Матиас Энар

Совершенный выстрел

Хотелось бы оставить после себя лишь еле слышную песнь дозорного, ту, что он напевает, чтобы убить время. Ему неважно, произойдет что-нибудь или нет, упоительно само ожидание.

Андре Бретон. Безумная любовь

Самое главное — дыхание.

Терпеливое, спокойное и размеренное: вначале нужно прислушаться к собственному телу, к биению сердца, к спокойствию плеча и руки. Нужно, чтобы винтовка стала частью тебя самого, твоим продолжением.

Главное — даже не мишень, а ты сам. Нужно организовать пространство, неважно, где ты — на крыше или за окном, — нужно проверить его, освоить. Ничто так не раздражает, как кошка, прошмыгнувшая за спиной, или пролетевшая птица. Нужно быть собой, и только: глаз — на линзе прицела, металлическая рука тянется к мишени, чтобы до нее добраться. Сидя на крыше, я просматриваю тротуары, заглядываю в окна, наблюдаю, как живут люди. Я могу добраться до них одним нажатием спускового крючка. Это совсем непросто, наоборот, это очень сложная профессия, она требует точности и сосредоточенности. Люди думают только о выстреле и о его результате. Им неведомо, что я слышал в своем сердце их сердцебиение, сдерживал любое проявление чувств, что я задерживал дыхание перед тем, как, обычно говорят, нажать на курок, но я ни на что не нажимаю, наоборот, я освобождаю шептало, в итоге ударяющее по капсюлю, а он поджигает порох, способный выбросить пулю на тысячу двести метров и вас убить. Или не убить. Иногда вы тщетно пытаетесь произвести самый красивый в мире выстрел; но тут есть особые тонкости: между вами и намеченной целью возникают препятствия, порыв ветра может незаметно качнуть оружие стрелка; уличный шум может вас отвлечь, или вы вздрогнете от взрыва или гудка машины. Но сам выстрел всегда безукоризнен. Я стреляю только наверняка. И редко. Бывают дни, когда мне случается подстрелить на улице птицу, а до того я битый час наблюдал, как она крутится в небе, и тем временем готовился, вычислял ее перемещения, думал о движении воздушных масс под ее крыльями, выверял расстояние, ее полет. Обычно я целюсь в крыло и смотрю, как она, вертясь, падает, или пытаюсь слегка коснуться птицы, почти не задев, царапнуть ее пулей. И она все равно падает. Если они достаточно высоко, некоторые снова взлетают, не достигнув земли, но большинство пугаются и разбиваются. Славное упражнение. Я стреляю лучше всех, потому что стреляю редко. Не больше десяти патронов в день. Не потому что установил норму. Просто стреляю только наверняка. Всю работу проделываю заранее.

Не знаю почему, но я помню все свои выстрелы. Я их не путаю, они все разные. Выбираю только сложные. Вначале, когда я был новичком, я баловался, как все, чтобы скрыть свое неумение. Я выбираю только сложные выстрелы, потому что получаю от них больше удовольствия. Те, кто этого не понимает и стреляет по всему, что движется, — идиоты.

* * *

У меня такое ощущение, будто я стрелял всю жизнь, хотя начал всего-то три года назад; когда я вспоминаю о том, как начинал, мне становится стыдно. Всему можно научиться. Моим первым выстрелом я убил мужчину-таксиста, в начале войны. Мне показалось, что я его задел, поскольку машина врезалась прямо в стену. Я подождал на всякий случай, пока водитель выйдет; меня трясло, я тыкал винтовкой в разные стороны и смотрел, не бежит ли кто-нибудь ему на помощь; я всадил наугад две пули в переднюю левую дверцу, но, разумеется, он не вышел, и никто к нему не подошел. От этого у меня навернулись слезы на глаза, я не знал, что делать; из-за крыши машины, загораживающей вид, я даже не видел, как человек истекал кровью, меня охватила паника прямо на крыше моего здания высотой пятьсот метров. Эффект окуляра. У меня было ощущение, что я там и что я — уже не я. Я не мог понять, тот ли я, кто стреляет, или тот, в кого стреляют. Мне стало очень страшно, я прилип к прицелу винтовки так, что остался почти без ресниц. К тому же справа от машины стоял высокий дом, закрывающий мне правую дверцу. Неожиданно кто-то метнулся через мертвое пространство, я рефлекторно туда выстрелил, разумеется, промахнулся и попал в машину, потому что тогда не знал, что в оптический прицел плохо представляешь себе расстояние между предметами. Пришлось перезарядить, и я потерял из виду место действия, поскольку не определил как следует точку, куда целился; мне понадобилась целая минута, чтобы снова отыскать машину среди домов, и все из-за паники. Я вспотел, стояла жара, дело было летом в начале войны, и пот, стекавший со лба, мешал мне целиться. Снова определив место, я подождал еще четверть часа, но с простреливаемой стороны машины никто не вышел. Я растерялся, не понимая, умер ли тот мужчина, убил ли я его, или все случилось из-за аварии. Именно в этот момент я осознал, что струсил, потому что выбрал самый сложный выстрел — в человека, на три четверти скрытого в движущейся машине. По сути, полагаю, я хотел тогда оставить ему шанс, что и называется — трусость. Либо ты стреляешь, либо не стреляешь. Надо выбирать, иначе ты — трус. Но я это понял не сразу.

* * *

Молча обозреваю город. Надо идти до конца. Мало у кого получается. Люди останавливаются по дороге, иногда невольно, ровно на прорези прицела, будто охваченные какой-то предсмертной интуицией. Все видят кровь и боль, не понимая, что есть что-то еще, некая тайна, дрожащая подобно предельной черте, веревочному мостику, который покачивается от ветра. А я — как раз там, в это мгновение. Я живу в интервале между нажатием на спусковой крючок и конечной точкой траектории пули. Я растворяюсь в воздухе между собой одним и другим, властелином над первым. Это исчезновение живительно. Это невероятное удовольствие, его нужно заслужить и знать, как его достичь.

Я смотрел на нее, зная, что в глубине души ей страшно. Она видела лишь результат стрельбы, смерть и все, что происходило потом. Однако ведь все умирают, что я могу поделать? Теперь я не так явно и четко ощущаю ее пульс, как под прицелом, ко мне прижато только ее тело, и она ускользает, ее лицо совсем близко от меня, но оно почти исчезло. Она не может представить себе напряжение, силу, желание того, кто держит оружие. Ей не понять. Может, это судьба великих артистов — оставаться непонятым? Не знаю.

В начале войны мне дали русское ружье, оно мне было не по душе, но ничего другого не нашлось. Я даже толком не знал, как отрегулировать визир; короче говоря, я с трудом попадал в неподвижную мишень со ста метров. Впрочем, я — сообразительный и быстро научился. Сто раз отлаживал это чертово ружье, пока не разобрался. Потом, спустя пару месяцев, когда бои стали рутиной, они увидели, что я — выдающийся стрелок, и дали мне настоящее оружие. За это офицер, который мне его принес, попросил убрать одного типа — он якобы клеился к его жене, толстой дамочке, к которой не полез бы ни один здравомыслящий человек. Красивый выстрел из старого русского ружья, поскольку новое еще не отлажено. Я всадил ему прямо в грудь, под левое плечо на пороге его дома.

