1.23.6.

537

Ядовитый сад: Plut., Demetr. 20.2. Противоядие: например, Cass. Dio 37.13.

538

Локуста: Suet., Nero 33.2–3; Tac., Ann. 12.66. Вождь: Tac., Ann. 2.88. Ядовитые иглы: Cass. Dio 67.11.6, 73.14.4.

539

Не все римские аристократы становились легкой добычей. Один человек, прославившийся как охотник на львов, сумел расправиться с целым отрядом наемных убийц, посланных для его устранения, и едва не сбежал в Персию.

540

Позднее Римская империя также во многом преуспела в искусстве похищения людей. Неугодных иностранных лидеров задерживали на обедах, захватывали во время церковных служб и выкрадывали из их дворцов налетчики.

541

Самый известный заговор с целью убийства в поздней римской истории оказался неудачным. В 449 году нашей эры самыми свирепыми из многочисленных врагов римлян были кочевые гунны под предводительством грозного короля Аттилы. Гунны целое десятилетие опустошали Восточную Римскую империю, чередуя дикие набеги на Балканы с требованиями огромной дани. Наконец императорский камергер организовал встречу с важным вождем гуннов и пообещал ему огромное состояние, если тот найдет способ убить Аттилу. Тот согласился подкупить телохранителей врага и отправился обратно с небольшой группой римских дипломатов. Однако по возвращении в присутствие Аттилы он потерял самообладание и во всем признался. Разгневанный правитель отправил гонцов в Константинополь, требуя отдать голову камергера, приказавшего его убить. Император, естественно, отрицал свою причастность.

542

. Фрументарии в роли убийц: например, SHA, Sev. 8.1–2; Did. Iul. 5.8. Охотник на львов: Cass. Dio 73.14.1–2. Смертельный случай: Tac., Ann. 11.19. Марк Аврелий: Cass. Dio 71.14. Похищение: например, Amm. Marc. 29.7.7; Joh. Eph., HE 3.40–41. Стратегия банкетов: например, Amm. Marc. 29.6, 30.1.18–23. Attila: Priscus, Fr. 11.1. ГЛАВА 32

543

Для дополнительной информации см. Siegmar von Schnurbein, “Augustus in Germania and His New Town at Waldgirmes East of the Rhine,” JRA 16 (2003): 93–108.

544

Один римский генерал якобы казнил двух солдат за то, что они посмели отложить в сторону мечи при рытье окопа. Часовых, которых заставали спящими на посту, также забивали до смерти. Иногда командиры для острастки расправлялись с целыми подразделениями, не проявившими себя в бою, – казнили каждого десятого человека. Однако, поскольку подобные вещи не лучшим образом сказывались на моральном духе, большинство генералов довольствовались тем, что стыдили отстающих, выдавая им ячменный хлеб (а не пшеничный), лишая их права носить военные пояса и/или заставляя ставить палатки за стенами лагеря.

545

Мы встречаем такие узкоспециализированные профессии, как hydraularius (исполнитель на водном органе), ad camellos (хозяин верблюда) и незаменимый pullarius (хранитель священных кур). Похоже, что для отдельных подразделений существовали даже лицензированные проститутки.

546

Эпитафия безымянного центуриона демонстрирует амбиции римского солдата: «Я хотел держать в руках трупы даков [варваров], и я это сделал. Я хотел маршировать в блистательных триумфальных процессиях, и я это сделал; я хотел жалованье примипила [высокопоставленного центуриона], и я его получил».

547

Казнен за то, что отложил меч: Tac., Ann. 11.18. Лицензированные проститутки: эта интерпретация основана на понимании lixa cohortis как «проститутка когорты» в противоположность «слуге когорты». Epitaph: Bulletin archéologique du Comité des travaux historiques et scientifiques 1928–1929, 94.

