Сильвия Федеричи

Патриархат заработной платы. Заметки о Марксе, гендере и феминизме

УДК 330.133.8

ББК 65.245

Ф32

Редактор серии М. Нестеренко

Перевод с английского И. Кушнаревой

Сильвия Федеричи

Патриархат заработной платы: Заметки о Марксе, гендере и феминизме / Сильвия Федеричи. – М.: Новое литературное обозрение, 2023. – (Серия «Гендерные исследования»).

Возрождение интереса к работам Карла Маркса на фоне социальных и экономических потрясений начала XXI века стало поводом для переосмысления и развития ряда классических марксистских концепций с позиций феминистской критики. Опираясь на марксистскую теорию и методологию как исследовательский базис, Сильвия Федеричи предлагает обратить внимание на гендерные вопросы, недостаточно разработанные немецким философом. В центре внимания Федеричи – проблема неоплачиваемого женского труда, ставшего в конце XIX – начале XX века, по ее мнению, одним из столпов капитализма. Появление семьи, основанной на женском домашнем труде, заложило основы нового неформального договора между полами и нового порядка, который автор называет патриархатом заработной платы. Исследовательница показывает, что классовая борьба может вестись и внутри самого пролетариата, когда мужчины соглашаются занимать внутри семьи (и более широкого сообщества) позицию представителей государства по отношению к женщинам. Сильвия Федеричи – американская ученая, преподавательница и активистка, почетный профессор Университета Хофстра.

В оформлении обложки использован фрагмент банкноты номиналом 5 немецких марок 1960 г.

ISBN 978-5-4448-2333-9

Patriarchy of the Wage: Notes on Marx, Gender, and Feminism

Silvia Federici

© 2021 PM Press.

© И. Кушнарева, перевод с английского, 2023

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

Введение

Празднование 150-летней годовщины «Капитала» Маркса показало, что сила политической теории этого философа ничуть не иссякла. Эти торжества объединили ученых, посвятивших свою жизнь изучению его творчества, а также молодых активистов, которых, по-видимому, толкнул к марксизму затяжной кризис капитализма, признаками которого стали почти полный крах мировой финансовой системы в 2008 году, снижение темпов роста и мрачные прогнозы касательно экономических последствий эпидемии COVID, по некоторым предсказаниям, способные оказаться тяжелее Великой депрессии 1929 года.

В феминистской среде также наблюдалось возрождение интереса к Марксу. Частично это было вызвано усилением кризиса социального воспроизводства, а частично – реакцией на постмодернистские тенденции прошлого, которые в силу отказа от широкой социальной теории и акцента на культурном разнообразии подорвали способность нас как феминисток вести критику капиталистических отношений.

Возвращение феминисток к Марксу продемонстрировало, что его методология и критика капитализма остаются необходимым фундаментом для анализа эксплуатации женщин в капиталистическом обществе. Действительно, трудно, даже после перемен, произошедших с капитализмом со времен Маркса, осмыслять современную социальную реальность, не обращаясь к «Капиталу» или к «Экономическо-политическим рукописям». Маркс дает нам язык и категории, необходимые как для анализа капиталистической системы в целом, так и для понимания логики ее воспроизведения.

Феминистки, например, взяли на вооружение Марксов анализ воспроизводства рабочей силы и расширили его, включив туда репродуктивную деятельность, осмысление которой отсутствовало у Маркса, но которая тем не менее играла ключевую роль для извлечения капиталом добавочного труда, так и для воспроизводства классовой борьбы.

Однако не менее, чем антиколониалистская, антирасистская критика Маркса, феминистская перспектива также указывает на ограничения его политической теории. Она показывает, что эта теория основывается на исключающих концепциях труда и революционных субъектов, в которых игнорируется стратегическая важность домашнего труда в процессе капиталистического накопления, и что она в своем развоплощенном понимании труда преуменьшает сложности, связанные с гендером.

Поэтому данная книга ставит двойную цель. С одной стороны, показать, что это не просто мелкие упущения в работах Маркса. Отдавая приоритет капиталистическому производству и оплачиваемому труду как центральной арене классовой борьбы и оставив без внимания некоторые из важнейших видов деятельности по воспроизводству жизни, Маркс дал нам только частичное представление о капиталистической системе и недооценил ее способность к сопротивлению и мобилизации отдельных секторов пролетариата в качестве орудий расистской и сексистской политики. В частности, недостаточное теоретическое осмысление репродуктивного труда помешало ему предсказать важнейшие изменения в стратегии капитализма, такие как образование новой пролетарской семьи, основанной на неоплачиваемом женском домашнем труде, которая вместе со значительным ростом заработной платы на рубеже ХХ столетия заложила основы нового, неформального договора между полами и нового патриархального порядка, который я назвала патриархатом заработной платы и который умиротворил широкие слои работников-мужчин. Существенная доля классового антагонизма была снята тем, что мужчины могли компенсировать дома – за счет женщин – власть, которую они утратили на рабочем месте.

С другой стороны, в этой книге я стремлюсь выявить те аспекты Марксова анализа, которые оказываются несовместимыми с феминистской антикапиталистической теорией и политической стратегией, выступающей за устранение неравенства и всех форм эксплуатации. Для выполнения этой задачи я вернусь к ряду вопросов, стоявших в центре феминистских исследований и критики Маркса. Во-первых, это вопрос о «труде» как инструменте капиталистического накопления и поле конфронтации между рабочими и капиталом. Что дало Марксу и его последователям возможность представлять труд как в первую очередь промышленный труд и труд за заработную плату? В статье «Революция начинается дома»[1] я вкратце останавливаюсь на исторической реконструкции процесса, в результате которого в Европе середины XIX века труд за заработную плату стал единственно признаваемой формой труда. Однако основной аргумент, проходящий через всю эту книгу, состоит в том, что феминистская перспектива крайне важна при определении того, что считать трудом, поскольку она показывает то, до какой степени капитализм полагается на неоплачиваемый труд, как он превратил каждый аспект тела и жизни женщины в производственную силу, и то, сколь обширные области труда в капиталистическом обществе несводимы к механизации. Это в свою очередь противоречит вере Маркса в то, что индустриализация резко сократит потребность в труде и освободит нам время для более возвышенных занятий.

Второй ключевой вопрос книги – это вопрос о разделении, которое капитализм создает в мире пролетариата, начиная с дискриминации по признаку гендера и расы. В своих текстах и выступлениях в качестве генерального секретаря Первого интернационала Маркс обличал и патриархальные отношения, и расизм, но мы не встречаем в его трудах серьезного анализа трудовых иерархий, которые капитализм выстроил на протяжении истории, особенно по признаку «расы» или «гендера», и того, какие последствия это имело для понимания путей развития капитализма и классовой солидарности. Здесь феминистская перспектива также играет ключевую роль. Она показывает, что, подобно расизму и эйджизму, сексизм является структурным компонентом капиталистического развития, что это материальная сила, стоящая на пути любой подлинной трансформации общества, и что он не может быть устранен (вопреки тому, что считали Маркс и Энгельс) за счет того, что женщины пойдут работать на фабрики и будут стоять за станком бок о бок с мужчинами.

Так же немаловажны утверждения о том, что феминистки должны критически относиться к освободительной роли, которую Маркс и марксистская традиция приписывали науке, промышленности и технологии, развитие которых Маркс называл «историческим призванием» капитализма. Еще важнее для феминисток поставить под сомнение освободительную роль, приписывавшуюся Марксом самому капитализму, который он считал наиболее рациональной организацией труда и производства и высшей формой общественной кооперации[2]. Вместе с игнорированием репродуктивного труда и недооценкой трудовых иерархий и колониальных отношений вера Маркса в то, что капитализм в конечном счете играет «прогрессивную» роль, – это, без сомнения, самый проблематичный аспект его творчества. У социалистов ХX века это привело к тому, что капиталистическое развитие стало целью революционного процесса, в точности как на это указывал Ленин:

Реакционна мысль искать спасения рабочему классу в чем бы то ни было, кроме дальнейшего развития капитализма. В таких странах, как Россия, рабочий класс страдает не столько от капитализма, сколько от недостатка развития капитализма. Рабочий класс безусловно заинтересован поэтому в самом широком, самом свободном, самом быстром развитии капитализма[3].

Как и Ленин, вся марксистская традиция постулировала неизбежность и необходимость капитализма как высшей формы общественной организации, поскольку он способствовал росту общественного благосостояния, сокращал время труда и благодаря широкомасштабной индустриализации создавал материальные условия для коммунизма. На деле вместо того, чтобы построить материальные условия для коммунистического общества (как предполагал Маркс), капиталистическая промышленность и технология разрушали землю, создавая в то же время новые потребности. Из-за этих потребностей сегодня трудно думать о «революции», потому что построение справедливого общества, характеризующегося равным распределением природных и общественных богатств, может сократить доступ к технологическим инструментам, без которых мы больше не можем обходиться в жизни.

Как я буду постоянно подчеркивать в данной книге, занять критическую позицию в отношении некоторых аспектов политической теории Маркса – не значит отбросить его наследие или не суметь признать его значения. Сегодня мы также узнали, что Маркс и сам не всегда был уверен в своих теориях – возможно, именно поэтому он не опубликовал второй и третий тома «Капитала» при жизни и оставил несколько редакций своих сочинений[4]. Мы также знаем, что в поздние годы он пересмотрел свою концепцию пути к революции, согласившись в переписке с русскими народниками, что российскому пролетариату нет необходимости проходить через стадию капитализма для того, чтобы построить коммунизм, но что он может совершить переход к коммунистическому обществу на основе крестьянской общины, но при условии, что в Европе произойдет революция. В свои поздние годы, читая «Древнее общество» Льюиса Моргана, Маркс также научился ценить культуру и достижения народов, живших на доиндустриальной стадии, например коренных народов Америки[5]. Более того, в предисловии 1872 года к «Коммунистическому манифесту» он писал (совместно с Энгельсом), что вопреки их первоначальному мнению в 1848 году «Коммуна доказала, что „рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей“»[6]. То есть, вполне возможно, Маркс пересмотрел свое мнение о том, что рабочий класс может овладеть капиталистической технологией и приспособить ее для благих целей, а со временем, Маркс, возможно, понял бы значение феминизма, от которого часто отмахивался как от борьбы за буржуазные права.

Для нас же вызов состоит в том, чтобы представить себе, какой вклад реконструированный марксизм может внести в артикуляцию феминистской теории и феминистской политической программы. Второй том этой работы я собираюсь посвятить именно этому проекту. Здесь же я буду переосмыслять основные причины того, почему до сих пор было так трудно «поженить» марксизм и феминизм.

Статьи, которые я собрала в этом томе, включают материалы, написанные за долгий период: два – в середине 1970‐х, остальные – за последние два десятка лет. Каждая статья, таким образом, представляет момент в развитии феминистского дискурса о Марксе и в то же время является попыткой ответить на вопрос, поставленный Шарзад Моджаб: как нам преодолеть «первое великое разделение в истории», соединить «два главных освободительных проекта, марксизм и феминизм» и обеспечить «прорыв», которого требует политика сегодняшнего времени?[7]

Статьи «Контрпланирование из кухни» и «Капитал и левые», написанные в соавторстве с Николь Кокс, относятся к тому периоду моей жизни, когда я была активисткой движения за оплату домашнего труда и когда нашей основной задачей было, с одной стороны, ответить на критику левых, настаивавших на том, что работа по дому – это остаточный элемент докапиталистического мира, а с другой стороны – ответить феминисткам-либертарианкам, описывавшим домашний труд идиллически как последний оплот построения семейных отношений, свободных от господства рынка и вмешательства государства. Полемический тон этих двух работ отражает интенсивность дебатов, вызванных нашими тезисами и вскоре подтолкнувших меня к тому, чтобы реконструировать историю капиталистического развития, отчасти за тем, чтобы объяснить происхождение домашнего труда и специфический характер гендерной дискриминации в капиталистическом обществе.

«Гендер и репродукция в „Капитале“ Маркса» была написана не так давно, частично стимулом для нее послужил новый интерес к Марксу со стороны феминизма, а частично – тенденция Маркса избегать любых отсылок к репродуктивному труду женщины и сведение им гендерного различия к различию в стоимости труда.

Статья «Маркс, феминизм и конструкция общин» была критическим ответом на теорию марксистов-автономистов о новой фазе развития капитализма, названной ими «когнитивным капитализмом», которая якобы осуществила предсказание Маркса о том, что капитализм создает условия для своего собственного преодоления. Если Антонио Негри и Майкл Хардт рассматривали цифровизацию труда как инструмент усиления автономии работников от капитала, я в своей статье делаю акцент на том, что цифровая технология сегодня разрушает то, что еще осталось от природного мира, создавая стимулы для добывающей промышленности, которая уничтожает экосистемы по всему миру.

Наконец, две последние главы книги, «Конструирование домашнего труда в Англии XIX века и патриархат заработной платы» и «Истоки и развитие сексуального труда в США и Британии», показывают потребность в расширении марксовских концепций планирования капитала и классовой борьбы. Обе главы исследуют начало новых инвестиций капитала в воспроизводство рабочей силы и новый интерес со стороны государства к регулированию семейных отношений и сексуальности в целях создания более продуктивного рабочего класса. Обе свидетельствуют о том, что, вопреки представлению Маркса, воспроизводство рабочей силы осуществляется не одним только рынком и что классовая борьба ведется не только на заводах, но и в наших телах, и это борьба не только между трудом и капиталом, но и внутри самого пролетариата, когда мужчины, особенно мужчины, получающие зарплату, соглашаются занимать внутри семьи и более широкого сообщества позицию представителей государства по отношению к женщинам.

1. Контрпланирование из кухни [8]

Со времен Маркса стало ясно, что капитал правит и развивается при посредстве заработной платы. Но организациям рабочего класса не было ясно, они не предполагали то, что эксплуатация неоплачиваемых работников организуется точно так же, посредством заработной платы. Эта эксплуатация была еще более эффективной потому, что скрывалась ее, заработной платы, отсутствием. Что касается женщин, наш труд представляется личной услугой, остающейся за пределами капитала.

Мария-Роза Далла Коста и Сельма Джеймс, 1975 [9]

Неслучайно, что в последние месяцы несколько левацких журналов опубликовали статьи с критикой движения «Заработная плата за домашний труд». Левые поняли, что этот подход может выйти за пределы «женского вопроса», поскольку он идет на разрыв с левой политикой, как прошлой, так и сегодняшней, в отношении как женщин, так и остального рабочего класса. В самом деле, сектантство левых, традиционно демонстрируемое ими в отношении к борьбе женщин, является следствием узкого понимания ими власти капитализма и того, в каком направлении должна развиваться наша борьба, чтобы эту власть сломить.

Ради «классовой борьбы» и «единого классового интереса» левые выбрали определенные секторы рабочего класса, посчитав их революционными субъектами, и обрекли остальных на роль простых попутчиков в той борьбе, которую эти секторы вели. То есть левые воспроизвели в самих своих организационных и стратегических целях те же разделения рабочего класса, которые характерны для капиталистического разделения труда. В данном случае, несмотря на разнообразие тактических позиций, левые оказались едины. Когда дело доходит до выбора революционных субъектов, сталинисты, троцкисты, анархо-либертарианцы, старые и новые левые – все они берутся за руки, чтобы образовать общий фронт, основанный на одних и тех же посылах.

Они предлагают нам «развитие»

Поскольку левые признали заработную плату в качестве границы между трудом и его отсутствием, производством и паразитизмом, огромный объем неоплачиваемого труда, выполняемого на дому для капитала женщинами, оказался за пределами их анализа и стратегии. Вся левая традиция – от Ленина до Грамши и далее – признавала «маргинальность» домашнего труда для воспроизводства капитала, а вместе с нею и маргинальность домохозяек для революционной борьбы. По мнению левых, женщины, будучи домохозяйками, страдают не от капиталистического развития, а от отсутствия такового. То есть получается, что наша проблема в том, что капитал не стал организовывать наши кухни и спальни, что повлекло двойное следствие: с одной стороны, выходит, мы работаем на докапиталистической стадии, а с другой, что бы мы ни делали на кухнях и в спальнях, это не имеет значения для перемен в обществе. Отсюда логичный вывод: если домашний труд осуществляется за пределами капитала, тогда наша борьба с ним никогда не приведет к его крушению.

Левые не задавались вопросом о том, почему капитал вообще допускает столь большой объем непроизводительного труда, ведь они были уверены в иррациональности капитала и его неспособности к планированию. Таким образом, из анализа, усматривающего причины угнетения женщин в их исключении из капиталистических отношений, выводится лишь одна стратегия – та, что требует нашего вступления в эти отношения, а не их разрушения. В этом смысле существует прямая связь между левацкой стратегией, предложенной женщинами, и стратегией, которую левые придумали для третьего мира. Левые хотят, чтобы женщины пошли работать на заводы, и точно так же они хотят того, чтобы фабрики наконец пришли в третий мир. В обоих случаях они предполагают, что «неразвитые» – то есть те из нас, кто не получает заработной платы и работает на более низком уровне технологического развития, – отстают от «настоящего рабочего класса», а потому догнать его мы можем только в том случае, если получим доступ к более развитой форме капиталистической эксплуатации, более значительной доле заводского труда. В обоих случаях борьба, предлагаемая левыми тем, кто не получает заработной платы – то есть «неразвитым» – это не борьба с капиталом, а борьба за более рационализированные и производительные формы капиталистического труда. В нашем случае они предлагают нам не только «право на труд» (как и всем рабочим), но и право на то, чтобы работать больше, то есть право на то, чтобы нас больше эксплуатировали.

Новое основание борьбы

Политическое основание движения «Заработная плата за домашний труд» состоит именно в отказе от этой капиталистической идеологии, которая приравнивает отсутствие оплаты и низкое технологическое развитие к политической отсталости и нехватке сил, предполагая, что предварительным условием нашей организованности является то, что сначала мы должны быть организованы капиталом. Это движение выражает наш отказ соглашаться с тем, что раз мы не получаем заработной платы или работаем на более низком технологическом уровне (эти два условия тесно связаны друг с другом), значит, наши потребности должны отличаться от потребностей всего остального рабочего класса. Мы отказываемся соглашаться с тем, что, хотя мужчина – работник автозавода может бороться с конвейером, нашей целью, если мы начинаем с кухонь мегаполисов или с кухонь и полей третьего мира, должен быть заводской труд, от которого рабочие по всему свету сегодня отказываются. Наш отказ от левацкой идеологии совпадает с нашим отказом от капиталистического развития как пути к свободе и, говоря конкретнее, с нашим отказом от капиталистических отношений, какую бы форму они ни принимали. Обязательным условием такого отказа является переопределение самого существа капитала и состава рабочего класса, то есть новая оценка классовых сил и классовых потребностей.

Следовательно, «Заработная плата за домашний труд» – не просто одно требование из многих; это политический взгляд, который позволяет раскрыть новое основание борьбы, сначала для женщин, а потом и для всего рабочего класса в целом[10]. Это следует подчеркнуть, поскольку сведение заработной платы за домашний труд к одному конкретному требованию – распространенный элемент критики левых, то есть способ дискредитировать этот труд, который избегает столкновения с поднятыми им политическими вопросами. В этом смысле статья Кэрол Лопейт «Женщины и оплата домашнего труда» – еще один пример такого подхода, искажения и уклонения. Само название – «Оплата домашнего труда» – показывает проблему в неверном свете. Оно заставляет забыть о том, что заработная плата – не просто деньги, но и главное выражение властного отношения между капиталом и рабочим классом. Показательно то, что Лопейт пришлось изобрести новую формулировку, чтобы обозначить позицию, которая в таких категориях никогда не могла быть выражена. Однако, возможно, это связано с тем, что она чувствует необходимость разделять «смутные представления»[11], с которыми она уверенно солидаризуется, считая их выражением нашего женского удела.

Более утонченный способ дискредитации движения «Заработная плата за домашний труд» состоит в утверждении, что этот взгляд импортирован из Италии, а потому не имеет значения для США, где женщины «работают»[12]. Это еще один пример дезинформации. «Власть женщин и подрыв сообщества» – единственный источник, цитируемый Лопейт, – представляет международный контекст, в котором возник этот подход. Кроме того, выяснение географического происхождения движения «Заработная плата за домашний труд» не имеет значения на актуальной стадии международной интеграции капитала. Значение имеет ее политический генезис. Он состоит в отказе определять труд и эксплуатацию только по наличию заработной платы. А также в отказе от различия между женщинами, «которые работают», и «просто домохозяйками», каковое различие предполагает, что домашний труд – это не труд и что только в США женщины работают и борются, поскольку у многих из них есть вторая работа. Однако не признавать домашний труд женщин, так как он не оплачивается, – значит игнорировать то, что американский капитал был построен одновременно и на рабском труде и на наемном, и что он и по сей день развивается с опорой на неоплачиваемый труд миллионов женщин, мужчин и детей, работающих на полях, на кухнях, в тюрьмах в США и по всему свету.

Скрытый труд

Мы понимаем, что работа на капитал не обязательно дает зарплату, не начинается и не заканчивается у заводских ворот. Как только мы поднимаем голову от носков, которые штопаем, и готовки, которой занимаемся, чтобы посмотреть на весь наш рабочий день в целом, мы видим, что, хотя он и не оплачивается, наш труд производит самый ценный продукт капиталистического рынка, а именно рабочую силу. Домашний труд на самом деле – далеко не только уборка. Он обслуживает наемных работников физически, эмоционально и сексуально, подготавливая их к череде рабочих дней, за которые они получают заработную плату. Этот труд также является заботой о наших детях – будущих работниках, – ведь он сопровождает их от рождения до школьных лет, гарантируя то, что они будут показывать те результаты, которые от них ждет капитализм. Это значит, что за каждым заводом, школой, офисом, шахтой скрывается труд миллионов женщин, которые тратят свои жизни на воспроизводство тех, кто работает на этих заводах, в этих школах, офисах или на шахтах[13].

Доступность устойчивой и дисциплинированной рабочей силы – главное условие производства на любой стадии капиталистического развития. Вот почему даже сегодня и в развитых, и в «неразвитых» странах домашний труд и семья остаются столпами капиталистического производства. Условия нашего труда в разных странах разные. В некоторых мы вынуждены усиленно производить детей; в других нам говорят, что рожать не нужно, особенно если мы черные, если сидим на пособии или производим одних лишь «нарушителей спокойствия». В некоторых странах мы создаем неквалифицированную рабочую силу для работы на полях; в других – квалифицированных технических работников, однако в любой стране функция, выполняемая нами для капитала, остается одной и той же. Получение оплачиваемой работы никогда не освобождало нас от домашнего труда. Наличие двух работ означало лишь то, что у нас остается меньше времени и энергии на борьбу. Кроме того, независимо от того, работаем ли мы полную рабочую смену дома или за его пределами, замужем мы или нет, нам надо тратить долгие трудовые часы на то, чтобы воспроизводить нашу собственную рабочую силу, и нам известна специфическая тирания этой задачи, поскольку изящное платье или привлекательное прическа – вот условия получения работы, будь то на брачном рынке или на рынке наемной рабочей силы. А потому мы сомневаемся в том, что

в США школы, ясли, детские сады и телевидение действительно сняли с матерей значительную долю ответственности за детей, тогда как сокращение размера семьи и механизация домашнего труда означали то, что у домохозяйки может оставаться намного больше свободного времени[14].

Да и вообще, детские сады или ясли никогда не высвобождали для нас никакого времени – лишь время для дополнительного труда. Что же до технологии, именно в США мы можем оценить разрыв между технологией социально доступной и той, которая просачивается на наши кухни. Именно отсутствие заработной платы определяет количество и качество получаемой нами технологии. «Если вам не платят почасово, по определенной ставке, всем наплевать, сколько времени у вас уходит на труд»[15]. Так или иначе, ситуация в США доказывает, что ни технология, ни вторая работа не может освободить женщин от домашнего труда и что

Производство технического работника – задача столь же тяжелая, как и производство работника неквалифицированного, если между двумя этими задачами не стоит отказ женщин работать бесплатно, каков бы ни был технологический уровень этого труда, то есть отказ женщин жить ради производства детей, какие бы именно дети ни производились ими[16].

Если мы говорим о том, что труд, выполняемый нами дома, – это капиталистическое производство, это не значит, что мы выражаем желание получить легитимацию в качестве части «производительных сил». Только с капиталистической точки зрения производительность может рассматриваться в качестве морального достоинства, если не сказать морального императива. С точки зрения рабочего класса производительность означает лишь возможность эксплуатации. «Быть производительным рабочим – вовсе не счастье, а проклятие»[17]. А потому мы не можем черпать «самоуважение» в производительности[18]. Но когда мы говорим, что домашний труд – который в первую очередь служит нам, женщинам, идентификацией, – является моментом капиталистического производства, мы проясняем саму нашу функцию в капиталистическом разделении труда и конкретные формы, которые должна принять наша с ним борьба. Наша сила определяется не тем, что кто-то признает наше место в цикле производства. Не производство, а способность его сдерживать – вот что всегда было решающим фактором в социальном распределении богатства. Когда мы говорим, что производим капитал, мы говорим, что хотим его уничтожить, а не вести безнадежное сражение за то, чтобы перейти от одной формы эксплуатации к другой.

Также мы должны прояснить то, что мы не «заимствуем категории у мира марксизма»[19]. Маркс, видимо, сам прямо никогда не анализировал домашний труд. Однако, в отличие от Лопейт, мы не так уж жаждем освободиться от Маркса, поскольку он дал нам возможности теоретического анализа, которые незаменимы для понимания того, как мы функционируем в капиталистическом обществе. Также мы подозреваем, что видимое равнодушие Маркса к домашнему труду могло быть связано с историческими факторами. Под этим мы понимаем не только определенное сродство с мужским шовинизмом, который Маркс разделял со своими современниками (и не только с ними). Во времена Маркса пролетарская семья, сосредоточенная на домашнем труде, еще не была создана. Маркс видел пролетарские сообщества, в которых женщины трудились на полную ставку – так же, как мужья и дети, поскольку каждый член семьи проводил по пятнадцать часов на фабрике или в других местах промышленного труда, и времени или места для «семейной жизни» просто не было. И только после того, как ужасные эпидемии и чрезмерный труд сократили численность рабочего класса, и, что самое важное, только после нескольких волн пролетарской борьбы, прокатившихся в 1830–1840‐х годах по Европе и едва не завершившихся революцией, потребность в более устойчивой и дисциплинированной рабочей силе заставила капитал реконструировать семью рабочего класса. Семья, известная нам сегодня на Западе, которую ни в коем случае нельзя считать докапиталистической структурой, – это творение, созданное капиталом в его собственных целях, то есть в качестве института, который должен гарантировать количество и качество рабочей силы, а также контроль за нею. «Подобно профсоюзу семья защищает рабочего, но также обеспечивает то, что он навсегда останется рабочим и только. Вот почему борьба женщины из рабочего класса с семьей имеет ключевое значение»[20].

Отсутствие у нас заработной платы как дисциплина

Семья – это, по сути, институциализация нашей неоплачиваемой работы, нашей неоплачиваемой зависимости от мужчин и, следовательно, институциализация разделения внутри рабочего класса, которое также дисциплинировало и самих мужчин. Дело в том, что отсутствие у нас заработной платы и наша экономическая зависимость – вот что удерживало мужчин на их рабочих местах, гарантируя то, что, всякий раз, когда они хотели отказаться от работы, им приходилось иметь дело с женой и детьми, зависевшими от них. Вот основание «старых привычек – мужских и наших», которые, как говорит Лопейт, так тяжело сломать. Неслучайно мужчине сложно попросить нестандартный график, чтобы он мог заниматься еще и уходом за детьми[21]. Одна из причин, по которым мужчины не могут договориться о частичной занятости, состоит в том, что заработная плата мужчины имеет ключевое значение для выживания семьи, даже когда женщина приносит в дом вторую зарплату. И если мы «обычно предпочитаем или находим менее требовательные работы, которые оставляют нам больше времени на уход за домом», причина в том, что мы сопротивляемся интенсивной эксплуатации[22], то есть расходованию самих себя на заводе, за которым следует еще более быстрое расходование себя дома. Также мы знаем, что отсутствие у нас заработной платы за домашний труд – первичная причина нашей слабой позиции на рынке наемного труда. Неслучайно, что мы получаем наименее оплачиваемые рабочие места и что всякий раз, когда женщины проникают в тот или иной мужской сектор, зарплаты падают. Работодатели знают, что мы привыкли работать бесплатно и что мы хотим заработать хоть какие-то собственные деньги, а потому они могут нанимать нас задешево. Кроме того, тот факт, что домашний труд не оплачивается, наделил эту социально навязанную работу видимостью естественности («женственности»), которая сказывается на всем, что мы делаем, где бы мы это ни делали. Поскольку домашний труд и женственность слились друг с другом, а «женское» стало синонимом «домохозяйки», мы переносим эту идентичность и «навыки уюта», приобретенные нами еще при рождении, на любое рабочее место, куда бы нас ни нанимали. Это означает, что дорога к заработной плате часто приводит нас к еще большему объему домашнего труда. Поэтому не нужно нам говорить, что главное – помнить, что мы – это определенный ПОЛ[23]. Годами капитал говорил нам о том, что мы хороши только для секса и рождения детей. Таково половое разделение труда, и мы отказываемся его увековечивать, и именно о нем нам обязательно напоминают, когда мы спрашиваем: «Что, собственно, значит быть женщиной? Какие особые качества, если таковые есть, всегда и безо всяких исключений относятся к этой характеристике?»[24] Задавать такие вопросы – значит напрашиваться на сексистский и расистский ответ. Кто скажет, кто мы такие? Сегодня мы можем выяснить лишь то, кем мы не являемся, в той мере, в какой мы приобретем способность сломать навязанную нам идентичность. Именно правящий класс или же те, кто стремится править, предполагают естественную и вечную человеческую личность; ведь она увековечивает их власть над нами.

Прославление семьи

Неудивительно то, что поиски сущности женственности у Лопейт приводят ее к откровенному прославлению нашего неоплачиваемого труда дома:

Дом и семья традиционно создавали единственный зазор в капиталистической жизни, в котором люди могли удовлетворять нужды друг друга из любви или заботы, даже если часто они также удовлетворяются из страха или на основе господства. Родители забоятся о своих детях из чувства любви, по крайней мере в какой-то степени… Я даже думаю, что память об этом остается с нами навсегда, когда мы вырастаем, так что мы всегда храним утопическое воспоминание о труде и заботе, основанной на любви, а не на финансовом вознаграждении[25].

В работах женского движения показано удручающее воздействие этой любви, заботы и услужения на женщин. Все это цепи, которые привязали нас к положению, близко к рабству. Мы отказываемся возводить в утопию прозябание наших матерей и бабушек, как и наше собственное прозябание, испытанное в детстве! Когда государство не платит заработную плату, своими жизнями должны расплачиваться те, кого любят и о ком заботятся. Также мы отказываемся от идеи Лопейт о том, что требование финансового вознаграждения «привело бы лишь к тому, что еще больше заслонило бы для нас возможности свободного и неотчужденного труда»[26], ведь из этого следует, что скорейший способ сделать труд «неотчужденным» – работать бесплатно. Несомненно, класс капиталистов приветствовал бы такое предложение. Добровольный труд, на котором зиждется современное государство, основан именно на этой безвозмездной растрате нашего времени. Нам, однако, кажется, что, если бы наши матери, вместо того чтобы полагаться на любовь и заботу, получали финансовое вознаграждение, так не ожесточались, не были бы такими зависимыми, не подвергались бы шантажу, да и сами были бы менее склонны шантажировать собственных детей, которым постоянно напоминают о жертвах их матерей. У наших матерей было бы больше времени и сил, чтобы бороться против своего труда, и это вывело бы нас на более передовую стадию в этой борьбе.

Сущность капиталистической идеологии заключается в прославлении семьи как «частного мира», последней границы, где мужчины и женщины могут «сохранить нашу душу живой»[27], и поэтому неудивительно то, что эта идеология снова стала пользоваться популярностью среди капиталистических стратегов в наше собственное время «кризиса», «жесткой экономии» и «потрясений».

Как недавно заявил Рассел Бейкер в New York Times, «любовь сохранила наше тепло во время Депрессии, и нам стоило бы не забывать о ней и сегодня, когда мы снова вступаем в тяжелые времена»[28]. Эта идеология, противопоставляющая семью (или сообщество) заводу, личное – социальному, частное – публичному, производительный труд – непроизводительному, работает на наше порабощение домом, которое в той мере, в какой оно остается неоплачиваемым, всегда представлялось актом любви. Эта идеология глубоко укоренена в капиталистическом разделении труда, которое одно из наиболее ярких своих выражений находит в организации нуклеарной семьи.