В то время единственными моими друзьями были ружье, море и Зак — по степени важности. Море я созерцал часами с крыши. Хотя я не романтик, оно мне всегда очень нравилось. Оно меняет цвет, волнуется или совсем не колышется. Например, в первое лето войны оно совершенно застыло и только время от времени подергивалось легкой зыбью. Целый день оно было ослепительно-синего цвета, и даже ночью ничего не было слышно. Однажды ночью мы отправились купаться на скалы под маяком, Зак и я; вода была теплая, как воздух. Как в ванной. Город бомбили, а мы сидели в воде, плавали на спине и наслаждались зрелищем. Поплавали мы недолго, поскольку боялись, что в нас, голых плескающихся идиотов, случайно выстрелят. Было так здорово, что, когда мы выходили из воды, нам казалось, что веет прохладой. Потом мы вернулись в часть, и я снова поднялся на крышу. Практически все лето я провел на улице, мать видела меня лишь пару раз. Она уже наполовину сбрендила, ничего не осознавала. Только спрашивала, осталось ли еще кого-нибудь убить. Соседка, которая за ней ухаживала, меня боялась, и мне это нравилось. Она считала меня убийцей. Мне достаточно было взглянуть ей прямо в глаза и два раза стукнуть по металлической части винтовки своим перстнем, чтобы она заткнулась… Тук-тук. Заткнись. Тебе не понять. Я тебе нужен, чтобы тебя защитить. Так говорила моя винтовка. Ты меня ненавидишь, но обязана меня терпеть. Это — война, сколько можно повторять? Тебе хотелось бы, чтобы кто-то другой, незнакомый, смотрел бы на тебя с крыши в оптический прицел? Считай меня своим ангелом-хранителем. Но ей становилось все страшнее и страшнее. Она говорила, что слышала, будто кто-то стрелял даже по детям в школьных дворах. «Не я», — соврал я. Впрочем, не знаю, зачем соврал. Но это было только начало, и никто еще не понял, что все безвозвратно изменилось.

Мы-то с Заком уже смутно предчувствовали. Особенно он. Он ворвался в войну очертя голову, как прыгают в воду. Стоило на него посмотреть у заграждений, этакого гордого петуха. Одним движением ружья он с надменным видом останавливал машины; в кармане у него всегда лежала радиоантенна от машины, которую он складывал как хлыст, чтобы стегать непокорных. Его выпендреж меня немного раздражал, особенно по отношению к женщинам; как только он какую-нибудь останавливал, распускал хвост как павлин или драный петух. Для меня заграждения были настоящей обузой, отвлекающей от стрельбы и от войны. Конечно, это было необходимо, надо было показать, что порядок — это мы, воины, и мы обеспечиваем безопасность. Но это была самая ужасная, изнуряющая потеря времени посреди дороги, под палящим солнцем; мы нервничали и в конце концов срывались на каком-нибудь бедняге, у которого не было документов, расстреливали его позади грузовика или, если Зак оказывался в благостном расположении духа, надевали «шпиону» мешок на голову и уводили прогуляться в подвал, откуда он не возвращался. Подобно новичку-невежде, принимающему за произведение искусства все, что видит, я восхищался умением Зака. Понятно, он ведь был на четыре года старше меня.

* * *

Седьмого августа я отметил свое восемнадцатилетие. Кажется, объявили перемирие, но не для меня. Я стрелял реже, потому что совершенствовался, вот и все. В любом случае все знали, что это перемирие — курам на смех и нужно лишь для того, чтобы выиграть время. Я по-прежнему сидел на крыше. По ночам я брал бутылку спиртного и пачку сигарет. В темноте стреляют, конечно, редко, однако я различал внизу силуэты людей и наблюдал за городом. Искал тени.

Лучший час — утренняя заря. Освещение идеальное, не слепящее, отблесков нет. Люди встают навстречу новому дню, они более доверчивые. На пару секунд они забывают, что их улица просматривается с наших домов. Именно на рассвете я совершил некоторые из моих самых удачных выстрелов. Например, дама, которая с таким счастливым видом вышла из дома в красивом платье и с корзинкой. Я вмазал ей в затылок, она рухнула как подкошенная, как марионетка, у которой обрезали ниточки. Так было вначале, тогда люди к этому еще не привыкли. Потом выстрелы стали делом обычным, все уже знали, где пройти, где таится опасность. Я словно контролировал часть города. Это было одновременно лестно и обидно, потому что стрелять становилось все сложнее, теперь я должен был отрываться от товарищей и больше тренироваться. В некотором смысле так было даже лучше, потому что мне начали надоедать заграждения и бесконечная карточная игра. Офицер, который подарил мне ружье, оставил меня в покое, товарищи вопросов не задавали; Зак иногда заходил ко мне на крышу, приносил бутерброд, или мы просто болтали. По-моему, он немного ревновал, потому что всегда неважно стрелял. Он был неспособен попасть в неподвижную мишень с пятидесяти метров. Зато ему отлично удавалась рукопашная, он умел орудовать ножом и кулаками. Чтобы подготовить хорошего бойца, надо знать его сильные и слабые стороны. Зак был одним из лучших в засаде. Все им восхищались.

* * *

Как раз в это время, в разгар лета, мать окончательно сбрендила. Выскакивала на балкон голая, орала ночами напролет. Перестала мыться, потому что боялась воды. Соседка отказалась приходить, потому что мать ее царапала и доводила. Каждый вечер она выставляла из квартиры около входной двери всю мебель: сначала двигала по кафельному полу комод, потом диван, стулья. Однажды я решил вернуться домой к полуночи, и мне пришлось влезать через балкон. Ее состояние ухудшалось день ото дня. Она даже не могла есть сама. Творила нечто странное, например обметала четыре-пять часов одну и ту же плитку, движениями метелки воспроизводя орнамент на полу. Иногда она вспоминала, что ей надо готовить еду, и ставила пустые кастрюли на огонь. Я вынужден был запретить бакалейщику продавать ей что бы то ни было, поскольку она, например, покупала пять кило чечевицы и пыталась сварить ее без воды, пока на дым и вонь не прибегала соседка. Я думал убить ее, чтобы с этим покончить, но как-то все руки не доходили. Ее следовало отправить в дом престарелых, но шла война, сумасшедших было пруд пруди, а мест не хватало.

И тут я встретил Мирну. Я ее уже видел, она была местная, но не был с ней знаком. Как-то раз бакалейщик мне и говорит:

— Тебе надо бы взять кого-нибудь к себе за матерью ходить. Чтоб все время присматривал, а то она катастрофу какую-нибудь учинит.

Я не совсем понял, какую катастрофу он имел в виду, но сказал:

— Да, наверное. Только не знаю, кто бы согласился. Она же сумасшедшая, с ней намаешься. И платить я много не могу.

— Попробуй Мирну. У нее никого не осталось. Она ищет работу.

— Кто это?

— Дочка электрика.

Я, как и все, знал, что случилось с электриком, но не знал, что у него была дочь. Несколько недель назад в его мастерскую залетел минометный снаряд. На месте обнаружили человеческие останки вперемешку с остатками наполовину обугленных радиоприемников и телевизоров.

— Она не замужем?

— Ей лет пятнадцать, не больше.