548

Самым известным описанием римской армии на марше является следующее: Joseph., BJ 3.115–26. Описание того, как создать походный лагерь императорской эпохи, см. в разделе Ps. – Hyginus, De Munitionibus Castrorum.

549

Британцы: Tac., Agr. 29–37. Nomads: Arr., Acies contra Alanos 12–31. Дунай: Cass. Dio 71.7.

550

Не то чтобы римские солдаты нуждались в мостах. Во времена правления Адриана тысяча вспомогательных войск переплыла Дунай в полном вооружении. Полвека спустя во время походов Марка Аврелия один бесстрашный солдат вплавь пересек реку, чтобы освободить римлян, находившихся в плену у варваров.

551

Мост: Cass. Dio 68.13. Вспомогательные суда, плывущие по Дунаю: CIL III.3676. Солдат освобождает пленных: Cass. Dio 71.5.

552

Римский взгляд на Германию: Caes., BG 6.21–24; Tac., Germ.

553

Мосты Цезаря: Caes., BG 4.17–18, 6.9.

554

Наиболее полным древним рассказом о битве является Cass. Dio 56.18–22.

555

Башенные стены легионерского форта, площадь которого зачастую достигала пятидесяти акров (202 000 км^2) и более, включали в себя просторный штабной комплекс (со святилищем для штандартов и казной для солдатского жалованья), госпиталь, баню, зернохранилища, продуманные дома для офицеров и упорядоченные корпуса казарм.

556

Небольшой форт: Arr., Peripl. M. Eux. 9.3

557

Вожди приходят на ужин: например, Amm. Marc. 21.4. Расселение племен на римской земле: например, CIL XIV, 3608.

558

На дне Рейна была обнаружена добыча нескольких таких набегов. Самая известная находка, так называемые сокровища Нойпоца, включала в себя более чем тысячу металлических изделий, в том числе золотые и серебряные сосуды, культовые изображения, украденные из храмов, и кандалы для римских пленников.

559

О немцах, использующих римские монеты, см., например, Tac., Germ. 5. Дома в римском стиле в Германии: например, Amm. Marc. 17.1.7.

560

Идея о том, что ирландская трава взрывоопасна, вероятно, возникла из неправильно понятых рассказов о пенистом вздутии – заболевании, характерном для крупного рогатого скота, который пасется на люцерне и клевере. Слухи и готовность верить в худшее о далеких народах объясняют описание ирландцев как кровожадных каннибалов.

561

«Взрывающиеся» коровы: Pompon. 3.53. Туземцы, занимающиеся кровосмешением: Strabo 4.5.4. Змеи: Solin. 22.3.

562

На основании отрывочных упоминаний авторов I века и разрозненных находок римских артефактов в окрестностях Дублина, некоторые ученые предположили, что в Ирландию действительно приплыл небольшой экспедиционный отряд. Однако эти доказательства неубедительны.

563

Клад V века из Колерэйна, обнаруженный в ирландском торфяном болоте, включал около 1500 серебряных монет римской чеканки, приобретенных, вероятно, в результате торговли и набегов. В одной из последних статей высказывается предположение, что они были данью, выплаченной ирландским пиратам.

564

Амбициозный губернатор: Tac., Agr. 24. Монеты: Peter Crawford, “The Coleraine Hoard and Romano-Irish Relations in Late Antiquity,” Classics Ireland 21–22 (2014–2015): 41–118. ГЛАВА 33

565

Пожалуйста, не воспринимайте историю как рекомендацию исследовать заброшенные здания. Это обычно опасно и/или незаконно, а фотографии почти никогда не оправдывают ожиданий.

566

Говорят, эксцентричный император Элагабал однажды ни с того ни с сего приказал рабам собрать паутину по всему Риму. Когда они вернулись во дворец с десятью тысячами собранных килограммов, он заметил, что именно так можно судить о величии города.