Мистификация социальной функции семьи за счет заработной платы как особого отношения является расширением того, как капитал мистифицирует наемный труд и подчинение всех общественных отношений «узлу денег».

Маркс давно разъяснил то, что заработная плата скрывает весь тот неоплачиваемый труд, который уходит в прибыль. Однако измерение труда заработной платой скрывает также и то, в какой мере все наши общественные отношения были подчинены производственным отношениям, в какой мере любой момент нашей жизни работает на производство и воспроизводство капитала. Заработная плата (в том числе и ее отсутствие) позволила капиталу затемнить реальную длительность нашего рабочего дня. Работа представляется одним из разделов нашей жизни, который реализуется только в определенных зонах. Время, которое мы тратим на социальном заводе, готовя себя к труду или перемещаясь на работу, восстанавливая наши «мускулы, нервы, кости, мозг» перекусами, быстрым сексом, фильмами и т. д., – все это представляется досугом, свободным временем, личным выбором[29].

Разные рынки труда

Применение капиталом заработной платы затемняет сам состав рабочего класса и удовлетворяет потребность капитала разделять, чтобы править. Благодаря заработной плате как особому отношению капитал не только организовал разные рынки труда (рынки для черных, молодежи, женщин и белых мужчин), но также противопоставил «рабочий класс» «неработающему» пролетариату, который, как считается, паразитирует на труде первого. Когда мы получаем пособия, нам говорят, что мы живем на налоги «рабочего класса»; нас, домохозяек, постоянно изображают как прорву, в которую уходят зарплаты мужей. Однако в конечном счете социальная слабость не имеющих заработной платы – это слабость всего рабочего класса в отношении к капиталу. Как показывает история аутсорса производства, резерв неоплачиваемой рабочей силы и в «неразвитых» странах, и в метрополиях позволил капиталу уйти из тех областей, где рабочая сила сделала себя слишком дорогой; тем самым была подорвана власть, которой рабочие в них добились. Всякий раз, когда капитал не мог убежать в третий мир, он открывал ворота заводов женщинам, черным, молодежи или мигрантам из третьего мира. На самом деле неслучайно то, что, хотя капитал основан на наемном труде, более половины мирового населения все еще не получает заработной платы. Ее отсутствие и недостаточное развитие – важнейшие элементы капиталистического планирования как на национальном, так и на международном уровнях. Они представляются мощными инструментами, заставляющими рабочих конкурировать на национальном и международном рынке труда, внушая нам, что наши интересы различаются и противоречат друг другу. Вот основы идеологии сексизма, расизма и велфэризма (к неудовольствию тех рабочих, которым удалось получить какие-то деньги от государства), являющихся прямыми выражениями различных рынков труда, а потому и разных способов регулировать рабочий класс и разделять его[30]. Если мы игнорируем это применение капиталистической идеологии и саму ее укорененность в заработной плате как отношении, мы не только кончим тем, что будем считать расизм, сексизм и велфэризм нравственными болезнями, плодом «плохого воспитания» и «ложного сознания», но и ограничимся стратегией «воспитания», которая не позволяет нам «отстаивать наше дело иначе, как при помощи моральных императивов»[31].

Наконец, мы согласны с Лопейт, когда она говорит, что наша стратегия, покуда мы стремимся обрести свободу, снимает с нас необходимость опираться на «доброту» мужчин[32]. Как показала борьба черных в 60‐х, их сообщества «донесли» до других свои потребности не добрыми словами, а организацией своих сил. В нашем случае попытка воспитывать мужчин всегда означала, что наша борьба приватна, что она ведется в одиночестве наших кухонь и спален. Там мы не могли найти силы для противостояния капиталу. Сила – вот что воспитывает. Сначала мужчины будут бояться, а потом они будут учиться, поскольку бояться будет капитал. Мы не боремся за более справедливое распределение того же труда. Мы боремся за то, чтобы покончить с этим трудом, и первый шаг к этому состоит в том, чтобы назначить ему определенную цену.

Требования заработной платы

Наша сила, сила женщин, начинается с общественной борьбы за заработную плату, но не за то, чтобы нас допустили к заработной плате как особому отношению (хотя нам и не платят, мы никогда не остаемся вне этого отношения), но чтобы нас выпустили, чтобы выпустили также и любой другой сектор рабочего класса. Здесь нам необходимо прояснить природу борьбы за заработную плату. Когда левые утверждают, что требования заработной платы являются «экономизмом» или «профсоюзными требованиями», они игнорируют то, что заработная плата, как и ее отсутствие, – это мера нашей эксплуатации и прямое выражение властного отношения между капиталом и рабочим классом, а также внутри самого рабочего класса. Также они игнорируют то, что борьба за заработную плату принимает многие формы и не ограничена ее увеличением. Сокращение рабочего времени, большее число или более высокое качество социальных услуг, а также большее количество денег – все это выигрыши в заработной плате, которые определяют, сколько именно нашего труда забирается у нас и сколько у нас власти над нашей собственной жизнью. Вот почему заработная плата была традиционной основой борьбы между рабочими и капиталом. Будучи выражением классовых отношений, она обладает двумя сторонами: стороной капитала, который использует ее, чтобы нас контролировать, гарантируя, что каждой прибавке, которой мы добились, будет соответствовать прирост производительности; и стороной рабочего класса, который все больше борется за большее количество денег, большую власть и меньший объем работы. Как доказывает сегодняшний капиталистический кризис, все меньше рабочих желают жертвовать своими жизнями ради капиталистического производства. Они все меньше откликаются на призыв повысить производительность. Однако когда «справедливый обмен» между заработной платой и производительностью нарушается, борьба за заработную плату становится прямой атакой на прибыль капитала и на его способность извлекать из нас прибавочный труд. Следовательно, борьба за заработную плату в то же время является и борьбой против нее, то есть борьбой за власть, выражаемую ею, и против капиталистического отношения, воплощенного в ней. В случае неоплачиваемых работников борьба за заработную плату – это еще более очевидная атака на капитал.

Заработная плата за домашний труд означает, что капитал будет должен платить за огромный объем социальных услуг, предоставляемых ныне женщинами. Самое главное, требовать зарплаты за домашний труд – значит отказываться соглашаться с нашим трудом как биологической судьбой. На самом деле ничто не оказалось столь мощным фактором институциализации этого труда, как тот факт, что нашей платой всегда была не зарплата, а «любовь». Для нас, как и наемных работников, заработная плата – это не вопрос производительности. В обмен на заработную плату мы не будем работать больше, чем раньше. Мы хотим заработной платы, чтобы вернуть себе наше время и энергию, а не чтобы оказаться в ловушке второй работы, раз нам нужна финансовая независимость.

Наша борьба за заработную плату открывает и для наемных, и для неоплачиваемых работников вопрос о реальной длительности рабочего дня. На нынешний момент у рабочего класса, и у мужчин, и у женщин, рабочий день определялся капиталом – временем на проходной, где отмечают твое прибытие на работу и уход с нее. Так определялось время, когда мы принадлежали капиталу, и время, когда мы принадлежали себе. Но на самом деле мы себе никогда не принадлежали. Мы всегда принадлежали капиталу, каждое мгновение нашей жизни. И теперь пора заставить капитал заплатить за каждый такой момент.

Как заставить капитал платить

Это классовый взгляд, который выразил себя на улицах и в борьбе 60‐х, и в США, и на международном уровне. В США борьба черных и матерей, получающих пособия, – то есть третьего мира метрополии – стала бунтом тех, кто не имеет заработной платы, против того, как их использовал капитал, и их отказом от единственной предложенной капиталом альтернативы, а именно того, чтобы трудиться еще больше. Эта борьба, силовой центр которой заключался в сообществе, была нацелена не на развитие, а на переприсвоение социального богатства, накопленного капиталом за счет как оплачиваемых, так и не оплачиваемых работников. В этом смысле она бросила фундаментальный вызов капиталистической организации общества, которая навязывает труд в качестве единственного условия того, что нам позволено жить. Также она поставила под вопрос левацкую догму, согласно которой рабочий класс может организовать свою власть только на заводах. Вам не нужно идти на завод, чтобы стать частью организации рабочего класса.

Когда Кэрол Лопейт говорит, что «предварительными идеологическими условиями солидарности рабочего класса являются сети и связи, возникающие из совместной работы» и что «эти условия не могут возникнуть у изолированных женщин, которые работают в разных домах»[33], она игнорирует ту действенную борьбу, которую эти «изолированные» женщины вели в 60-е. Кроме того, иллюзия – считать, будто капитал не разделяет нас, когда мы не работаем в изоляции, создаваемой нашими домами. Вопреки этим разделениям мы должны организовываться соответственно с нашим потребностям. В этом смысле движение «Заработная плата за домашний труд» – это не только отказ от социализации завода, но в той же мере и отказ от рационализации и социализации капиталом дома. Мы на самом деле не считаем, что революцию можно свести к потребительскому отчету и хронометрическому исследованию, о котором говорит Лопейт:

Нам нужно серьезно рассмотреть задачи, которые «необходимы» для домохозяйства… нам нужно исследовать инструменты, позволяющие экономить время и силы, и решить, какие их них полезны, а какие служат причиной еще большей деградации домашнего труда[34].

Но мы деградируем не из‐за технологии, а из‐за того, как ее применяет капитал. Кроме того, «самоуправление» и «рабочий контроль» в доме существовали всегда. У нас всегда был выбор: устроить стирку в понедельник или в субботу, купить посудомойку или пылесос (если только они были нам по карману). Следовательно, мы не просим у капитала, чтобы он изменил природу нашего труда; мы боремся за то, чтобы отказаться воспроизводить себя и других в качестве рабочих, рабочей силы, товаров. Условием достижения этой цели является признание этой работы в качестве работы с заработной платой. Очевидно, пока заработная плата существует, будет существовать и капитал. Следовательно, мы не говорим, что получение заработной платы – это революция. Мы, однако, говорим, что это революционная стратегия, поскольку она подрывает роль, которая назначена нам в капиталистическом разделении труда, и поскольку она меняет властные отношения в рамках рабочего класса, создавая более благоприятные для нас и для рабочего класса в целом условия. Что касается финансовых аспектов требования заработной платы за домашний труд, они «весьма проблематичны» только в том случае, если мы занимаем точку зрения капитала и министерства финансов[35], которое при столкновении с рабочим классом всегда будет ссылаться на безденежье. Поскольку мы не министерство финансов и не стремимся им быть, мы не можем придумывать системы планирования выплат, дифференциалы в заработной плате или сделки по производительности. Не наше дело – ограничивать саму нашу власть. И не наше – мерить нашу ценность. Наше дело – бороться, чтобы получить то, чего мы хотим, все мы. Наша цель – быть бесценными, вывести нас самой нашей ценой за пределы рынка, чтобы домашний труд, заводской и офисный стали «неэкономными».

Точно так же мы отвергаем и аргумент о том, что наш будущий выигрыш придется оплачивать другим секторам рабочего класса. Согласно этой логике, мы могли бы, наоборот, сказать, что наемные работники оплачиваются теми деньгами, которые капитал не дает нам. Но так говорит государство. На самом деле, если кто-то говорит, что требования социального обеспечения, которые были выдвинуты черными в 60‐е, оказали «крайне негативное воздействие на любую долгосрочную стратегию… и на отношения белых и черных», поскольку «рабочие знали, что в конечном счете оплачивать эти программы будут они, а не корпорации», это чистый расизм[36]. Если же мы предполагаем, что всякая борьба неизбежно заканчивается перераспределением бедности, мы соглашаемся с поражением рабочего класса. Собственно, статья Лопейт и написана под знаком пораженчества, которое сводится к согласию с капиталистическими институтами как чем-то неизбежным. Так, Лопейт не может представить, как рабочие, стоит только капиталу попытаться понизить зарплату других рабочих, чтобы дать зарплату нам, смогут защищать и свои интересы, и наши. Также она считает, что «конечно, мужчины получили бы наибольшую заработную плату за работу дома», то есть мы никогда не победим[37]. Она видит в домохозяйках бедных жертв, а потому не может представить, как мы могли бы организоваться коллективно, чтобы захлопнуть двери перед носом любого надсмотрщика, пытающегося проконтролировать наш труд.

2. Капитал и левые [38]

С традиционной для них слепотой к динамике классовых движений левые проинтерпретировали конец определенной фазы женского движения в качестве конца движения как такового. А потому медленно, но верно они пытаются снова захватить ту политическую территорию, которую в 60‐х вынужденно оставить.

В 60‐е, когда женщины толпами выходили из левацких групп, левые должны были признать обоснованность феминистской автономии. Они неохотно, но все же допустили то, что женщины – тоже часть революции. Они готовы были даже бить себя в грудь, признавая сексизм, который недавно у себя обнаружили. Теперь же посреди того, что сами они считают похоронами феминизма, их голоса снова поднимаются, на этот раз чтобы вынести суждение о наших достижениях и недостатках. Их история кажется нам более чем знакомой. Говоря словами одного из этих самоназначенных феминистов, «женщинам тоже нужно социалистическое движение… и никакое движение, которое состоит только из женщин, не может этого заменить»[39]. Это означает, что все было замечательно, пока оно действовало, однако в конечном счете они должны нас вести, а мы – делать то, что они хотят, чтобы восстановить правильную политическую линию.

Та же старая история

В этом, конечно, нет ничего нового. Нам опять говорят, что серьезная политика – не кухонная и что наша борьба за освобождение нас самих как женщин – за то, чтобы уничтожить нашу работу дома, наши отношения в семье, проституирование нашей сексуальности, – является определенно вторичной, в лучшем случае вспомогательной по отношению к «настоящей классовой борьбе на заводах». Неслучайно то, что по большей части современная левая полемика с феминистской автономией нацелена на отрицание того, что требование заработной платы за домашний труд является феминистской стратегией, а потому и стратегией рабочего класса.

Одна из вероятных причин этой критики заключается в том, что, если у женщин будут свои деньги, мужчины однажды обнаружат, что их кухни и спальни опустели. Однако более глубокая причина в том, что леваки не заинтересованы в нашем освобождении от домашнего труда, они лишь хотят сделать наш труд более эффективным. С их точки зрения, революция – это реорганизация капиталистического производства, которая позволит рационализировать нашу эксплуатацию, а не упразднит ее.

Вот почему, когда мы говорим об «отказе от труда», они тут же начинают беспокоиться о том, «кто же будет чистить улицы». И именно поэтому они всегда выбирают своих «революционных субъектов» из тех секторов рабочего класса, где труд более рационализирован. То есть, с их точки зрения, рабочие революционны не потому, что они борются с эксплуатацией, а потому, что они производители. То, насколько такая точка зрения не близка самим рабочим, можно понять по тому, сколько энергии левые тратят, когда упрекают их в отсутствии «классового сознания». Левые ужасаются тому, что рабочие, как оплачиваемые, так и без заработной платы, хотят больше денег и больше свободного времени для себя вместо того, чтобы думать о том, как бы рационализировать производство.

В нашем случае ясно одно. Левые кидаются на нашу борьбу, поскольку в качестве домохозяек мы не соответствуем той «производительной» роли, которую они назначили рабочему классу. Что именно это значит, хорошо сформулировано Уолли Секкомбом в его статье в New Left Review:

Революционная трансформация возможна только потому, что пролетариат прямо участвует в социализированном труде, а потому как класс является носителем предварительного условия социалистического способа производства. Пока труд домохозяек остается частным, они не способны предвосхитить новый порядок или направить производственные силы на слом старого[40].

Секкомб признает то, что во времена капиталистического кризиса (когда капитализм уже разваливается, вроде бы даже сам по себе) «мобилизация домохозяек» вокруг правильных инициатив (например, комитетов по контролю за ценами) может внести вклад в революционную борьбу. «В таких обстоятельствах, – пишет он, – бывает так, что объективно отсталые слои рабочего класса вырываются вперед». Однако фактом остается то, что «домохозяйки не смогут стать решающей движущей силой женской борьбы»[41]. Поскольку на международном уровне большинство женщин работают прежде всего в качестве домохозяек, такое замечание означает, что женщин следует исключить из революционного процесса.

Китайская модель

«Революционеры» не впервые отправляют нас обратно на кухню после завершения борьбы, на этот раз с обещанием «поучаствовать в домашнем труде». Причина, по которой сегодня этот процесс менее очевиден, состоит в том, что, в полном соответствии с планами капитала, та же рука, что заталкивает нас обратно домой, в то же время пытается вытолкнуть нас на заводы, чтобы мы «присоединились к ним в классовой борьбе» или, говоря точнее, приучили сами себя к нашей будущей роли в производстве[42]. Долгосрочный план, который они нам готовят, состоит в том, что сами они называют «китайской моделью» – это социализация и рационализация домашнего труда вкупе с самоуправлением и самоконтролем на заводах. Иными словами, немного больше завода дома (бóльшая эффективность и производительность домашнего труда) и больше семьи на заводах (больше индивидуальной ответственности и идентификации с трудом). В обоих случаях левые смыкаются с утопиями, взлелеянными капиталистами.

Самоуправление и самоконтроль выражают капиталистическую попытку не только эксплуатировать рабочий класс, но также и заставить его участвовать в планировании его собственной эксплуатации. Неслучайно то, что капиталистические стратеги используют слово «отчуждение» едва ли не так же часто, как и левые, предлагая при этом те же самые паллиативные средства: «обогащение содержания труда», «рабочий контроль», «участие рабочих», «партиципативная демократия». Что касается социализации и рационализации домашнего труда (столовые, общежития и т. д.), капитал часто заигрывал с этой возможностью, поскольку в плане денег такая рационализация означала бы для него экономию.

В этом и заключался план в России, где ускорение воспроизводства рабочей силы для освобождения женских рук, требовавшихся заводам, стало одним их важнейших приоритетов после революции. И точно так же, как в мечтах левых, ориентиры, которых придерживались социалистические планировщики, сводились к «обществу производителей», в котором все служило бы производству. С этой точки зрения «дом-коммуна» с его коллективными кухнями, столовыми и туалетами представлялся лучшим решением, позволяющим сэкономить деньги, место, время и в то же время «поднять качество и производительность труда»[43]. И лишь из‐за упрямого сопротивления рабочих от этих проектов пришлось со временем отказаться[44]. Анатоль Копп сообщает о том, как женщины, работавшие на конвейере в Новосибирске, требовали «хотя бы пяти квадратных метров, лишь бы это было их личное пространство». К 1930 году левые были вынуждены признать это:

Наступила пора разочарования в той якобы коммуне, которая отнимает у рабочего жилую площадь… Лжекоммуна, позволяющая рабочему ТОЛЬКО СПАТЬ в своем жилище, лжекоммуна, уменьшающая и площадь, и личные удобства (очередь на умывальник, в столовую, уборную, вешалку), начинает вызывать массовое беспокойство в рабочей среде[45].

С 1930‐х годов советское государство стало поддерживать нуклеарную семью в качестве наиболее эффективного организма дисциплинирования рабочих и обеспечения рабочей силой, как и в Китае, несмотря на определенный уровень социализации. Так или иначе, русский эксперимент доказал, что когда цель – производство и труд, социализация домашнего труда может означать только дальнейшую регламентацию нашей жизни, о чем нам постоянно напоминает пример школ, больниц и бараков. Причем эта социализация никоим образом не устраняет семью, она лишь расширяет ее в форме «политических и культурных комитетов», которые действуют на уровне сообщества и завода, как в России и в Китае.

Если есть завод, капитал нуждается в семье или, говоря конкретнее, дисциплина последней определяется дисциплиной первого, и наоборот. Никто не рождается в этом мире рабочим. Вот почему в сердцевине капитализма мы всегда обнаруживаем прославление семейной жизни.

На Западе капитал многие годы занимался рационализацией и социализацией домашнего труда. Государство стало во все более существенном масштабе планировать размер, жилищные условия, жилую застройку, образование, полицию, обеспечение лекарствами и индоктринацию семьи. Его неудача является результатом восстания, которое помешало семье стать более продуктивной, а временами и просто делало ее контрпродуктивной. Левые долго жаловались на неспособность капитализма дисциплинировать семью. Еще в 1919 году товарищ Грамши писал:

Все эти элементы усложняют и очень затрудняют всякую регламентацию полового вопроса, всякую попытку создать новую половую этику, которая соответствовала бы новым методам производства и труда. С другой стороны, двигаться по направлению к такой регламентации и созданию новой этики необходимо… истина состоит в том, что новый тип человека, которого требует рационализация производства и труда, не сможет развиваться до тех пор, пока половой инстинкт не будет соответствующим образом урегулирован, не будет рационализирован, как и все остальное[46].

Сегодня левые осторожнее, но они не меньше горят желанием привязать нас к кухням, будь то в их актуальной или более рационализированной и производительной форме. Они не хотят уничтожать домашний труд, поскольку не хотят уничтожать и труд заводской. В нашем случае они хотели бы, чтобы мы работали и там и там. Здесь, однако, левые сталкиваются с той самой дилеммой, которая тревожит капитал: где женщины могут быть производительнее – на промышленном конвейере или конвейере деторождения? Мы нужны капиталу на заводах в качестве дешевой рабочей силы, чтобы заменить других, слишком дорогих, рабочих, но также мы нужны ему и дома, чтобы не пускать будущих смутьянов на улицу. Предположительная разница между троцкистами – согласно которым домашний труд это варварство, то есть все женщины должны отправиться на завод, – и либертарианцами, считающими, что домашний труд это и есть социализм, то есть ни за какой труд платить не нужно, – лишь в тактике, включенная в общую капиталистическую стратегию.

Либертарианцы утверждают, что домашний труд ускользает от социально-экономической категоризации: «Домашний труд женщин при капитализме не является ни производительным, ни непроизводительным»[47] (Лиза Фогель); «Возможно, мы должны признать, что домашний труд не является ни производством, ни потреблением»[48] (Кэрол Лопейт); «Домохозяйки являются и в то же время не являются частью рабочего класса»[49] (Эли Зарецки). Они выводят домашний труд за пределы капитала и утверждают, что это «общественно необходимый труд», поскольку полагают, что в той или иной форме он будет нужен и при социализме. Так, Лиза Фогель утверждает, что домашний труд – это первичный полезный труд и что он «в подходящих условиях может указать на будущее общество, в котором весь труд будет первично полезным»[50]. Ей вторит представление Лопейт о семье как последнем прибежище, в котором мы «сохраняем нашу душу живой»[51]. Наиболее ярким выражением той же мысли является утверждение Зарецки о том, что «домохозяйки – неотъемлемая часть рабочего класса и его движения не потому, что они производят прибавочную стоимость, а потому, что они выполняют общественно необходимый труд»[52].

В этом контексте мы не удивимся, услышав от Зарецки то, что

напряжение между [феминизмом и социализмом]… сохранится и в период социализма… [поскольку] с установлением социалистического режима классовый конфликт и социальные антагонизмы не исчезают, а, наоборот, часто проявляются в более четкой и острой форме[53].

Именно так. Если революция такого типа произойдет, мы первыми будем бороться с ней.

Когда левые день за днем предлагают то, что предлагает капитал, было бы безответственным не ответить на их слова возражением. Практически каждая левацкая группа выступила с обвинением, заявив, что требование заработной платы за домашний труд приведет к институализации женщин дома. И в то же время они бы радовались нашей институализации на заводах. В тот момент, когда движение за освобождение женщин дало власть женщинам, институализированным и дома, и на заводе, левые поспешили связать нашу подрывную силу еще одним институтом, необходимым капитализму, а именно профсоюзами. Сегодня это стало левой волной будущего.

Этим памфлетом мы хотим провести разграничительную линию между самими собой и левыми. Нож, которым проводится такая линия, является феминистским, однако он отделяет не мужчин от женщин, а технократию от рабочего класса, за которым она вознамерилась следить. Мы боялись раньше говорить об этом открыто, однако левые шантажировали нас обвинением в том, что если мы не за них, значит, за государство, так же как американское государство шантажировало бунтовщиков обвинением в коммунизме, а советское – обвинением в троцкизме.

Пора со всем этим распрощаться.

3. Гендер и воспроизводство в «Капитале» Маркса [54]

Постепенно оживляется интерес к марксизму и феминизму, взгляды Маркса на «гендер» снова привлекают внимание, а среди феминистов возникают некоторые зоны согласия, которыми и обусловлен мой подход к этой теме[55]. В целом считается, что хотя в своих ранних работах Маркс обличал гендерное неравенство и патриархальный контроль над женщинами, особенно в буржуазной семье[56], «ему практически нечего было сказать о гендере и семье»[57]. Если считать, что «гендер» означает властные отношения между женщинами и мужчинами, систему правил, на основе которых эти отношения конструируются и применяются, можно, опираясь на факты, сказать, что в таком определении «гендер» действительно не является предметом анализа в Марксовой критике политической экономии. Даже в своих главных работах, «Капитале» и «Экономическо-философских рукописях 1844 года», его мысли об этом предмете приходится извлекать из разрозненных наблюдений.

Тем не менее нет сомнений в том, что творчество Маркса внесло важнейший вклад в развитие феминистской теории. Отчасти я согласна с Мартой Гименес в том, что для феминисток важны не столько высказывания Маркса о женщинах, сколько его методология[58]. Его исторический и материалистический метод помог нам деконструировать гендерные иерархии и идентичности, показав, что «человеческая природа» является продуктом социального действия[59], но, кроме этого, его анализ капитализма дал нам инструменты, позволяющие осмыслить специфические формы эксплуатации, которой женщины подвергаются в капиталистической организации производства, и отношение между «полом, расой и классом»[60]. Однако то, как некоторые из нас стали применять Маркса, часто расходилось с намеченными им ориентирами.

Писать о гендере у Маркса – значит попытаться разобраться с двумя подходами к этой теме. С одной стороны, по ранним работам Маркса и первому тому «Капитала» разбросаны его комментарии, связанные с этим предметом; с другой, феминистки, использовавшие теории капиталистической эксплуатации труда в анализе женского труда и организации воспроизводства. Их попытки были направлены на укоренение феминизма в антикапиталистическом/классовом подходе. Соответственно, я разделила нижеследующий текст на две части. В первой я исследую взгляды Маркса на «гендер», как они могут быть выстроены на основе его анализа занятости женщин в промышленном труде в первом томе «Капитала». В этой части я также комментирую некоторые его умолчания, особенно об отношении женщин к домашнему труду. Я утверждаю, что Маркс не стал теоретизировать вопрос о домашнем труде, поскольку считал, что с развитием промышленного производства занятость женщин в нем вырастет, и также он не смог понять стратегическое значение репродуктивного труда во всех его различных измерениях (домашнего труда, сексуального труда, рождения детей) для воспроизводства рабочей силы и в качестве территории борьбы рабочего класса.

Это означало, что, несмотря на осуждение Марксом патриархальных отношений, он оставил нам в наследство анализ капитала и класса с мужской точки зрения – точки зрения «рабочего», преимущественного белого промышленного рабочего, от имени которого и был создан Первый интернационал и чьи интересы он считает интересами каждого сектора пролетариата. Также это означало, что многие марксисты, опиравшиеся на этот анализ, считали оправданным взгляд на гендер как на «культурный» вопрос, отделенный от материальных условий капиталистической организации труда. Поэтому они смотрели на феминисток с подозрением, часто обвиняя их в том, что они сеют раздор среди рабочего класса. Соответственно, как и в случае антиколониального движения, феминистское движение начало строить свои теории с критики Маркса, и следствия этого мы все еще продолжаем выяснять.

Во второй части я пересматриваю эту критику, первоначально развитую теоретиками движения «Заработная плата за домашний труд», в котором я участвовала[61]. Я утверждаю, что, поскольку мы прочитываем анализ капитализма у Маркса «политически»[62], мы можем расширить Марксову теорию социального воспроизводства, сделав ее основанием феминистской теории, ориентированной на переопределение домашнего труда в качестве деятельности, которая производит «рабочую силу», а потому является ключевым условием капиталистического производства и накопления богатства. Чтение Маркса с точки зрения, определенной отказом от домашнего труда и «домашности», показало нам пределы теоретического аппарата Маркса. Также оно доказало, что, хотя феминистки не могут игнорировать его работы, пока капитализм остается господствующим способом производства, существуют такие аспекты его политической теории, которые мы принять не можем, особенно связанные с его понятием труда и его представлением о том, кто может считаться рабочим и революционным субъектом.

Маркс и гендер в промышленном цеху

Марксова концепция «гендера» яснее всего выделяется в первом томе «Капитала», где он впервые исследовал женский труд на заводах, шахтах, в сельских «артелях» в период промышленной революции. В те времена на обеих сторонах Ла-Манша обсуждался «женский вопрос», поскольку экономисты, политики и филантропы винили заводской труд женщин в том, что он уничтожил семью, сделал женщин чрезмерно независимыми, отнял у мужчин их привилегии и поспособствовал протестам рабочих[63]. Во Франции положение фабричной работницы, или «l’ouvrière», вышло

на первый план в обсуждениях морали, экономической организации и ситуации рабочего класса. Также оно связало вопросы политической экономии с широкой дискуссией о женщинах, разгоревшейся в тот период[64].

В Англии ко времени, когда Маркс начал писать «Капитал», уже начались реформы, нацеленные на то, чтобы ограничить женский и детский заводской труд. Поэтому Маркс мог опереться на обильную литературу по этому вопросу, которая в основном состояла из отчетов заводских инспекторов, нанятых государством, чтобы обеспечить выполнение введенных ограничений[65].

В первом томе «Капитала» такие отчеты иногда цитируются целыми страницами, особенно в главах «Рабочий день» и «Машины и крупная промышленность», где они иллюстрируют структурные тенденции капиталистического производства, то есть тенденцию к увеличению рабочего дня с целью ограничения физического сопротивления рабочих, к обесцениванию рабочей силы и к извлечению максимального труда из минимального числа рабочих. Из этих отчетов мы узнаем о страданиях швей, умирающих от переработки, а также нехватки воздуха и еды[66], о девушках, работающих по 14 часов в сутки без еды, которые полуголыми спускались в шахты, чтобы поднимать уголь на поверхность, о детях, которых посреди ночи вытаскивали из постели, принуждая работать «за одно жалкое пропитание»[67], и «убивали», как рогатый скот, о рабочем, «пожираемом» машиной-«вампиром», который держал его в своих лапах, «пока можно высосать из него [рабочего] еще одну каплю крови, выжать из его мускулов и жил еще одно усилие»[68].

Немногие политические авторы описывали тяготы капиталистического, но уже не рабского, труда в столь же нелестных терминах, как Маркс, и за это его можно похвалить. Особенно впечатляет изобличение у него варварской эксплуатации детского труда, которое остается непревзойденным во всей марксистской литературе. Однако, несмотря на все его красноречие, повествование у Маркса обычно остается скорее описательным, чем аналитическим, и, кроме того, оно примечательно отсутствием какого-либо обсуждения гендерных вопросов, которые в нем поднимаются.

Например, Маркс не говорит нам, как занятость женщин и детей на заводах и фабриках переопределила отношения женщин с мужчинами, как она повлияла на борьбу женщин и какие споры она вызвала среди рабочих организаций. Но зато он дает некоторые комментарии о том, что заводской труд означал в «нравственном отношении», ведь он стал причиной «неразборчивости» в поведении женщин, заставив их пренебречь своими материнскими обязанностями. Также у Маркса отсутствует всякое описание фабричных работниц как акторов, способных вести свою собственную борьбу[69]. По большей части женщины – «фабричные рабочие» представляются жертвами, хотя их современники подмечали их независимость, боевитость и способность защищать свои интересы, вопреки попыткам собственников фабрик реформировать организацию их труда[70].

«Гендер» и воспроизводство рабочей силы

Гендерные вопросы занимают незначительное место в «Капитале». В трех томах, в совокупности составляющих тысячи страниц, отсылки к семье, сексуальности и домашнему труду встречаются с частотой не более одной к сотне, и в целом это лишь беглые замечания. Отсылки к гендеру отсутствуют даже там, где мы скорее всего ожидали бы их встретить, – в главах об общественном разделении труда, заработной плате и воспроизводстве рабочей силы. Признавая существование полового разделения труда в семье, Маркс замечает только, что у него есть физиологическое основание, но не уточняет (и не оспаривает натурализацию «женственности» и семейных отношений) того, что эта физиология всегда воспринимается и обрабатывается фильтром социально-культурных опосредований[71].

В главах, посвященных заработной плате, обсудив ее форму и сокрытие в извлечении прибавочного труда, он в основном занимается прояснением различия между «номинальной заработной платой» и «реальной заработной платой», а также вопросом сдельного труда. Мы не обнаруживаем ни одного указания на то, что форма заработной платы скрывает репродуктивный труд, который осуществляется женщинами на дому, как и на его вклад в воспроизводство рабочей силы.