Я не сразу понял, как поступить, ведь если пятнадцатилетняя девочка будет ухаживать за матерью и жить у меня, то вокруг примутся судачить. В то же время они все меня боялись, потому что знали, что я — боец. Для начала я отложил решение по поводу Мирны, скорее просто по лени, чем по какой-то другой причине. Два-три раза в день я заходил домой посмотреть, как мать. Непонятно было, как заставить ее есть. Она худела на глазах. И отказывалась со мной говорить. Думаю, она толком не помнила, откуда я вообще взялся. Надо сказать, в ту пору я постоянно носил форму цвета хаки, патронташ и все такое. Из оружия у меня были с собой пистолет и нож. Лучше было с ними не расставаться, ведь никогда не знаешь, что может случиться. И потом, это как военная форма: если у вас оружие на виду, вы — солдат. У многих бойцов были калаши, а у меня — нет. Во-первых, из них плохо целиться, и к тому же с пистолетом выглядишь важнее. Почти как офицер. Проблема в том, что моя винтовка с сошкой и оптическим прицелом и вместе с биноклем уж очень громоздкая.

И вот к концу осени я решился нанять кого-нибудь ухаживать за матерью, поскольку работы у меня было по горло. На передовой возобновились бои, особенно по ночам, и надо было как следует пострелять. Для своей винтовки я раздобыл американский пламегаситель — чтобы в темноте меня не разглядели. Целиться неудобно, но ночью всегда стреляешь с близкого расстояния. Я выискивал тени, ждал, пока они выстрелят, и сразу же гасил их очередь одним патроном. С ума сойти, сколько света от автоматов. Эти чудаки никак не могли уразуметь, почему даже под покровом ночи их все-таки уничтожали.

Днем перед тобой улицы и прохожие, ночью — разрушенные пустые дома и тени. Мне некогда было заходить домой, но время от времени я все-таки беспокоился о матери: думал о том, какой бардак обнаружу, вернувшись. Когда одновременно занимаешься физической и умственной работой, которая держит тебя в постоянном напряжении, то, придя домой, испытываешь потребность отдохнуть, а не исправлять глупости сумасшедшей, которая вас и узнаёт-то через раз. А потом я осознавал, что она, видимо, чувствовала себя одиноко и что, если ей не с кем будет поговорить, ситуация усугубится. Тем более что соседям это начало надоедать. Так вот, после изнурительной недели (шли грозы, и мы не успевали обсохнуть) вернулся я домой. Уходя, я принял элементарные меры предосторожности: все выключил, закрыл газовый баллон и прочее. С водой проблем не было: ее не хватало, и мать страшно боялась воды. Вошел — никого. Не знаю почему, но первое, о чем я подумал, что она умерла. Дом был пуст, никакого особого беспорядка, и я решил, что она умерла несколько дней назад. Я совершенно вымотался, лег на кровать и тут же уснул, не раздеваясь. Пусть бомбят сколько влезет, я спать хочу. Проснулся через двенадцать часов. Проголодался, спустился что-нибудь перекусить, и тут меня окликнул бакалейщик:

— Эй, твоя мать в больнице.

— Умерла? — спросил я.

— Да нет, что ты! По-моему, она в порядке. Спроси у соседей.

Только этого недоставало. Вечером того же дня мне нужно было вернуться на работу. Я зашел в дежурную часть — предупредить, что не приду, потому что мать в больнице, потом спросил у соседей, куда ее отвезли, а они поглядели на меня как на такого же сумасшедшего, как она, и я отправился ее разыскивать. Разумеется, она была в порядке, и врач мне объяснил, что это приступы психоза и что ей надо принимать успокаивающие лекарства. И что ей нельзя оставаться одной, поскольку она одна не ест. И тут я подумал о Мирне, о которой мне говорил бакалейщик, и тогда я мог бы жить спокойно. Ничего, что придется потратиться, зато мне необходимо спокойствие, чтобы сосредоточиться. А потом, приятно: приходишь домой, а у тебя — готовая еда. С начала войны я питался исключительно сэндвичами или тем, что приносили товарищи. Я привез мать домой, в больнице ее напичкали лекарствами, и я спустился поговорить с бакалейщиком.

— Так больше продолжаться не может, — сказал я ему. — В конце концов я все-таки возьму кого-нибудь, чтобы с ней сидеть. Думаешь, Мирна согласится?

— Может быть. Спрошу у нее, когда зайдет. И тогда пошлю ее к тебе. Ты дома до которого?

— До завтрашнего утра.

— Хорошо, скажу, чтобы зашла вечером.

Я объяснил соседям, что хочу нанять кого-нибудь, чтобы сидеть с матерью, и они облегченно вздохнули. Она вопила ночами напролет, поэтому ее в больницу и отправили. И так у нас проблем выше крыши, сказала соседка.

Часов в шесть пришла Мирна. Она выглядела моложе своих лет. С виду ребенок, но не потерянный, не робкий. Взглянула мне прямо в глаза.

— Меня зовут Мирна. Меня прислал бакалейщик снизу.

— Я понял. Он сказал зачем?

— Сказал — ухаживать за больной женщиной.

Я объяснил ситуацию: меня подолгу не бывает дома и нужен кто-нибудь, кто приглядывал бы за домом и за матерью, готовил, убирался и прочее. Я сказал все по-честному: будет тяжко, потому что она совсем умом тронулась. Мирна спросила, можно ли посмотреть на мать, и я отвел ее в спальню. Мать спала.

— Совсем молодая, — сказала она.

Потом мы обсудили денежный вопрос. Я объяснил, сколько могу давать ей на покупки и все остальное и сколько ей самой причитается. Она с минуту подумала и сказала, что хочет для начала попробовать недельку и прикинуть.

— Годится. Можешь занять третью комнату.

Это была комната брата, но он уже давно эмигрировал, и от него еще ни разу не приходило вестей. Затем я пошел представить ее соседям, те посмотрели на нее с жалостью, уж не знаю, из-за истории с отцом или из-за того, что ей предстояло у меня остаться. Наверное, и то, и другое. Они сказали, что она может к ним заходить, когда захочет. Я подумал, не вернуться ли мне прямо сейчас на передовую, раз уж она тут, но потом решил, что в первую ночь надо бы остаться с ней. Она сразу же отправилась за своими вещами до наступления темноты и вернулась с небольшим чемоданчиком. Мы вышли на балкон, в воздухе парило, будто перед грозой, слышались разрывы бомб. Темноволосая, кожа матовая. Тело почти женское, улыбка как у девочки и приятное лицо. И она не болтала попусту. Я ей вроде бы понравился. Я спросил, не страшно ли ей, она посмотрела на меня и помотала головой, нет, не страшно, по глазам видно. Все должны были уже оказаться на лестничной клетке, поскольку бомбили все ближе, а мы стояли на балконе, и я пытался понять, боится она или нет. Поблизости разорвался снаряд, следующий мог угодить прямо в нас. Она вздрогнула, но от неожиданного взрыва, не более того. Ладно, пришлось возвращаться. Поскольку ванная выходила на задний двор и располагалась в метре от другого дома, я оборудовал ее как укрытие: сверху ее прикрывали еще два этажа, и опасности прямого попадания не было. Вполне надежно; от осколков я положил мешки с песком, которые принес с передовой. Я показал Мирне, как довести мать до убежища. Она была накачана лекарствами и даже не проснулась. Снаряды падали все ближе — бум, бум, бум, — я погасил газовую лампу, взял свечу, и мы расположились в укрытии, пока дом сотрясался при каждой взрывной волне. Мирна молчала, свеча отбрасывала красивые тени на ее лицо. Ей не было страшно. Мать спала на раскладушке. Я спросил у Мирны, хочет ли она перекусить, и, не дожидаясь ответа, пошел за банкой сардин и хлебом на кухню. Мы молча поужинали, от взрывов она подскакивала, но заставляла себя есть, должно быть, чтобы доказать мне, что ей не страшно. Вечером взрывы стихли; судя по всему, на сегодня все закончилось. Я вышел на балкон и выглянул на улицу; вдали горели две машины, и больше ничего. Теперь снаряды падали ближе к морю. Я подумал, что сегодня ночью хорошо было бы оставить Мирну ночевать в убежище вместе с матерью, она же еще маленькая, и я за нее отвечаю. Я взял ее матрас, сказал, что сегодня ей надо бы переночевать в ванной комнате. Она поняла, что со мной ей нечего бояться, и уснула у меня на глазах. Некоторое время я подождал, потом пошел и лег у себя в комнате. Мне было приятно, что она рядом.