567

Визит Констанция: Amm Marc. 16.10.14–16. Существуют два позднеантичных списка зданий Рима: Notitia и Curiosum. Приведенные здесь цифры взяты из Curiosum. Элагабал и паутина: SHA, Elag. 26.6.

568

«Pappas» – разговорное слово, по-гречески означающее «отец», являлось термином для обозначения привязанности для епископов в грекоязычных восточных провинциях империи. На западе, однако, только епископ Рима получал этот титул, отчасти потому, что языком римской церкви до III века был греческий, а не латинский. (На протяжении столетий христианская община Рима состояла в основном из грекоязычных выходцев с Востока. Первым латиноязычным епископом Рима был Виктор [189–199 гг. ], и только при Дамасии [366–384 гг. ] латынь заменила греческий в качестве языка богослужения в городе.) Слово «папас» постепенно превратилось в разговорно-латинское «папа», от которого происходит и привычное нам обозначение главы католической церкви.

569

Посетители Форума до сих пор могут увидеть монеты, вплавившиеся в мраморный пол базилики Эмилии от жара огня.

570

Вандалы сдирают плитку: Procop., Goth. 1.5. Постамент: CIL VI.1658. Статуи: Procop., Goth. 1.22.

571

Папа Григорий: Greg., Dial. 2.15.3.

572

Многоквартирные дома как туристический объект: Tert., Adv. Valent. 7. Наводнения разрушают жилища: Liber pontificalis (Duchesne) I, 399; cf. Gregory of Tours, Hist. 10.1.

573

Возможно, часть добычи была найдена в 1992 году, когда водолазы недалеко от итальянского города Бриндизи обнаружили остатки огромной коллекции бронзовых статуй, датируемых периодом от II века до нашей эры до III века нашей эры. Все статуи были разделаны на металлолом. Предполагается, что металл оказался в море, когда один из кораблей Константа либо затонул, либо выбросил часть груза.

574

Рощи статуй: Procop., Goth. 4.21.12–14. Кража статуй по ночам: Cassiod., Var. 7.13. Констант разбойничает: Liber pontificalis (Duchesne) I, 363. Кораблекрушение с грузом Константа: R. Coates-Stephens, “The Byzantine Sack of Rome,” Late Antiquity 25 (2017): 207–9. Куча статуй: Rodolfo Lanciani, The Destruction of Ancient Rome: A Sketch of the History of the Monuments (Macmillan, 1899), 196.

575

Одно из последних зданий, демонтированных таким образом, – храм Минервы возле римского Форума – дает представление о том, насколько творчески можно переработать камень. Один огромный блок мрамора стал частью главного алтаря базилики Святого Петра. Колонны и архитрав были разрезаны на тонкие плиты и использованы для украшения нового фонтана. Оставшийся камень встроили в стены капеллы Боргезе в Санта-Мария-Маджоре.

576

Папа римский наблюдает за разрушениями: Liber pontificalis (Duchesne) I, 503.

577

Известно и много других случаев разграблений с благословения папы. В 630 году папа Онорий I снял позолоченную бронзовую кровлю с крыши храма Венеры в Риме и использовал ее для ремонта крыши базилики Святого Петра. Некоторые из черепиц сохранились до 1613 года, когда папа Павел V переплавил их, чтобы сделать гигантскую скульптуру Мадонны, до сих пор стоящую перед Санта-Мария-Маджоре. Другой папа эпохи Возрождения разрушил два комплекта бронзовых римских дверей, чтобы изготовить статуи святых Петра и Павла, сейчас находящиеся на колоннах Траяна и Марка Аврелия.

578

Некоторые из великих особняков позднеримской элиты сохранились и в IX веке, по крайней мере в измененном виде. Папа Григорий I, например, превратил свой родовой особняк в монастырь (до сих пор сохранившийся как церковь Святого Григория Великого на Целии).