Маркс признает, что рабочая сила, то есть наша способность работать, не является данностью. Поскольку днем она растрачивается в процессе труда, силы должны постоянно восстанавливаться, и это (вос)производство столь же важно для наращивания капитала, как и «чистка машины», поскольку это «производство и воспроизводство необходимейшего для капиталиста средства производства – самого рабочего»[72][73]. Однако он помещает это производство исключительно в цикл товарного производства, за исключением лишь тех действий, которые составляют обучение рабочих. Маркс представляет, как рабочие покупают на свою зарплату необходимые для жизни товары, а потом, потребляя их, воспроизводят сами себя. То есть он описывает буквально (вос)производство наемных рабочих посредством ими же произведенных товаров. Следовательно, «стоимость рабочей силы есть стоимость жизненных средств, необходимых для поддержания жизни ее владельца», и определяется она рабочим временем, необходимым для производства товаров, потребляемых рабочими[74].

Нигде Маркс не признает того, что воспроизводство рабочей силы требует определенного домашнего труда – приготовления еды, стирки и починки одежды, уборки, воспитания детей, секса. «Домашний труд» у него – это то, что мы сегодня назвали бы «трудом на дому», то есть оплачиваемой работой, которая выполняется дома[75]. Никакой труд помимо того, что требуется для производства «жизненных средств», которые можно купить за заработную плату рабочих, не считается Марксом необходимым для воспроизводства рабочей силы рабочих или же для сохранения ее стоимости. Следовательно, рассматривая потребности, которые рабочие должны удовлетворять, и жизненные средства, необходимые им, он говорит лишь о «пище, одежде, топливе, жилище»[76], неловко опуская секс, который рабочие могут либо получать в рамках семьи, либо покупать. Также он игнорирует то, что некоторые наиболее важные для воспроизводства европейской рабочей силы товары, которые послужили топливом для промышленной революции (кофе, сахар, табак и хлопок), производились рабами на американских плантациях.

Лишь в немногих отрывках Маркс нарушает свое молчание и упоминает о домашнем труде женщин, хотя чаще всего он называет его «семейным». В сноске к главе «Машины и крупная промышленность», сказав о том, что «капитал узурпировал для своего самовозрастания труд, необходимый для потребностей семьи»[77], он отметил:

Так как без некоторых функций, необходимых в семье, например присмотра за детьми и кормления их, невозможно совсем обойтись, то матерям, отнятым капиталом, приходится в большей или меньшей мере прибегать к услугам заместителей. Работы, которых требует потребление семьи, например шитье, починка и т. д., приходится заменять покупкой готовых товаров. Уменьшению затраты домашнего труда соответствует поэтому увеличение денежных расходов. Поэтому издержки производства рабочей семьи возрастают и уравновешивают увеличение дохода. К этому присоединяется то обстоятельство, что делаются невозможными экономия и целесообразность в пользовании жизненными средствами и в их приготовлении[78].

Однако Маркс ничего не говорит об этом домашнем труде, без которого «невозможно совсем обойтись», заменив его купленными товарами, которые еще больше снижают доход семьи. Даже в обсуждении воспроизводства рабочего силы при переходе от одного поколения к другому Маркс не упоминает о женском вкладе, ссылаясь на «естественный прирост населения» и утверждая, что это условие «капиталист может спокойно предоставить самим рабочим, полагаясь на их инстинкт самосохранения и размножения»[79], хотя он должен был знать о том, что женщины из пролетариата боялись каждой новой беременности и среди рабочих широко обсуждалась контрацепция.

Почему тогда Маркс молчит?

Пытаясь объяснить слепоту Маркса по поводу столь распространенной формы труда, каковой является домашний труд, который он должен был ежедневно наблюдать в своем собственном доме, я в своих более ранних статьях подчеркивала почти полное его отсутствие в пролетарских сообществах во времена, когда Маркс творил, ведь вся семья работала тогда на заводе от рассвета до заката[80]. Сегодня это самое распространенное объяснение среди марксистов[81], и Маркс сам подводит к такому выводу. Цитируя одного врача, которого английское правительство послало оценить состояние здоровья в промышленных районах, он отметил, что закрытие хлопковых фабрик, вызванное американской Гражданской войной, дало по крайней мере один положительный результат:

Жены рабочих находят теперь необходимый досуг, чтобы покормить детей грудью, вместо того чтобы отравлять их микстурой Годфри (опиумным препаратом). У них теперь появилось время, чтобы научиться стряпать. К несчастью, это поварское искусство было постигнуто в такой момент, когда им нечего было есть… Точно так же кризис был использован с той целью, чтобы в особых школах научить дочерей рабочих шитью.

Соответственно, Маркс делает вывод: «Понадобились американская революция и мировой кризис, чтобы рабочие девушки, которые прядут для всего мира, научились шить!»[82]

Маркс был определенно прав, когда указывал на падение навыков домашнего труда среди фабричных работниц, на которое сетовала даже буржуазия, однако резкое сокращение времени и ресурсов, необходимых для воспроизводства рабочих, задокументированное им и Энгельсом, не было общим состоянием. Фабричные работницы составляли только 20–30% женского рабочего населения; даже среди них многие уходили с работы, как только у них рождался ребенок. Кроме того, к концу XIX века работницы получили выходной – в воскресенье после обеда. Домашний труд в промышленных районах, хотя он и был «узурпирован капиталом», сохранялся – по ночам и в воскресенье, силами молодых или престарелых женщин, которых нанимали фабричные работницы, чтобы те ухаживали за их детьми. Кроме того, как мы уже отмечали, конфликт между заводским трудом и женскими «репродуктивными обязанностями» был во времена Маркса ключевым вопросом, как показывают отчеты с заводов, которые он цитирует, и реформы, которым они послужили началом. К 1830‐м годам домашний труд и семья оказались в центре живейшей дискуссии среди социалистов, анархистов и поднимающегося рабочего движения[83].

Репродуктивная деятельность являлась важной темой ранних социалистов вроде Шарля Фурье, который разработал остроумную теорию, показавшую, что даже наиболее трудоемкие и неприятные задачи можно превратить в игру, если отдать их детям[84]. Еще важнее то, что домашний труд был существенным вопросом для социалисток – сторонниц Оуэна в 1830–1840‐х годах, широко обсуждавших коллективный уход за детьми и проводивших встречи, на которых собирались тысячи, «в том числе много женщин с детьми на руках»[85].

Почему же все-таки Маркс молчит?

Несомненно, отчасти ответ заключается в том, что Маркс не был свободен от патриархальной склонности рассматривать репродуктивный труд женщин в качестве естественной, инстинктивной, едва ли не биологической деятельности. Вероятно, фактором его натурализации стало и то, что на первой стадии капиталистического развития женский репродуктивный труд был лишь «формально подчинен»[86] капиталистическому производству, то есть еще не был преобразован так, чтобы соответствовать специфическим нуждам рынка труда. Однако Маркс, будучи сильным теоретиком, должен был понять, что хотя домашний труд представляется извечной естественной деятельностью, личным служением, на самом деле он, так же как и производство товаров, является историческим конкретным типом труда, плодом разделения между производством и воспроизводством, которого не было в обществах, не управлявшихся законом меновой сущности, имеющим в пролетарских сообществах основополагающее значение для производства рабочей силы[87].

Действительно ли Маркс молчал о домашнем труде потому, что «не видел социальные силы, способные преобразовать домашний труд в революционном направлении»? Это законный вопрос, если мы «читаем Маркса политически», что предложил нам Гарри Кливер[88], учитывая, что его теория была обращена на организационные моменты и ее организационный потенциал[89]. Также возможно, что Маркс обошел вопрос домашнего труда, поскольку боялся, что внимание к нему могло бы сыграть на руку рабочим профсоюзам и буржуазным реформаторам, которые превозносили домашний труд, оправдывая тем самым недопущение женщин к промышленному труду[90]. Однако более убедительный ответ заключается в том, что безразличие Маркса к домашнему труду имеет более глубокие корни, восходящие к его концепции труда как такового, того, что ценно в труде и какие формы труда важны для капиталистического развития и «классовой борьбы».

О понятии труда у Маркса

«Труд» у Маркса означает качественно разные виды деятельности и общественных отношений. В это понятие входит как «свободная деятельность», которая выполняется вне всякого внешнего принуждения, то есть как реализация осознанной и самодетерминированной цели, создающая возможность для свободной игры наших психических и физических способностей, – это, с его точки зрения, и есть высшая форма труда, определяющая наше родовое бытие и первичную потребность нашей жизни, – так и различные формы труда, удовлетворяющие наши материальные потребности.

Конечно, с точки зрения Маркса, существует огромная разница между деятельностью, выполняемой по необходимости, но не в рамках эксплуатации, и той деятельностью, которая выполняется под принуждением внешнего веления. О первой Маркс говорит, что «труд как созидатель потребительных стоимостей, как полезный труд, есть не зависимое от всяких общественных форм условие существования людей, вечная естественная необходимость: без него не был бы возможен обмен веществ между человеком и природой, т. е. не была бы возможна сама человеческая жизнь».

Вторая же, по Марксу, – это отчужденный труд, то есть отчуждение от себя, а не самоосуществление[91]. Тем не менее он положительно относился к промышленному наемному труду и приписывал ему формативную функцию, утверждая, что тот наделяет рабочих навыками, знаниями и установками, необходимыми для управления экономической и социальной жизнью[92]. Кроме того, промышленный труд ценится Марксом в качестве высокопроизводительной и кооперативной формы труда, которая, как только она окажется под контролем рабочих, сократит время и энергию, которые мы должны уделять удовлетворению наших потребностей, а потому освободит нас для «высшей деятельности»[93], состоящей, согласно Марксу, из литературных, художественных и научных занятий, что как нельзя более отличалось от повседневных задач домашнего труда.

Я предполагаю, что Маркс игнорировал домашний труд, поскольку он не является ни «свободной деятельностью» в только что обозначенном мною смысле, ведь он целиком и полностью окрашен потребностью в выживании, ни трудом, способным освободить нас от каторги – вместо этого он представляется архаической формой, остаточным наследием обществ, которые вскоре будут преодолены прогрессом индустриализации.

Маркс никогда не рассуждал о том, как репродуктивный труд и особенно домашний будут (ре)организованы при коммунизме. Как и Энгельс, он надеялся на посткапиталистический мир, в котором женщины добьются равенства с мужчинами, присоединившись к ним на заводах, и положительно оценивал индустриализацию, поскольку она позволяет женщинам вступить в «общественное производство»[94], в котором, как предполагалось, они никогда не участвовали[95]. В этом смысле в конце главы «Машины и крупная промышленность», обсуждая внедрение элементарного обучения детей фабричных рабочих, он написал:

Но как ни ужасно и ни отвратительно разложение старой семьи при капиталистической системе, тем не менее крупная промышленность, отводя решающую роль в общественно организованном процессе производства вне сферы домашнего очага женщинам, подросткам и детям обоего пола, создает новую экономическую основу для высшей формы семьи и отношения между полами[96].

Маркс ошибся в этом предсказании. Под угрозой классовой войны и возможного вымирания рабочей силы сначала в Англии, а потом и в США, причем в те же годы, когда он заканчивал первый том «Капитала», класс капиталистов начал проводить обширные социальные реформы, нацеленные на значительное сокращение женского промышленного труда и на реконструкцию семьи в пределах рабочего класса, которые еще больше углубили гендерное неравенство.

Маркс не предвидел эти изменения. Хотя он и понимал, что капиталистическая система означает бессмысленное расходование жизни, он не понял того, что задача «защитного законодательства», благодаря которому женщины и дети были в целом изгнаны с заводов, не сводилась к реформе заводского труда. Сокращение часов женского труда стало путем к новой классовой стратегии, которая вернула пролетарских женщин домой, чтобы они занялись воспроизводством рабочей силы – ежедневно и на уровне поколений. Благодаря этому ходу капитал смог не только устранить угрозу бунта рабочего класса, который снова восстал в 1870‐х годах, но и создать работника нового типа – более сильного, дисциплинированного, более устойчивого и готового считать цели системы своими собственными – то есть рабочего такого типа, который бы считал требования капиталистического производства «само собой разумеющимися естественными законами»[97]. Именно такой рабочий позволил британскому и американскому капитализму конца XIX века совершить технологический и социальный переход от легкой промышленности к тяжелой, от текстиля к стали, от извлечения прибавочного труда, основанного на увеличении рабочего дня, к извлечению, основанному на сокращении рабочего дня, компенсированного более сильной эксплуатацией.

Как я буду доказывать далее[98], создание семьи рабочего класса и пролетарской домохозяйки, занятой дома полный рабочий день, стало основным элементом перехода от абсолютной к относительной прибавочной стоимости. В этом процессе домашний труд сам прошел через процесс «реального подчинения», впервые став предметом особой государственной инициативы, крепко привязавшей его к потребностям рынка труда и капиталистической рабочей дисциплины. Эта инновация, совпав с расцветом британской имперской экспансии (которая принесла стране огромные богатства, позволив значительно увеличить зарплату рабочим), была не единственным фактором, отвечающим за умиротворение рабочей силы. Однако она стала эпохальным событием, которым обозначилась стратегия, позже достигшая своей кульминации благодаря фордизму и Новому договору, когда класс капиталистов стал инвестировать в воспроизводство рабочей силы ради создания более дисциплинированной и производительной рабочей силы. Этот «договор» сохранялся до 1970‐х годов, когда конец ему положила начавшаяся на международном уровне борьба женщин и феминистское движение.

Феминизм, марксизм и вопрос воспроизводства

Хотя Маркс, будучи защитником «эмансипации женщин» за счет их вовлечения в общественное производство, обычно понимавшееся как промышленный труд, вдохновил несколько поколений социалистов, в 1970‐е годы был открыт другой Маркс – феминистками, которые, восстав против экономической зависимости от мужчин, обратились к его сочинениям в поисках теории, способной объяснить угнетение женщин с классовой точки зрения. Результатом стала теоретическая революция, изменившая и марксизм, и феминизм.

Проведенный Марией-Розой Далла Костой анализ домашнего труда как ключевого элемента производства рабочей силы[99], включение в работах Сельмы Джеймс домохозяйки в континуум мира пролетариев без заработной платы, которые тем не менее играют существенную роль в накоплении капитала[100], переопределение ими отношения заработной платы как инструмента натурализации и сокрытия значительных зон эксплуатации – все эти теоретические подвижки и дискуссии, ими порожденные, временами описывались как «дебаты о домашнем труде», которые якобы завязаны исключительно на том, можно ли его считать производительным. Но такая оценка – очень грубое искажение. Раскрытие основополагающего значения неоплачиваемого труда женщин для производства рабочей силы переопределило не только домашний труд, но и природу самого капитализма и борьбы с ним.

Неудивительно, что моментом теоретического прозрения в этом процессе стало Марксово обсуждение «простого воспроизводства». Обнаружение у Маркса аргумента о том, что деятельность, посредством которой воспроизводится рабочая сила, имеет ключевое значение для капиталистического накопления, высветило классовый аспект нашего отказа. Оно показало, что эта презренная работа, которая социалистами всегда принималась за данность и сбрасывалась со счетов, на самом деле оставалась столпом капиталистической организации труда. Это позволило решить проклятый вопрос об отношении между гендером и классом, предоставив нам инструменты концептуализации не только функции семьи, но также и глубины классового антагонизма, лежащего в основании капиталистического общества. С практической точки зрения утверждалось то, что мы, женщины, не обязаны присоединяться к мужчинам на заводах, чтобы стать частью рабочего класса и участвовать в антикапиталистической борьбе. Мы могли бороться автономно, начав с нашего собственного труда дома, рассматриваемого в качестве «нервного центра» производства рабочей силы[101]. И прежде всего наша борьба должна была вестись против мужчин из наших собственных семей, поскольку благодаря мужской зарплате, браку и идеологии любви капитализм наделил мужчин правом надзирать за нашим неоплачиваемым трудом и командовать им, управляя нашим временем и пространством. Ирония в том, что, несмотря на то, что значение Маркса для феминизма и было тем самым утверждено, наша встреча с марксистским анализом воспроизводства рабочей силы и его освоение также дали нам окончательное подтверждение того, что мы должны были перевернуть Маркса с ног на голову и начать нашу борьбу с той части «социальной фабрики», которую он из своей работы исключил.

Раскрытие фундаментальной роли репродуктивного труда для накопления капитала также поставило вопрос о том, как выглядела бы история капиталистического развития, если посмотреть на нее не с точки зрения формирования наемного пролетариата, а из кухонь и спален, в которых рабочая сила производится денно и нощно поколение за поколением. Необходимость гендерного взгляда на историю капитализма – независимо от «истории женщин» или истории наемного труда – вот что заставило меня и других авторов переосмыслить Марксову теорию первоначального накопления капитала и признать в охоте на ведьм XVI–XVII веков основополагающие моменты обесценивания женского труда и развитие капиталистического полового разделения труда[102]. В то же время было понято, что, вопреки предсказаниям Маркса, первоначальное накопление стало постоянным процессом, и это позволило поставить под вопрос его концепцию капиталистического развития как необходимого условия построения коммунистического общества. Понимание этого момента подорвало стадийный взгляд Маркса на историю, согласно которому капитализм представляется чистилищем, где мы должны пожить, прежде чем выйти к свободе.

Развитие экофеминизма, который связал обесценивание женского труда и воспроизводства у Маркса с его взглядом на овладение природой как на историческую миссию человечества, укрепило наши позиции. Особенно важными оказались работы Марии Мис и Ариэль Саллех, продемонстрировавшие, что вымарывание репродуктивной деятельности у Маркса – не случайный элемент, обусловленный задачами, которые он приписал ей в «Капитале», но элемент систематический. Саллех говорит об этом так:

Все у Маркса говорит о том, что созданное человеком и технологией имеет высшую ценность: история начинается с первого акта производства, люди осуществляют сами себя в труде, мерой их самоосуществления является их способность господствовать над природой и приспосабливать ее к человеческим потребностям, и все эти положительные и преобразовательные виды деятельности считаются мужскими: труд описывается как труд, природа – как мать[103].

Земля тоже представляется женской – Маркс называет ее Madame la Terre, «Мадам Земля», тогда как капитал – Monsieur le Capital.

Сегодня просчет Маркса и поколений марксистских социалистов, считавших, что индустриализация означает освобождение, как нельзя более очевиден. Никто уже не осмеливается мечтать – подобно Августу Бебелю в работе «Женщина и социализм» (1903) – о том, что однажды вся еда будет производиться химически и каждый будет носить с собой небольшую коробку с химикатами, которые полностью покрывают пищевые потребности в белках, жирах и углеводах, независимо от времени дня и сезона года[104]. Когда индустриализация, сегодня принявшая цифровую форму, пожирает землю, а ученые, прислуживающие капиталистическому развитию, химичат с порождением жизни вне женских тел, представление о распространении индустриализации на всю нашу репродуктивную деятельность и на каждый уголок мира стало кошмаром похуже того, что мы уже пережили в результате полной индустриализации сельского хозяйства.

Неудивительно, что мы стали свидетелями «сдвига парадигм» в радикальных кругах, когда надежда на машину как движущую силу «исторического прогресса» была вытеснена переориентацией политической работы на проблемы, ценности и отношения, возникающие в воспроизводстве наших жизней и жизни экосистем, где мы живем. Нам говорят, что в последние годы своей жизни Маркс пересмотрел свои исторические взгляды и, прочитав об эгалитарных, матрилинейных сообществах Северо-Востока Америки, начал пересматривать собственную идеализацию капиталистического промышленного развития, а также дал новую оценку силе женщин[105]. Тем не менее прометеевское представление о технологическом развитии, пропагандировавшееся Марксом и всей марксистской традицией, нисколько не потеряв в своей привлекательности, сегодня возвращается благодаря цифровой технологии, которая с некоторых точек зрения играет ту же освободительную роль, которую Маркс приписывал автоматике, так что мир воспроизводства и заботы – который феминистски признали территорией трансформации и борьбы – рискует снова оказаться в тени. Вот почему, хотя Маркс в своих трудах посвятил вопросу «гендера» не так много строк и, возможно, в поздние годы поменял некоторые свои взгляды, важно подчеркнуть, что я и попыталась сделать в этой статье, что его молчание по этому предмету – не недосмотр, а знак ограниченности, которую его теоретические и политические работы не смогли преодолеть, в то время как наши должны это сделать.

4. Маркс, феминизм и создание общин [106]

Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразоваться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние. Условия этого движения порождены имеющейся теперь налицо предпосылкой.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Немецкая идеология [107]

Введение

Какие инструменты, принципы и идеи может дать марксизм феминистской теории и политике в наше время? Можем ли мы сегодня помыслить какие-то иные отношения между марксизмом и феминизмом, кроме «несчастливого брака», который Хейди Хартман описала в широко цитируемом эссе 1979 года?[108] Какие аспекты марксизма особенно важны для того, чтобы заново вообразить себе феминизм и коммунизм в XXI веке? Как понятие коммунизма у Маркса соотносится с принципом общин и общественных благ (commons), которым ныне в столь значительной мере вдохновляется радикальная феминистская мысль?

Задавая эти вопросы, я присоединяюсь к разговору о создании альтернатив капитализму. Этот разговор начался в палаточных лагерях и на площадях по всей планете, где в противоречиях, но и с новыми творческими возможностями зарождается общество «общинников» (commoners), устремленное к построению новых общественных пространств и отношений, которые бы не подчинялись логике капиталистического рынка.

Но оценить роль Марксова видения коммунизма в XXI веке не так-то легко. К сложности мысли философа добавляется тот факт, что в последний период жизни после поражения Парижской коммуны Маркс определенно отверг некоторые из своих политических аксиом, особенно те, что касались материальных предпосылок для построения коммунистического общества[109]. Также утверждалось, что существуют важные различия между двумя главными работами Маркса, «Капиталом» и «Grundrisse» («Экономическими рукописями 1856–1859 годов»)[110], и, помимо этого, что Маркс не тот автор, чья мысль может быть понята при помощи фиксированного набора формулировок, поскольку «его уровень анализа постоянно менялся по мере изменения его политических замыслов»[111].

Но две вещи можно сказать наверняка

Политический язык, который мы имеем благодаря Марксу, по-прежнему необходим для того, чтобы осмыслять мир вне капитализма. Его анализ добавленной стоимости, денег и товарной формы, а еще больше его метод – наделение истории и классовой борьбы материалистическим основанием и отказ от отделения экономики от политики – все еще крайне необходимы, хотя и недостаточны для понимания современного капитализма. Неудивительно, что в связи с углублением глобального экономического кризиса произошло оживление интереса к творчеству Маркса, который в 1990‐е годы ничто не предвещало, поскольку тогда господствующая догма утверждала, что его теория мертва. Но вместо этого среди руин реального социализма возникли широкие споры по вопросам «первоначального накопления», модальностей «перехода», а также об историческом и этическом смысле и возможности коммунизма. С добавлением принципов анархизма, антирасизма и квира марксистская теория продолжает оказывать влияние на бунтовщиков в Европе, в Северной и Южной Америке и в других частях света. Антикапиталистический феминизм не может игнорировать Маркса. Как утверждала Стиви Джексон, «до начала 1980‐х основные подходы в рамках феминизма испытывали на себе влияние марксизма или формулировались в диалоге с ним»[112]. Однако нет сомнений в том, что Марксовым категориям должны быть даны новые основания и что мы должны пойти «дальше Маркса»[113]. Сделать это необходимо не только из‐за социальных и экономических трансформаций, произошедших со времени Маркса, но и из‐за ограничений в понимании капиталистических отношений – ограничений, чье политическое значение показали общественные движения последней половины столетия, выведшие на мировую сцену социальных субъектов, которые в теории Маркса игнорировались или маргинализировались.

Феминизм и точка зрения социального воспроизводства

Феминистки внесли важный вклад в этот процесс, но они были не одиноки. В 1950–1960‐е годы в ходе антиколониальной борьбы политические теоретики, такие как Франц Фанон, поставили под сомнение анализ, сконцентрированный на наемном труде, и предполагали авангардную роль промышленного пролетариата метрополий[114], маргинализируя то место в процессе накопления и антикапиталистической борьбы, которое занимают порабощенные, колонизированные и работники, не получающие заработной платы. Эти политические теоретики осознали, что опыт колоний требовал переосмысления «марксизма в целом» и что либо марксистская теория будет переформулирована так, чтобы она смогла включить в себя опыт 75% мирового населения, либо она потеряет свою освободительную силу и станет помехой на пути к революционным изменениям[115]. Ибо крестьяне, пеоны и люмпены, устраивавшие революции в XX столетии, не намеревались дожидаться своей дальнейшей пролетаризации или «развития производительных сил», чтобы потребовать нового мирового порядка, как им советовали поступить ортодоксальные марксисты и левые партии. В свою очередь черные революционеры в США, от У. Э. Б. Дюбуа до Седрика Робинсона, подчеркивали, что в творчестве Маркса отсутствует какой бы то ни было анализ расового неравенства как структурной характеристики капиталистического общества и капиталистической эксплуатации труда[116].

Экологи, включая некоторых экосоциалистов, также критиковали Маркса за то, что он выступал с асимметричным и инструментальным взглядом на отношения природы и человека, представляя людей и их труд единственными активными агентами и отказывая природе в любой внутренней ценности и потенциале самоорганизации[117]. Но только с подъемом феминизма стала возможна более систематическая критика марксизма, потому что феминистки внесли в повестку вопрос не только о работниках со всего мира, не получающих заработную плату за свой труд, но и о широких слоях социальных субъектов (женщины, дети, иногда мужчины), чья ежедневная работа в полях, на кухнях и в спальнях производит и воспроизводит рабочую силу, а с нею и ряд проблем и конфликтов в области социального воспроизводства, которых Маркс и марксистская политическая традиция практически не касались.

Именно исходя из этой критики я буду рассматривать значение идей Маркса о коммунизме, сосредоточившись на тех аспектах, которые особенно важны для феминистской программы и для политики общин. Под этим я понимаю множество практик и точек зрения, которые принимают сегодня общественные движения по всей планете, стремящиеся укрепить социальную кооперацию, сломить контроль рынка и государства за нашей жизнью и положить конец капиталистическому накоплению. Забегая вперед, я утверждаю, что идея Маркса о коммунизме как об обществе, существующем вне меновой стоимости, частной собственности и денег, основанном на объединении свободных производителей и управляемом принципом «от каждого по способности, каждому по потребности», представляет собой идеал, против которого ни одна феминистка, придерживающаяся антикапиталистических взглядов, не найдет что возразить. Также феминистки с радостью поприветствуют представленный у Маркса вдохновляющий образ мира, существующего вне общественного разделения труда, хотя мы и хотели бы удостовериться в том, что между охотой по утрам, рыбалкой после полудня и занятиями критикой после обеда – таково Марксово представление о хорошей жизни в посткапиталистическом обществе – у каждого найдется время на уборку и уход за детьми.

Однако для феминистской политики гораздо важнее идеальной проекции посткапиталистического общества неутомимая критика Марксом капиталистического накопления и его методологии, начиная с его интерпретации капиталистического развития как продукта антагонистических общественных отношений. Иными словами, как утверждали среди прочих Роман Росдольский и Антонио Негри[118], важнее революционера-визионера, проектирующего мир, в котором достигнуто социальное освобождение, для нас оказывается Маркс – теоретик классовой борьбы, отвергавший любую политическую программу, если она не была укоренена в реальных исторических возможностях, стремившийся во всем своем творчестве к разрушению капиталистических отношений и видевший осуществление коммунизма в движении, которое отменяет нынешнее положение вещей. С этой точки зрения исторический материализм, предполагающий, что для понимания истории и общества необходим анализ материальных условий социального воспроизводства, имеет ключевое значение для феминизма. Признание того, что социальное подчинение – продукт истории, укорененный в специфической организации труда, оказало освобождающее воздействие на женщин. Оно лишило естественности построенные на ней сексуальное разделение труда и идентичности, представив при этом гендерные категории не только как социальные конструкты, но и как концепции, чье содержание постоянно переопределяется, оказывается бесконечно подвижным, открытым и всегда политически нагруженным. Действительно, многие феминистские дебаты об обоснованности «женщины» как категории анализа и политической категории можно было бы решить легче, если бы применялся этот метод, поскольку он учит нас, что можно выразить общий интерес, не приписывая фиксированные и единообразные формы поведения и социальные условия.

Анализ социального положения женщин сквозь призму капиталистической эксплуатации труда раскрывает также родство между дискриминацией по гендерному и расовому признаку и дает нам возможность преодолеть политику прав, которая постулирует неизменность существующего социального порядка и неспособна вступить в борьбу с антагонистическими социальными силами, стоящими на пути освобождения женщин.

Однако, как показали многие феминистки, Маркс недостаточно последовательно применял собственный метод – по крайней мере, не в вопросах воспроизводства и гендерных отношений. Теоретики движения «Заработная плата для домохозяек» Мария-Роза Далла Коста, Сельма Джеймс, Леопольдина Фортунати[119] и теоретики-экофеминистки Мария Мис и Ариэль Саллех[120] указали, что в самой сердцевине мысли Маркса есть некое противоречие. Хотя он считает эксплуатацию труда ключевым элементом в производстве капиталистического богатства, он оставляет без осмысления некоторые виды деятельности и общественные отношения, имеющие ключевое значение для производства рабочей силы, включая сексуальный труд, деторождение, уход за детьми и домашний труд. Маркс признавал, что наша способность трудиться не является данностью, она является продуктом общественной деятельности, которая всегда принимает специфическую историческую форму[121], потому что

Голод есть голод, однако голод, который утоляется вареным мясом, поедаемым с помощью ножа и вилки, это иной голод, чем тот, при котором проглатывают сырое мясо с помощью рук, ногтей и зубов[122].

Тем не менее в его опубликованных трудах мы не найдем никакого анализа домашнего труда, семейных и гендерных отношений, специфических для капитализма, кроме разбросанных там и сям замечаний о том, что изначальное разделение труда было заложено в сексуальном акте[123], что рабство в скрытой форме присутствует в семье[124] и так далее. О домашнем труде речь идет в двух примечаниях, в одном вскользь упоминается, что фабричные женщины перестали работать дома, а в другом говорится о том, что кризис, вызванный в Америке Гражданской войной, заставил работниц текстильной промышленности в Англии вернуться к своим домашним обязанностям[125]. Деторождению также уделяется мало внимания, и оно, как правило, рассматривается как естественная функция, а не как форма труда, которая при капитализме подчинена воспроизводству рабочей силы и потому подвергается специальному государственному регулированию[126].

Из-за таких упущений многие феминистки смотрели на отношения феминизма с марксизмом как на процесс подчинения[127]. Однако авторы, которых я перечислила, показали, что мы можем работать с категориями Маркса, но должны их реконструировать, изменив их архитектурный порядок таким образом, чтобы их центр тяжести приходился не исключительно на наемный труд или товарное производство, но включал в себя производство и воспроизводство рабочей силы и в особенности ту их часть, что выполняется женщинами дома. Этим мы открываем ключевую сферу накопления и борьбы, а также в полной мере раскрываем зависимость капитала от неоплачиваемого труда и истинную продолжительность рабочего дня[128]. В самом деле, включив в марксистскую теорию производительного труда репродуктивный труд во всех его аспектах, мы можем не только выработать теорию гендерных отношений при капитализме, но и прийти к новому пониманию классовой борьбы и средств, при помощи которых капитализм воспроизводит себя путем создания различных режимов труда и различных форм неравномерного развития и отсталости.

Если поставить воспроизводство трудовой силы в центр капиталистического производства, то раскроется целый мир социальных отношений, которые незаметны у Маркса, но играют важнейшую роль в том, чтобы раскрыть механизм, регулирующий эксплуатацию труда. Это показывает, что неоплачиваемый труд, который капитал извлекает из рабочего класса, гораздо шире того, что мог себе когда бы то ни было вообразить Маркс, ведь он включает в себя домашний труд женщин вдобавок к труду тех работников на плантациях, которые капитализм организовывал в колонизированных регионах. Во всех этих случаях формы труда и связанного с ним принуждения были не только натурализованы, но также стали частью глобального конвейера, призванного сократить расходы на воспроизводство оплачиваемой рабочей силы. На этой конвейерной линии неоплачиваемый домашний труд, переложенный на женщин в качестве их естественного предназначения, сходится и перекликается с трудом миллионов campesina (фермеров, ведущих натуральное хозяйство) и неформальных работников, которые выращивают или производят за гроши товары, потребляемые работниками, получающими зарплату, или предоставляют за минимальную плату услуги, необходимые для их воспроизводства. Отсюда иерархии в труде, которые расистская и сексистская идеология пыталась во что бы то ни стало оправдать, но они показывают, что капиталистический класс мог сохранять свою власть благодаря системе косвенного правления, делегируя наемным рабочим власть над теми, кто не получал заработной платы, начиная с власти над телами и трудом женщин.