* * *

Когда я проснулся на следующее утро, она уже вовсю разговаривала с матерью. То есть мать, как всегда, плела нечто невразумительное, а Мирна смеялась и убиралась. Я спросил, все ли в порядке, она ответила, что никаких проблем; я оставил ей денег на покупки, объяснил, как поставить обратно мешки с песком перед дверью укрытия на случай, если все снова начнется, а если бомбить будут непосредственно наш квартал, чтобы они обе вместе с соседями сидели на лестничной клетке. Она сказала, что поняла. Я сказал, что постараюсь зайти вечером и ушел. Она обещала быть осторожной, и я ей подмигнул.

Я вернулся на передовую и занял позицию в своей импровизированной нише; мне нужно было следить за проходом, откуда наши могли попробовать выйти. Утро выдалось спокойным: я пришил кошку, разгуливающую, как акробат, по арматуре, и какого-то старого придурка, бежавшего в одной рубашке к расположению наших. Лучше было прибить его до того, как он тупо нарвется на наши мины.

Потом мы с Заком должны были полдня дежурить около заграждения на перекрестке у южного выезда из города, почти на берегу моря. Стоял изумительный осенний день, море отсвечивало оранжевыми отблесками. Мы заступили на пост по отработанной процедуре: двое с одной стороны заграждения, двое — с другой, что позволяло нам контролировать обе полосы движения и рассчитывать на подкрепление в случае заварухи. Мы не останавливали все машины подряд: чаще всего в период затишья ограничивались жестом «проезжайте». Отработанная техника называлась «рожа клиента»; Зак был неплохим физиономистом, он быстро заглядывал в проезжающую машину и за секунду определял по водителю, есть к чему придраться или нет. Надо признаться, ошибался он редко. Если вдруг сомневался, то делал знак припарковаться справа, и тут вступал я. Я проверял документы и удостоверения, обыскивал салон и багажник. Если все было в порядке, водители отделывались легким испугом, однако чаще всего мы что-нибудь да находили: оружие, наркотики, разные товары, фальшивые документы, шпионов и тому подобное; если нарушение было пустяковое, мы ограничивались «штрафом» или конфисковывали часть груза; если дело оказывалось серьезнее, препровождали задержанного до пропускного пункта и допрашивали. Время от времени мы менялись ролями: я останавливал машины, а Зак обыскивал. В тот день после обеда Зак чувствовал себя молодцом и попросил меня следить за машинами. Я пропустил много машин, но заметил, что Зак на обочине скучает и мается; тогда я отправил ему старую развалюху с явно перепуганным шофером — руки у него на руле ходили ходуном. Я из любопытства наблюдал краем глаза: техника у Зака была оточенная. Он велел задержанному выйти из машины, обыскал его, чтобы удостовериться, что тот не вооружен, сунул его документы к себе в карман, приказал сесть на землю около дверцы, заложить руки за голову и принялся обыскивать машину. В какой-то момент я упустил Зака из виду: мне надо было следить за водителями. Через пять минут, когда очередь машин рассосалась, Зак и задержанный исчезли. Я знал, что они за будкой пропускного пункта и Зак, наверное, его «наказывает» за какое-нибудь нарушение или вранье. Если бы случилось что-то серьезное, он бы меня позвал. Через четверть часа они появились снова, сгорбленный водитель прихрамывал, лицо все в слезах, а сияющий Зак с веселой широкой улыбкой шел за ним, поторапливал и хлестал его по заднице антенной, как погонщик — осла. Мне стало любопытно, что же этот мужик сделал и смог ли Зак изъять что-нибудь интересное, например бутылки с его любимым виски. Зак вернул документы водителю, отдал ему честь как клоун в цирке и отпустил.

Я жестом подозвал Зака.

— Что ты нашел? — спросил я.

— Ничего, но он умирал от страха, и я подумал, что он что-то скрывает.

— Ну и что?

— Ну и ничего. Не мужик, а тряпка. Готов был подложить мне мать и сестру, чтобы спасти свою шкуру.

Я не смог удержаться от смеха, хотя это было не совсем законно. Конечно, мы все время были в напряжении, иногда нужна разрядка, но до определенного предела.

В тот день работать нам не сильно хотелось, и мы трепались и махали машинам, чтобы те проезжали. Прямо перед нами оранжевые оттенки моря сверкали все ярче. На самом деле было очень приятно вдвоем по-королевски наслаждаться закатом и наблюдать, как помертвевшие от страха водители молили нас о пощаде.

Вечером, придя с Заком в дежурную часть, я узнал, что до того, как мне заступить на полную неделю, мне дают увольнительную на один день. Фронт переместился к холмам, в городе стало тише; но наши ряды поредели, и нам велено было меняться через неделю, чтобы не слишком оголять позиции. Противник был достаточно хитер и мог что-нибудь предпринять. Кроме того, надо было следить за порядком, сменять друг друга у заграждений, не считая всего прочего, а в моем секторе осталось не больше пятнадцати бойцов. Судя по всему, я обязан был провести бессонную неделю без малого. Мне надлежало быть в форме. Обычно сон у меня короткий, но для бойца это плохо: если голова несвежая, можешь натворить черт знает что и целишься скверно. Нужно снимать напряжение и сохранять спокойствие, иначе — пропал, как тот, кто идет в наступление, нажравшись наркотиков, а потом напарывается на первую попавшуюся засаду, потому что думает, что ему все нипочем. Нужно внимательно следить за страхом, усталостью и перевозбуждением, иначе сделаешь глупость. Этому учишься постепенно на месте. Стрельба — отличная школа. Чтобы выиграть войну, нужен порядок. До тех, что по ту сторону, это пока не дошло, они с воплями бросались в темноте на наши заградительные сооружения, и нам приходилось их останавливать в двух-трех метрах, почти врукопашную в каком-нибудь проулке, а это никуда не годилось, только потеря людей и боеприпасов, даже если и удавалось красиво пострелять. К тому же ночной порой не видно раненых, и на рассвете тех, кто не смог доползти, находили мертвыми в невероятных позах: один зацепился ногой за оконный проем, другой подорвался на мине и держал собственную ногу в руке. Чаще всего приходилось дожидаться следующей ночи, чтобы их забрать — по ту сторону стреляли и не давали нам это сделать.

Именно поэтому я всегда предпочитаю стрелять: не потому, что я — трус, а потому что пользы больше. Все остальное — в лучшем случае неизбежная трата сил. Начальник моего сектора придерживался, впрочем, того же мнения, и мы обустроили наши позиции, в основном рассчитывая на винтовки и автоматы. Мы осознавали, что прежде чем захватить новую территорию, надо удостовериться, что не теряешь старую. Сохраняя самые высокие здания, мы могли вести огонь по противнику целый день: боевой дух слабеет, когда на твоих глазах товарищу прямо в голову попадает пуля, прилетевшая неведомо откуда. Или когда хочешь выйти из дома, а вынужден остаться, потому что пуля пробила стену в десяти сантиметрах от тебя; целые кварталы пустели, обычные проспекты превращались в непроходимые ничейные земли. Они, разумеется, слизали у нас тактику, поскольку в ней-то мы их превосходили. Единожды поняв, что такое война, нужно укрепить позиции.