579

Выборочное расхищение камней из Колизея, похоже, началось еще до 523 года, когда на арене были проведены последние игры. Первой жертвой стали мраморные сиденья, а также железные зажимы, скреплявшие травертиновые блоки. Однако самый серьезный ущерб был нанесен в эпоху позднего Средневековья, когда сильное землетрясение разрушило почти половину здания. На вывоз огромной кучи травертина, оставшейся после обрушения и прозванной «бедром Колизея», ушло более четырех столетий. В 1452 году один предприимчивый подрядчик вывез 2522 телеги камня.

580

О занятом подрядчике см. Rodolfo Lanciani, The Ruins and Excavations of Ancient Rome (Macmillan, 1897), 375.

581

Хотя в 571 году правитель, испытывающий недостаток денег, лишил дворец последних бронзовых статуй, он продолжал использоваться по крайней мере еще столетие несколькими чиновниками, державшими конторы в углах огромного и разрушающегося комплекса. Сильные землетрясения начала IX века, вероятно, уничтожили приемные залы с высокими потолками, оставив после себя лунный пейзаж из нагромождения камня и черепицы. Путешественник XII столетия описал руины как мраморный карьер для римских церквей.

582

Базилика Максенция.

583

Дворцовые статуи разделаны: Chron. min. 1.336. Мраморная каменоломня: Magister Gre gorius, De mirabilibus urbis Romae 17. ГЛАВА 34

584

Записки паломника, посетившего Рим около 800 года, свидетельствуют о том, что здания Форума тогда еще стояли, хотя и сильно обветшали. Вероятно, землетрясения IX века буквально смели большинство уцелевших строений и погребли под обломками древнюю мостовую.

585

Базилика Ульпия.

586

Храм Божественного Траяна.

587

Разумное изложение слухов см. A. B. Bosworth, Conquest and Empire: The Reign of Alexander the Great (Cambridge University Press, 1988), 171–73. Аристотель: Plut., Alex. 77.3–4.

588

Один из членов династии Птолемеев, испытывавший нехватку денег, переплавил подлинный золотой ларец Александра. Копия, сохранившаяся до поздней Античности, была сделана либо из стекла, либо из алебастра.

589

Могила Александра: Strabo 17.1.18.

590

Другие императоры испытывали меньшее благоговение. Калигула украл с трупа Александра нагрудник и с удовольствием расхаживал по Риму в доспехах великого завоевателя.

591

Август: Cass. Dio 51.16.5. Нагрудник Александра: Suet., Cal. 52; Cass. Dio 59.17.3. Одержимость Каракаллы: Cass. Dio 78.7–8; Epit. de Caes. 21.4. Каракалла у гробницы: Hdn. 4.8.9.

592

Дворцовый квартал опустошен: Amm. Marc. 22.16.15. Цунами: Amm. Marc. 26.10.15–19. Продолжение существования: Lib., Or. 49.11–12. Риторический вопрос: Joh. Chrys., Hom. in Ep. II ad Cor. (PG 61, 581).

593

Если Александр действительно находится в Венеции, то его мумия не очень хорошо сохранилась. Когда в начале XIX века реликварий собора Святого Марка был открыт, оказалось, что останки представляют собой не более чем череп и несколько раздробленных костей.

594

Вскрытие тела святого Марка: Leonardo Manin, Memorie storico-critiche intorno la vita, traslazione e invenzioni di S. Marco Evangelista, 2nd ed. (G. B. Merlo, 1835), 24–25.

595

Через два столетия после Августа тело Септимия Севера было кремировано на костре в пять ярусов, каждый из которых был пропитан благовониями и украшен гобеленами, картинами и статуями из слоновой кости. Даже аскетичные воины-императоры поздней Античности были кремированы эффектно: например, на месте сожжения тетрарха Галерия были найдены фрагменты серебряных сосудов.

596

Пир Септимия Севера: Hdn. 4.2.6–9. Галерий: Ivana Popovic, “Sacred-Funerary Complex at Magura,” in Felix Romuliana – Gamzigrad, ed. I. Popovic (Arheološki Institut, 2011), 141–58.