Это означает, что заработная плата – не только территория столкновения труда и капитала, но также инструмент создания неравных властных отношений между самими рабочими, а значит, классовая борьба – намного более сложный процесс, чем думалось Марксу. Как мы уже выяснили, она часто должна начинаться с семьи, поскольку, чтобы сражаться с капитализмом, мы должны были бороться с нашими собственными мужьями и отцами – так же, как черным пришлось бороться с белыми рабочими и тем особым типом классового расслоения, который капитализм навязывает посредством заработной платы как отношения. Наконец, признавая то, что домашний труд – это труд, который (вос)производит рабочую силу, мы получаем возможность понять гендерные идентичности в качестве идентичностей рабочих, а гендерные отношения – в качестве производственных отношений, что освобождает нас от вины, от которой мы страдали всякий раз, когда хотели отказаться от домашнего труда, и этим же подчеркивается значимость феминистского принципа «личное – это политическое».

Почему же Маркс просмотрел ту часть репродуктивного труда, которая столь важна для производства рабочей силы? В другом тексте я предположила, что это в какой-то мере объясняется условиями рабочего класса, в которых английский рабочий класс жил в его время[129]. Когда Маркс писал свой «Капитал», в семье рабочего (как он сам признавал) домашнего труда было мало, поскольку от рассвета до заката женщины бок о бок с мужчинами работали на заводах. Домашний труд как отрасль капиталистического производства оказался ниже исторических и политических радаров философа. Только во второй половине XIX века, после двух десятилетий восстаний рабочего класса, когда призрак коммунизма стал бродить по Европе, капиталисты начали вкладываться в воспроизводство рабочей силы, и тогда же произошел сдвиг в форме накопления – от легкой (текстильной) промышленности к тяжелой (углю и стали), который потребовал более интенсивной трудовой дисциплины и более крепкой рабочей силы. Как я уже писала,

если говорить в категориях Маркса, развитие репродуктивного труда и последующее возникновение пролетарской домохозяйки, работающей дома полный рабочий день, в определенной мере являются плодами перехода от извлечения «абсолютной прибавочной стоимости» к «относительной» как способу эксплуатации труда[130].

Оба явления стали продуктом перехода от системы эксплуатации, основанной на абсолютном удлинении рабочего дня, к системе, в которой его сокращение компенсировалось технологической революцией, повышающей уровень эксплуатации. Ключевой фактор этого изменения заключался в том, что капиталисты боялись, как бы чрезмерная эксплуатация рабочих, обусловленная абсолютным удлинением рабочего дня и низкими зарплатами, не привела к исчезновению рабочего класса и отказу женщин от домашней работы и ухода за детьми, что стало частой темой в официальных докладах, которые английское правительство заказывало начиная с 1840‐х годов, чтобы оценить условия жизни и состояние здоровья заводского рабочего[131]. Именно благодаря схождению этих разных факторов и была проведена реформа труда, для чего понадобилось принять ряд «фабричных законов», которые сперва сократили, а потом и уничтожили занятость женщин на фабриках и существенно увеличили мужскую заработную плату (к концу XIX столетия – на целых 40%)[132].

Измотанность промышленного пролетариата, которую Энгельс красочно описал в «Положении рабочего класса в Англии» (1845), отчасти объясняет, почему домашний труд в работах Маркса почти не упоминается. Однако вполне вероятно, что Маркс проигнорировал его еще и потому, что тот не обладал теми качествами, которые, с его точки зрения, определяют труд при капитализме, отождествленный им с промышленным оплачиваемым трудом. Домашний труд, поскольку он осуществляется дома и поскольку даже в XX веке для него не требовалась кооперация или высокий уровень технологического развития, марксисты стали причислять к остаточным элементам прежней формы производства. Как указала Долорес Хейден в «Великой домашней революции»[133], мыслители-социалисты, даже когда они требовали социализации домашнего труда, не думали, что он может стать осмысленным трудом[134], и подобно Августу Бебелю думали о тех временах, когда домашний труд будет сведен к минимуму[135].

Понадобилось восстание женщин против домашнего труда в 1960–1970‐е годы, чтобы доказать, что он является «общественно необходимым» в капиталистическом смысле[136]; что, хотя и не организован на промышленной основе, чрезвычайно производителен[137] и что в значительной степени не может быть механизирован. Воспроизводство людей, сохраняющих рабочую силу, требует разнообразных эмоциональных и физических услуг, которые по своей природе интерактивны, а потому и весьма трудоемки.

Понимание этого еще больше дестабилизировало теоретический и политический аппарат Маркса, заставляя нас переосмыслить одно из главных его положений, состоящее в том, что с развитием капитализма самый необходимый труд будет индустриализирован и автоматизирован и, самое главное, что капитализм и крупная промышленность создают материальные условия для построения общества без эксплуатации.

Машины, современная промышленность и воспроизводство

Маркс предполагал, что капитализм и современная промышленность должны подготовить почву для пришествия коммунизма, поскольку, по его мнению, без скачка в производительности труда человечество будет обречено на вечный конфликт, обусловленный дефицитом, упадком и конкуренцией за средства выживания[138]. Он видел в современной промышленности также воплощение рациональности более высокого уровня, которая прокладывает свой путь в мир, имея грязные мотивы, но при этом учит людей установкам, которые могут в наиболее полной мере развить наши способности, а также освободить нас от труда. Современная промышленность, с точки зрения Маркса, – не только средство сокращения «общественно необходимого труда», но и сама модель труда, которая учит рабочих стандартизации, регулярности и принципам технологического развития, позволяя нам тем самым поочередно участвовать в разных видах деятельности[139], чего, как он нам напоминает, никогда не мог достичь рабочий мануфактуры или же ремесленник, привязанный к своему ремеслу.

В этом контексте капитализм представляется суровой рукой, которая создает крупную промышленность, расчищая путь для сосредоточения средств производства и кооперации в трудовом процессе, что Маркс считал процессами, важнейшими для расширения производительных сил и повышения производительности труда. С его точки зрения, капитализм – это хлыст, который приучает людей к принципам самоуправления, таким как необходимость производить не только средства существования и способность к широкой социальной кооперации[140]. В этом процессе важную роль играет классовая борьба. Сопротивление рабочих эксплуатации заставляет капиталистический класс революционизировать производство, чтобы еще больше сэкономить на труде, что образует цикл взаимной детерминации, который постоянно сокращает роль труда в производстве богатств и замещает машинами задачи, которых люди на протяжении всей своей истории пытались избежать. Маркс считал, что как только этот процесс будет завершен, как только современная промышленность сведет общественно необходимый труд к минимуму, начнется новая эра, когда мы наконец станем господами собственного существования и нашей естественной среды и сможем не только удовлетворять свои нужды, но и достичь свободы, что посвятить свое время более высоким материям.

Маркс не объяснил, как произойдет такой перелом, если не считать нескольких метафор, указывающих на то, что производительные силы, достигнув полного развития, прорвут скрывающую их оболочку и запустят социальную революцию. Он, опять же, не прояснил, как мы поймем, что производительные силы достаточно созрели для революции, поскольку он указал лишь на то, что поворотный пункт совпадет со всемирным распространением капиталистических отношений, когда гомогенизация и универсализация производительных сил и соответствующих способностей капитала достигнет глобального размаха[141].

Это представление о мире, в котором люди могут использовать машины для освобождения самих себя от нужды и рутины, тогда как свободное время становится мерилом богатства, оказалось необыкновенно притягательным. Многим обязано ему и представление Андре Горца о постиндустриальном труде и свободном от труда обществе, в котором люди посвящают себя саморазвитию[142]. Об этом же говорит увлеченность итальянских марксистов-автономистов «Фрагментом о машинах» в «Grundrisse» – текстом, в котором этот взгляд выражен с наибольшей смелостью. В частности, Антонио Негри в своей работе «Маркс после Маркса» (1991) выделил его в качестве самого революционного аспекта теории Маркса. В самом деле, от некоторых страниц «Тетради VI» и «Тетради VII», где Маркс описывает мир, в котором закон стоимости перестал работать, поскольку наука и техника устранили живой труд из производственного процесса, а рабочие просто надзирают за машинами, перехватывает дыхание, настолько они поражают своей провидческой силой[143]. Однако сегодня мы можем понять, насколько иллюзорны силы, которые может предоставить нам автоматическая система производства. Нам понятно, что «промышленная система, считающаяся высокопроизводительной», которой Маркс так восхищался, «на самом деле была паразитом, закрепившимся на земле, подобного которому не было известно за всю историю человечества»[144], и ныне она пожирает землю, что не может не иметь последствий для будущего. Маркс, как отметила Ариель Саллех[145], опередил свое время, когда распознал взаимодействие природы и человечества, поняв, в чем сущность этого процесса, и заметив, что индустриализация сельского хозяйства истощает почву точно так же, как и рабочего[146]. Однако он определенно считал, что эту тенденцию можно повернуть вспять, что как только средства производства будут захвачены рабочими, их можно будет направить на положительные цели, и что отмена капитализма настолько неизбежна, что вред, причиненный земле коммерческой индустриализацией, будет ограничен.

Во всем этом он глубоко ошибался. Машины не производятся машинами в некоем непорочном зачатии. Если взять в качестве примера компьютер, мы видим, что даже эта привычная машина является экологической катастрофой, поскольку для ее производства требуется тонны почвы и воды[147]. Если умножить эти величины на миллиарды, мы должны сделать вывод, что, так же как овцы в Англии XVII века, сегодня машины «поедают землю» с такой скоростью, что, даже если бы в ближайшем будущем произошла революция, для того чтобы сделать планету снова пригодной для обитания, понадобилось бы провести огромную работу[148]. Кроме того, машины требуют материальной и культурной инфраструктуры, которая оказывает воздействие не только на наши природные общие блага – земли, леса, воды, горы, моря, реки и берега, – но также на нашу психику и социальные отношения, поскольку она формирует нашу субъективность, создавая новые потребности и привычки, зависимости, которые также берут мзду с нашего будущего. Этим отчасти объясняется, почему спустя полтора столетия после публикации первого тома «Капитала» капитализм не подает никаких признаков самоотвода, хотя объективные условия, которые Маркс считал необходимыми для социальной революции, кажутся более чем зрелыми.

Мы, напротив, наблюдаем не что иное, как режим перманентного первичного накопления, напоминающий огораживание XVI века, но сегодня оно организуется Всемирным валютным фондом и Всемирным банком вместе с кликой горнодобывающих и сельскохозяйственных компаний, которые приватизируют общинные земли в Африке, Азии и Латинской Америке и экспроприируют малых производителей, чтобы добыть литий, колтан и алмазы, нужные современной промышленности[149]. Мы должны также подчеркнуть, что ни одно из разработанных капитализмом средств производства невозможно запросто захватить и применить для какой-то иной цели. Точно так же, как мы не можем захватить государство, не можем мы захватить и капиталистическую промышленность, науку и технологию, поскольку эксплуатация, ради которой они были созданы, определяют их устройство и способ действия.

То, что современную промышленность и технологию невозможно попросту присвоить и перепрограммировать на другие цели, лучше всего доказывается ростом ядерной и химической промышленности, которые отравили планету, одарив класс капиталистов огромным арсеналом вооружений, ныне грозящих нам полным уничтожением или по крайней мере взаимным разрушением спорящих друг с другом классов. Отто Ульрих говорит в этой связи о том, что «наиболее выдающимся достижением научной технологии стало увеличение разрушительной мощи военной машины»[150]. Подобным образом и промышленное управление сельским хозяйством, считающееся рациональным и сравниваемое Марксом с якобы иррациональным методом мелких производителей[151], уничтожило разнообразие и ценность еды. Так что от значительной части метода придется отказаться в том обществе, в котором целью производства являются люди, а не накопление капитала.

Есть и другое соображение, заставляющее нас поставить под вопрос понятие Маркса о функции технологии в формировании коммунистического общества, особенно если смотреть с феминистской точки зрения. Машинный коммунизм опирается на такую организацию труда, которая исключает наиболее фундаментальные виды деятельности, осуществляемые людьми на этой планете. Как я уже говорила, репродуктивный труд, который в исследованиях Маркса обойден вниманием, в значительной степени является таким трудом, который невозможно механизировать. Другими словами, Марксово представление об обществе, в котором необходимый труд существенно сокращается благодаря автоматизации, сталкивается с тем, что наиболее значительный объем труда на планете имеет в высшей степени реляционный характер и вряд ли может быть механизирован. В идеале в посткапиталистическом обществе мы могли бы механизировать некоторые рутинные операции в домашнем хозяйстве. Также, как только мы возьмем под контроль то, какая именно технология производится, с какими целями и в каких условиях, мы могли бы опереться на новые формы коммуникации в обучении, развлечении и информировании. Но как механизировать уход за ребенком – купание, объятия, утешения, одевание и кормление, как механизировать сексуальные услуги или же помощь тем, кто болен или стар и не может сам себя обслуживать? Какая машина могла бы овладеть навыками и аффектами, необходимыми для всех этих задач? Определенные попытки в этом направлении были, конечно, сделаны: например, были созданы «боты-сиделки» (nursebots)[152], а также интерактивные «любовные боты» (lovebots); возможно, в будущем начнется производство механических матерей. Но даже если предположить, что такие устройства будут нам по карману, мы должны задаться вопросом о том, какова будет эмоциональная цена их внедрения в наши дома, где они заменят живой труд. С другой стороны, если репродуктивный труд может быть механизирован лишь отчасти, то Марксова схема, в которой расширение материального богатства зависит от автоматизации и сокращения необходимого труда, рушится, поскольку домашние обязанности, и особенно уход за детьми, составляет наибольшую часть труда на этой планете. Само понятие общественно необходимой работы утрачивает в таком случае свое основание. Как определить общественно необходимый труд, если крупнейший и важнейший его сектор не считается существенным? Какими критериями и принципами будет определяться организация заботы, сексуального труда и деторождения, если все эти виды деятельности не считаются общественно необходимыми?

Растущий скепсис в отношении существенного сокращения домашнего труда за счет механизации – одна из причин, по которой среди феминисток возрождается интерес и проводятся эксперименты с коллективными формами воспроизводства и созданием репродуктивных общин[153], позволяющих перераспределить обязанности среди большего числа субъектов, чем в нуклеарной семье[154]. В то же время под давлением экономического кризиса ширится борьба за наши естественные общие блага (земли, воды, леса) и за создание коммунальных видов деятельности (например, коллективных закупок и приготовления еды, городского садоводства). Также важно, что «основная доля ежедневных потребностей всего мира по-прежнему удовлетворяется третьим миром, где женщины выращивают пищевые культуры за пределами денежных схем», на основе весьма ограниченных технологий и часто на неиспользуемых государственных землях[155]. В эпоху программ жесткой экономии, которые грозят геноцидом, работа этих крестьянок определяет, выживут ли миллионы[156]. Однако это именно тот тип труда, ориентированного на средства существования, который, по мнению Маркса, должен быть уничтожен, поскольку он считал рационализацию сельского хозяйства, то есть ее организацию в виде широкомасштабного и научно обоснованного производства, «одним из великих результатов капиталистического способа производства» и утверждал, что она стала возможной только благодаря экспроприации прямого производителя[157].

О мифе прогрессивности капитализма

Хотя критика теории Маркса в той ее части, где она говорит о способности освободить человечество от рутины и нужды, действительно необходима, есть и другие причины, по которым следует отвергнуть веру Маркса в необходимость и прогрессивность капитализма. Во-первых, эта теория недооценивает знания и богатство, произведенные некапиталистическими обществами, как и то, что капитализм в значительной мере построил свою власть на их присвоении – и это весьма важное наблюдение, если мы не хотим попасть под гипноз капиталистического развития знаний и потерять всякую решимость покончить с ним. В самом деле, политически важно напомнить о том, что общества, уничтоженные капитализмом, достигли высоких уровней знаний и технологий за тысячи лет до начала механизации – они научились путешествовать по морям на большие расстояния, открыли благодаря ночным наблюдениям созвездия и создали зерновые культуры, которые поддерживали человеческую жизнь на планете[158]. Достаточно посмотреть на фантастическое разнообразие семян и растений, которые смогли выращивать коренные американцы, достигнув такого уровня сельскохозяйственной технологии, который и по сей день остается непревзойденным, поскольку в одной только Центральной Америке было создано две сотни разновидностей кукурузы и картофеля, что резко контрастирует с разрушением биоразнообразия, которое мы сегодня наблюдаем в сфере научно организованного капиталистического сельского хозяйства[159].

Капитализм не изобрел общественную кооперацию или же широкое взаимодействие, под которым Маркс имел в виду торговлю и культурные обмены. Напротив, появление капитализма означало уничтожение обществ, которые были связаны коммунальными отношениями собственности и кооперативными формами труда, а также обширными торговыми сетями. Высоко кооперативные системы труда до колонизации были нормой на обширных территориях от Индийского океана до Анд. Мы можем вспомнить систему айлью в Боливии и Перу, а также системы общинных земель в Африке, которые просуществовали до XXI века – все они являются контрапунктами к представлению Маркса об «изолированности сельской жизни»[160]. Также и в Европе капитализм уничтожил общины, материально определявшиеся не только коллективными использованием земель и трудовыми отношениями, но и ежедневной борьбой против феодальной власти, которая создала новые кооперативные формы жизни, например те, с которыми экспериментировали движения еретиков (катары, вальденсы), исследованные мной в работе «Калибан и ведьма»[161].

Неслучайно то, что капитализм смог утвердиться только благодаря насилию и разрушению, к которому относится и истребление тысяч женщин за два столетия охоты на ведьм, которым было сломлено сопротивление, принявшее к XVI веку форму крестьянских войн. Развитие капитализма, не будучи ни в коей мере вектором прогресса, было контрреволюцией, которая подорвала распространение новых форм коммунализма, созданных в борьбе, а также тех форм, что существовали в феодальных усадьбах. Кроме того, для создания революционного сочетания и ассоциации свободных производителей, которое рассматривается Марксом к концу первого тома «Капитала», нужно нечто намного большее развития широкой промышленности[162]. Возможно, капитал и широкая промышленность и правда запустили «концентрацию средств производства» и кооперацию в трудовом процессе, которая возникает из разделения труда[163], однако кооперация, необходимая для революционного процесса, качественно отличается от технического фактора, который Маркс называет – наряду с наукой и техникой – «основной формой капиталистического способа производства»[164]. Спорно даже и то, можем ли мы говорить о кооперации в случае трудовых отношений, которые не контролируются самими рабочими, а потому не оставляют места для независимых решений, если только не считать периодов сопротивления, когда капиталистическая организация труда подрывается. Также мы не можем игнорировать и то, что кооперация, которой Маркс восхищался, считая ее отличительным признаком капиталистической организации труда, исторически стала возможной именно на основе уничтожения навыков рабочих и их кооперации в борьбе[165].

Во-вторых, предполагать, что капиталистическое развитие неизбежно, не говоря уже о том, что оно необходимо или желательно в любой момент истории, как в прошлом, так и в будущем, – значит стоять по другую сторону баррикады народной борьбы, сопротивлявшейся ему. Можем ли мы сказать, что еретики, анабаптисты, диггеры, марониты и другие бунтовщики, противостоявшие огораживанию общинных земель или же сражавшиеся за создание эгалитарного общественного порядка и писавшие на своих знаменах, подобно Томасу Мюнцеру, «omnia sunt communia» («всё общее»), остались на неправильной стороне истории? И это не праздный вопрос. Дело в том, что расширение капиталистических отношений – дело не прошлого, а продолжающийся процесс, все еще жаждущий крови и огня, все еще вызывающий огромное сопротивление, которое, безусловно, тормозит подчинение капитализмом любой формы производств на земле и распространение наемного труда.

Представлять капитализм в качестве чего-то необходимого и прогрессивного – значит также недооценивать тот факт, который я в этой главе постоянно подчеркивала, а именно: капиталистическое развитие не является, по крайней мере не является в первую очередь, развитием человеческих способностей и, главное, способности к социальной кооперации, как утверждал Маркс. Это развитие неравных властных отношений, иерархий, размежеваний, которые, в свою очередь, порождают идеологии, интересы и субъективности, складывающиеся в разрушительную социальную силу. Неслучайно то, что в ситуации хорошо спланированных неолиберальных проектов по приватизации оставшихся публичных ресурсов сопротивляться, а порой и остановить волну приватизации могут не наиболее индустриализованные, а наиболее сплоченные сообщества. Как показала борьба туземных народов – борьба кечуа и аймара в Боливии[166], борьба народа ува в Колумбии против разорения их земель, которые должны были отойти под нефтеразработку (и это далеко не единственные примеры), – капиталистическая экспансия сдерживается или даже принуждается к отступлению не там, где капиталистическое развитие достигло своей высшей точки, а там, где общинные узы наиболее сильны. И правда, когда перспектива мировой революции, разожженной капиталистическим развитием, отступает, восстановление сообществ, опустошенных расистскими и сексистскими программами, а также многими циклами огораживания, представляется не только объективным условием, но и предпосылкой социальных изменений.

От коммунизма к общинам с феминистской точки зрения

Следовательно, политическим приоритетом для феминисток и других движений за социальную справедливость должно быть сопротивление размежеваниям, созданным капитализмом на основе расы, гендера и возраста, воссоединение того, что в наших жизнях было разделено, и восстановление коллективного интереса. Вот что является конечной ставкой в политике общин, которая в ее лучших вариантах предполагает общее пользование богатством, коллективное принятие решений и революцию в нашем отношении к нам самим и другим. Социальная кооперация и создание знаний, которые Маркс связывал с промышленным трудом, могут создаваться только благодаря общинным видам деятельности – городскому садоводству, бартеру, основанному на времени труда, технологиям опенсорса, – которые являются самоорганизованными, одновременно требуют сообщества и производят его. В этом смысле политика общин, поскольку она стремится воспроизвести наши жизни, укрепив взаимосвязи и ограничив накопление капитала[167], в какой-то мере выражает идею Маркса о коммунизме как отмене актуального положения вещей. Также можно утверждать, что с развитием сетевых общественных благ – бесплатного программного обеспечения и свободных культурных движений – мы сегодня приближаемся к той универсализации человеческих способностей, которая, как предсказывал Маркс, должна стать результатом развития производительных сил. Тем не менее политика общин представляет собой радикальное отступление от того, что коммунизм означал в марксистской традиции и почти во всех работах Маркса, начиная с «Манифеста Коммунистической партии». Между политикой общин и коммунизмом есть несколько ключевых различий, которые бросаются в глаза, особенно если рассматривать эти политические формы с феминистской или экологической точки зрения.

Общины, обсуждаемые такими феминистскими авторами, как Вандана Шива, Мария Мис и Ариэль Саллех, и практикуемые низовыми женскими организациями, не зависят от развития производительных сил, механизации производства или же некоего глобального распространения рыночных отношений, каковые представляются предварительными условиями коммунистического проекта Маркса. Напротив, они оспаривают угрозы, нависшие над ними из‐за капиталистического развития, и делают упор на локальных знаниях и технологиях[168]. Это не предполагает существования необходимой связи между научным/технологическим и моральным/интеллектуальным развитием, являющейся главной посылкой Марксовой концепции общественного богатства. Также они помещают в центре своего политического проекта реструктуризацию воспроизводства как основного участка трансформации социальных отношений, подрывая тем самым ценностную систему капиталистической организации труда. В частности, они пытаются сломать изолированность, которая была характерна для домашнего труда при капитализме, но не для его реорганизации на промышленном уровне, а для создания более кооперативных форм заботы как труда.

Общины – слово, склоняющееся во множественном числе, что понимали сапатисты с их лозунгом «Одно нет, многие да», которым признается существование различных исторических и культурных траекторий, а также множества социальных результатов, которые совместимы с устранением эксплуатации. И хотя признается, что оборот идей и технологических навыков является позитивной исторической силой, перспектива универсализации знаний, институтов и форм поведения вызывает все большее сопротивление, представляясь не только колониальным наследием, но и проектом, который можно реализовать только путем разрушения локальных жизней и культур.

Главное же, существование общин не зависит от поддерживающего их государства. Хотя в радикальных кругах все еще сохраняется желание овладеть государством как переходной формой, которая предположительно требуется для искоренения хорошо эшелонированных капиталистических интересов и управления теми составляющими хозяйства, которые требуют широкого планирования (то есть водоснабжением, электричеством, транспортом и т. п.), государство как форма сегодня переживает кризис, и не только в феминистских или иных радикальных кругах. Действительно, популярность политики общин прямо связана с кризисом государства как формы, который стал как нельзя более очевидным из‐за провала реального социализма и интернационализации капитала. В книге «Как изменить мир, не захватывая власть» Джон Холловей пишет, что думать, будто мы можем использовать государство для создания более справедливого мира, значит приписывать ему автономное бытие, не зависящее от сети социальных отношений, которые крепко привязали его к накоплению капитала и заставляют воспроизводить социальный конфликт и механизмы исключения. Также это значит игнорировать тот факт, что «капиталистические социальные отношения никогда не ограничивались границами государства», поскольку они выстроены на глобальном уровне[169]. Более того, поскольку мировой пролетариат разделен гендерными и расовыми иерархиями, «диктатура пролетариата», конкретизированная в государстве как форме, грозила бы превратиться в диктатуру белого/мужского сектора рабочего класса. Обладатели большей социальной власти, вполне возможно, направили бы революционный процесс на цели, которыми сохраняются привилегии, которые у них уже есть.

После десятилетий обманутых ожиданий и избирательных кампаний сегодня во всех странах чувствуется глубокое желание, особенно среди молодежи, вернуть себе силу, позволяющую менять жизнь, вернуть себе знания и ответственность, которую в пролетарском государстве мы должны были бы уступить некоему общему институту, который, представляя нас, нас бы заменил. Это был бы катастрофический поворот. Не создав нового мира, мы бы тем самым выхолостили тот процесс трансформации самих себя, без которого невозможно никакое новое общество, и восстановили бы те самые условия, которые делают нас пассивными даже в вопиющих случаях институциональной несправедливости. Одна из привлекательных черт общин как «зачаточной формы нового общества» в том, что они означают власть, которая возникает снизу, а не приходит от государства, и полагается на кооперацию и коллективные формы принятия решений, а не на принуждение[170]. В этом смысле дух общин созвучен мысли Одри Лорд о том, что «инструментами хозяина никогда не разобрать хозяйского дома»[171], и я считаю, что если бы Маркс жил сегодня, он бы с этим согласился. Ведь хотя он не слишком много размышлял о бедах, созданных капиталистической организацией сексизма и расизма, и почти не уделял внимания трансформации субъективности пролетариата, он тем не менее понимал, что нам нужна революция, чтобы освободиться не только от внешних ограничений, но также от интериоризации капиталистической идеологии отношений, то есть, как он сам говорит, от «всей старой мерзости», чтобы «стать способным создать новую основу общества»[172].

5. Революция начинается дома: переосмысление Маркса, воспроизводства и классовой борьбы [173]

Введение

Одна из причин сохранения силы политической теории Маркса заключалась, несомненно, в способности философа анализировать будущее и предсказывать формы капиталистического развития, которые ныне разворачиваются у нас на глазах, а потому и 150 лет спустя его работы могут послужить ориентиром для настоящего. Проявив изрядную интуицию, Маркс предсказал процесс глобализации, неудержимое влечение капитала завоевать каждый уголок света и подчинить каждую форму производства логике прибыли и рынка. Наиболее важно то, что он предвидел, как интернационализация капитала приведет не только к глобальному рынку, но также и к такому глобальному циклу накопления, что «разделение мира на национальные государства утратит свое экономическое значение»[174]. Подобным образом и «Grundrisse», особенно «Фрагмент о машинах»[175], стали цениться благодаря предсказанию роста господства знания и науки в капиталистической организации труда, что заставило некоторых заявить о начале новой фазы накопления, названной «когнитивным капитализмом»[176].

Но в одном отношении Маркс свое время не опередил. Как ни удивительно, он не предвидел того процесса, которому было суждено за несколько десятилетий перестроить состав рабочего класса и сам ландшафт рабочей борьбы в Европе и США – а именно формирование новой пролетарской семьи, которое заняло период между (примерно) 1860-ми годами и Первой мировой войной, когда женщины и дети постепенно были исключены из фабричного труда, была внедрена «семейная заработная плата», создана пролетарская домохозяйка и сам домашний труд как особая отрасль капиталистического производства, на которую была возложена задача воспроизводства рабочей силы[177].

Благодаря этим процессам, которые обозначили собой начало нового патриархального режима, построенного на власти мужской заработной платы, в классовых отношениях произошла перемена, ускользнувшая от анализа Маркса. Впрочем, в первом томе «Капитала» мы обнаруживаем многочисленные ссылки на доклады государственных заводских инспекторов, которые в Англии проторили путь этим изменениям: класс капиталистов занимался революционным преобразованием пролетарской семьи и гендерных отношений, создавая новые иерархии между мужчинами и женщинами и новые границы внутри самого пролетариата, которые невозможно вывести из чтения книги Маркса. Как и Энгельс, Маркс остался скован верой в то, что капитализм разрушает пролетарскую семью и создает материальные условия для более эгалитарных гендерных отношений. В «Манифесте Коммунистической партии» он говорит об этом так:

…чем более развивается современная промышленность, тем более мужской труд вытесняется женским и детским. По отношению к рабочему классу различия пола и возраста утрачивают всякое общественное значение. Существуют лишь рабочие инструменты, требующие различных издержек в зависимости от возраста и пола[178].

Почему же Маркс – во всем остальном анализе капиталистического развития настолько прозорливый – не смог распознать проводившейся тогда реорганизации социальных отношений, которые создадут более четкую иерархию мужчин и женщин в рабочих сообществах Англии, а потом в остальных странах Европы и в некоторых частях США?

Один из тезисов этой статьи состоит в том, что Маркс не предсказал реструктуризацию пролетарской семьи и формирование новых патриархальных отношений внутри пролетариата и никак не комментировал их потому, что, согласно его политической теории, сфера семейных и гендерных отношений не имеет особой роли в накоплении капитала или конституировании субъективности рабочих и формировании класса[179]. Одним из следствий этой стратегической ошибки стал разрыв между социалистическим и феминистским движением, которое начало развиваться к концу XIX века, – разрыв, сохранившийся едва ли не до наших дней, причем Маркс, как мы увидим, упрочил его, когда занимал пост главы Первого интернационала. Таким образом, пересмотр взгляда Маркса на семью, женский труд и деятельность, благодаря которой воспроизводится сама наша жизнь, позволяет вести диалог с настоящим и переосмыслить условия сотрудничества марксизма и феминизма.

В первой части я исследую свидетельства и причины недостаточной теоретизации у Маркса «воспроизводства», сосредоточившись при этом на его довольно узком понятии труда и производства и неявно принятой им посылке о том, что только наемные промышленные рабочие обладают силами и знаниями, чтобы свергнуть капитализм и создать материальные условия для построения коммунистического общества. Во второй я исследую ответ Маркса как главы Первого интернационала на требование рабочих изменить программу в отношении женского труда и семейной жизни, подтверждая тот факт, что он обходит молчанием довольно выраженный патриархальный настрой некоторых секторов мужского рабочего класса Англии. В третьей части я сопоставляю внешне вроде бы нейтральную позицию Маркса по современной для него реорганизации семейной жизни, доказывая, что она стала важным инструментом кооптации значительных секторов промышленной рабочей силы. Наконец, в четвертой части я рассуждаю о долгосрочных политических следствиях маргинализации женщин и репродуктивного труда в программе социалистического движения и марксистской традиции, доказывая, что нам пора спросить, в какой мере эта теоретическая и политическая «ошибка» повлияла на их организационные способности и их представление об обществе, которое должно быть построено на развалинах капитализма.

Маркс о социальном воспроизводстве и воспроизводстве рабочей силы

Ключом к пониманию причин, по которым Маркс не смог распознать важные перемены в семейной жизни и в отношениях мужчин и женщин, происходившие в Англии XIX века, является его трактовка в «Капитале» и «Grundrisse» процессов, участвующих в воспроизводстве рабочей силы. Эти перемены должны были стать основной проблемой для политической теории Маркса, учитывая ту стратегическую функцию, которую труд и рабочая сила играет в его исследовании капиталистического общества и капиталистической организации труда. Рабочая сила, по Марксу, – это двигатель капиталистического накопления; это субстанция создания меновой стоимости, а ее эксплуатация – та территория, на которой определяется исход борьбы за человеческое освобождение. Следовательно, деятельность, связанная с (вос)производством этого ресурса, должна была занять центральное место в теоретическом и политическом аппарате Маркса. Однако, как мы выяснили ранее, она если и обсуждается, то весьма скупо, так что Марксу не удается распознать особый вклад домашнего труда женщин в этом контексте.