Итак, я вернулся домой, рассчитывая увидеть, как Мирна со всем справилась, и немного поспать, если не будет сильной бомбежки, но поскольку артиллерия нужна была для передовой, ночь обещала быть спокойной. У меня было странное ощущение как у бойца, возвращающегося домой, чтобы забыть об опасностях и крови, пролитой за день, и довольного, потому что он знает, что обретет там тепло и покой настоящего очага. Это скорее были мечты, поскольку Мирну я толком не знал, но все-таки приятно было думать, что дома, кроме матери, меня ждет кто-то еще.

Дома все оказалось в точности, как я предполагал. Мирна была на месте, она приготовила ужин, вычистила весь дом, мать улыбалась, веселилась и распевала песенки своей молодости со словами, которые она в безумстве вставляла наобум — странная и мрачная картина. Мирна спросила, чем я занимался днем, и я понял, что она тут же пожалела о своем вопросе. Тогда я ободряюще улыбнулся и ответил, что ничем особенным, что сейчас спокойно, потому что сражения идут вдали у холмов. Впрочем, она должна была знать, все об этом говорили. Она не стала настаивать. Не знаю почему, видимо из-за смерти ее отца, я решил не рассказывать ей, как прошел день, — чтобы здесь, в новом, вновь обретенном доме она не чувствовала войны. В любом случае, это выглядело глупо, потому что война шла повсюду и кто-то должен был ее вести. К тому же я, наверное, тупо боялся, что разонравлюсь ей из-за моей работы. Я ее еще плохо знал.

Я рано лег, но не смог сразу уснуть. Иногда накопившееся за день напряжение долго не проходит, ты без устали часами ворочаешься в кровати, и перед глазами снова возникают выстрелы и бои. А иногда засыпаешь, стоит лишь прикоснуться к подушке. Ничего не поделаешь. Итак, я встал и тихонько, стараясь никого не разбудить, вышел на балкон, чтобы спокойно покурить. С моря дул плотный соленый ветер, все было спокойно. Сквозь ставни Мирны я заметил свет газовой лампы и пошел по балкону посмотреть, не забыла ли она ее погасить. Нет, не забыла, она раздевалась. Не знаю, что на меня нашло, но я спрятался в темноту и наблюдал за ней через жалюзи, прильнув к ставням. Худая, но не чересчур; грудь больше, чем угадывалась под блузкой, с темными кончиками. Ноги стройные и длинные. Она сняла трусики, повернулась ко мне спиной, но я видел ее в зеркало шкафа. Попка — худая; и в зеркале угадывался контур половых губ. Она надела ночную рубашку, доходившую до середины бедер, погасила лампу и легла в кровать. Я был смущен, удивлен, напряжен; мне очень хотелось лечь вместе с ней, но я знал, что она еще слишком мала и не согласится, что придется ее заставить. Тогда я вернулся к себе в комнату и два раза мастурбировал, пока не заснул. Она снилась мне всю ночь. Мне снилось, что я ее насилую, она кричит, сопротивляется, и я убиваю ее. Утром я встал ни свет ни заря, до рассвета, тело ломило и болело, будто всю ночь я бегал, в голове стояли обрывочные картинки из всех этих снов. Когда я ушел, все еще спали, на столе я оставил записку и деньги.

* * *

У нее тело неказистой смуглой змеи со слегка угловатыми линиями, я еще нахожусь под гипнозом его загадочной сердцевины, и ничего с этим не поделать. Она там, рядом со мной, недоступная. Наверно, ей было страшно, но я в этом не уверен; она дрожала непонятно от чего, и я подумал о непредсказуемом ветре — заклятом враге стрелка. Теперь она так близко. Рука сжимает оружие; хотелось бы так же сильно ее обнять; когда я стреляю, забываю обо всем. Поди разберись! Я хочу ее, надо идти до конца, обрести в плоти восторг смерти, проблеск выстрела. В сущности, никто вас никогда не поймет. Все разумно поддерживают иллюзию и лгут, зная, что истина — в другом месте, в этом разрытом холме, в быстроте пули и желания. Импульс, реальность крови, считаные секунды смерти и жизни, где все сливается воедино, — вот что главное. Неважно, как этого достичь. Большинство тех, кого я убил, жили лишь те три секунды, пока я на них смотрел. Это призраки, персонажи, маски, которым не дано ничего увидеть. Я животворю их, смотря на них, я оживляю их, убивая. Противоречие, нечто, что я сам не совсем понимаю. Но я пойду до конца.

Неделя оказалась такой долгой и изнурительной, что у меня почти не было времени подумать о Мирне. Несмотря на наши предположения, наш центральный фронт попытались прорвать, и мы оборонялись не на жизнь, а на смерть. Они попытались устроить мощную диверсию на холмах, чтобы помочь своим и надеясь, что мы будем вынуждены просить подкрепления. Не тут-то было, мы продержались своими силами, наша оборона была на высоте, но пришлось здорово биться. Хуже всего было в четверг. Все утро они жахали по нам из миномета, и мы уже подумали, что нам крышка. На месте почти не было артиллерии, всего несколько гранатометов РПГ, и мы спокойно ждали, пока они подойдут. Я лежал в своем обычном укрытии, так близко к их линии, чтобы в меня не попал снаряд; я прикрывал снизу пулемет, который следил за переулком. Мы знали, что они должны были сосредоточиться здесь, в жилом квартале, но не могли ничего сделать. Пришел командир, велел быть начеку и сказал, что, видимо, они вот-вот появятся. Обычно они пытались захватить первые два дома, потому что, если им удавалось смонтировать миномет и пулемет наверху, они могли прикрывать свои войска при наступлении или при переходе улицы и прочее. Но в тот день, поскольку им было известно, что нас меньше, они попробовали нас обойти, затеяв одновременно два наступления: с моря и с востока. Удачный план, и нам повезло, что нас не обошли. Снаряды еще летели, когда мы услышали, что бой завязался у моря, мы слышали мерное та-та-та нашего пулемета, взрывы и очереди. Я взглянул в бинокль, но ничего кроме дыма не увидел. Бой ожесточался, и мы не понимали, нужно ли идти нашим на помощь, но командир приказал сидеть на месте.

Первый человек, которого я заметил, продвигался по переулку вдоль стен домов. Он махнул тем, кто шел за ним. Они переходили от подъезда к подъезду, их было человек двадцать. В то же мгновение я услышал очереди и разрывы гранат справа сзади и подумал, что, если наши ребята их не остановят, нас захватят с тыла. Я прицелился и уложил разведчика одной пулей прямо в лицо в тот момент, когда он отошел от стены. Внизу пулемет по-прежнему безмолвствовал — эти идиоты ничего не просекли. Я всадил один патрон в стену рядом с ними, чтобы они уразумели. Когда пуля прошила стену, началась паника, они тут же открыли огонь, не разобрав, что к чему. Поливали с минуту впустую, устроили фонтан из штукатурки: никакого толку, только раскрыли позицию нашего пулемета.