597

Тела выдающихся римлян иногда заворачивали в огнестойкие асбестовые саваны, чтобы облегчить отделение их костей от пепла.

598

Похороны Августа: Suet., Aug. 100; Cass. Dio 56.42.

599

Более поздние истории императорских мавзолеев интересны сами по себе. Гробница Августа была укреплена, разрушена, переоборудована и впоследствии превращена (в разное время) в сад, арену для корриды и театр. Мавзолей Адриана в период поздней Античности был встроен в оборонительные сооружения Рима и служил крепостью пап до XIX века.

600

Агриппина: CIL VI.886. Urn: Rodolfo Lanciani, Pagan and Christian Rome (Macmillan, 1892), 182.

601

Начиная со II столетия и далее по загадочным причинам римская элита перешла от кремации к ингумации (погребению тела умершего в почву). Вместо запечатывания в урны останки стали хоронить во внушительных саркофагах, на которых часто вырезали эпизоды из мифологии или сцены из жизни. (Кстати, предполагалось, что в каменных гробах плоть разлагается быстрее; по-гречески «саркофаг» означает «пожиратель плоти». Известняк Асоса – сейчас его можно найти на западе Турции, – по сообщениям, был способен разложить весь труп – за исключением зубов – за сорок дней.)

602

Известняк Асоса: Plin., HN 36.131.

603

Одна из них, Клавдия Эклога, захотела, чтобы ее похоронили рядом с виллой, где Нерон совершил самоубийство. Ее простая гробница была обнаружена там в XIX веке.

604

Нерон и ореховое дерево с привидениями: Giacomo Alberici, Historiarum sanctissimae et gloriosissimae virginis deiparae de populo almae urbis compendium (Rome, 1599), 2–8. Если вам интересно, Нерон на самом деле не был похоронен на участке Санта-Мария-дель-Пополо; его семейная усыпальница находилась в другом месте.

605

Не со всеми императорскими останками поступали так бесцеремонно. Когда тело Констанция I, одного из соправителей Максимиана, было (по слухам) обнаружено в Йорке несколько веков спустя, его с королевскими почестями перезахоронил король Эдуард I.

606

Когда крестоносцы вскрыли саркофаг византийского императора Юстиниана, они обнаружили, что его тело сохранилось прекрасно, вероятно, с помощью аналогичных средств.

607

Максимиан: Chronicon Novaliciense, App. 11 (MGH, Scriptores 7:126–27). Я благодарю Рэя Ван Дама за то, что он сообщил мне об этом источнике. Констанций: Flores historiarum, a. 1283, ed. H. R. Luard, in Rerum britannicarum medii aevi scriptores 95 (London, 1890), 59. Сохранившаяся римлянка: Rodolfo Lanciani, Pagan and Christian Rome (Macmillan, 1892), 295–301. Тело Юстиниана: Niketas Choniates, Historia 648.

608

Начиная с эпохи Возрождения были найдены захоронения нескольких деятелей, имеющих косвенное отношение к императорам. В 1884 году недалеко от Рима обнаружили гробницу аристократической семьи. На полу, усеянном осколками урн, стоял погребальный алтарь Луция Кальпурния Пизона, наследника императорского престола на четыре дня во время гражданских войн 69 года. Уже позже в мавзолее сестры тетрарха Галерия, расположенном недалеко от сербского села Шаркамен, нашли тайник с драгоценностями, включая части золотой диадемы.

609

Яркое описание открытий под Санта-Петронилла см. Rodolfo Lanciani, Pagan and Christian Rome (Macmillan, 1892), 200–205. Об опознании тел см. Mark Johnson, The Roman Imperial Mausoleum in Late Antiquity (New York, 2009), 171–74. Пизон: Katherine Bentz, “Rediscovering the Licinian Tomb,” The Journal of the Walters Art Gallery 55/56 (1997/1998): 63–88. Шаркамен: I. Popovic and M. Tomovic, “Golden Jewelry from the Imperial Mausoleum at Sarkamen (Eastern Serbia),” Antiquité Tardive 6 (1998), 287–312.