Даже когда Маркс обсуждает то, как рабочая сила воспроизводится при смене поколений[180], он ничего не говорит о роли женщин и не рассматривает возможность конфликта между интересами мужчин и женщин или женщин и государства в вопросе деторождения, хотя для пролетарки беременность часто означала смертный приговор, особенно если она случалась вне брака. Неудивительно, что к середине XIX века многие с готовностью поддерживали кампанию, которую сторонники контрацепции проводили в рамках рабочего движения[181]. Не обращая никакого внимания на высокую стоимость родов, на тревогу, которую многие испытывали в связи с каждой нежеланной беременностью, и на попытки совершить аборт, часто смертельно опасные, Маркс говорит о «естественном приросте населения». Он также утверждает, что «капиталист может спокойно предоставить [воспроизводство рабочего класса] самим рабочим, полагаясь на их инстинкт самосохранения и размножения»[182], а в своей, в других отношениях довольной резкой, критике мальтузианской теории населения он предполагает, что расширение рабочей силы при капитализме не зависит от способности женщин продолжать род, поскольку капитализм якобы способен удовлетворить свои потребности в рабочей силе за счет непрерывной технологической революции, периодически создавая «избыточное население»[183], [184]. На самом же деле капитализм как система, в которой рабочая сила становится субстанцией создания стоимости, был крайне заинтересован в демографических сдвигах и строго регулировал репродуктивные способности женщин, подвергая их тяжелым наказаниям, если они уклонялись[185], причем во времена Маркса эти наказания действовали в большей части Европы[186]. Действительно, класс капиталистов не опирался на изменения лишь в организации производства, когда ему нужно было создать избыточное население и определить оптимальную величину рабочей силы. Маркс сам признает, что промышленный капитал потреблял жизни рабочих с такой скоростью, что были постоянно нужны новые рекруты, которые в основном набирались из сельских регионов и благодаря занятости женщин и детей. Маркс определенно знал о той обеспокоенности, которую среди элиты порождали высокие уровни смертности в промышленных районах. Даже в XX веке, несмотря на непрерывную технологическую революцию, потребности капитализма в качестве и количестве рабочей силы, обусловленные развитием производительных сил и необходимостью сломить сопротивление рабочих эксплуатации, все равно зависели от регламентации тел женщин и от миграционных движений[187].

Маркс не включает труд по производству и обслуживанию новых поколений рабочих, то есть домашний труд, в обсуждение капиталистической организации труда и эксплуатации. Соответственно, отсутствует в его анализе капитализма и обсуждение аффективных отношений, сексуальных желаний, практик домашнего труда и деторождения – в которых более ранние социалистические мыслители видели определенный политический потенциал. У Маркса же сексуальная страсть и деторождение выпадают за пределы или же остаются на границе мира экономических отношений капитала, мира решений и борьбы рабочих. Материнство упоминается только в связи с тем, как работницы пренебрегают своими детьми. Проститутка тоже не замечается как работница и как политический субъект. Говоря словами Шейлы Роуботам, «она представляется показателем состояния общества, а не [членом] социальной группы в движении, в которой развивается историческое сознание»[188]. Будучи изображена как жертва нищеты и морального разложения, она описывается как элемент того люмпен-пролетариата, который Маркс в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта» отверг в качестве «накипи всех классов»[189]. Марксово представление о фабричных работницах также достаточно ограничено. Мы видим их страдающие тела, неравенство, жертвами которого они становятся, однако нам не рассказывают о том, как вступление женщин на фабрики изменило их субъективность, их отношения с мужчинами, уменьшило оно или увеличило их способность к борьбе, и в чем их требования отличались от мужских. Не считая единичных комментариев о пагубном воздействии промышленного и сельского труда на «нравственное отношение» женщин и девушек, обусловленное переработкой и условиями труда, склонявшими к половой неразборчивости, Маркс поведение работниц не обсуждает. В «Капитале» они остаются теневыми фигурами, представляющимися лишь в качестве жертв злоупотребления, что резко контрастирует с образом, создаваемым тогдашними политическими реформаторами, которые изображали – особенно в случае одиноких женщин, не отягощенных детьми, – их радость, вызванную новым чувством свободы, которое было обусловлено наличием заработной платы и уходом из дома в раннем возрасте, чтобы быть «самой себе хозяйкой» и вести себя как мужчины[190].

От множества форм наемного труда к «производству»

Обратив внимание на все это молчание Маркса и поставив вопрос о том, почему он не развил свою критику политической экономии до «подробного исследования социального воспроизводства домохозяйства», Джон Беллами Фостер заявил, что в «Капитале» Маркс занимался критикой капитализма, выстроенной «с точки зрения идеальной концепции самого капитализма», то есть «в категориях его внутренней логики», а с этой точки зрения репродуктивный труд выпадает за пределы создания стоимости[191]. По словам Беллами Фостера, Маркс «все больше и больше смотрел на все с точки зрения противоречий внутренней и внешней детерминации капитала как системы». То есть он усвоил капиталистическое вымарывание неоплачиваемого репродуктивного труда, и именно в этом, как мне кажется, заключается проблема. Соответственно, он не смог разоблачить основные посылки классической политической экономии. Вместо того, чтобы раскрыть неоплачиваемый репродуктивный труд в качестве «источника» и, по сути, «секрета» воспроизводства рабочей силы, он закрепил разделение между производством и воспроизводством, которое типично для логики и истории капиталистического развития и натурализации воспроизводства в качестве «женского труда». Важно то, что все отсылки к домашнему труду, которые можно найти в трех томах «Капитала», были убраны им в постраничные сноски[192]. Аргумент в защиту Маркса, утверждающий, что есть разница между эксплуатацией рабочей силы и экспроприацией условий ее производства, включая женский труд и природу[193], не убеждает, учитывая тезис Маркса о том, что все виды деятельности, производящие рабочую силу, являются существенной частью капиталистического производства[194].

Требуется также объяснить то, почему Маркс, когда на фоне жалоб на распад пролетарской семьи и женского репродуктивного труда, стали внедряться государственные программы, нацеленные на реорганизацию фабрики и семейной жизни, в своем анализе капиталистического производства их проигнорировал. Полезно будет узнать, что он не был одинок в своей узкой интерпретации труда и классовой борьбы. Как утверждал Федерико Томазелло в своей работе «Начало труда» («L’Inizio del Lavoro»), с 1830 года, особенно во Франции, развивался сложный процесс, в рамках которого государство и только-только сложившееся движение рабочих переопределили труд и фигуру рабочего так, чтобы исключить не получающих заработной платы и отдать привилегию тем, кто был занят промышленным трудом[195]. За историческим восстанием парижского пролетариата в 1830 году, которое было увековечено Виктором Гюго в его романе «Отверженные», через год последовал захват Лиона ткачами, ставший началом «интеграции» избранных секторов бунтующих рабочих, которая, в свою очередь, по Томазелло, привела к формированию трудолюбивого и честного наемного работника как юридической фигуры, признанной государством в качестве носителя социальных прав. Эти права стали основанием всех современных конституций. Избрание наемного труда в качестве привилегированного в плане социальных прав, а вместе с ним и появление единообразной репрезентации мира труда и отделение «трудовых классов» (classes laborieuses) от «опасных классов» (classes dangereuses) стали также, по словам Томазелло, началом профсоюзов и социалистических движений[196]. Это, видимо, указывает на то, что узкая концепция рабочего класса у Маркса не была плодом одной лишь теоретической позиции. Скорее она выражала также политическую операцию, благодаря которой приоритет был отдан интересам определенного сектора рабочих как в институциональной, так и в радикальной политике и в то же время был сконструирован образ рабочего, которым канонизировался ouvrier, operaio – то есть в целом белый мужчина – промышленный рабочий, чем исключался мир неоплачиваемых субъектов, эксплуатируемых капитализмом, таких как надомные работники, мелкие крестьяне (campesines), рабы африканского происхождения и другие колониальные субъекты – и эта операция предваряла политическую ангажированность Маркса, поскольку была юридически кодифицирована во Франции еще в начале 1840‐х годов, но его анализ ее упрочил, тем более что она в нем была представлена как результат научного исследования социальной реальности.

В этом процессе из радикальной политики также был исключен огромный мир борьбы, который в Европе существовал до середины XIX века, выражая пролетарское сопротивление растущей гегемонии рынка, а именно мир голодных бунтов, восстаний против роста цен, нападений на хлебопекарни и продуктовые магазины, на повозки, перевозившие в порты экспортируемое зерно[197]. Все это была борьба, предполагавшая единство широких слоев пролетариата, сама основа выживания которого разрушалась в первой половине XIX века растущей коммерциализацией земли и воспроизводства, в частности подчинением цен на зерно рыночным законам[198]. Олрич Мейер пишет:

Класс рабочей бедноты состоял из нищих и бродяг, ищущих работу, поденных сельских рабочих, обедневших крестьян и издольщиков, кустарных допромышленных ткачей, слуг и мелких работников в городах, сезонных рабочих-мигрантов, железнодорожных строительных рабочих, пролетаризированных мастеров, мануфактурного и фабричного пролетариата, и наконец, хотя они имели далеко не последнее значение, тех, кого Маркс назвал люмпен-пролетариатом, опасных классов, мужчин, женщин и детей, составлявших в целом полностью мобилизованный класс… который в силу миграционных процессов впервые приобрел общеевропейское измерение[199].

Как указывает Мейер, «в цикле восстаний, продлившемся почти 100 лет, эти обнищавшие массы не могли не выучить то, что „их выживание более не гарантировано“, поскольку условия их существования превращались в условия капитала»[200]. А потому они, причем женщины в первых рядах, «сделали вопрос выживания публичным», отвечая «практикой социального присвоения» на «насильственную экспроприацию и отделение от средств их воспроизводства»[201]. Мейер приходит к выводу, что в 1848 году призрак коммунизма ходил по Европе потому именно, что обширный спектр пролетариев отказывался от приговора нищеты и голода, требуя массовых восстаний, чтобы их право на существование было гарантировано[202]. С его точки зрения, именно по причине поражения этой борьбы и «подчинения бедных и рабочих классов новой форме выживания» смогло выстроиться узкое понятие о труде и рабочем, как и «теория наемного труда»[203].

Если это так, сведение рабочего класса к наемному труду повлекло важные следствия в трудах самого Маркса, скомпрометировав значимость его анализа капитализма. В «Капитале» каждая деталь капиталистического общества – деньги, кредит, рента, машины – подвергается тщательному анализу, постоянно перерабатываясь в рассуждениях, занимающих сотни страниц, однако мы не находим в нем сколько-нибудь глубокого анализа функции и политических следствий различий и неравенства в рамках самого пролетариата и параллельного существования при капитализме различных режимов труда и форм эксплуатации. Например, ни гендер, ни раса не обнаруживаются в Марксовом обсуждении общественного разделения труда. Также Маркс сетует на то, что в результате развития промышленного труда работник, отец становится «работорговцем»[204], продавая труд своей жены и детей работодателям, однако он не задается вопросом о том, как это стало возможным. Он не говорит нам, что замужние женщины в Англии не имели права получать заработанную ими плату, поскольку не считались правовыми субъектами, способными вступать в договорные отношения.

Только в результате принятия Закона о брачной собственности в 1870 году была отменена средневековая система «покровительства» (coverture), определявшая статус замужней женщины, исключавший женщин из сферы права[205]. Подчинение женщин мужчинам в Англии было укоренено настолько давно, что народный обычай, следуя которому работники разрывали брак, продавая своих жен на местном рынке, сохранился до конца XIX века, а о некоторых таких случаях сообщалось даже в 1901 и 1913 годах[206]. Этим объясняется то, что «система подряда» не исчезла, когда надомный труд был сменен индустриализацией, но была восстановлена на уровне фабрик, так что, по крайней мере на первой стадии, производство снова выстроилось в соответствии с гендерной иерархией, в которой отец передавал работу на подряд жене и детям, продавая их труд вместе со своим и претендуя на их заработную плату.

Если бы Маркс проанализировал социальные корни и следствия такой патриархальной конструкции, он признал бы наличие фундаментальной аномалии в капиталистических отношениях. Он бы понял, что условие развития наемного труда, постулированное им, то есть «свобода», понимаемая как «владение своим телом» и способностью трудиться, – никогда не распространялась на женщин. Потом он смог бы понять, что права женщин, за которые в его время боролись феминистки, особенно в контексте положения женщин в браке и семье, были трудовыми правами, поскольку «покровительство» со стороны мужей сказывалось на их способности оставаться на одной работе, сохранять заработную плату и участвовать в рабочем движении, учитывая наличие у мужчин власти ограничивать действия своих жен, которая определенно ограничивала и их способность к борьбе.

Вопрос о патриархальных отношениях в рамках рабочего класса во времена Маркса был особенно важен. Когда Маркс начал работать над «Капиталом», сопротивление работников-мужчин присутствию женщин на фабриках усилилось после того, как была введена индивидуальная система заработной платы, которая предоставляла незамужним женщинам контроль над своим заработком. Как сообщает Джуди Лоун в своей работе «Женщины и индустриализация», эта перемена была встречена рабочими враждебно, что привело к попыткам определить женский труд в качестве труда неквалифицированного и ограничить женщин худшими видами работ[207]. Профсоюзы также одобрили «принципы патриархата», требуя принятия «защитного законодательства» и поддержки работников-мужчин, требовавших «семейной заработной платы», которая позволяла им содержать гипотетическую «неработающую жену»[208]. К середине XIX века «норма мужчины-добытчика» стала объединяющей платформой для рабочих организаций[209]. И опять же, в «Капитале» Маркса эта гендерная борьба никак не упоминается, хотя она, вероятно, и подрывала единство рабочих и угрожала источникам существования женщин. В трех томах «Капитала» мы находим всего лишь одну сноску, в которой утверждается, что «ограничение женского и детского труда на английских фабриках было завоевано у капитала взрослыми рабочими-мужчинами»[210].

Гендер, труд и семейная заработная плата в первом Международном товариществе трудящихся

Было ли молчание Маркса о столь ключевых вопросах результатом политического умысла? Это вполне законный вопрос, поскольку из его переписки с Энгельсом мы знаем, что Маркс всегда считал «Капитал» прямо связанным с политикой и спорами в Международном товариществе трудящихся, основателем и лидером которого он был[211]. Мы также знаем, что права женщин были предметом оживленных споров в этой организации, которая раскололась по этому вопросу настолько сильно, что лишь спустя семь месяцев после ее основания была путем голосования принята возможность женского членства в ней, и лишь через два года Харриет Ло получила руководящую должность, став членом Генерального совета. Однако Маркс в своей вступительной речи не упомянул об особой ситуации женщин. Согласно протоколу, он «не отводил какого-то особого места трудящимся женщинам, угнетение которых считалось им, очевидно, всего лишь элементом общего угнетения рабочих»[212]. Также он в начале 1870‐х годов выступал за то, чтобы исключить из МТТ Секцию 12, то есть наиболее феминистское крыло[213], которое требовало избирательного права для женщин, «свободной любви» и того, что его лидер Виктория Вудхалл называла «социальной свободой», то есть независимости женщин от заработной платы мужчины и от домашнего рабства, встроенного в сам институт брака[214]. Стоит отметить, что заработок был использован в процессе изгнания, когда Генеральный совет МТТ (находящийся в основном под влиянием Маркса) принял «правило „двух третей“, согласно которому две трети любой секции МТТ должны состоять из наемных рабочих: это решение способствовало вступлению рабочих в профсоюзы, но в то же время в значительной степени исключало женщин, ориентированных на реформы»[215]. Это исключение оказало глубокое воздействие на развитие революционного движения рабочего класса, возможно, столь же значительное, что и раскол между анархистами и коммунистами, в котором Маркс сцепился с Бакуниным, поскольку оно перенесло вопросы гендерных отношений, сексуальности и женской власти в будущее или же, что еще хуже, на бесперспективную территорию буржуазных прав.

Будучи одним из важнейших представителей Интернационала, Маркс, несомненно, знал, что большинство членов-мужчин поддерживали строгое ограничение занятости женщин в заводском труде и создание «семейной заработной платы», и он занимал довольно двусмысленную позицию по этому вопросу, так же как и в отношении уничтожения семьи в эпоху мануфактуры, которое он оплакивал, но при этом считал предпосылкой для освобождения женщин и детей от патриархальной власти[216]. Эту позицию «и вашим и нашим» засвидетельствовала Харриет Ло, единственная женщина – член Генерального совета Интернационала. Если судить по протесту Ло, зафиксированному в протоколах Генерального совета Первого интернационала, Маркс выступал за привлечение женщин к промышленному труду, но при этом заявлял, что актуальные на тот момент условия труда женщин и детей отвратительны[217], чем усиливалась позиция сторонников семейной заработной платы[218]. Ло полагала, что Маркс предал интересы трудящихся женщин, и выступила против. Возможно, однако, что Маркс считал создание «семейной заработной платы» и сокращение заводского труда женщин временным явлением, поскольку развитие индустриализации все равно потребует участия женщин, ведь оно, как он писал в первом томе «Капитала», «создает новую экономическую основу для высшей формы семьи и отношения между полами»[219].

Если таков был посыл Маркса, когда он поддержал «семейную заработную плату», то это оказалось огромным просчетом. К 1870‐м годам начала проводиться эпохальная программа реформ, которая к началу следующего столетия сумела преобразить классовые отношения и погасила классовый конфликт, отправив многих фабричных работниц обратно по домам и обозначив начало нового типа патриархального режима, который можно назвать «патриархатом заработной платы»[220]. В результате этих перемен страх того, что вот-вот случится рабочая революция, который преследовал капиталистический класс еще с 1848 года, в значительной степени рассеялся. К 1880‐м годам в Англии, как и по другую сторону Атлантики, появилась новая оплачиваемая рабочая сила, преимущественно мужская, которая, возможно, и не считала законы капиталистической организации труда «естественными законами», что, как предсказывал Маркс, должно было случиться в ходе капиталистического развития, но была одомашнена в социальном и политическом смысле, получив, очевидно, новые основания, чтобы в свободное от работы время чувствовать себя «самим собой» и «у себя»[221].

Вывод

Я утверждаю, что недостаточное внимание, уделенное Марксом в его основных трудах таким проблемам, как семья, репродуктивная деятельность и гендерные иерархии, – которые наличествовали на первой фазе индустриализации и конструировались в ответ на репродуктивный кризис середины XIX столетия, – нельзя объяснить исключительно условиями, в которых жили рабочие семьи на первой стадии промышленной революции или же только маскулинным недосмотром. Скорее, как и современное ему социалистическое движение, Маркс усвоил узкое понятие о труде и рабочем в условиях капитализма, что в основном объяснялось его чрезмерно упрощенным представлением о роли капиталистического общества в построении общества коммунистического. Также он переоценил способность индустриализации создать материальную основу для более эгалитарного общества и был настолько убежден, что наемные промышленные рабочие являются революционными субъектами, что был готов пожертвовать ради их дела вопросами и интересами, которые, с его точки зрения, не были столь тесно связаны со столкновением капитала и труда, в частности желанием женщин освободиться от социально-экономической зависимости от мужчин. Следовательно, хотя он, возможно, и видел то, что требование «семейной заработной платы» и ограничения фабричного труда женщин неизбежно ведут к упрочению патриархальных отношений внутри рабочего класса, он согласился с этим, будучи, вероятно, уверенным в том, что революционный процесс, который со временем будет неизбежно разожжен капиталистическим развитием, эту ситуацию исправит.

Эта критика Маркса не заставляет отвергнуть его весьма серьезный вклад в наше понимание капиталистического общества и (косвенно) в феминистскую теорию. Как показало празднование столетнего юбилея публикации «Капитала», даже критики должны принимать анализ Маркса в качестве точки отсчета, когда им требуется расшифровать движения капитала и возможности его будущего развития. Действительно ли трудовая теория стоимости описывает процесс накопления капитала и можем ли мы объяснить современную политическую экономику падением нормы прибыли – сегодня эти вопросы так же важны, как и к концу жизни Маркса, и даже сегодня вряд ли можно представить такое обсуждение общественно-политических отношений, которое бы не опиралось на такие понятия, как коммодификация, отчуждение и эксплуатация. Феминистская теория также была подкреплена Марксовой методологией, которая подчеркивает историческое конструирование социальной реальность, а потому отвергает понятия идентичности, натурализованные и стремящиеся к увековечиванию. Более всего важно, однако, то, что Маркс дал нам инструменты, позволяющие выявлять проникновение капитала в интимнейшие сферы нашей домашней и аффективной жизни. Но также он недооценил значимость разрывов, проведенных капиталом в теле пролетариата, и их следствия для развития революционного рабочего класса.

Особенно важно отметить эти ограничения трудов Маркса сегодня, когда, столкнувшись с будто бы неограниченными деструктивными потенциями капиталистического развития, мы должны спросить, почему неизбежная революция, предсказанная Марксом, не случилась. В попытках ответить на этот вопрос нам может помочь осмысление того, что Марксова концепция капиталистической эксплуатации до недавнего времени игнорировала самый большой сектор труда и работников на Земле, исключая из классовой борьбы множество вопросов, являющихся важнейшими для жизни рабочих и для их отношения к капиталу и государству. Нельзя отрицать то, что женщины, домашний труд, секс и воспитание детей – все это не обсуждается в марксистской и коммунистической теории и организации и что за редкими исключениями рабочий в этой традиции представлялся белым мужчиной. Очевидный пример – то, что социалистические и коммунистические движения долгое время отвергали, если не сказать подвергали остракизму, вопросы, которые имеют огромнейшее значение для пролетарских женщин и мужчин, например контроль рождаемости. Как сообщает Уолли Секкомб, даже в 1910–1920‐х годах социалистические партии выступали против применения контрацептивов и ограничения размера семей, видя в этом мальтузианский заговор с целью «обвинить в бедности самих бедняков». Клара Цеткин, например, изобличала контроль рождаемости, называя его «индивидуалистическим потаканием собственным слабостям» и доказывая, что «пролетарии должны учитывать потребность в максимальном числе бойцов»[222]. В этом контексте следует отметить, что только в 1891 году Социалистическая партия Германии «официально утвердила равные права женщин, но лишь в весьма ограниченном юридическом смысле»[223]. Поколения марксистов видели в домохозяйке, полный рабочий день занятой дома, отсталого субъекта, не способного на организацию. Типично то, что когда в 1945 году Мэри Инман, фабричная работница из Лос-Анджелеса, в своей книге «В защиту женщин» подчеркнула производительность домашнего труда, Коммунистическая партия США запретила ей продолжать преподавание в своей школе для рабочих[224]. Точно так же в 1960–1970‐х годах марксисты оказались не способны признать значимость феминистского движения и, если говорить еще конкретнее, феминистской борьбы против неоплачиваемого домашнего труда как детерминанты определения стоимости рабочей силы.

Сегодня в сравнении с 1970-ми годами многое изменилось, ведь тогда феминисток регулярно обвиняли в том, что они сеют раздор среди рабочего класса. Движение студентов, феминистские и экологические движения, а также кризис наемного труда – все это заставило марксистов выглянуть за пределы заводов, посмотреть на школу, среду и, уже в недавнее время, на «социальное воспроизводство» как ключевые территории воспроизводства рабочей силы и борьбы рабочего класса. Однако, за немногими исключениями, левые марксисты по-прежнему не способны видеть в воспроизводстве человеческой жизни и рабочей силы, в также в построенных на нем гендерных иерархиях ключевые элементы процесса накопления. Посмотрите только на автономистскую марксистскую теорию «нематериального труда», якобы господствующего на актуальной стадии капиталистического производства, и связанный с этой теорией аргумент (развивающий взгляд Маркса из «Фрагмента о машинах» в «Grundrisse»), согласно которому капитализм направлен на устранение живого труда из «производственного процесса»[225], чем, однако, игнорируется тот факт, что репродуктивный труд, особенно в форме ухода за детьми, не сводится к индустриализации и что он является образцовым примером взаимопроникновения эмоциональных и материальных элементов в большинстве форм труда. О том же говорит упорное нежелание многих марксистов критиковать теорию Маркса о том, что революционный процесс определяется глобализацией капиталистического производства, пусть даже сегодня совершенно ясно, что она может развиваться только ценой средств воспроизводства многих народов по всей планете. Действительно, если мы бы должны были согласиться с тезисом Маркса о прогрессивности капитализме, нам пришлось бы отвергнуть некоторые из наиболее сильных форм борьбы, которая ныне идет по всему миру, посчитав ее неэффективной, если не откровенно реакционной. Поскольку это, очевидно, борьба против капиталистического развития, которое, с точки зрения туземных народов, борющихся, к примеру, против уничтожения их земель и культур, отданных под шахты и нефтедобычу, гидроэлектростанции и другие «мегапроекты», ничем не отличается от «насилия»[226].

В заключение можно сказать, что, если «революционное ядро» марксистской теории и можно вытащить из под гор прогрессистских интерпретаций и приложений, под которыми оно было похоронено и к которым Маркс, несомненно, сам приложил руку, мы должны переосмыслить марксизм и капитализм с точки зрения процесса воспроизводства, чем некоторые из нас и занимаются вот уже четыре десятка лет, признав то, что это наиболее выгодное в стратегическом отношении основание и для борьбы против капитализма, и для построения общества без эксплуатации.

6. Конструирование домашнего труда в Англии XIX века и патриархат заработной платы [227]

Домашний труд по сей день многими считается естественным призванием женщин, так что его даже часто называют просто «домашним трудом». На самом же деле этот тип работы – сравнительно недавняя конструкция, появившаяся во второй половине XX века, когда под угрозой восстаний рабочего класса и потребности в более производительной рабочей силе капиталистический класс в Англии и США начал социальную реформу, преобразившую не только фабрику, но и общество, а главное – социальное положение женщин.

Эту реформу с точки зрения ее влияния на женщин можно описать как создание домохозяйки, работающей дома весь день, как сложный комплекс социальной инженерии, которая за несколько лет заставила женщин уйти – и особенно матерей – с заводов и фабрик и повысила заработную плату рабочих-мужчин настолько, чтобы они могли содержать «неработающих» домохозяек, а также учредила формы народного образования, чтобы преподать фабричным женщинам навыки, необходимые для домашнего труда.

Эта реформа продвигалась не только правительствами и работодателями. Рабочие-мужчины тоже требовали убрать женщин с фабрик, утверждая, что их место – дома. Начиная с последних десятилетий XIX века профсоюзы активно агитировали за это, будучи уверенными в том, что устранение конкуренции со стороны женщин и детей укрепит переговорную силу рабочих. Как показал Уолли Секкомб в работе «Усмирить шторм: семьи рабочего класса с промышленной революции до падения рождаемости», к Первой мировой войне представление о «семейной заработной плате» или же «прожиточной заработной плате» стало «заметным ориентиром рабочего движения и главной целью в переговорах профсоюзов, которую разделяли рабочие партии всего развитого капиталистического мира»[228]. В самом деле, «способность получать большую заработную плату, чтобы иметь возможность содержать собственную семьи, стала отличительным признаком мужской респектабельности, отличающим высшие слои рабочего класса от рабочей бедноты»[229].

В этом отношении интересы мужчин-рабочих и капиталистов совпали. Кризис, начатый борьбой рабочего класса в Англии в 1830–1840‐х годах благодаря подъему чартизма и тред-юнионизма, появлению социалистического движения и страху среди работодателей, вызванному общеевропейским восстанием рабочих в 1848 году, «которое распространилось по всему континенту подобно лесному пожару»[230], убедило руководство страны в том, что необходимо улучшать качество жизни. Британии пришлось отказаться от прежней стратегии сокращения заработных плат до минимума и увеличения до максимума рабочего дня, если она не хотела столкнуться с затянувшимися общественными волнениями или даже революцией.

Главной проблемой реформаторов стали также убедительные свидетельства все большего охлаждения женщин из рабочего класса к семье и воспроизводству. Английские женщины и работницы, и особенно «рабочие девушки», занятые на фабрике круглый день, зарабатывающие собственную зарплату и привыкшие к тому, чтобы быть независимыми и проводить большую часть дня в публичном пространстве с другими мужчинами и женщинами, «не были заинтересованы в том, чтобы рожать следующее поколение рабочих»[231]; они отказывались принимать роль домработниц и угрожали буржуазной морали своими развязными манерами и мужскими привычками, такими как курение и употребление алкоголя[232].

Жалобы на отсутствие домашних навыков и мотовство работниц – на их склонность покупать все нужное, неумение готовить еду, шить и убираться по дому, что заставляло их мужей отсиживаться в «винных лавках», на отсутствие у них материнской любви, – стали основными пунктами докладов реформаторов начиная с 1840‐х годов и до конца столетия[233]. Приведем типичный пример: в 1867 году Комиссия о детской занятости сетовала на то, что «[замужние женщины,] отработав с восьми утра и до пяти вечера, возвращаются домой уставшими и измотанными, и уже не хотят предпринимать никаких усилий, чтобы сделать жилище уютным», а потому, «когда домой возвращается муж, он видит бардак, грязный дом, неприготовленную еду, уставших и капризных детей, неухоженную и недовольную жену, и дом кажется ему настолько неприятным, что ему ничего не устается, как удалиться в публичный дом и стать пьяницей»[234].

Даже Маркс замечал, что у «рабочих девушек» нет навыков домоводства и что они тратили заработок на покупку продуктов, которые ранее сами готовили дома, а потому он пришел к выводу, что закрытие ткацких фабрик из‐за Гражданской войны в Америке привело по крайней мере к одному положительному результату:

Жены рабочих находят теперь необходимый досуг, чтобы покормить детей грудью, вместо того чтобы отравлять их микстурой Годфри (опиумным препаратом). У них теперь появилось время, чтобы научиться стряпать. К несчастью, это поварское искусство было постигнуто в такой момент, когда им нечего было есть… Точно так же кризис был использован с той целью, чтобы в особых школах научить дочерей рабочих шитью. Понадобились американская революция и мировой кризис, чтобы рабочие девушки, которые прядут для всего мира, научились шить![235]

К озабоченности кризисом домашней жизни, вызванным занятостью женщин, присовокуплялся страх того, что женщины присвоят мужские прерогативы, что, считалось, подрывает семью и является источником общественного беспокойства. На парламентских слушаниях 1847 года, которые привели к принятию Закона о десятичасовом рабочем дне, один из защитников ограничения рабочего дня для женщин заявил: «женщины не только выполняют работу, но и занимают место мужчин; они создают разные клубы и ассоциации, постепенно приобретая привилегии, который считаются истинной прерогативой мужского пола»[236]. Предполагалось, что нездоровая семья будет означать нестабильность страны в целом. Мужья, о которых никто не заботится, будут уходить из дома, проводить свободное время в публичных домах, пивных и винных лавках, попадать в опасные истории.

Еще одной опасностью представлялось то, что сочетание низкой заработной платы, долгого рабочего дня и отсутствия заботы о доме должно сократить рабочую силу, снизить ожидаемую продолжительность жизни и произвести ослабленных индивидов, от которых нельзя было ожидать того, что они станут хорошими рабочими или солдатами.

Хотя Маркс не рассматривал вопрос межпоколенческого воспроизводства рабочей силы, утверждая, что капитал может полагаться на присущий рабочим «инстинкт самосохранения», к 1860‐м годам капиталистический класс стал ожидать серьезного кризиса, связанного с опасением, что пролетариат «оказался под угрозой вымирания» из‐за переработки[237], недоедания и постоянных эпидемий. Действительно, годы переработки и недостаточной оплаты серьезно подорвали способность рабочих к воспроизводству, средняя ожидаемая продолжительность жизни в промышленных областях для мужчин составляла менее тридцати лет. Уолли Секкомб сообщает:

жизненные силы, здоровье и выносливость городского пролетариата постепенно израсходовались на первой стадии индустриализации. Работники выгорали еще в молодости, а их дети были больными и хилыми. Людей, воспитывавшихся в отвратительных жилищных условиях, отправляли на работу в возрасте восьми – десяти лет, а к сорока они полностью расходовали свой потенциал, теряя способность работать по двенадцать часов в день, по пять с половиной дней в неделю год за годом[238].