Я слышал, как за спиной накаляется бой. Их было не меньше двадцати. Откуда они пришли, понятия не имею. Время от времени надо мной просвистывала шальная пуля, значит, они — сверху. Я не мог пройти по крыше и посмотреть: проблем хватало спереди, всему — свое время. Те два идиота продолжали всаживать патроны в стенку. Мне было интересно, сколько времени понадобится противнику, чтобы привести в боевое положение миномет за переулком и вырубить наш миномет вместе с этими двумя кретинами. Максимум пятнадцать минут. Получается, через десять минут надо уйти, иначе в меня попадет в худшем случае снаряд, а в лучшем — граната. Здесь я больше не нужен, разве что для спасения пулемета, если эти идиоты еще не догадались, что их засекли. Я прополз по крыше почти на четвереньках и посмотрел, что делалось сзади на улице. Судя по всему, нашим приходилось туго. Они удерживали большое здание в центре площади, их уже атаковали с двух сторон, и противник собирался зайти с третьей, если прорвется колонна, которую мы сдерживали. С крыши мне были видны атакующие слева. Я прицелился и пустил пулю, не самую удачную, в живот одному из стоящих на террасе дома. Он плюхнулся наземь и начал извиваться, как червяк. Я подумал, что мы вот-вот попадем в западню, если не спустимся вниз и не начнем тоже действовать в переулках. Пересечь главную улицу и присоединиться к своим так, чтобы в тебя не попали, было невозможно; пройти на восток представлялось полным идиотизмом, если только не решить выйти из боя (к тому же там наверху на пустырях были заложены мины), у моря тоже шли бои. Таким образом, нам надлежало продолжить арьергардный бой, поставить пулемет с другой стороны и попытаться хоть чем-то помочь товарищам. Когда я принимаю решение и знаю, что оно правильное, я люблю действовать быстро. Я бегом спустился к пулеметчикам, стрелял один, второму в голову попал осколок или кусок бетона, и он лежал на полу.

— Пошли скорее, — сказал я, — переходим на ту сторону.

Я помог ему донести пулемет, мы оставили раненого, потому что ничего не могли для него сделать, спустились на пять или шесть этажей и расположились в комнате с огромной дырой, пробитой снарядом, откуда открывался замечательный вид на тех, кто внизу, и на их крыши. Они, вероятно, считали, что их товарищи уже захватили наше здание, и с этой стороны подвоха не ожидали. Мы установили пулемет и начали поливать крыши, чтобы заставить их уйти в укрытие. Заодно шлепнули двоих, впечатали их в бетон нашим 12,7-миллиметровым крупнокалиберным. Те даже не успели сообразить, что происходит. К сожалению, нельзя было дольше оставаться, наше здание наверняка должны были занять, и неразбериха была жуткая. Им было невдомек, сколько нас. Пот лил с меня градом, я наполовину оглох из-за пулемета, и тут сверху раздался взрыв снаряда то ли из миномета ребят напротив, то ли из РПГ, и в рот забилась штукатурка. Раз так, надо делать ноги, но с пулеметом далеко не убежишь. Мы нашли запасную лестницу, сбежали по ней. Новичок, спускавшийся за мной, оказался резервистом, он впервые участвовал в бою, все время дрожал и спотыкался, постоянно спрашивая: «Что же делать, а? Что делать?», а я не мог ему ответить, что ни фига не знаю, иначе он запаниковал бы еще сильнее. Я бы дорого дал, чтобы в этот момент рядом оказался Зак, он был где-то позади со своим отделением. Пока я спускался в темноте, можно было глубоко подышать и поразмыслить; в ухе шумело, пот заливал глаза, и я думал о том, как бы я рассчитался с мерзавцами напротив за это унижение. Дойдя до третьего или четвертого этажа, мы сбавили шаг и прислушались. Не было слышно ни миномета, ни пулеметов, вообще ничего, и это как раз больше всего и тревожило: может, они — тут, прямо за дверью. Мы осторожно спускались дальше, пока не дошли до котельной в подвале. Я остановился, чтобы подумать. Засунул пулемет с лентами за трубу отопления, получился хороший тайник. Надо было выйти на стоянку через боковой выход — может, там никого нет. Мы туда вошли, было темно и жутко воняло: видимо, где-то поблизости лежали трупы. Я услышал, как новичка вырвало. Надо было пройти через стоянку до двери. Я подтолкнул его: давай, шагай. Он шмыгал носом, как ребенок. В темноте мы наталкивались на брошенные машины и на что-то невидимое, мягкое и отвратительное. Это мусорные мешки, соврал я, чтобы ободрить новичка. Нужно было сориентироваться; к счастью, я знал, где находится выход относительно лестницы. Пол под ногами пошел вверх, мы держались за перила, по-прежнему в темноте. Около двери посветлело, потому что она была изрешечена осколками. Вдали гремел нешуточный бой. Но за дверью ничего не было. Справа обнаружился выход для пешеходов, некая клетушка, запертая на ключ. У новичка лопнуло терпение, и он дал по замку очередью, пули срикошетили от стены, одна отскочила ему в ногу. Меня ужасно раздражал этот молокосос, с зареванным лицом и заблеванной военной формой, вероятно уже нас выдавший; он лежа смотрел на меня, не понимая, что с ним случилось, прижимая руку к икре, из которой текла кровь. Из-за его пулеметной очереди в закрытом помещении в ушах у меня снова зашумело, я поднес дуло к его лицу, нажал на курок и больше на него не взглянул. Долго раздавалось эхо выстрела. Я подождал несколько секунд, потом выглянул наружу. Боковая улочка. Никого. Я чувствовал себя разбитым и измученным. Интересно, что сделал бы Зак, будь он сейчас здесь. Пойдешь налево — попадешь к ним, направо — тоже. Напротив была дверь какого-то дома. И я подумал, что я же человек высот и крыш: я мог бы там немного передохнуть и попытаться разработать план, как выбраться из этой ловушки. В два прыжка я перемахнул через улицу и вошел в дом.

Лестница была разрушена, потому что туда свалилась часть крыши, но мне удалось вскарабкаться до четвертого этажа и попасть на террасу. Посредине зияла здоровенная дыра с обломками вокруг. Я пополз к карнизу. Начало накрапывать, небо заволокло, и дождь принес облегчение. Сердце билось снова в нормальном ритме, я сожалел, что дал волю гневу и убил товарища. Но с другой стороны, куда бы он делся с простреленной ногой? Если бы его нашли те, они бы его прикончили или того хуже. Под серым пологом облаков было хорошо, дул ветер. Минуты три я полежал на спине, приходя в себя. Потом пододвинулся к краю крыши. Но между ближайшим зданием стояли еще два ряда домишек, и я ничего не видел; судя по шуму, товарищи еще держались. Я не мог оставаться там слишком долго, потому что меня было видно из окон здания, откуда я вышел. Я вынужден был вернуться обратно в дом. Слышались отчетливые звуки выстрелов и боя, в ушах больше не гудело. Я снова обрел прежнюю форму, но для чего? Понятно. Пройду через дом, посмотрю, выходит ли он в сад, а там соседний дом и потом улица. А дальше можно попробовать пойти направо и зайти этим сволочам в тыл. И я принялся карабкаться по осыпавшимся стенам садов, тщательно исследовать наполовину разрушенные дома, пока не наступил вечер. Видимо, я продвинулся метров на сто и очутился на второй поперечной улице, когда понял, что все, хватит. Вокруг ни души, только вдали, справа от меня, слышались далекие выстрелы. И редкие взрывы. Внизу со стороны моря по-прежнему шли бои. Судя по шуму, я сделал вывод, что товарищи немного отступили — все будто бы отдалилось, а может быть, я сам отошел. Я подумал, что теперь, наверное, нахожусь приблизительно в нашем секторе или прямо на передовой, на расстоянии метров ста над уровнем их плацдарма. Я влез на крышу высокого выпотрошенного дома, пока чудом устоявшего. В темноте мелькали трассирующие очереди. И действительно, товарищи сдали позиции со стороны моря. Зато здесь неприятелю до сих пор не удалось перейти дорогу, которая просматривалась с ряда наших зданий. Я долго смотрел в бинокль.