610

О захоронениях в Святых Апостолах см. Philip Grierson, “The Tombs and Obits of the Byzantine Emperors (337–1042),” DOP 16 (1962), 3–63.

611

Тело императора XI века Алексиоса Комненоса было спасено из его первоначального места упокоения в монастыре Пантократор и перенесено в церковь Богородицы Паммакаристы. Впоследствии, однако, останки, по-видимому, были утрачены.

612

Тело Алексия: Alexander van Millingen, Byzantine Churches in Con stantinople: Their History and Architecture (Macmillan, 1912), 147–48.

613

В начале XX столетия в греческом монастыре Варнакова нашли не совсем «императорские» гробницы нескольких членов правящей династии Эпирского царства, государства – преемника Византии.

614

Гробницы Варнакова: Anastasios Orlandos, Η Moνή Βαρνάκοβας (Athens, 1922), 11–16. Гробница Андроника II: Theodore Macridy, “The Monastery of Lips and the Burials of the Palaeologi,” DOP 8 (1964): 271. ГЛАВА 35

615

Вдохновляйтесь этой фразой на здоровье.

616

Определенный артикль («the») в итальянском, испанском и французском языках развился из латинского местоимения ille, «тот». Неопределенный артикль («a»; «an») развился из латинского unus, «один».

617

В испанском примере вспомогательный глагол не используется в претерите. Однако применяется в перфекте: el hombre le ha dado mi libro a un amigo.

618

Испанский латинский: например, Cic., Arch. 10; Mart. 12.21.3–6.

619

Латынь оставалась преобладающим языком в большинстве частей бывшей Западной Римской империи, и ее быстро перенял новый германский правящий класс. Исключением оказалась Британия, где более болезненное и длительное завоевание привело к вытеснению латыни древнеанглийским языком. Позже арабский вытеснит латынь в Северной Африке, а славянские языки – с Балкан.

620

Эпитафия фактически описывает языки (соответственно) как usus francisca, vulgari et voce latina. Современные названия (и национальные коннотации) французского и итальянского языков – гораздо более поздние изобретения.

621

Сторонники классического изучения языков заметят, что я позволил себе некоторые вольности с примером древнегреческого (т. е. более или менее койне), чтобы подчеркнуть параллели с современным греческим. Наиболее распространенным словом для обозначения книги в классическом греческом было βίβλος, а не уменьшительное βιβλίον, и притяжательная конструкция, которую я использовал здесь (τὸ βιβλίον μου), действительно означает «какая-то моя книга», в отличие от более выразительного τὸ ἐμὸν βιβλίον (моя собственная книга). Peccavi; ex toto corde paenitet me.

622

Обратите внимание, например, на косвенный объект (друг, которому отдана моя книга). В древнегреческом языке он обозначался окончанием дательного падежа, но в современном вместо него используется предложный оборот.

623

Почти все диалекты современного греческого языка происходят от койне. Единственное исключение, цаконский, является далеким потомком дорического диалекта Древней Спарты.

624

О цаконском см. Geoffrey Horrocks, Greek: A History of the Language and Its Speakers, 2nd ed. (Wiley Blackwell, 2010), 88, 274. ГЛАВА 36

625

Еще одним византийским наследием является сохраняющееся напряжение между повседневным разговорным греческим и литературным архаизмом. До 1976 года греческое правительство настаивало на использовании формального и образцового греческого языка во всех официальных сообщениях. Это привело к распространению некоторых очень архаично звучащих неологизмов, таких как τεχνητός δορυφόρος (technetos doryphoros) – дословно «искусственный копьеносец» – для «спутника».