Промышленные рабочие в заводских городах Ланкашира, измотанные работой, недоедающие и ютящиеся в переполненных трущобах, жили убогой жизнью и рано умирали. В Манчестере и Ливерпуле в 1860‐е годы ожидаемая продолжительность жизни у них составляла менее тридцати лет[239]. Также крайне высокой была детская смертность, и вину за нее также возлагали на недосмотр матерей и их отчужденное отношение к своей главной задаче, тогда как заводские инспекторы признавали, что работницы, большую часть дня находившиеся не дома, только и могли, что оставить своих маленьких детей какой-нибудь молоденькой девушке или старухе, которые кормили их хлебом и водой, потчуя при этом изрядными дозами «Годфри», популярного опиата, чтобы их успокоить[240][241]. Неудивительно, что фабричные женщины пытались избежать беременности, часто принимая средства, вызывающие аборт.

Именно на этом фоне мы должны рассматривать все более громкие требования среднего и высшего класса, которые к середине XIX века стали выступать против «возмутительной растраты жизни», которую влекла работа на заводах, и еще больше их беспокойство усугублялось тем фактом, что и в других «отраслях» положение ничуть не лучше. Условия жизни в промышленных городах, которые изобличались реформаторами, не будучи ни в коей мере исключительными, были воспроизведены и в сельских регионах, где женщины работали в артелях[242], а также в шахтерских районах, таких как Северный Ланкашир, Чешир и Южный Уэльс. Там, как говорил тот же Маркс, взрослые женщины и девочки тринадцати лет и даже младше работали на шахтах по двенадцать часов в день, поднимая руду, разбивая крупные куски или же, будучи привязанными цепями к тачке, «выгружая» уголь для конной откатки. Они работали полуголыми, иногда по колено в воде, часто вместе с детьми[243].

Очевидная неспособность пролетариата воспроизводить себя и обеспечивать устойчивый приток рабочих составляла особенно серьезную проблему, поскольку и в Британии, и в США период с 1850 года и до конца века совпал с важнейшей трансформацией системы производства, которая потребовала более сильного и производительного работника. Эта перемена, которая получила название второй промышленной революции[244], представляла собой переход от легкой промышленности к тяжелой. Произошел сдвиг от текстильного производства к стали, железу и углю, которые стали ведущими промышленными секторами и источниками накопления капитала, и все это стало возможным благодаря созданию протяженной железнодорожной сети и внедрению паровой энергии[245].

Десятилетиями позже в своих «Основах экономики» (1890) английский экономист Маршалл как нельзя более ясно сформулировал новое промышленное кредо. Размышляя об условиях, гарантирующих «здоровье и силу, физическую, умственную и моральную» рабочих, образующих, по его словам, «основу промышленной эффективности, от которой зависит производство материального богатства»[246], он пришел к выводу, что ключевым фактором является «умелая домохозяйка, которая на десять шиллингов часто может сделать для здоровья и крепости своей семьи больше, чем неумелая на двадцать»[247]. Маршалл добавил при этом, что «высокая смертность детей среди бедного класса в основном обусловлена недостаточной заботой и рассудительностью в приготовлении еды; те же, кто не полностью лишены материнской заботы, часто вырастают ослабленными»[248].

Маршалл также подчеркивал, что мать – «первый и самый сильный фактор», определяющий «общую способность» к труду[249], которую он охарактеризовал следующим образом:

Помнить о многих вещах сразу, быстро реагировать, когда что-то случается, быстро приспосабливаться к изменениям в деталях производимой работы, сохранять упорство и доверие к себе, всегда беречь запас сил, которые могут понадобиться в чрезвычайной ситуации – вот качества, составляющие великий промышленный народ. Они не являются характерными для той или иной профессии, но востребованы в каждой[250].

Неудивительно то, что начиная с 1840‐х годов в одном докладе за другим стали рекомендовать сократить рабочие часы для замужних женщин, трудящихся на фабриках, чтобы те могли выполнять свои домашние обязанности, а работодателям – воздержаться от найма беременных. За созданием домохозяйки из рабочего класса и приучением рабочего класса к дому и домашней жизни, которые раньше были уделом лишь среднего класса, скрывалась потребность в рабочем нового типа, более здоровом, крепком, производительном и, главное, более дисциплинированном и «одомашненном».

В целом после постепенного изгнания женщин и детей с фабрик, внедрения семейной заработной платы, обучения женщин добродетелям домоводства новый репродуктивный режим и новый «социальный договор» стал к началу Первой мировой войны нормой для всех промышленных государств. В США кульминация этого изменения пришлась на десятилетия до начала войны, что было связано с развитием фордизма, то есть на так называемую прогрессивную эпоху[251]. Согласно этой логике, инвестиции в воспроизводство рабочего класса должны окупаться ростом производительности, поскольку домохозяйка будет следить за правильным расходом зарплаты, за самим рабочим, которому нужен такой уход, чтобы он мог на следующий день снова выйти на работу, и, наконец, за подготовкой детей к их будущей судьбе рабочих.

В Англии этот процесс начался с принятия Шахтерского закона 1842 года, которым женщинам и мальчикам младше десяти лет запрещалось работать в шахтах, а также Закона о десятичасовом рабочем дне 1847 года, за который рабочие, особенно в Ланкашире, агитировали еще с 1833-го.

Были проведены и другие реформы, также способствовавшие построению новой семьи рабочего класса и определению роли женщин в качестве неоплачиваемых домашних работниц. Существенно выросли заработные платы для рабочих-мужчин, увеличившись на 40% в 1862–1875 годах, и еще больше после этой даты, так что к 1900 году они были на одну треть больше уровня 1875-го[252]. Кроме того, в 1870 году была введена национальная система образования, ставшего в 1891 году обязательным. Вскоре после этого «в государственных начальных школах появились курсы домоводства и практические уроки по домашним предметам»[253].

Также были проведены санитарные реформы, включая «канализацию и водоснабжение», а также «уборку улиц», что позволило поставить преграду перед постоянными инфекциями[254]. Начал появляться и потребительский рынок для рабочих, в том числе магазины, в которых продавались продукты питания, а также одежда и обувь[255]. К 1860 году были сформированы ассоциации для «охраны жизни маленьких детей», чтобы убедить правительство вмешаться и предпринять меры против усыновления чужих детей за плату. Были предложены и меры наказания женщин, виновных в небрежном обращении с детьми, а также принуждения нанимаемых ими нянь к регистрации и прохождению осмотра. Также были попытки создать дневные детские сады для матерей, которые еще работали. Например, в 1850 году в Ланкашире под патронажем мэров Манчестера и Сэлфорда был создан первый дневной детский сад. Однако эти инициативы потерпели неудачу из‐за сопротивления работающих женщин, которые видели в них способ забрать хлеб у старух, которые не в силах работать на фабриках, могли выжить только на то, что зарабатывали уходом за чужими детьми[256].

Также немаловажно то, что создание семьи рабочего класса и более здоровой и производительной рабочей силы требовало проведения четкой границы между домохозяйкой и проституткой, поскольку реформаторы признавали, что будет непросто убедить женщин остаться дома и работать задаром, когда их подруги и сестры зарабатывают больше денег и работают меньше, продавая свои тела на улицах.

И в этом случае причину обилия проституток среди рабочего класса видели не только в низкой заработной плате и стесненности жилищных условий, но и в том, что пролетарские девушки были не обучены домашнему хозяйству, что, как утверждалось в одной статье в Times, по крайней мере упростило бы их отъезд в колонии в качестве служанок[257]. «Учите их домоводству» – вот одно из средств, предложенных для решения проблем, поставленных проституцией. В то же время были введены новые постановления, нацеленные на усиление контроля сексуального труда и его еще большее унижение. Главными из них стали регистрация меблированных квартир, в которых занимались проституцией, принудительное посещение врача, узаконенное Законом о заразных болезнях 1864, 1866 и 1869 годов, а также задержание в больнице на срок до шести месяцев в случае выявления заболевания[258]. Отделение добропорядочной, трудолюбивой и бережливой жены от проститутки-мотовки стало главным требованием для конституирования семьи, возникшей в начале XX столетия, поскольку обособление «хорошей» женщины от «плохой» и жены от «шлюхи» стало условием согласия с неоплачиваемым домашним трудом.

Уильям Актон, врач и социальный реформатор, говорит об этом так:

Моя главная задача состояла в рассмотрении воздействия на замужних женщин знакомства… с порочными и расточительными сестрами, бахвалящимися тем, что, по их собственным словам, они живут «по первому разряду», то есть принимают внимание мужчин, свободно выпивают, прохлаждаются в лучших заведениях, одеваются богаче, чем позволяет им положение, имеют кучу денег, не отказывают себе ни в одном удовольствии или развлечении, не будучи скованными никакими домашними обязанностями или детьми. Какова бы ни была развязка этой истории, теперешнее превосходство распутной жизни не могло ускользнуть от внимания сметливого пола[259].

В силу дифференциации домохозяек и фабричных девушек и, главное, домохозяек и проституток было создано новое половое разделение труда, которое отличалось местами, в которых женщины работали, и социальных отношений, определяющих их задачи. Респектабельность стала компенсацией за неоплачиваемый труд и зависимость от мужчин. Вот «сделка», которая во многих отношениях просуществовала до 1960–1970‐х годов, когда новое поколение женщин начало от нее отказываться. Однако и сопротивление новому режиму возникло очень быстро, вместе с усилиями реформаторов. Многие пролетарки сопротивлялись принуждению к домашней работе. Как сообщает Маргарет Хьюитт, в Северной Англии женщины выходили на работу, даже когда им это было не нужно, поскольку у них образовался «прочный вкус к ней»[260], ведь «переполненную людьми фабрику они предпочитали тихому дому, так как ненавидели одинокий домашний труд»[261].

Когда экономическое выживание семьи стало зависеть от рабочих-мужчин, между женщинами и мужчинами обнаружился новый источник конфликта, связанный с применением заработной платы. День получки стал нервным. Жены в тревоге ждали возвращения мужей, часто пытаясь перехватить их до того, как они доберутся до паба и пропьют там всю зарплату, временами посылали за ними сыновей, и часто дело заканчивалось драками[262].

В процессе этой важнейшей трансформации интересы работников и работниц еще больше разошлись. Хотя профсоюзы приветствовали новый домашний режим, который к началу Первой мировой войны распространился по всем промышленным странам, женщины встали на путь, который делал их еще более зависимыми от мужчин и все более изолированными друг от друга, заставляя их работать в замкнутом пространстве дома, без собственных денег и с ненормированным рабочим днем.

Страх рабочей революции, который преследовал капиталистический класс с 1848 года, окрашивая собой все эти перемены, в значительной мере рассеялся. К 1880‐м годам в Англии и в Америке возникла новая, преимущественно состоящая из мужчин, наемная рабочая сила, которая, возможно, и не считала законы капиталистической организации «труда» «естественными законами», что должно было, по Марксу, случиться в ходе капиталистического развития, но была одомашнена в социальном и политическом плане, поскольку у работника, очевидно, появились новые причины чувствовать себя «самим собой» и «у себя»[263].

7. Происхождение и развитие сексуального труда в США и Британии [264]

С самого начала возникновения капиталистического общества сексуальный труд в контексте производства и разделения труда выполнял две фундаментальных функции. С одной стороны, он обеспечивал рождение новых рабочих. С другой, он выступал ключевым аспектом их повседневного воспроизводства, поскольку сексуальная разрядка служила, по крайней мере мужчинам, предохранительным клапаном, позволявшим сбросить накопившееся за рабочий день напряжение, незаменимым еще больше потому, что долгое время секс был одним из немногих доступных им удовольствий. Само понятие «пролетариата» означало рабочий класс, который воспроизводится в изобилии не только потому, что каждый следующий ребенок означал новые рабочие руки и новую зарплату, но и потому, что секс был единственным удовольствием, доступным беднякам.

Несмотря на всю свою важность, сексуальная активность рабочего класса на первой фазе индустриализации не подвергалась сколько-нибудь значительному государственному регулированию. На этой стадии, продлившейся до второй половины XIX века, главной заботой капиталистического класса было количество, а не качество производимой рабочей силы. Тот факт, что английские рабочие, и мужчины и женщины, в среднем умирали в возрасте 35 лет, не имел значения для британских владельцев фабрик, покуда эти годы они тратили на фабрике, от рассвета до заката, с первых лет жизни и до самой смерти, и покуда в изобилии производилась новая рабочая сила, готовая заменить тех, что постоянно выбывали из строя[265]. Ожидалось, что английские рабочие, и мужчины и женщины, будут производить многочисленный пролетариат, а их «моральному поведению» почти не уделялось внимания. Собственно, считалось, что неразборчивость в половых связях является нормой в трущобных общежитиях от Глазго до Нью-Йорка, где рабочие проводили те немногие часы, когда они не находились на заводе или фабрике. Также считалось, что английские и американские работницы будут чередовать фабричную работу с проституцией или как-то объединять их, и вместе с подъемом индустриализации проституция в этих странах тоже резко выросла[266].

И только во второй половине XIX века все начало меняться, когда под давлением борьбы рабочего класса произошла реструктуризация производства, которая потребовала рабочего нового типа и, соответственно, перемен в процессе его воспроизводства. Произошел переход от легкой промышленности к тяжелой, от механической конструкции к паровому двигателю, от производства сукна к производству угля и стали, и именно он создал потребность в менее хлипком, менее склонном к болезням рабочем, больше способном выдерживать интенсивный ритм труда, который потребовался в силу перехода к тяжелой промышленности. И именно в этом контексте капиталистический класс, в целом безразличный к высокому уровню смертности среди промышленных рабочих, создал новую стратегию воспроизводства, с одной стороны, увеличив мужской заработок и отправив пролетарских женщин по домам, а с другой, повысив интенсивность фабричного труда, которым теперь мог заниматься оплачиваемый работник, который сам воспроизводился более качественно.

Таким образом, вместе с внедрением тейлоризма и новой регламентации труда во второй половине XIX века мы обнаруживаем реформу семьи рабочего класса, ориентированную на создание новой домашней роли для женщины, которая должна была стать гарантом производства более квалифицированной рабочей силы. Для этого женщин нужно было привлечь не только к деторождению, пополняющему ряды рабочей силы, но и к тому, чтобы они следили за ежедневным воспроизводством работников, предоставляя им физические, эмоциональные и сексуальные услуги, необходимые для восстановления их трудовой способности.

Как уже говорилось, реорганизация труда, произошедшая в Англии в 1850–1880‐х годах, диктовалась потребностью в более здоровой, дисциплинированной и производительной рабочей силе, а также, главное, необходимостью сломать распространение организаций рабочего класса. Однако еще одно соображение состояло в том, что привлечение женщин на фабрики уничтожило их способность и желание к репродуктивному труду – настолько, что, если не найти какие-то средства, воспроизводство английского рабочего класса окажется в серьезной опасности. Достаточно почитать доклады о поведении фабричных работниц, периодически составлявшиеся государственными инспекторами в Англии в 1840–1880‐х годах, чтобы понять, что перемены в репродуктивном режиме не ограничивались вопросами здоровья и бойкости мужской половины рабочего класса.

Фабричные работницы, недисциплинированные, безразличные к домашнему труду, семье и морали, желающие хорошо провести те немногие часы, которые у них оставались от работы, готовые уйти из дома на улицу или в бар, где они курили и пили как мужчины, отчужденные от своих детей, замужние или незамужние – все они стали угрозой для производства стабильной рабочей силы, а потому их нужно было одомашнить. Именно в этом контексте «одомашнивание» семьи рабочего класса и создание домохозяйки из рабочего класса, которая работала дома целый день, стали государственной программой, обозначившей собой начало новой формы капиталистического накопления.

К 1850‐м годам, словно внезапно проснувшись и увидев, какова на самом деле фабричная жизнь, множество реформаторов стали возмущаться тем, что женщин вечно нет дома. Благодаря «защитному законодательству» они сперва устранили ночные смены для женщин, а потом изгнали замужних с фабрик, чтобы их можно было заново научить роли «ангелов очага», сведущих в искусствах терпеливости и подчинения, особенно поскольку работа, ставшая их судьбой, не оплачивалась.

Идеализация «женской добродетели», которая до конца XIX века оставалась прерогативой женщин из среднего и высшего класса, была, таким образом, распространена на женщин из рабочего класса, чтобы скрыть неоплачиваемый труд, которого теперь стали от них ожидать. Неудивительно, что в этот период мы наблюдаем новую идеологическую кампанию, пропагандировавшую среди рабочего класса идеалы материнства и любви, понимавшейся как способность к абсолютному самопожертвованию. Фантина, мать-проститутка из «Отверженных» Гюго, которая продает свои волосы и два зуба, чтобы прокормить младенца, стала истинным воплощением этого идеала. «Супружеская любовь» и «материнский инстинкт» пропитали собой весь дискурс викторианских реформаторов – наряду с жалобами на пагубное влияние фабричного труда на мораль и репродуктивную роль женщин.

Однако регулирование домашнего труда было бы невозможным без регулирования труда сексуального. Как и в случае домашнего труда, характерным для сексуальной политики капитала и государства на этой стадии стало распространение на пролетарских женщин принципов, которые уже регулировали сексуальное поведение женщин в буржуазных семьях. Первым среди этих принципов было отрицание женской сексуальности как источника удовольствия и денежной прибыли для женщин. Важной предпосылкой превращения фабричной работницы – проститутки (то есть в обоих случаях работницы платной) в неоплачиваемую жену-мать, готовую пожертвовать своими интересами и желаниями ради благополучия семьи, стало «очищение» материнской роли от любой эротической составляющей.

Это означало, что жена-мать должна наслаждаться лишь удовольствием «любви», понимаемой как чувство, свободное от всякого желания секса или вознаграждения. В самом сексуальном труде еще больше углубилось разделение труда между «сексом ради деторождения» и «сексом ради удовольствия», тогда как для женщин секс стал все больше связываться с антисоциальными качествами. И в США, и в Англии были приняты новые нормы по регулированию проституции, нацеленные на отделение «честных женщин» от «проституток», каковое различие ранее было стерто привлечением женщин к заводскому труду. Уильям Актон, один из сторонников реформы в Англии, отметил, насколько вредным является постоянное присутствие проституток в публичных местах. Очень важны причины, которыми он обосновал свои мысли:

Моя главная задача состояла в рассмотрении воздействия на замужних женщин знакомства на таких réunions [встречах] с порочным и расточительными сестрами, бахвалящимися тем, что, по их собственным словам, они живут «по первому разряду», то есть принимают внимание мужчин, свободно выпивают, прохлаждаются в лучших заведениях, одеваются богаче, чем позволяет им положение, имеют кучу денег, не отказывают себе ни в одном удовольствии или развлечении, не будучи скованными никакими домашними обязанностями или детьми. Какова бы ни была развязка этой истории, теперешнее превосходство распутной жизни не могло ускользнуть от внимания сметливого пола[267].

Инициатива Актона обосновывалась и другим опасением – распространением венерических заболеваний, особенно сифилиса, среди пролетариата:

Если читатель – благоразумный родитель, он меня обязательно поддержит; поскольку, если бы санитарные меры, мной защищаемые, действовали, разве не беспокоился бы он меньше о развитии своих сыновей с раннего детства и до возмужания? Государственные мужи и политэкономисты уже на моей стороне, ведь разве не ослабляются армии и флот, не изнашивается рабочая сила, не уничтожается даже и население тем злом, против которого я предлагаю выступить?[268]

Регулирование проституции означало медицинский контроль сексуальных работниц, который осуществлялся по образцу, принятому во Франции в первой половине XIX века.

Наряду с этим регулированием, благодаря которому государство при посредстве полиции и медиков стало прямым контролером сексуального труда, мы наблюдаем институционализацию проститутки и матери как отдельных, взаимоисключающих фигур и функций, то есть институционализацию материнства без удовольствия и «удовольствия» без материнства. Социальный курс начал требовать того, чтобы проститутка не становилась матерью[269]. Ее материнство следовало скрывать, выносить за пределы места работы. В литературе того времени ребенок проститутки обычно живет в деревне, под присмотром милостивых опекунов. Тогда как мать и супруга, то есть «честная женщина», должна была смотреть на секс как всего лишь на домашнюю услугу, супружеский долг, которого она не могла избежать, но который не должен приносить ей удовольствие. Единственный секс, дозволенный матери, – это секс, очищенный браком и деторождением, то есть бесконечными часами неоплачиваемого труда, секс без особого веселья и всегда сопровождавшийся страхом беременности. Отсюда и классический образ, переданный нам романами XIX века, – образ женщины, которая терпит домогательства своего мужа, стремясь ни в коем случае не потерять ауры святости, которую общество пожелало водрузить ей на голову.

Разделение сексуального труда и материнства стало, однако, возможным только благодаря тому, что капитал использовал значительное психологические и физическое давление. Судьба незамужней матери, «соблазненной и брошенной», которая вместе с превознесением материнских жертв стала весьма распространенным сюжетом литературы XIX века, служила женщинам вечным напоминанием о том, что нет ничего хуже, чем «потерять честь» и считаться «шлюхой». Но в то же время бичом, который лучше удерживал женщин на их месте, стали условия, в которых была вынуждена жить проститутка в пролетарской среде, поскольку она все больше изолировалась от остальных женщин и подвергалась постоянному государственному контролю.

Однако, несмотря на криминализацию проституции, попытки создать респектабельную семью рабочего класса долгое время ни к чему не приводили. Только незначительная часть мужчин из рабочего класса получала такую зарплату, что их семьи могли жить на одну «мужнину работу», тогда как сексуальный труд оставался наиболее доступной формой дохода для пролетарских женщин, к которому они принуждались неустойчивостью сексуальных отношений, часто оставаясь одними с детьми, которых надо растить. Отрезвляющее открытие было сделано в Италии в 1970‐х годах, когда выяснилось, что до Первой мировой войны большинство детей из пролетарской среды регистрировались при рождении с графой для отца «NN» (nomen nescio, «имя неизвестно»). Работодатели пользовались нищетой женщин, принуждая их заниматься проституцией, чтобы сохранить те рабочие места, которые у них были, или же чтобы их мужей не уволили.

Что касается «честных» женщин из рабочего класса, они всегда знали, что граница между браком и проституцией, шлюхой и респектабельной женщиной весьма тонка. Пролетарки всегда знали, что для женщин брак означал то, что они должны быть «служанкой днем и шлюхой ночью»[270]; если же они планировали уйти из дома, то были вынуждены считаться с нищетой. В то же время конструирование женской сексуальности как услуги и отрицание ее как удовольствия долгое время сохраняло представление о том, что женская сексуальность греховна и что искупается она только браком и деторождением. И именно эта идея создала ситуацию, в которой каждая женщина считается потенциальной проституткой, за которой нужен глаз да глаз. В результате до подъема феминистского движения многие поколения женщин видели в своей сексуальности нечто постыдное и должны были доказывать, что они не проститутки. В то же время проституция, став предметом социального осуждения, который должен контролироваться государством, была признана в качестве необходимого компонента воспроизводства рабочей силы, поскольку считалось, что жена не способна полностью удовлетворить сексуальные потребности своего мужа.

Этим объясняется, почему сексуальный труд стал первым социализированным аспектом домашнего труда. Государственный бордель, casa chiusa (закрытый дом) или maison des femmes, типичный для первой фазы капиталистического планирования сексуального труда, институализировал женщину в роли коллективной любовницы, которая прямо или косвенно служит государству как коллективному мужу или сутенеру. Социализация сексуального труда не только заперла женщин в гетто, где им будут платить за то, что миллионы делали бесплатно, но и отвечала критериям эффективности. Тейлоризация коитуса, типичная для борделя, значительно повысила производительность сексуального труда. Дешевый, легко доступный, спонсируемый государством секс оказался идеалом для рабочего, который, проведя целый день на фабрике или в конторе, не имел времени или сил на поиски любовных приключений и не мог выбрать путь добровольных отношений.

Борьба с сексуальным трудом

Благодаря развитию нуклеарной семьи и супружеского секса началась новая фаза в истории борьбы женщин с домашним и сексуальным трудом. Свидетельство этой борьбы – рост числа разводов к началу XX века, прежде всего в Англии и США и в среднем классе, где первоначально закрепилась модель нуклеарной семьи.

Как указывает Уильям О’Нилл,

До середины XIX века разводы на Западе были довольно редкими событиями; но потом они стали происходить с такой, постоянно возрастающей, скоростью, что к концу столетия юридический роспуск брака был признан важным социальным феноменом[271].

Далее он замечает:

Если считать викторианскую семью новым институтом… можно понять, почему развод стал необходимой частью семейной системы. Когда семья становится центром социальной организации, ее интимность начинает казаться удушающей, ее ограничения – невыносимыми, а ожидания – завышенными[272].

О’Нилл и его современники хорошо понимали, что за семейным кризисом и взрывным ростом разводов стоит восстание женщин. В США основную массу заявлений на разводы подавали женщины. Развод был не единственным способом выражения женщинами своего отказа от семейной дисциплины. В тот же период и в США, и в Англии начал падать уровень рождаемости. В 1850–1900‐х годах типичная американская семья сократилась в среднем на одного члена. В то же время в обоих странах появилось феминистское движение, которое, вдохновившись аболиционистским, стало критиковать «домашнее рабство».

«Виноваты ли женщины?» – заглавие симпозиума о разводах, опубликованного North American Review в 1889 году, было типичным для этого времени примером атаки на женщин. Женщин обвиняли в жадности и эгоизме, в том, что они слишком многого ждут от брака, что у них слабое чувство ответственности, что они ставят общее благополучие ниже своего узкого личного интереса. Даже когда они не подавали на развод, они продолжали свою повседневную борьбу с домашним и сексуальным трудом, которая часто принимала форму болезни и десексуализации. Еще в 1854 году Мэри Николс, американский врач и сторонница семейной реформы, написала:

Лишь один ребенок из десяти был желанным… Огромное число женщин в цивилизованных странах не знакомы ни с сексуальной, ни с материнской страстью. Все женщины хотят любви и поддержки. Но они не хотят вынашивать детей или становиться шлюхами, чтобы эту поддержку получить. В браке, существующем сегодня, инстинктивный настрой против вынашивания детей и любовных объятий практически так же распространен, как любовь к детям, появляющаяся, когда они родились. Уничтожение материнского и сексуального инстинкта в женщине – факт ужасный и патологический[273].

Женщины пользовались предлогом слабости, хрупкости и неожиданной болезни (мигрени, головокружения, истерии), чтобы уклониться от супружеских обязанностей и опасности нежеланной беременности. То, что это, строго говоря, были не «болезни», а формы сопротивления домашнему и сексуальному труду, доказывалось не только повсеместностью этого феномена, но также жалобами мужей и проповедями врачей. Вот как один американский врач, миссис Р. Б. Глисон, описала диалектику болезни и отказа, с точек зрения одновременно мужчины и женщины, в семье среднего класса начала века:

Жена: Мне вообще не следовало выходить замуж, поскольку жизнь моя – сплошные мучения. Я одна могла бы перенести их, однако мысль о том, что я из года в год становлюсь матерью тех, кто должны приобщиться к моим бедам и упрочить их, настолько меня угнетает, что я, считай, не в себе.

Врач: Внимательный муж может позаботиться о своей прекрасной, но хрупкой избраннице; он готов… с любовью ухаживать за юной женой, когда та постоянно болеет и преждевременно стареет; однако у него нет помощницы – не с кем поделить радости жизни и некому облегчить его тяготы. Некоторые больные женщины становятся эгоистичными и забывают о том, что в таком партнерстве другие тоже страдают, когда страдают они. У каждого настоящего мужа, если у него больная жена, остается лишь половина жизни.

Муж: Может она когда-нибудь не болеть?[274]

Если женщины и не болели, они могли стать фригидными или же, словами Мэри Николс, «приобретали апатичность, отвращает их от какого-либо материального союза»[275]. В контексте сексуальной дисциплины, которая отказывала женщинам, особенно из среднего класса, в контроле над собственной сексуальной жизнью, фригидность и распространение физических болей стали эффективными формами отказа, которые можно было маскировать в качестве более надежной целомудренности, то есть как избыток добродетели, который позволял женщинам побить противников их же картами и представить себя в качестве истинных защитниц сексуальной морали. Таким образом, викторианские женщины из среднего класса могли отказываться от своих сексуальных обязанностей чаще, чем их внучки. После десятилетий отказа женщин от сексуального труда психологи, социологи и другие эксперты опомнились и сегодня уже не желают сдаваться. На самом деле, сегодня развернута целая кампания, которая во всем винит «фригидную женщину», в том числе и в том, что она не освободилась.

Расцвет социальных наук в XIX веке, должно быть, частично связан с кризисом семьи и отказом женщин от нее. Психоанализ возник как наука сексуального контроля, на которую была возложена обязанность разработать стратегии реформирования семейных отношений. И в США, и в Англии планы по реформированию сексуальности появились в первом десятилетии XX века. Семье и «проблеме развода» было посвящено множество книг, брошюр, памфлетов, статей и трактатов, показавших не только глубину кризиса, но и растущее понимание того, что нужна новая сексуальная и семейная этика. Так, в США консервативные круги основали Лигу защиты семьи, а радикальные женщины требовали свободы собраний и утверждали, что для работы такой системы «необходимо, чтобы государство по закону субсидировало всех матерей»[276]. К этому спору присоединились социологи и психологи, предлагающие научное решение проблемы. Задача Фрейда будет состоять в том, что систематизировать новый сексуальный кодекс, и именно поэтому его труды стали столь популярны на обоих континентах.

Фрейд и реформа сексуального труда

Кажется, что теория Фрейда занимается сексуальностью в целом, однако ее истинная цель – женская сексуальность. Работы Фрейда стали ответом на отказ женщин от домашнего труда, деторождения и сексуального труда. Как хорошо показывают его произведения, он глубоко осознавал то, что «семейный кризис» возник, поскольку женщины не хотели или не могли делать свою работу. Также он был озабочен распространением мужской импотенции, которая приобрела такие масштабы, что он назвал ее одним из главных социальных феноменов своего времени. Фрейд связывал ее с «переносом требований к женщине на половую жизнь мужчины и отвержением любых сексуальных сношений за исключением брачно-моногамных». Далее он отмечает:

…культурная половая мораль… прославляя моногамию, парализует фактор мужского отбора, благодаря влиянию которого можно достичь улучшения конституции, поскольку витальный отбор у культурных народов низведен до минимума гуманностью и гигиеной[277].

Борьба женщин с сексуальным трудом не только создала угрозу для выполнения ими роли домашних любовниц и создала разочарованных мужчин, но также поставила под вопрос их роль родительниц (что в то время было, возможно, важнее). Фрейд писал:

Я не знаю, существует ли тип нечувственной женщины также и вне культурного воспитания, но считаю это возможным. Во всяком случае, он буквально культивируется воспитанием, и эти женщины, не испытывающие удовольствия при зачатии, проявляют затем мало готовности повторно рожать, терпя боль. Таким образом, подготовкой к браку становятся недостижимыми цели самого брака…[278]

Стратегия Фрейда состояла в (ре)интеграции секса в домашний рабочий день и в дисциплину, чтобы восстановить традиционную роль женщины как жены и матери на более прочных основаниях, то есть посредством более свободной и удовлетворительной сексуальной жизни. Другими словами, у Фрейда сексуальность ставится на службу укрепления домашнего труда и превращается определенный элемент труда, которому вскоре суждено было стать обязанностью. Рецепт Фрейда – более свободная сексуальность для более здоровой семейной жизни и для семьи, в которой женщина могла бы отождествиться со своей функцией жены вместо того, чтобы свалиться в истерику и невроз, замкнуться после первых месяцев брака во фригидности и, возможно, поддаться искушению нарушить нормы в таком «дегенеративном» опыте, каковым является лесбиянство.

Начиная с Фрейда сексуальное освобождение женщин стало означать интенсификацию домашнего труда. Образцом жены и матери, который пестовала психология, была уже не мать-родительница многочисленного потомства, но жена-любовница, которая должна гарантировать более высокий уровень удовольствия своему мужу, чем тот, что можно получить от простого проникновения в пассивное или сопротивляющееся тело.

В США реинтеграция сексуальности в домашний труд начала утверждаться в пролетарской семье с развитием быта в прогрессивную эпоху и ускорилась вместе с фордистской реорганизацией труда и заработной платы. Она пришла вместе с конвейером, пятью долларами ежедневной зарплаты и ускорением труда, которое потребовало того, чтобы мужчины отдыхали ночью, а не шлялись по салонам, иначе они не могли возвращаться каждый день на свою тяжелую работу свежими и бодрыми. Строгая трудовая дисциплина и ускорение, внедренные тейлоризмом и фордизмом на американском заводе, потребовали новой гигиены, нового сексуального режима, а потому и преобразования сексуальности и семейной жизни. Другими словами, чтобы рабочие могли выдержать регламентацию заводской жизни, зарплата должна была быть такой, чтобы можно было купить более наполненную сексуальность, чем та, что была доступна благодаря разовым встречам в салонах. Сделать дом более привлекательным благодаря реорганизации домашнего сексуального труда было также крайне важно во времена роста заработной платы, которую в ином случае мужья могли бы потратить на любовные похождения.