Наконец окончательно стемнело; можно было попробовать добраться до ребят и кого-нибудь сменить. Они наверняка вымотались. Обычно бои так долго не длятся, они впервые предприняли такое мощное наступление. Слышно было, как танки обстреливают другую часть города. Полный бардак творился тем вечером, светопреставление. Позже ребята мне рассказали, что все поддались панике и что на передовой там и сям происходило одно и то же: по обе стороны фронта бойцов окружали, отрезали от тыла, победоносные прорывы внезапно попадали в западню или разбивались под обстрелом. Спустилась ночь, темная, облачная, и вокруг лишь высвечивались трассирующие очереди и зарево взрывов. Но еще опаснее было находиться, подобно мне, в самом центре этой неразберихи: можно угодить в засаду, и непонятно, куда сунуться и куда податься. По моим подсчетам, я стоял в нашем секторе, во всяком случае каким он был вчера, но ночью все разрушенные и разоренные улицы похожи друг на друга, и трассирующие пули, разрезавшие пунктиром черное небо, более точно, чем грохот очередей, показывали, что сражение шло прямо передо мной, метрах в ста. Я подыхал от усталости, живот подвело: я ничего не ел с самого утра. Ну и ладно, была не была, я решил действовать, полагая, что мои расчеты точны и что непосредственно за мной располагались наши форпосты. Я медленно проскользнул вдоль стен до конца улицы, время от времени замечая отблеск очередей, раздававшихся совсем рядом; по опыту я знал, что ночью теряешь способность судить о чем-либо, в том числе о расстояниях — кажется, что все против тебя. В эту минуту я снова подумал о доме, о моем жилище, где теперь меня ждала Мирна. Впрочем, я знал, что подобные мысли в сражении противопоказаны, потому что вы становитесь романтичным и можете совершить глупость. Я шел дальше, прижимаясь к стенкам. Грохот сражения раздавался совсем рядом, чуть правее, видимо пониже, на соседней улочке. Удивительно, почему до сих пор эта улица не запружена народом. Почему она не кишит бойцами, притом что на соседней улице вспыхивает адское пламя. Я знал, что в темноте меня запросто мог пристрелить кто-нибудь из наших до того, как я успею произнести пароль. А что оставалось делать? Я слишком устал, чтобы размышлять. Видимо, разумнее было бы спрятаться на крыше и подождать до рассвета. Отчетливо помню, что именно в этот момент, как раз когда я подумал, что совершаю глупость, этот тип меня и схватил. Из двери высунулась рука, сдавила мне горло и энергично, но в то же время осторожно втащила внутрь, будто предостерегая меня от дальнейшего продвижения. Друг или кто-то, считавший себя другом, а значит, враг, потому что я пришел с той стороны и тот, кто принимает меня за союзника, не может быть нашим. И тут я осознал, что я — настоящий боец, потому что, несмотря на смятение и страх, несмотря на то, что меня тащили за шею, я понял, что тот ошибся, приняв меня за своего, и что в моем распоряжении полсекунды. От неожиданности я все-таки выронил ружье. Я наподдал плечом со всей силы, и мы в темноте, сцепившись, рухнули на спину в дверной проем. Он держал мою шею в замке, но я оказался сверху; я не мог дышать, но выхватил нож, висящий на бедре, и всадил ему в бок, со стороны ребер, но не сильно, поскольку сам неудобно запрокинулся. Он вскрикнул, стал сопротивляться, я чувствовал спиной, что у него на поясе прицеплен револьвер и он пытается его вытащить. Он душил меня, а я изо всех сил давил на нож, который отказывался в него входить; он кричал как резаная свинья мне в ухо, теплая кровь стекала по моей руке, скользившей по рукоятке ножа. Я пытался удержать его левую руку, чтобы он не дотянулся до своего револьвера; он выкручивался, не зная, как уйти от ножа и добраться до своего оружия, елозил подо мной, крича и отдуваясь; я тоже орал, чтобы себя приободрить, но из моей глотки не вырывалось ни единого звука; и вдруг нож вошел по самую крестовину, он завопил еще громче и ослабил зажим. Я еще покрутил лезвие, и потом еще, пока он не прекратил кричать. Когда я встал, я был весь в крови и моче, то ли моей, то ли его; все это было отвратительно, и я вдруг почувствовал себя таким разбитым, что еле-еле дополз в темноте до верха лестницы — уж не знаю, как мне удалось, — укрылся за рухнувшими стропилами и заснул как убитый. Помню только, что перед тем, как вырубиться, я несколько секунд смотрел на трассирующие пули, разрывавшие небо.

* * *

Если задуматься, то это как заново родиться. Сон и беспамятство, смутное движение картинок, постепенно гаснущий окружающий мир — чувствуешь себя защищенным, несмотря на опасность; насилие кончается, волна затухает. Звуки все дальше, все глуше, ты погружаешься в надежную броню сна или смерти, что одно и то же; боль оставляет тебя наедине с воспоминаниями, образами, кажется, я видел ее в те минуты, когда внезапно уходит напряжение и ты засыпаешь. Я видел бойцов, засыпавших стоя, под бомбежкой, прислонившись к стене, или прямо на земле, сразу после атаки, с риском для жизни, чтобы хоть на пять минут побыть самими собой. Я наверняка думал о тебе; теперь, когда я смотрю на тебя спящую, в тебе тоже есть что-то звериное, я вижу по твоим глазам, даже под веками, от меня не скроешь. Ты рядом и далеко, это как в разгар боя — действуешь неосознанно, словно чужой в собственном теле. Это уже полусон. Бежишь так быстро, как никогда бы не смог, кричишь, во время атаки рычишь как зверь, задуматься невозможно; бежишь через улицу под огнем пулемета, ныряешь в темный подвал; сколько таких мгновений становится снами, картинками, будто украденных у меня. Плоть разверзается и пропускает лезвие между ребер; еще мгновение — и тот, кто дышит, прижавшись к тебе, повержен. Ни один, ни другой не думает; на самом деле нет ни того, ни другого, мы — лишь паника и грубая отвага, никто не нападает, все защищаются; и больше всего на свете нам хочется волшебного отдохновения в забытьи и во сне.

Через два-три часа я пришел в себя, но никак не мог сообразить, где я. Форма затвердела от засохшей крови, болели горло и шея, тело ломило из-за того, что я спал полусидя. Наверное, я скорее был в обмороке, чем во сне. Меня трясло, я весь обмяк. Я взглянул на небо: трассирующими пулями не стреляли, слышались только далекие редкие очереди на фоне грохота дальней бомбардировки. Я посмотрел на часы, но они разбились, видимо, когда я лез по стене или когда упал. Даже ружье куда-то делось, вероятно, лежало внизу. Я спустился по обломкам лестницы, рассыпающейся под ногами; совершенно ничего не видно, как же я так быстро вскарабкался? Внизу я на секунду зажег зажигалку, чтобы найти ружье, и увидел того типа в черной луже, к которой липли ботинки: его глаза были широко раскрыты. Никогда его раньше не видел. К ружью пристала всякая дрянь, и у меня начались спазмы, как при рвоте, хорошо, желудок был пустой. Дверь была закрыта; не знаю, сама она закрылась или кто-то вошел, пока я спал, я даже не подумал, что кто-нибудь еще мог зайти. Я распахнул ее, чтобы подышать, стало чуть светлее. В растерянности я вышел и, не размышляя, направился прямо к расположению наших.