626

Технический термин – «разрушение родословной». Один демограф однажды подсчитал, что английский ребенок, родившийся в середине XX века, будет иметь около 31 000 предков в пятнадцатом поколении – примерно на 1000 меньше, чем 2^15, которых можно было бы ожидать по математическим расчетам. Другими словами, примерно 1000 предков ребенка в пятнадцатом поколении будут двойниками, связанными более чем одной родословной. В тридцатом поколении у него будет чуть меньше миллиона реальных предков, в отличие от миллиарда, получаемого простым удвоением числа в каждом поколении. В Англии за тридцать поколений до рождения этого малыша (примерно середина XI века) проживало всего лишь около 1,1 миллиона человек, что означает, что он был родственником примерно 86 процентов всего средневекового населения (некоторые из его предков, конечно, жили за пределами Англии, но вы понимаете, о чем идет речь).

627

Для примера распада родословной см. Kenneth Wachter, “Ancestors at the Norman Conquest,” in Statistical Studies of Historical Social Structure, ed. K. W. Wachter, E. A. Hammel, and P. Laslett (Academic Press, 1978), 153–61. Общий предок: Douglas Rohde, Steve Olson, and Joseph Chang, “Modelling the Recent Common Ancestry of All Living Humans,” Nature 431 (2004): 562–66. Европейское кровосмешение: Peter Ralph and Graham Coop, “The Geography of Recent Genetic Ancestry across Europe,” PLoS Biol 11, no. 5 (2013): e1001555. https://doi.org/10.1371/journal.pbio. 1001555.

628

Греческий историк, приехавший в Египет, однажды сообщил группе жрецов, что он в шестнадцатом поколении происходит от бога. Те отказались поверить, поскольку в их храмовых архивах не было записей о столь близком родстве.

629

Зевс как предок: например, Pl., Alc. 121A. Историк в Египте: Hdt. 2.143. Епископ: Syn., Ep. 113.3. Римская элита: например, Jerome, Ep. 108.1–4; Symm., Ep. 1.2.4.

630

Например, в имени Гай Юлий Цезарь «Гай» – это личное имя, «Юлий» указывает на принадлежность к роду Юлиев, а «Цезарь» – к семье Цезарей. (Современники, кстати, называли его либо Гаем Юлием, либо Гаем Цезарем; только родственники и очень близкие друзья осмелились бы обратиться к нему «Гай»). Римские женщины, исключенные из общественной жизни, а значит, и из любой очевидной потребности в общественном признании, обычно получали только одно имя: женскую форму имени отца. Таким образом, дочь Цезаря звали просто Юлия. (Если бы у Цезаря было две дочери, он бы назвал их либо Юлия Маиор и Юлия Минор (старшая Юлия и младшая Юлия), либо Прима Юлия и Секунда Юлия (первая Юлия и вторая Юлия).)

631

Этим богатым на имена оригиналом был Квинт Помпей Сенецион Росций Мурена Секст Юлий Фронтин Силий Дециан Гай Юлий Евриклей Геркуланей Луций Вибуллий Пий Августан Альпин Беллиций Соллерт Юлий Ацер Дуцений Прокул Рутилиан Руфин Силий Валент Валерий Нигер Клавдий Фуск Сакса Аминтиан Сосий Приск. Насколько мы можем судить, друзья называли его просто Сосий Приск.

632

Сосий Приск: ILS 1104.

633

В начале VIII века, например, Сенатор, мужчина из старинной итальянской семьи, женился на уроженке Ломбардии по имени Теоделинда. Имя их дочери, сочетающее в себе имена родителей, звучало на германский лад – Синделинда.

634

Синделинда: S. J. B. Barnish, “Transformation and Survival in the Western Senatorial Aristocracy, c. A.D. 400–700,” PBSR 56 (1988): 154.