Также этот сдвиг был обусловлен политическими соображениями. Попытка вернуть мужчин домой и отвратить их от салона, которая усилилась после Первой мировой войны, обосновывалась еще и тем, что салон выступал центром не только проституции, но также политической организации и дискуссий.

Для домохозяйки эта организация означала то, что она должна была продолжать рожать детей, но ей надо было теперь следить за тем, чтобы ее бедра не стали слишком широкими (с этого началась крестовая мука всевозможных диет). Она продолжит мыть тарелки и полы, но с полированными ногтями и кружевами на переднике, она будет по-прежнему вкалывать от рассвета до заката, но ей придется прихорашиваться, чтобы встретить мужа, вернувшегося с работы. На этом этапе отказ в постели стал сложнее. На самом деле, новые каноны, разрекламированные книгами по психологии и женскими журналами, особое внимание стали привлекать к тому, что сексуальный союз – ключевое условие слаженного брака.

Начиная с 1950‐х стали меняться и функции проституции. В XX веке средний американский мужчина стал все реже прибегать к проституции для удовлетворения своих потребностей. Однако более всего семью хранил ограниченный доступ женщин к возможности самостоятельно зарабатывать. Тем не менее не всё в американской семье было гладко, если учесть большое количество разводов в послевоенный период (и в Англии, и в США). Чем больше требовали от женщин и семьи, тем больше женщины отказывались, но это еще не обязательно отказ от брака, поскольку это было невозможным по очевидным экономическим причинам, скорее такой отказ означал требование большей мобильности в рамках брака, то есть возможности переходить от одного мужа к другому (как от одного работодателя к следующему), выбивая из них более удовлетворительные условия домашнего труда. В этот период борьба за вторую работу (и за социальное обеспечение) тесно связалась с борьбой против семьи, поскольку завод или офис представлялись женщинам единственной альтернативой неоплачиваемому труду, их изоляции в кругу семьи и подчинению желаниям мужа. Неслучайно то, что долгое время мужчины видели во второй работе женщин пролог к проституции. Работа вне дома часто представлялась женщинам единственным способом выбраться из него, встретиться с людьми и сбежать от невыносимого брака.

Уже в начале 1950‐х сигнал тревоги прозвучал в докладе Кинси, показавшем сопротивление женщин выполнению достаточного сексуального труда. Выяснилось, что многие американские женщины фригидны, что они не участвуют в сексуальном труде и просто симулируют. Также было обнаружено, что половина опрошенных мужчин имела гомосексуальные связи или желала их. Похожие выводы были получены и в исследовании брака в американском рабочем классе, проведенном несколько лет спустя. В этом случае также было обнаружено, что четверть замужних женщин занимаются любовью только из супружеского долга, тогда как чрезвычайно большое их число не получает при этом никакого удовольствия[279]. Именно в этот момент американский капитал запустил широкую кампанию на сексуальном фронте, решившись сокрушить упрямое безразличие многих женщин к сексу. Главной темой этой кампании стали поиски женского оргазма, который стал все больше считаться признаком удачного супружеского союза. В 1960‐е годы женский оргазм стал мотивом ряда психологических исследований, кульминация которых – признанное эпохальным открытие Мастерсом и Джонсон того, что женский оргазм не только существует, но и способен принимать разные формы.

Благодаря экспериментам Мастерса и Джонсон производительность, требующаяся от женского сексуального труда, была задана на весьма высоком уровне. Женщины не только могли заниматься любовью и достигать оргазма, но и должны были делать это. Если же нам это не удавалось, значит, мы не настоящие женщины или, хуже того, мы не «освободились». Эту мысль транслировали нам в 1960‐х годах киноэкраны, страницы женских журналов и книги по самосовершенствованию, которые учили нас позам, способствующим удовлетворительному соитию. Ее же проповедовали психоаналитики, которые постановили то, что «полноценные» сексуальные отношения являются условием социального и психологического равновесия. К 1970‐м годам стали появляться «сексологические клиники» и «секс-шопы», и семейная жизнь существенно изменилась, когда были узаконены добрачные и внебрачные отношения, «открытый брак», групповой секс и аутоэротизм. В то же время технологический прогресс произвел, для пущей надежности, вибратор для тех женщин, на которых не действовала даже Камасутра.

Что все это значило для женщин?

Давайте скажем об этом недвусмысленно. Для современных женщин, так же как для наших матерей и бабушек, сексуальное освобождение может означать только освобождение от «секса», а вовсе не интенсификацию сексуального труда.

«Освобождение от секса» означает освобождение от условий, в которых мы вынуждены проживать нашу сексуальность, которые превращают эту деятельность в тяжкий труд, в котором полно неизвестных и случайных факторов, включая немаловажную опасность повторно забеременеть, ведь даже самые современные контрацептивы несут существенные риски для здоровья. Пока такие условия сохраняются, любой «прогресс» приносит лишь больше труда и тревоги. Несомненно, большое достижение – то, что нас не линчуют отцы, братья и мужья, если выясняется, что мы не девственницы или же «неверны» и «распутны», хотя постоянно растет число женщин, убитых своими партнерами, поскольку они хотели их бросить. Для нас сексуальность остается источником тревоги, тогда как «сексуальное освобождение» было превращено в обязанность, с которой мы должны согласиться, если не хотим, чтобы нас обвинили в отсталости. То есть если наши бабушки могли после дня тяжелой работы спокойно лечь спать, сославшись на мигрень, то мы, их освобожденные внучки, чувствуем вину, когда отказываемся от секса, когда не участвуем в нем активно или просто не можем им наслаждаться.

«Кончить», достичь оргазма – вот что стало категорическим императивом, убедительным настолько, что нам неудобно признать, что «ничего не происходит», а на назойливые вопросы мужчин мы отвечаем ложью или принуждаем себя сделать еще одно усилие, так что наши постели начинают напоминать гимнастический зал.

Однако главное отличие в том, что наши матери и бабушки взирали на сексуальные услуги в логике обмена: вы ложились в постель с мужчиной, за которого вышли замуж, то есть с мужчиной, который обещал вам некоторую финансовую устойчивость. Сегодня же мы работаем задарма и в постели, и на кухне не только потому, что сексуальный труд не оплачивается, но и потому, что мы предоставляем все больше сексуальных услуг, не ожидая чего-то взамен. Собственно, символом освобожденной женщины является женщина, которая всегда доступна, но больше ничего не просит взамен.

Примечания

1

Впервые опубликовано под названием «Революция начинается дома: переосмысляя Маркса, репродукцию и классовую борьбу»: Revolution Begins at Home: Rethinking Marx, Reproduction and the Class Struggle // Marx’s Capital After 150 Years: Critiques and Alternatives to Capitalism / Ed. Musto М. New York: Routledge, 2019.

2

Маркс писал: «Одна из цивилизаторских сторон капитала заключается в том, что он принуждает к этому прибавочному труду таким способом и при таких условиях, которые для развития производительных сил, общественных отношений и для создания элементов высшей новой формы [hohere Neubildung] выгоднее, чем при прежних формах рабства, крепостничества и т. д.» (Маркс К. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1961. Т. 25. Ч. 2. С. 386).

3

Ленин В. И. Две тактики социал-демократии в демократической революции // Ленин В. И. Полное собрание сочинений: В 55 т. М.: Госполитиздат, 1958–1966. Т. 11. С. 37.

4

«В старости Маркса все больше одолевали сомнения касательно узости его концептуального аппарата, и он противился публикации второго и третьего томов „Капитала“, несмотря на давление со всех сторон» (Van der Linden M., Roth K. H. Beyond Marx. Theorizing the Global Labour Relations of the Twenty-First Century. Leiden: Brill, 2014. P. 7).

5

См.: Rosemont F. Karl Marx and the Iroquois // Arsenal: Surrealist Subversion. Chicago: Black Swan Press, 1989. Р. 201–213.

6

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М.: Политиздат, 1974. С. 4.

7

Mojab S. Marxism and Feminism. London: Zed Books, 2015. P. 18.

8

Статья «Контрпланирование из кухни» первоначально была написана в качестве ответа на статью Кэрол Лопейт, опубликованную в журнале Liberation: Lopate С. Women and Pay for Housework // Liberation. Vol. 18. № 8. May–June 1974. P. 8–11. После того, как редакция журнала отказалась опубликовать наш ответ, он вместе со следующей статьей был издан в виде памфлета издательством Falling Wall Press в Бристоле: см. Federici S., Cox N. Counterplanning from the Kitchen: Wages for Housework: A Perspective on Capital and the Left. Bristol: Falling Wall Press, 1975. Затем эта статья была переиздана в работе: Federici S. Revolution at Point Zero: Housework, Reproduction, and Feminist Struggle. Oakland: PM Press, 2020.

9

Dalla Costa M., James S. The Power of Women and the Subversion of the Community. Bristol: Falling Wall Press, 1975. P. 27–28. Статья была переиздана в: Dalla Costa M. Women and the Subversion of the Community // A Mariarosa Dalla Costa Reader / Ed. C. Barbagallo. Oakland: PM Press, 2019.

10

См.: Federici S. Wages against Housework. Bristol: Falling Wall Press, 1975; переиздано в: Federici S. Revolution at Point Zero. Housework, Reproduction, and Feminist Struggle. Oakland: PM Press, 2020.

11

«Возможно, наши представления остаются несколько смутными. В конце концов, полное переупорядочивание пола и половых ролей и отношений не так-то просто описать» (Lopate C. Women and Pay for Housework. P. 11). Ни один работник никогда не получает оплаты за свой труд, он получает лишь (постоянно уменьшающуюся) долю такой оплаты. Это основополагающее качество наемного труда и капиталистической эксплуатации.

12

«Требование платить за домашний труд пришло из Италии, где подавляющее большинство женщин во всех классах все еще сидят дома. В США более половины женщин работают» (Ibid. P. 9).

13

Мария-Роза Далла Коста пишет: «Сообщество, по существу, – женское место, в том смысле, что в нем женщины присутствуют и в нем они прямо реализуют свой труд. Но завод – такое же место, где воплощается женский труд, хотя они там не присутствуют, но они вложили свой труд в мужчин, которые там работают. Точно так же школа воплощает труд женщин, которые не присутствуют в школе, однако они вложили свой труд в учеников, которые возвращаются каждый день в школу накормленными, ухоженными, в костюмах, отутюженными их матерями» (Dalla Costa M. Community, Factory and School from the Woman’s Viewpoint // L’Offensiva, Quaderni di Lotta Femminista. № 1. Torino: Musolini Editore, 1972. P. 67).

14

Lopate C. Women and Pay for Housework. P. 9.

15

Dalla Costa M., James S. The Power of Women. P. 28–29.

16

Dalla Costa M. Community, School and Factory from the Woman’s Viewpoint. P. 69; Dalla Costa M. Quartiere, scuola e fabbrica dal punto di vista della donna // L’Offensiva, Quaderni di Lotta Femminista. № 1, Musolini Editore, 1972. P. 23–33.

17

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 517.

18

«Вполне возможно, что женщины должны зарабатывать, чтобы достичь самостоятельности и самоуважения, которые суть первые шаги к равенству» (Lopate C. Women and Pay for Housework. P. 9).

19

Lopate C. Women and Pay for Housework. P. 11.

20

Dalla Costa M. Women and the Subversion of the Community // Dalla Costa M., James S. The Power of Women and the Subversion of the Community. P. 41.

21

«Большая часть нас, женщин, которые в своей жизни боролись за подобную реструктуризацию, периодически впадали в отчаяние. Во-первых, надо было сломить старые привычки – мужские и наши. Во-вторых, были и реальные проблемы со временем… спросите любого мужчину, насколько сложно ему выбить неполный рабочий день или попросить нестандартное расписание, чтобы он мог заниматься еще и уходом за детьми!» (Ibid. P. 11).

22

Lopate C. Women and Pay for Housework. P. 11.

23

«Главное – помнить о том, что мы – ПОЛ. Это на сей день единственное слово, придуманное для описания нашей общности» (Ibid).

24

Ibid.

25

Ibid. P. 10.

26

«Устранение одной большой зоны капиталистической жизни, где трансакции не имеют меновой стоимости, привело бы к тому лишь, что заслонило от нас возможности свободного и неотчужденного труда» (Ibid).

27

«Я полагаю, мы сохраняем нашу душу живой именно в наших частных мирах» (Ibid).

28

См.: Baker R. Love and Potatoes // New York Times. November 25. 1974. P. 39.

29

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 585.

30

См.: James S. Sex, Race and Class. Bristol: Falling Wall Press, 1975 [1972].

31

Lopate C. Women and Pay for Housework. 11.

32

Ibid.

33

Ibid.

34

Ibid.

35

Ibid.

36

Ibid. P. 10.

37

Ibid.

38

Первую версию этой статьи см. в: Federici S. Capital and Gender // Reading «Capital» Today / Ed. Schmidt I., Fanelli C. London: Pluto Press, 2017.

39

Zaretsky E. Socialist Politics and the Family // Socialist Revolution. 1974. Vol. 3. № 19. P. 83–98.

40

Seccombe W. The Housewife and Her Labour under Capitalism // New Left Review. 1974. № 83. P. 23.

41

Ibid. P. 24.

42

«Если мужчины могут быть заводским мясом, то почему не женщины… Если мы хотим занять наше место в мире, повлиять на его историю, мы должны оставить безопасные границы наших домов и отправиться на заводы… и помочь им взять власть в свои руки» (см.: Workers Fight. 1974. № 79. December. January 1975).

43

См.: Kopp A. Cittá e Rivoluzione. Milano: Feltrinelli, 1972 [1967]. P. 147. Источник цитаты: Куда итти? // Советская архитектура. 1930. № 1–2. С. 4.

44

Ibid. P. 160.

45

Ibid. P. 267.

46

Грамши А. Американизм и фордизм // Грамши А. Избранные произведения: В 3 т. М.: Издательство иностранной литературы, 1959. Т. 3. С. 433.

47

Vogel L. The Earthly Family // Radical America. 1973. Vol. 7. № 4–5. P. 28.

48

Lopate C. Women and Pay for Housework // Liberation. 1974. Vol. 18. № 9. P. 11.

49

Zaretsky E. Socialist Politics and the Family. P. 89.

50

Vogel L. The Earthly Family. P. 26.

51

Lopate C. Women and Pay for Housework. P. 10.

52

Zaretsky E. Socialist Politics and the Family. P. 89.

53

Ibid. P. 83–84.

54

Статья «Гендер и воспроизводство в „Капитале“ Маркса» первоначально была опубликована под названием «Капитал и гендер» в: Reading «Capital» Today / Eds. Schmidt I., Fanelli C. London: Pluto Press, 2017.

55

Признаками возобновления интереса к Марксовой теории гендера является публикация таких работ, как: Brown H. A. Marx on Gender and the Family. London: Brill, 2012 и Marxism and Feminism // Ed. Mojab S. London: Pluto Press, 2015. Последняя была опубликована в связи с конференцией по этой теме, организованной Фондом Розы Люксембург в том же году в Берлине; см. также: Giménez M. E. Marx, Women and Capitalist Social Reproduction. Chicago: Haymarket, 2018.

56

В «Экономически-философских рукописях 1844 года» Маркс, вторя Шарлю Фурье, утверждал, что отношение мужчины и женщины является мерой общественного прогресса; оно говорит нам о том, в какой мере человек гуманизировал свою природу. В «Немецкой идеологии» он говорил о «рабстве, в скрытом виде существующем в семье», где оно основывается на присвоении отцом труда женщин и детей. В своем переводе статьи Жака Пеше «О самоубийстве» он показал разрушительное воздействие буржуазной морали на жизнь женщин, тогда как в «Манифесте Коммунистической партии» он высмеивал буржуазную семью, доказывая, что она построена на адюльтере, в рамках которой женщины служили лишь для передачи частной собственности.

57

Brown H. A. Marx on Gender and the Family. P. 143; см. Также: Haug F. The Marx within Feminism // Marxism and Feminism / Ed. S. Mojab. P. 76–101. Хауг пишет: «Анализ Маркса примечателен пустотой и молчанием о вопросе женщин» (Ibid. P. 81).

58

Giménez M. E. Marx, Women and Capitalist Social Reproduction. P. 247.

59

Holmstrom N. A Marxist Theory of Women’s Nature // Ethics. Vol. 94. № 3. 1984. P. 456–473.

60

Цит. по: James S. Sex, Race and Class. Bristol: Falling Wall Press, 1975.

61

К числу классических работ движения «Заработная плата за домашний труд» относятся: Dalla Costa M. Women and the Subversion of the Community // Dalla Costa M., James S. The Power of Women and the Subversion of the Community. Bristol: Falling Wall Press, 1975; James S. Sex, Race and Class; Fortunati L. The Arcane of Reproduction: Housework, Prostitution, Labor and Capital. Brooklyn: Autonomedia, 1995 [1981]. Историю нью-йоркского отделения движения см. в: The New York Wages for Housework Committee: History, Theory, Documents, 1972–1977 // Eds. Federici S., Austin A. Brooklyn: Autonomedia, 2019.

62

Источник: Cleaver H. Reading Capital Politically. Leeds: Anti/Thesis, 2000 [1979].

63

О споре о последствиях промышленного труда женщин как «женском вопросе» в Англии XIX века см.: Lown J. Women and Industrialization: Gender at Work in Nineteenth-Century England. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1990. P. 1–4, 131, 213–218. О тех же спорах во Франции см.: Scott J. W. Gender and the Politics of History. New York: Columbia University Press, 1988. Р. 139–166.

64

Scott J. W. Gender and the Politics of History. P. 140.

65

О реформе женского и детского труда, помимо первого тома «Капитала» Маркса, см. также: Lown J. Women and Industrialization. P. 180–184.

66

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 265.

67

Там же. С. 255.

68

Там же. С. 311.

69

Единственное указание на борьбу фабричных работниц приводится в одной сноске в первом томе «Капитала», где Маркс упоминает о стачке работниц ткацких станков в Уилтшире, которая началась из‐за вопроса рабочего графика (Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 436).

70

Описание борьбы фабричных работниц в Англии XIX века см. в: Hewitt M. Wives and Mothers in Victorian Industry: A Study of the Effects of the Employment of Married Women in Victorian Industry. London: Rockliff, 1958; тогда как Джоди Лоун рассказывает о сопротивлении работниц предложенным в 1830‐х годах «Фабричным законам» (Lown J. Women and Industrialization. P. 214), нацеленным на то, чтобы «сохранить контроль над теми аспектами жизни, которые играли основную роль в опыте работающих женщин… над уходом за детьми, личной гигиеной и одеждой» (Ibid. P. 162). О рабочих девушках, «представляющих новообретенную независимость и свободу всех женщин в целом», см.: Ibid. P. 43ff; Seccombe W. The Housewife and Her Labour under Capitalism // New Left Review. № 83. January–February 1974. P. 121.

71

Маркс пишет: «В пределах семьи… естественное разделение труда возникает вследствие половых и возрастных различий, т. е. на чисто физиологической почве» (Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 364).

72

Маркс возвращается к этому вопросу в работе «Теории прибавочной стоимости» (Маркс К. Теории прибавочной стоимости // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2‐е изд. М.: Госполитиздат, 1962. Т. 26. Ч. 1. С. 154), где утверждает, что «производительным трудом [необходимо] признать такой труд, который или производит товары или непосредственно производит, формирует, развивает, сохраняет, воспроизводит самоё рабочую силу».

73

Там же. С. 285.

74

Там же. С. 181, 183, 242.

75

Фригга Хауг указала: «Маркс и Энгельс прежде всего концептуализировали домашний труд в качестве наемного труда, выполняемого на дому, то есть то, что в XX веке обычно понималось под „домашним трудом“, они называли „семейным трудом“» (см.: Haug F. The Marx within Feminism. P. 91).

76

Там же. С. 182.

77

Там же. С. 406.

78

Там же. С. 407.

79

Там же. С. 585.

80

Federici S. The Reproduction of Labor Power in the Global Economy // Revolution at Point Zero: Housework, Reproduction, and Feminist Struggle, rev. ed. Oakland: PM Press, 2020. P. 104.

81

См., например: Foster J. B. Women, Nature and Capital in the Industrial Revolution // Monthly Review. Vol. 69. № 8. January 2018. P. 2.

82

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 406.

83

Об этой теме см.: Scott W. Gender and the Politics of History. P. 94–95; Hayden D. The Grand Domestic Revolution. Cambridge: MIT Press, 1982. P. 1–8. Уоллоч Скотт пишет: «В протестной литературе 1830–1840‐х годов полно ссылок на характеристики мужчин и женщин. Читаем ли мы о требованиях повысить зарплату или о нападках на жадность буржуазии, слушаем ли ораторов, рассуждающих о глубине рабочей нищеты или поднимающих бокалы за будущее общество, мы постоянно слышим о половом различии. В программе социалистов-утопистов того же периода семья была главной темой: Шарль Фурье и последователи Сен-Симона могли заниматься экспериментами с иными формами семейной организации, а Этьен Кабе обещать качественное улучшение счастья традиционных пар и их детей. Организация труда и ассоциация были лишь двумя темами этого периода протеста рабочего класса; семья же – не менее важной и связанной с двумя первыми третьей темой» (Scott W. Gender and the Politics of History. P. 94–95).

84

Fourier C. Design for Utopia: Selected Writings of Charles Fourier. New York: Shocken Books, 1971. P. 171–176.

85

Taylor B. «The Men Are as Bad as Their Masters…»: Socialism, Feminism, and Sexual Antagonism in the London Tailoring Trade in the Early 1830s // Feminist Studies. Vol. 5. № 1. 1979. P. 10–12.

86

Маркс К. Результаты непосредственного процесса производства // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2‐е изд. М.: Госполитиздат, 1974. Т. 49. С. 82. Маркс использует понятие «формального» подчинения, противопоставленного «реальному», чтобы описать процесс, в котором на первой фазе капиталистического производства капитал присваивает труд «на основе наличного процесса труда», без «существенного изменения в реальном характере процесса труда, действительном процессе производства» (Там же. С. 76). Тогда как «реальное подчинение» мы наблюдаем, когда капитал прямо определяет процесс труда/производства, подгоняя его под свои цели. Именно благодаря введению «семейной заработной платы» и реконструкции пролетарской семьи в 1870‐х годах и в период Первой мировой войны произошла такая трансформация. Однако, как указал Гарри Кливер в письме с комментарием к этой статье, мы не должны переоценивать эту перемену: «Как и в области труда, производящего товары, отличные от рабочей силы, история показывает не вполне четкое эволюционное развитие, в котором сосуществуют многие другие способы производства. Например, хотя пройдет много времени, прежде чем капиталисты начнут активно заниматься преподаванием „домашней экономики“, они активно участвовали в организации жилья для рабочих, что было описано Энгельсом в его „Положении рабочего класса в Англии“ (1845), а потом и в статье „К жилищному вопросу“ (1872)».

87

Об этой теме см.: Fortunati L. The Arcane of Reproduction; также см.: Federici S. Caliban and the Witch. Brooklyn: Autonomedia, 2004, особенно гл. 2.

88

См.: Cleaver H. Reading Marx Politically. P. 58.

89

На этом пункте Антонио Негри настаивает в своей работе: Negri A. Marx beyond Marx: Lessons on the Grundrisse. Brooklyn: Autonomedia, 1991. P. 182.

90

Как отмечает, наряду с некоторыми другими авторами, Уолли Секкомб, даже среди профсоюзов требование повысить зарплату рабочим часто подкреплялось аргументом о том, что их жены должны вернуться к своей подлинной роли. См.: Seccombe W. Weathering the Storm: Working-Class Families from the Industrial Revolution to the Fertility Decline. London: Verso, 1993. P. 114–119.

91

Об «отчужденном труде» см.: Маркс К. Экономически-философские рукописи 1844 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2‐е изд. М.: Госполитиздат, 1974. Т. 42.

92

Марксово представление о промышленном труде как труде более рациональном и в большей степени воспитательном (в широком смысле слова) напоминает то, что Альфред Маршалл, отец современного маржинализма («Принципы экономики», 1890), позже назвал «общей способностью к труду», которую описал в качестве новой способности, которой в его время обладали немногие рабочие и которая не является «характерной для той или иной профессии», но при этом она востребована в каждом, поскольку она «позволяет рабочим удерживаться на любой работе долгое время, помня о многих вещах сразу… быстро приспосабливаться к изменениям в деталях производимой работы, сохранять упорство и доверие к себе». Маршалл, однако, в соответствии с программой реформаторов XIX века, подчеркивал то, что главный вклад в производство этой «общей способности» делала «домашняя жизнь и особенно мать», и именно по этому причине он выступал против занятости женщин за пределами дома. Тогда как Маркс ничего не говорит о работе материнства, наблюдая лишь ее отсутствие, и в целом ничего не говорит о потенциале репродуктивной работы как основе сопротивления рабочих. См.: Marshall A. Principles of Economics: An Introductory Volume. London: Macmillan and Co, 1938. P. 206–207.

93

О промышленном труде, который развивает кооперацию, повышает производительность, а потому и сокращает время, необходимое для производства товаров, а также труде как уравнителе см.: Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 406, 414, 431.

94

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 607.

95

Однако Джизела Бох и Барбара Дуден утверждали, что не существует исторического основания для идеи, под которой подписались Маркс и другие социалисты, будто развитие капитализма «со все большим уровнем промышленного труда женщин освобождало и освобождает их от векового феодального гнета домашнего труда и покровительства мужчин». См.: Boch B., Duden B. Labor of Love – Love as Labor: On the Genesis of Housework in Capitalism // From Feminism to Liberation. Cambridge: Schenkman Publishing, 1980. P. 157. Также весьма спорно то, что женщины привлекались к промышленному труду, поскольку в нем сокращалась потребность в физической силе. Описания работы женщин и детей на шахтах, а также в фабричной системе, которые приводятся самим Марксом, заставляют отказаться от этой идеи.

96

Там же. С. 500.

97

Там же. С. 747.

98

См. далее в этой книге главу «Конструирование домашнего труда в Англии XIX века и патриархат заработной платы».

99

Dalla Costa M. Women and the Subversion of the Community. P. 31.

100

James S. Sex, Race and Class.

101

Fortunati L. The Arcane of Reproduction. P. 125.

102

Федеричи С. Калибан и ведьма.

103

Salleh A. Ecofeminism as Politics: Nature, Marx and the Postmodern. London: Zed Books, 1997. P. 72–76.

104

Бебель А. Женщина и социализм. М.: Госполитиздат, 1959. С. 462–463.

105

См. обсуждение «Этнологических тетрадей» Маркса в работе: Brown H. A. Marx on Gender and the Family, главы 6 и 7.

106

Статья «Маркс, феминизм и создание общин» первоначально была опубликована в: Communism in the 21st Century, Volume 1, The Father of Communism: Rediscovering Marx’s Ideas / Ed. S. Brincat. Oxford: Praeger, 2014. Позднее она была переиздана в: Federici S. Re-enchanting the World: Feminism and the Politics of the Commons. Oakland: PM Press, 2019.

107

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2‐е изд. М.: Госполитиздат, 1955. Т. 3. С. 34.

108

Hartmann H. I. The Unhappy Marriage of Marxism and Feminism: Towards a More Progressive Union // Capital and Class. 1979. Vol. 3. № 2. P. 1–33.

109

Этот аргумент основывается на прочтении «Экологических тетрадей» Маркса, заметок, которые он собирал в последние годы жизни, готовя большой труд по этой теме. Его комментарии показывают, что «Древнее общество» Льюиса Генри Моргана, «особенно детальное описание ирокезов впервые дало Марксу представление о конкретных возможностях свободного общества, как оно действительно существовало в истории», а также возможность революционного пути, не зависящего от развития капиталистических отношений. Розмонт утверждает, что Маркс думал о Моргане, когда в переписке с русскими революционерами он рассматривал возможность такого революционного процесса в России, который бы двигался прямо к общинным формам собственности на основе русской крестьянской общины, а не через ее упразднение; см.: Rosemont F. Karl Marx and the Iroquois // Arsenal: Surrealist Subversion. Chicago: Black Swan Press, 1989. P. 201–213; см. также: Anderson K. B. Marx’s Late Writings on Non-Western and Precapitalist Societies and Gender // Rethinking Marxism. 2002. Vol. 14. № 4. P. 84–96; Shanin T. Late Marx and the Russian Road: Marx and the «Peripheries» of Capitalism. New York: Monthly Review Press, 1983. P. 29–31.

110

Например, Антонио Негри утверждал, что «Grundrisse» следует считать кульминацией мысли Маркса, тогда как важность «Капитала» переоценивается, поскольку именно в «Grundrisse» Маркс разработал свои основные понятия и наиболее радикальное определение коммунизма. См.: Negri A. Marx beyond Marx: Lessons on the Grundrisse. New York: Autonomedia, 1991. P. 5–4, 8–9, 11–18. Тогда как Джордж Кафенцис утверждает, что в «Капитале» представлено более полное понятие капитализма и что в поздних своих работах Маркс отказался от некоторых основных тезисов «Grundrisse», например, о том, что капитализм благодаря автоматизации производства может выйти за пределы закона стоимости. См.: Caffentzis G. From the Grundrisse to Capital and Beyond: Then and Now // Workplace: A Journal for Academic Labor. 2008. № 15. P. 59–74.

111

Salleh A. Ecofeminism as Politics: Nature, Marx and the Postmodern. London: Zed Books, 1997. P. 71; Ollman B. Dialectical Investigations. New York: Routledge, 1993.

112

Jackson S. Why a Materialist Feminism Is (Still) Possible // Women’s Studies International Forum. 2001. Vol. 24. № 3–4. P. 284.

113

Negri A. Marx beyond Marx.

114

Франц Фанон в своей работе «Проклятьем заклейменные» писал: «Вот почему марксистский анализ следует слегка искажать всякий раз, когда нам приходится иметь дело с колониальной проблемой. Все, включая и саму природу общества, столь хорошо разъясненную Марксом, следует продумать заново» (Fanon F. The Wretched of the Earth. New York: Grove, 1986 [1961]. P. 40).

115

Thurton R. Marxism in the Caribbean // Two Lectures by Roderick Thurton: A Second Memorial Pamphlet. New York: George Caffentzis and Silvia Federici, 2000.

116

Об этом см.: Du Bois W. E. B. Marxism and the Negro Problem // The Crisis. May 1933. P. 103, 104, 108; а также: Robinson C. Black Marxism: The Making of the Black Radical Tradition. Chapel Hill: North Carolina University Press, 1983.

117

Джоэл Ковел утверждает, что Маркс остался в плену сциентистской и продуктивистской точки зрения, поскольку постулировал наличие «пассивной природы, которая обрабатывается активным Человеком», и призывал к «полному развитию производительных сил». См.: Kovel J. On Marx and Ecology // Capitalism, Nature, Socialism. Vol. 22. № 1. September 2011. P. 13, 15. Этот вопрос, однако, широко обсуждается, и я могу здесь затронуть его лишь мимоходом. См., например: Foster J. B. Marx and the Environment // Monthly Review. Vol. 47. № 2. July 1995. P. 108–123; Foster J. B., Clark B. The Robbery of Nature. New York: Monthly Review Press, 2020.

118

Rosdoldsky R. The Making of Marx’s «Capital». London: Pluto Press, 1977; Negri A. Marx beyond Marx.

119

Dalla Costa M. Women and the Subversion of the Community // The Power of Women and the Subversion of the Community / Eds. James S., Dalla Costa M. Bristol: Falling Wall Press, 1975; James S. Sex, Race and Class. Bristol: Falling Wall Press, 1975; Fortunati L. The Arcane of Reproduction: Housework, Prostitution, Labor and Capital. Brooklyn: Autonomedia, 1995.

120

Mies M. Patriarchy and Accumulation on a World Scale. London: Zed Books, 1986; Salleh A. Ecofeminism as Politics. London: Zed Books, 1997.

121

Маркс пишет: «Стоимость рабочей силы, как и всякого другого товара, определяется рабочим временем, необходимым для производства, а следовательно, и воспроизводства этого специфического предмета торговли. Поскольку рабочая сила – стоимость, в ней самой представлено лишь определенное количество овеществленного общественного среднего труда. Рабочая сила существует только как способность живого индивидуума. Производство рабочей силы предполагает, следовательно, существование последнего. Раз существование индивидуума дано, производство рабочей силы состоит в воспроизводстве самого индивидуума, в поддержании его жизни» (Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 181).