635

Наиболее примечательно, что французский генеалог по имени Кристиан Сеттипани (например, Les ancêtres de Charlemagne, 2nd ed. [Oxford University Press, 2014]) попытался проследить происхождение Карла Великого от галльского знаменитого Флавия Афрания Сиагрия четвертого века через Арнульфа Мецского.

636

Morris Bierbrier, “The Descendants of Theodora Comnena of Trebizond,” The Genealogist 12 (1998): 60–82.

637

Благодаря более ранним династическим бракам в Западной Европе уже циркулировало много византийской крови. В 1197 году византийская принцесса Ирина вышла замуж за Филиппа, короля Германии. Одна из их дочерей вступила в брак с королем Богемии, произведя на свет детей, чьи потомки вошли в королевские семьи Габсбургов и Бранденбургов. Другая дочь Филиппа и Ирины стала родоначальницей правящего дома Кастилии, а значит, и предком многих испанских, португальских, французских и английских монархов. В 1284 году византийский император Андроник II женился на итальянской дворянке Иоланде Монферратской. Один из их сыновей вернулся в Италию и стал маркизом Монферратским. Хотя мужская линия его династии прервалась в XVI веке, предыдущие поколения вступали в браки с целым рядом знатных домов, в итоге став предками итальянской королевской семьи. Оттон I (германский), первый король Греции, был потомком двух византийских императорских семей, породнившихся через принцессу в XIII веке.

638

D. M. Nicol, The Immortal Emperor: The Life and Legend of Constantine Palaiologos, Last Emperor of the Romans (Cambridge University Press, 1992), 109–28.

Content

Гарретт Райан
Обнаженные статуи, толстые гладиаторы и боевые слоны. Необычные истории о жизни в Древней Греции и Риме

Предисловие

Часть I Повседневная жизнь

1 Почему греки и римляне не носили трусы?

2 Как они брились?

3 Каких питомцев держали дома?

4 Использовали ли они какие-нибудь способы контроля над рождаемостью?

5 Насколько вероятно было выжить после хирургического вмешательства?

6 Что считалось самым изысканным деликатесом?

7 Сколько вина пили греки и римляне?

8 Как они вели счет времени?

Часть II Общество

9 Какой была продолжительность жизни?

10 Какого роста были греки и римляне?

11 Сколько они зарабатывали?

12 Опасно ли было жить в городах?

13 Как часто рабам давали свободу?

14 Каким было отношение к разводам?

15 Были ли отношения между мужчинами и мальчиками противозаконными?

16 Почему среди статуй так много обнаженных?

Часть III Верования

17 Верили ли греки и римляне в собственные мифы?

18 Верили ли они в призраков, монстров и (или) инопланетян?

19 Практиковали ли они магию?

20 Приносили ли они человеческие жертвы?

21 Нравился ли Дельфийскому оракулу дым?

22 Долго ли существовало язычество?

Часть IV Спорт и досуг

23 Были ли греки и римляне профессиональными спортсменами?

24 Как они тренировались? Занимались ли бегом или поднятием тяжестей?

25 Путешествовали ли они ради удовольствия?

26 Как удалось построить Колизей меньше чем за десять лет?

27 Как отлавливали животных для Колизея?

28 Были ли гладиаторы толстыми?

Часть V Война и политика

29 Как в сражениях использовали боевых слонов?

30 Как захватывали хорошо укрепленные города?

31 Существовали ли тайная полиция, шпионы и наемные убийцы?

32 Почему римляне не завоевали Германию или Ирландию?

Часть VI Наследие

33 Что случилось с Римом после распада империи?

34 Что произошло с телом Александра Македонского? Была ли обнаружена гробница какого-либо римского правителя в целости и сохранности?

35 Почему в основе множества языков лежит латынь, а не греческий?

36 Могут ли какие-то семьи проследить свою родословную до греков или римлян?

Приложение Очень краткая история античного мира

Греки

Римляне

Поздняя Античность

Дополнительное чтение

Благодарности

Примечания