122

Маркс К. Экономические рукописи 1857–1861 гг. Ч. II. М.: Госполитиздат, 1980. С. 29.

123

Маркс К. Энгельс Ф. Немецкая идеология. С. 30.

124

Там же. С. 31.

125

Комментируя распространение замены мужского труда женским, которое стало следствием внедрения на фабрике машин, «выбрасывающих всех членов рабочей семьи на рынок труда», Маркс пишет: «Так как без некоторых функций, необходимых в семье, например присмотра за детьми и кормления их, невозможно совсем обойтись, то матерям, отнятым капиталом, приходится в большей или меньшей мере прибегать к услугам заместителей. Работы, которых требует потребление семьи, например шитье, починка и т. д., приходится заменять покупкой готовых товаров. Уменьшению затраты домашнего труда соответствует поэтому увеличение денежных расходов. Поэтому издержки производства рабочей семьи возрастают и уравновешивают увеличение дохода» (Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 407). Ссылаясь на этот пассаж, Леопольдина Фортунати отметила, что «Маркс смог увидеть домашний труд, только когда капитал его уничтожил, причем лишь благодаря прочтению государственных отчетов, в которых были поняты проблемы, созданные гораздо более ранней узурпацией домашнего труда» (см.: Fortunati L. The Arcane of Reproduction. P. 169).

126

Например, Маркс пишет, что «естественный прирост массы рабочих не удовлетворяет потребностей накопления капитала» (Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 656).

127

Hartman H. I. The Unhappy Marriage. P. 1.

128

Federici S. Revolution at Point Zero: Housework, Reproduction, and Feminist Struggle. Oakland: PM Press, 2020. P. 38.

129

Federici S. The Reproduction of Labor Power in the New Global Economy // Revolution at Point Zero. P. 104.

130

См. гл. 14 «Абсолютная и относительная прибавочная стоимость» в первом томе «Капитала» К. Маркса.

131

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 249–250, 472–472, 508.

132

Неслучайно то, что к 1870 г. в Англии приняли и новый Закон о браке, и новый Закон об образовании (было введено право на всеобщее начальное образование), которые означали новый уровень инвестирования в воспроизводство рабочей силы. В тот же самый период мы наблюдаем наравне с резким ростом семейной заработной платы перемены в пищевых привычках британцев и в средствах распределения пищи, когда появляются первые продуктовые магазины шаговой доступности. В то же самое время в пролетарском доме начинает появляться швейная машинка. См. Hobsbawm E. I. Industry and Empire: The Making of Modern English Society, 1750 to the Present Day. New York: Random House, 1968. P. 135–136, 141.

133

Hayden D. The Grand Domestic Revolution: A History of Feminist Designs for American Homes, Neighborhoods and Cities. Cambridge, MA: MIT Press, 1982.

134

Ibid. P. 6.

135

Бебель А. Женщина и социализм. М.: Госполитиздат, 1959.

136

«Общественно необходимое рабочее время есть то рабочее время, которое требуется для изготовления какой-либо потребительной стоимости при наличных общественно нормальных условиях производства и при среднем в данном обществе уровне умелости и интенсивности труда» (см.: Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 47).

137

Как показала Леопольдина Фортунати, инкорпорация домашнего труда в семьях наемных работников допускает их более интенсивную эксплуатацию. Именно это отличает домашний труд от промышленного и именно это, по ее словам, объясняет его уникальную производительность. Дело в том, что порождаемая им иллюзия, будто то, что делают жены, матери и дочери – это не труд, но выражение любви, позволяет рабочим рассматривать свой дом не в качестве пространства труда, но как отдушину от фабрики, где они могут восстановить не только свои силы, но и достоинство, а потому он оказывает умиротворяющее воздействие. См.: Fortunati L. The Arcane of Reproduction.

138

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. С. 33.

139

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 498–499.

140

Там же. С. 638.

141

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. С. 33 и далее; Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии.

142

Gorz A. A Farewell to the Working Class. London: Pluto, 1982; См. также: Gorz A. Paths to Paradise: On the Liberation from Work. London: Pluto, 1985; об этом вопросе см. также: Granter E. Critical Social Theory and the End of Work. Burlington, VT: Ashgate, 2009. Грантер указывает, что идея Горца об обществе, в котором свободное время является мерой богатства, – это марксистская идея.

143

Negri A. Marx beyond Marx.

144

Ullrich O. Technology // The Development Dictionary: A Guide to Knowledge as Power / Ed. W. Sachs. London: Zed Books, 1993. P. 281.

145

Salleh A. Ecofeminism as Politics. P. 70.

146

Маркс пишет: «Кроме того, всякий прогресс капиталистического земледелия есть не только прогресс в искусстве грабить рабочего, но и в искусстве грабить почву, всякий прогресс в повышении ее плодородия на данный срок есть в то же время прогресс в разрушении постоянных источников этого плодородия. Чем более известная страна, как, например, Соединенные Штаты Северной Америки, исходит от крупной промышленности как базиса своего развития, тем быстрее этот процесс разрушения. Капиталистическое производство, следовательно, развивает технику и комбинацию общественного процесса производства лишь таким путем, что оно подрывает в то же самое время источники всякого богатства: землю и рабочего» (Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 515).

147

Sarkar S. Eco-Socialism or Eco-Capitalism? A Critical Analysis of Humanity’s Fundamental Choices. London: Zed Books, 1999. P. 126–127.

148

Представьте, например, работу, которая необходима для выявления и нейтрализации негативного воздействия радиоактивных отходов, накопленных по всей планете.

149

См.: Federici S. War Globalization and Reproduction // Revolution at Point Zero. P. 86–94; Federici S. Women, Land Struggles, and the Reconstruction of the Commons // Working USA. Vol. 14. № 1. March 2011; Federici S. Witch-Hunting, Globalization, and Feminist Solidarity in Africa Today // Journal of International Women’s Studies. 2008. Vol. 10. № 1. (переиздано в: Federici S. Witches, Witch-Hunting, and Women. Oakland: PM Press, 2018).

150

Ullrich O. Technology. P. 227.

151

Маркс К. Капитал. Т. 3. Ч. 2 // Маркс К. Сочинения. Издание 2-е. М.: Госполитиздат, 1962. Т. 25. Ч. 2. С. 377–378.

152

Folbre N. Nursebots to the Rescue? Immigration, Automation, and Care // Globalizations. 2006. Vol. 3. № 3. P. 356.

153

Об этом см.: Federici S. Feminism and the Politics of the Commons in an Era of Primitive Accumulation // Revolution at Point Zero. P. 156–166.

154

Образцовым примером тут выступает «Великая домашняя революция» – продолжающийся исследовательский проект, опирающийся на работы Долорес Хайден, который запустили художницы, дизайнеры и активистки феминистского направления в голландском Утрехте для изучения того, как можно преобразовать домашнюю сферу, районы и города и как могут быть созданы «новые формы совместной жизни и труда».

155

Salleh A. Ecofeminism as Politics. P. 79; Federici S. Feminism and the Politics of the Commons. P. 138–148.

156

Согласно Фонду Организации Объединенных Наций по народонаселению, в 2001 году «около 200 миллионов жителей городов» выращивали пищевые культуры, которые «по крайней мере частично покрывали пищевые потребности около 1 миллиарда человек»; см.: United Nations Population Fund, State of the World Population 2001. New York: United Nations, 2001. Доклад Института всемирного наблюдения 2011 года подтверждает значение сельского хозяйства, производящего лишь средства существования, отмечая в пресс-релизе: «В настоящий момент около 800 миллионов человек во всем мире заняты городским сельским хозяйством, производя 15–20%»; см.: Worldwatch Institute. State of the World 2011: Innovations That Nourish the Planet (press release). June 16. 2011. URL: http://www.environmentandsociety.org/mml/state-world-2011-innovations-nourish-planet.

157

Маркс К. Капитал. Т. 3. Ч. 2 // Сочинения. 2‐е изд. М.: Госполитиздат, 1962. Т. 25. Ч. 2. С. 166–167.

158

Conner C. D. A People’s History of Science: Miners, Midwives, and «Low Mechanicks». New York: Nation Books, 2005.

159

Weatherford J. How the Indians of the Americas Transformed the World. New York: Fawcett Columbine, 1988.

160

См.: Draper H. The Adventures of the Communist Manifesto. Berkeley: Center for Socialist History, 1998. Параграф 28.

161

Federici S. Caliban and the Witch: Women, Body and Primitive Accumulation. New York: Autonomedia, 2004.

162

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 774.

163

Там же. С. 771.

164

Там же. С. 347.

165

Об этом см.: Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 446–451. В главе «Машины и крупная промышленность» (раздел 5 «Борьба между рабочим и машиной») Маркс пишет: «Средство труда убивает рабочего». Капиталисты используют машины не только для того, чтобы освободиться от зависимости от труда, но машины становятся также и «самым мощным боевым орудием для подавления периодических возмущений рабочих, стачек… Можно было бы написать целую историю таких изобретений с 1830 г., которые были вызваны к жизни исключительно как боевые средства капитала против возмущений рабочих» (Там же. С. 442, 445–446).

166

Guitiérrez Aguilar R. Los Ritmos del Pachakuti: Levantamiento y Movilizacion En Bolivia (2000–2005). Miguel Hidalgo: Sisifo Ediciones, 2009.

167

De Angelis M. The Beginning of History: Value Struggles and Global Capital. London: Pluto Press, 2007.

168

Mies M., Shiva V. Ecofeminism. London: Zed Books, 1986. The Ecologist. Whose Common Future? Reclaiming the Commons. Philadelphia: Earthscan, 1993.

169

Holloway J. Change the World without Taking Power: The Meaning of Revolution Today. London: Pluto Press, 2002. P. 14, 95.

170

Holloway J. Crack Capitalism. London: Pluto Press, 2010. P. 29.

171

Lorde A. The Master’s Tools Will Never Dismantle the Master’s House // Moraga C., Anzaldua G. (eds). This Bridge Called My Back: Writings by Radical Women of Color. New York: Kitchen Table, 1983. P. 98–101.

172

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. С. 70.

173

Статья «Революция начинается дома: переосмысление Маркса, воспроизводства и классовой борьбы» первоначально была опубликована в: Marx’s Capital After 150 Years: Critiques and Alternatives to Capitalism / Ed. M. Musto. New York: Routledge, 2019.

174

См.: Ferrari Bravo L. Vecchie e nuove questioni nella teoria dell’imperialismo // Imperialismo e classe operaia multinazionale. Milano: Feltrinelli, 1975. P. 20–21.

175

Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1857–1861 гг. Часть II. С. 203–225.

176

Защиту этой позиции см. в: Негри А., Хардт М. Множество. Война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция, 2006; Vercellone C. From Formal Subsumption to General Intellect: Elements for a Marxist Reading of the Thesis of Cognitive Capitalism // Historical Materialism. 2007. Vol. 15. № 1. P. 13–36. Критику понятия «когнитивного капитализма» см. в: Caffentzis G. A Critique of ‘Cognitive Capitalism’ // Caffentzis G. In Letters of Blood and Fire: Work, Machines, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press, 2013. P. 95–123.

177

См.: Seccombe W. Weathering the Storm: Working-Class Families from the Industrial Revolution to the Fertility Decline. London: Verso, 1993.

178

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. С. 431.

179

Meyer A. A Theory of Defeat: Marx and the Evidence of the Nineteenth Century // Beyond Marx: Theorising the Global Labor Relations of the Twentieth-First Century / Eds. M. Van der Linden, K. H. Roth. Leiden: Brill, 2014. P. 274–276.

180

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 578–591.

181

Здесь следует отметить организационную работу Фрэнсиса Плейса, который в 1822 году отстаивал применение контрацепции, чтобы рабочие могли избежать мальтузианской судьбы и начали контролировать свой уровень рождаемости. Плейс, сам рабочий и отец пятнадцати детей, проводил кампанию для рекламы своих идей, а также занимался распространением листовок среди женатых пар. Позже он продолжил свою деятельность, став основателем чартистского движения. Плейс, весьма популярный среди рабочих, особенно в северных регионах, считается одним из основателей движения за контроль рождаемости. По этому вопросу см.: Edwin Himes N. Medical History of Contraception. New York: Schocken Books, 1970 [1936].

182

Там же. С. 585.

183

Критику теории «относительного перенаселения» Маркса см. в: Henninger M. Poverty, Labor, Development: Towards a Critique of Marx’s Conceptualizations // Beyond Marx. P. 301–302. Он пишет: «Как и схемы воспроизводства во втором томе „Капитала“, Марксова теория относительно избыточного населения устраняет возможность автономного поведения ниже классового уровня и не признает иной логики, кроме роста капитала».

184

Там же. С. 646–647.

185

Об отношении между капиталистической концепцией труда как сущностью создания стоимости и регулированием женской репродуктивной способности см.: Federici S. Caliban and the Witch: Women, Body and Primitive Accumulation. New York: Autonomedia, 2004. Chapter 3, особенно обсуждение охоты на ведьм в Европе.

186

В Англии законом от 1803 года аборт был признан преступлением по статутному праву, наказываемым розгами, высылкой и даже смертью, если доказано, что процедура завершилась успешно. Статут был переутвержден в 1928 году. Затем Закон о преступлениях против личности определил, что любой человек, пытающийся совершить аборт, в случае признания вины приговаривается к пожизненной каторге. Во времена Маркса во всех странах Европы вмешательство в функцию деторождения считалось тяжким преступлением, наказуемым многолетним тюремным заключением.

187

Убедительный анализ государственного контроля рождаемости и уровня рождаемости в его отношении к миграционной политике см. в: Dalla Costa M. Reproduction and Emigration (1974) // Dalla Costa M. Women and the Subversion of the Community: A Mariarosa Dalla Costa Reader. Oakland: PM Press, 2019. P. 70–108. Развивая тезис Марии-Розы Далла Косты, мы можем определенно сказать, что именно отказ женщин нести ответственность за производство множества детей – вот с чем мы должны связать формирование глобального рынка труда, а также глобальное развитие хорошо финансируемых правых движений «пролайферов», чьи акции устрашения в США были защищены главной юридической инстанцией страны, Верховным судом.

188

Rowbotham S. Women, Resistance, and Revolution. New York: Vintage Books, 1974. P. 63.

189

Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К. Сочинения. 2‐е изд. М.: Госполитиздат, 1958. Т. 8. С. 168.

190

Pinchbeck I. Women Workers and the Industrial Revolution: 1750–1850. New York: F. S. Crofts & Co, 1930. P. 311–313; см. также выступление лорда Эшли на парламентских слушаниях по Закону о десятичасовом рабочем дне 1847 г. Эшли сетовал на то, что «женщины не только выполняют работу, но и занимают место мужчин; они создают разные клубы и ассоциации, постепенно приобретая привилегии, который считаются истинной прерогативой мужского пола». См.: Lown J. Women and Industrialization: Gender at Work in Nineteenth-Century England. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1990, P. 44–45, 181.

191

Bellamy Foster J. Women, Nature and Capital in the Industrial Revolution // Monthly Review. Vol. 69. № 8. January 2018. P. 11.

192

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 406–407. Сн. 120–121.

193

В качестве доказательства Беллами Фостер приводит текст Элеанор Маркс, в котором она говорит об «экспроприации» прав женщин и рабочих. См.: Bellamy Foster J. Women, Nature and Capital in the Industrial Revolution. P. 12–13.

194

Маркс писал: «Производительным трудом … признать такой труд, который или производит товары или непосредственно производит, формирует, развивает, сохраняет» (Маркс К. Теории прибавочной стоимости. Ч. 1 // Маркс К. Сочинения. 2‐е изд. М.: Госполитиздат, 1962. Т. 26.1. С. 154).

195

Tomasello F. L’Inizio del lavoro. Teoria politica e questione sociale nella Francia di prima metá Ottocento. Roma: Carrocci Editore, 2018. Особенно P. 96–98, 105–106.

196

Томазелло подчеркивает важную роль последователей Сен-Симона в централизации фигуры промышленного рабочего и исчезновении из программы социалистического и рабочего движения ряда вопросов, которые оставались центральным для ранней антикапиталистической борьбы, в частности «критики труда и технологии, семьи и уголовной системы» (Tomasello F. L’Inizio del lavoro. Teoria politica e questione sociale nella Francia di prima metá Ottocento. Roma: Carrocci Editore, 2018. Особенно P. 96–98, 105–106, 132–138).

197

О роли женщин в социальном протесте и коллективных акциях в Англии начала XIX века см.: Rowbotham S. Women, Resistance and Revolution. P. 102–104.

198

Об этом см.: Meyer A. A Theory of Defeat: Marx and the Evidence of the Nineteenth Century // Beyond Marx. P. 258–279.

199

Ibid. P. 260–261.

200

Ibid. P. 260.

201

Ibid.

202

Ibid. P. 261–262.

203

Ibid. P. 264.

204

Маркс писал: «Раньше рабочий продавал свою собственную рабочую силу, которой он располагал как формально свободная личность. Теперь он продает жену и детей. Он становится работорговцем. Спрос на детский труд часто и по форме напоминает спрос на негров-рабов, образчики которого мы привыкли встречать в объявлениях американских газет» (Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 407–408).

205

Уильям Блэкстоун, чьи «Комментарии о законах Англии» послужили систематизации английской буржуазной правовой и судебной практики, отмечал: «В силу брака само бытие или юридическое существование женщины приостанавливается или по меньшей мере включается в существование мужа и объединяется с ним, под чьим крылом, защитой и опекой она осуществляет все свои действия, а потому на языке нашего права женщина называется „femme covert“ [женщиной под покровительством]». См.: Holocombe L. Wives and Property: Reform of the Married Women’s Property Law in Nineteenth-Century England. Toronto: University of Toronto Press, 1983. P. 25–26.

206

О продаже жен см.: Thompson E. P. Customs in Common: Studies in Traditional Popular Culture. New York: New Press, 1991. По словам Томпсона, который собирал документы, свидетельствующие об этой практике, продажа или обмен жен ради сексуальных или домашних услуг временами происходили в большинстве мест и периодов почти во всей Англии, прежде всего среди рабочих, таких как шахтеры, пекари, трубочисты, металлисты, каменщики, кирпичники, суконщики, камнетесы, и многих других представителей профессий низшего класса. См.: Thompson E. P. Customs in Common. P. 408–409, 413–414. Этот обычай, к которому закон относился терпимо, был настолько крепок, что продажи жен фиксировались даже в первой четверти XX века. В некоторых случаях работные дома заставляли мужей продавать своих жен, чтобы им не нужно было их содержать. В низших классах это был самый быстрой способ разорвать брак. По обычаю, после демонстрации своей жены с поводком на шее, руке или поясе муж публично объявлял аукцион и продавал ее по самой высокой из предложенных ставок.

207

Lown J. Women and Industrialization. P. 107.

208

Ibid. P. 213.

209

Seccombe W. Weathering the Storm. P. 111–124.

210

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 407.

211

Об этом см.: Pelz W. A. Capital and the First International // Reading «Capital» Today / Eds. I. Schmidt, C. Fanelli. London: Pluto Press, 2017. P. 36–37.

212

Fauré C. Political and Historical Encyclopedia of Women. New York: Routledge, 2003. P. 345–346.

213

Хотя большинство секций МТТ определялись участком производственного процесса, в котором были заняты его члены, в основном из числа немецких иммигрантов, в Секции 12 господствовали американские радикалы (их часто называли «Интернационалом янки»). Когда две фракции вступили в спор, Маркс сам рекомендовал исключение фракции, которая отдавала «предпочтение женскому вопросу, а не трудовому». См.: Folbre N. Socialism, Feminist and Scientific // Beyond Economic Man: Feminist Theory and Economics. Chicago: University of Chicago Press, 2009. P. 103 n. Вслед за Марксом один член Секции 1 защищал исключение следующим образом: «Эту бессмыслицу, о которой они говорят, женское избирательное право и свободную любовь, возможно, следует рассмотреть в будущем, но нас, как рабочих-мужчин, интересует вопрос труда и заработной платы». См.: Frisken A., Woodhull V. Sexual Revolution: Political Theater and Popular Press in Nineteenth-Century America. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2004. P. 44.

214

Она писала: «Я слышала, что женщины, когда им навязали эту проблему, отвечали: „Мы не можем подвергнуть остракизму мужчин так же, как женщин, поскольку мы зависим от них“». Цит. по: Frisken A., Woodhull V. Sexual Revolution. P. 39.

215

См.: Frisken A., Woodhull V. Sexual Revolution. P. 44.

216

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 500.

217

Fauré C. Political and Historical Encyclopedia of Women. P. 346.

218

В этом контексте интересно то, что в одной из немногих своих ссылок на женскую борьбу Маркс говорит о мобилизации жен в поддержку мужей, требовавших «семейной заработной платы». Как сообщает Хизер Э. Браун, в статье, написанной в 1853 году, Маркс, никак не комментируя, описал «попытки женщин поддержать мужчин, чтобы им выплачивали „семейную заработную плату“, цитируя слова организаторов: каждый мужчина должен получать справедливую заработную плату, чтобы „он мог содержать себя и свою семью в довольстве“». См.: Brown H. A. Marx on Gender and the Family: A Critical Study // Historical Materialism. Vol. 39. London: Brill, 2012. P. 103.

219

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 500.

220

Federici S. Caliban and the Witch. Особенно гл. 3.

221

Здесь я ссылаюсь на обсуждение «отчужденного труда» у Маркса, то есть того факта, что капитализм для рабочего – деятельность отчуждающая: «Поэтому рабочий только вне труда чувствует себя самим собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от самого себя. У себя он тогда, когда он не работает; а когда он работает, он уже не у себя. В силу этого труд его не добровольный, а вынужденный; это – принудительный труд» (Маркс К. Экономически-философские рукописи 1844 г. С. 90). Этот комментарий часто критиковали феминистки, видевшие в нем еще один пример обесценивания Марксом репродуктивной деятельности.

222

Seccombe W. Weathering the Storm. P. 164–166, особенно P. 165.

223

Rowbotham S. Women, Resistance, and Revolution. P. 80.

224

Об этой истории см.: Weigand K. Red Feminism: American Communism and the Making of Women’s Liberation. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001.

225

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 560–577.

226

См.: Klein N. This Changes Everything: Capitalism vs. the Climate. New York: Simon and Schuster, 2014.

227

Статья «Конструирование домашнего труда в Англии XIX века и патриархат заработной платы» первоначально была опубликована под названием «Начала: конструирование домохозяйки, работающей полный рабочий день, и домашнего труда в Англии XIX и XX веков» (Federici S. Origins: The Construction of the Full-Time Housewife and Housework in 19th and 20th Century England. Brooklyn: Idle Women, 2016).

228

Seccombe W. Weathering the Storm: Working Class Families from the Industrial Revolution to the Fertility Decline. London: Verso, 1993. P. 114.

229

Ibid. P. 114.

230

Ibid. P. 80.

231

Mies M. Patriarchy and Accumulation on a World Scale. London: Zed Books, 1985. P. 105; См. также: Fortunati L. The Arcane of Reproduction: Housework, Prostitution, Labor and Capital. Brooklyn: Autonomedia, 1995. P. 171.

232

«Британский заводский инспектор жаловался: „Часто они заходят в пивную, требуют свою пинту и курят трубку как мужчины“». По словам другого наблюдателя-современника, заработок разжигал в женщинах «глупый дух независимости, который ослабляет семейные узы и крайне вреден для развития домашней добродетели». См.: Seccombe W. Weathering the Storm. P. 121.

233

Hewitt M. Wives and Mothers in Victorian Industry: A Study of the Effects of the Employment of Married Women in Victorian Industry. London: Rockliff, 1958.

234

Ibid. P. 70; см. также: Seccombe W. Weathering the Storm. P. 119–120.

235

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 406.

236

Lown J. Women and Industrialization: Gender at Work in Nineteenth-Century England. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1990. P. 181.

237

Fortunati L. The Arcane of Reproduction. P. 170; Seccombe W. Weathering the Storm. P. 77.

238

Seccombe W. Weathering the Storm. P. 73.

239

Ibid. P. 75, 77.

240

О применении микстуры Годфри см. главу 10 «Стабилизирующие средства для детей» в: Hewitt M. Wives and Mothers in Victorian Industry. Хьюитт сообщает, что «для успокоения тревожных криков детей, которые, должно быть, постоянно испытывали боль из‐за неподобающей диеты, няньки обычно потчевали их джином и перечной мятой, а также некоторыми другими снадобьями, такими как Микстура Годфри, Детский королевский стабилизатор Эткинсона и Успокоительный сироп миссис Уилкинсон. Таким образом, был создан порочный круг – их кормили хлебом и водой, а потом давали какую-нибудь микстуру, и так проходил весь день… Состав этих успокоительных сиропов был у разных аптекарей разным, однако во все входили те или иные наркотики – опиум, лауданум, морфий» (Ibid. P. 141), также она добавляет: «Продажи этих опиатов в рабочих районах достигали огромных величин. В Ковентри еженедельно продавалось по 12 000 доз микстуры Годфри, и еще больше в Ноттингеме» (Ibid. P. 142).

241

Hewitt M. Wives and Mothers in Victorian Industry. P. 152.

242

Об «артельной системе» и низких стандартах домашнего комфорта, связанных с занятостью женщин ежедневным сельским трудом, см.: Pinchbeck I. Women Workers and the Industrial Revolution: 1750–1850. New York: F. S. Crofts & Co, 1930. P. 86–87, 106–107.

243

Pinchbeck I. Women Workers and the Industrial Revolution: 1750–1850. New York: F. S. Crofts & Co, 1930. Сhapter 11. P. 240 ff, и особенно P. 244–245, 247–248, 249.

244

О второй промышленной революции см.: Seccombe W. Weathering the Storm. Chapter 4; Hobsbawm E. J. Industry and Empire: The Making of Modern English Society, 1759 to the Present Day. New York: Pantheon Books, 1968. Chapter 6.

245

Hobsbawm E. J. Industry and Empire. P. 101ff.

246

Marshall A. Principles of Economics: An Introductory Volume. London: Macmillan and Co, 1938. P. 193.

247

Ibid. 195.

248

Ibid. 195–196.

249

Маршалл говорит об этом так: «Общая способность в основном зависит от окружения в детстве и юношестве. В этом отношении первым и намного превышающим все остальные факторы является мать» (Ibid. P. 207). По этой причине Маршалл выступал против того, чтобы женщины трудились за заработную плату. Он отмечал, что детская смертность «в целом выше, особенно там, где много матерей, пренебрегающих своими семейными обязанностями ради денежного заработка» (Ibid. P. 198).

250

Ibid. P. 206–207.

251

По этой теме см., в частности: Dalla Costa M. Family Welfare and the State between Progressivism and the New Deal. New York: Common Notions, 2015 [1997]; Folbre N. The Unproductive Housewife: Her Evolution in Nineteenth-Century Economic Thought // Signs. 1991. Vol. 16. № 3. P. 463–484.

252

Hobsbawm E. J. Industry and Empire. P. 133. «К началу 1870‐х годов тред-юнионизм был официально признан и принят» (Ibid. P. 128).

253

Ibid. P. 79.

254

Ibid. P. 131.

255

Ibid. P. 136.

256

Ibid. P. 166.

257

Acton W. Prostitution (edited and with an introduction by Peter Fryer). New York: Frederick A. Praeger Publishers, 1969 [1857]. P. 210–211.

258

Ibid. P. 232n1.

259

Ibid. P. 54–55.

260

Hewitt M. Wives and Mothers in Victorian Industry. P. 191.

261

Ibid.

262

Seccombe W. Weathering the Storm. P. 146–154.

263

Здесь я опять же ссылаюсь на обсуждение «отчужденного труда» у Маркса, то есть того факта, что капитализм для рабочего – деятельность отчуждающая: «Поэтому рабочий только вне труда чувствует себя самим собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от самого себя. У себя он тогда, когда он не работает; а когда он работает, он уже не у себя. В силу этого труд его не добровольный, а вынужденный; это – принудительный труд» (Маркс К. Экономически-философские рукописи 1844 г. // Маркс К. Сочинения. 2‐е изд. М.: Госполитиздат, 1974. Т. 42. С. 90).

264

Статья «Происхождение и развитие сексуального труда в США и Британии» первоначально была опубликована в: Federici S. Beyond the Periphery of the Skin: Rethinking, Remaking, Reclaiming the Body in Contemporary Capitalism. Oakland: PM Press, 2020.

265

Важно, например, то, что в США на протяжении всего XIX века возраст согласия женщин составлял около 10 лет.

266

Обычно признается, что низкая заработная плата женщин и смешение полов в трущобах были основными причинами «взрыва» проституции в Англии на первой фазе процесса индустриализации. Уильям Актон в своем знаменитом труде о проституции писал: «Многие женщины… пополняют ряды проституток, поскольку само их положение делает их особенно падкими на такого рода искушение. Женщины, к которым применимо это замечание – в основном актрисы, шляпницы, продавщицы, служанки, фабричные служащие и работницы сельских артелей… Это постыдный, но тем не менее истинный факт – низкая заработная плата, выплачиваемая женщинам во многих профессиях, является обильным источником проституции». См.: Acton W. Prostitution (edited and with an introduction by Peter Fryer). New York: Frederick A. Praeger Publishers, 1969 [1857]. P. 129–130. Неудивительно, что долгое время в буржуазной семье неразборчивое или «аморальное» поведение женщин порицалось как своеобразное деклассирование. «Вести себя как эти женщины» значило вести себя как женщины из пролетарской среды, женщины из «низших классов».

267

Ibid. P. 54–55.

268

Ibid. P. 27.

269

Это, однако, было нелегкой задачей. Показательно, как жаловался Актон: «Проститутки, вопреки распространенным представлениям, не умирают в колодках… напротив, по большей части они рано или поздно становятся, несмотря на свое потрепанные тела и грязные мысли, женами и матерями, хотя в некоторых народных классах моральное чувство настолько выродилось, что к женщине, которая живет, продавая себя, относятся в социальных взаимодействиях почти что с равным уважением. Ясно поэтому, что хотя мы можем называть этих женщин отверженными или париями, они оказывают огромное и весьма зловредное влияние на всех уровнях общества. Нравственный урон, приносимый проституцией обществу, неисчислим; и по крайней мере столь же велик урон физический» (Ibid. P. 84–85).

270

Так описывала свою жизнь бабушка одной моей подруги-феминистски.

271

O’Neill W. Divorce in the Progressive Era. New Haven, CT: Yale University Press, 1967. P. 1.

272

Ibid. P. 86.

273

Цит. по: Roots of Bitterness: Documents of the Social History of American Women / Ed. N. F. Cott. New York: E. P. Dutton, 1972. P. 286.

274

Ibid. P. 274.

275

Ibid. P. 286.

276

O’Neil W. Divorce in the Progressive Era. P. 104.

277

Фрейд З. «Культурная» половая мораль и современная нервозность // Фрейд З. Собрание сочинений: В 10 т. М., 2008. Т. 9. С. 13–14.

278

Там же. С. 27.

279

Komarovsky M. Blue-Collar Marriage. New York: Vintage Books, 1967. P. 83.

Content

Сильвия Федеричи
Патриархат заработной платы. Заметки о Марксе, гендере и феминизме

Введение

1. Контрпланирование из кухни

Они предлагают нам «развитие»

Новое основание борьбы

Скрытый труд

Отсутствие у нас заработной платы как дисциплина

Прославление семьи

Разные рынки труда

Требования заработной платы

Как заставить капитал платить

2. Капитал и левые

Та же старая история

Китайская модель

3. Гендер и воспроизводство в «Капитале» Маркса

Маркс и гендер в промышленном цеху

«Гендер» и воспроизводство рабочей силы

Почему тогда Маркс молчит?

Почему же все-таки Маркс молчит?

О понятии труда у Маркса

Феминизм, марксизм и вопрос воспроизводства

4. Маркс, феминизм и создание общин

Введение

Но две вещи можно сказать наверняка

Феминизм и точка зрения социального воспроизводства

Машины, современная промышленность и воспроизводство

О мифе прогрессивности капитализма

От коммунизма к общинам с феминистской точки зрения

5. Революция начинается дома: переосмысление Маркса, воспроизводства и классовой борьбы

Введение

Маркс о социальном воспроизводстве и воспроизводстве рабочей силы

От множества форм наемного труда к «производству»

Гендер, труд и семейная заработная плата в первом Международном товариществе трудящихся

Вывод

6. Конструирование домашнего труда в Англии XIX века и патриархат заработной платы

7. Происхождение и развитие сексуального труда в США и Британии

Борьба с сексуальным трудом

Фрейд и реформа сексуального труда

Что все это значило для женщин?

Примечания