Мне повезло, что меня не подстрелили, и, добравшись до нашей линии обороны, я подал условный знак зажигалкой. Потом быстро пересек проспект и направился дальше по улочке с зажженной зажигалкой, чтобы все четко видели, что я не пытаюсь никуда просочиться, а если те, что напротив, пристрелят сверху, ну и ладно. Прошел по всему лабиринту, избегая мин и колючую проволоку, вокруг ни души. На первом нашем посту ко мне сразу спустился приятель, он не задавал никаких вопросов, ничего не говорил, настолько, наверное, я выглядел страшно; он просто усадил меня в углу на ящик: говорить я не мог. Через две минуты приехал джип и отвез меня в штаб. Я разделся и молча рухнул на раскладушку, ни о чем не думая.

Проснулся около полудня, яркое солнце било в окно. В комнате отдыха я лежал один: ребята уже снова отправились сражаться, еще слышался грохот гаубиц и пулеметов. На руках запеклась кровь; я принял душ, сбросил старую форму, надел новую, валявшуюся рядом, отчистил ружье. Бинокль разбился, часы я выкинул. Пошел и плотно позавтракал напротив поста, на улице ребята собирались залезть в джип, нагруженный гранатами и противотанковыми гранатометами. Расположившись на солнышке, я не спеша выпил кофе и съел три сэндвича; на секунду я вспомнил о Мирне, о ее обнаженном теле; интересно, ждала ли она меня.

А потом я вернулся на фронт, и так прошло три дня, пока меня не задели осколком в плечо. Дурацкое ранение, снаряд разорвался далеко, осколок возник ниоткуда, просто невезуха. Я сам дошел до медпункта, но нужно было попасть в госпиталь, чтобы вынуть кусочек металла. Стало спокойнее, и мне велели из госпиталя пойти домой. Я немного стеснялся мешавшей повязки на руке, но радовался, что можно вернуться домой и отдохнуть. Меня психологически и физически измучили эти напряженные дни, я был на взводе, на лице отросла пятидневная щетина, под глазами легли круги, однако в глубине души я был счастлив, что победил в этом сражении, и горд сознанием того, что я — прославленный боец. Командир меня похвалил, поскольку удалось найти тот пулемет, который я спрятал. Распространились слухи, рассказывали, будто меня взяли в плен, а я сбежал, прикончив охранников голыми руками, будто меня пытали и тому подобное, всякие несуразицы.

Когда мы доехали до дома и Зак высадил меня из джипа перед бакалейной лавкой, сказав, что зайдет проведать, все уже знали, что я ранен. Бакалейщик вышел и меня поздравил. Народ начинал осознавать, что бойцы их защищают. Люди понимали, что случается с мирным населением, если квартал попадает в руки врагов.

Я поднялся по лестнице и вошел в квартиру. Мирна читала на балконе; она вздрогнула, уронила книгу, улыбнулась и взглянула на меня сверху вниз, покачав головой, словно говоря, что я неважно выгляжу.

— Пустяки, просто неделю нужно походить с повязкой.

Я не знал, о чем говорить, и она тоже.

— Все нормально?

— Да, матери лучше, питается она регулярно. Часто бомбили, и мы почти не выходили, только пару раз. Мы уже стали волноваться, что от тебя нет новостей. Соседка сказала, что тебя ранили.

— Ну что, решила? Согласна работать?

— Да, без проблем. Только хотелось бы знать, будет ли у меня выходной?

Я не понял зачем, но предположил, что так положено.

— Разумеется. Так ты согласна? Как видишь, я не собираюсь часто тебя беспокоить.

— Хорошо.

Она выглядела довольной.

— Тебе надо кого-нибудь предупредить, что ты сюда переезжаешь?

Я задал формальный вопрос, поскольку знал от бакалейщика, что у нее никого нет.

Да, мне нужно предупредить тетю. Я живу у нее.

— Ладно, если хочешь, сходи прямо сейчас. А она уже в курсе, что ты тут живешь?

— Да, конечно, она даже вчера заходила посмотреть дом.

Мне больше нечего было добавить. Она пошла в магазин и заодно к тете, чтобы забрать остальные вещи. Я устроился на балконе в кресле, которое вытолкал левой рукой. Меня ранили впервые. Странное ощущение, когда не можешь владеть правой рукой. Она висела как плеть, я и орешек не смог бы кинуть на расстояние одного метра. Врач сказал, что это нормально, что через неделю-другую ничего даже заметно не будет. В госпитале, после того как мне сделали снимок, рядом со мной на носилках лежал один штатский, изрешеченный осколками как толстая кровавая туша, похожая на раздавленную жабу. При выдохе у него надувались лиловые шарики: легкие, видимо, были прострелены. Я сидел, смотрел на него и думал, чувствует ли он еще что-нибудь. Наверное, ничего. Красный Крест постоянно подтаскивал на носилках, откуда свисали ошметки разных органов и трубки от капельниц, всяких растерзанных доходяг. Потребовалось, чтобы ребята за меня вступились, иначе всех этих мертвецов обслужили бы раньше меня. Так как хирурги занимались тем, что кромсали все это скопище, их семьи вопили, машины скорой помощи сигналили, поблизости падали снаряды, то осколок мне вынула медсестра. Она взглянула на снимок, сделала укол, а я смотрел, как она вскрывала мне бицепс, пока Зак лил спирт на рану и угорал со смеху. Странно было наблюдать, как лезвие скальпеля нежно разрезало плечо, вошло в него, вышло, раздвинуло мышечную ткань, полилась кровь. Непонятно, как она его углядела, но ей удалось зацепить пинцетом крошечный металлический совершенно черный плоский, тоненький квадратный осколок размером в один сантиметр. Она сделала знак, и Зак медленно вылил полбутылки спирта на рану. Я не чувствовал ничего, кроме свежести. Врач вышел из операционной, можно было подумать, что он только что разделал тушу ягненка. Он посмотрел на медсестру и Зака с бутылкой и рассмеялся. Потом взглянул поближе и со смехом сказал, чтобы Зак прекратил лить. Посмотрел на снимок и добавил, что примерно через неделю все заживет и нужно будет снять швы. Потом вышел и, смеясь, крикнул: «Следующий!» Тогда медсестра зашила мне плечо иголкой, как носок. Потом объяснила, как следить за повязкой, как промывать рану, чтобы та не загноилась. Зак ответил, чтобы она не волновалась, у нас всегда найдется чем залить рану.

Теперь, удобно устроившись на балконе, я поглядывал на улицу и крыши. Мать что-то делала за моей спиной. Она наверняка не поняла, что ее сына ранили, что он уходил и целыми днями сражался. Было немного обидно, ведь у всех ребят были матери или сестры, которые в тревоге их дожидались, ухаживали за ними по возвращении, а моя — овощ овощем и порола исключительно чепуху. Иногда она плакала, но никто не догадался бы почему.

Я скорее был человеком с крыши, стрелком, нежели пехотинцем; мне хотелось, чтобы на передовой успокоилось и я смог бы вернуться к моему обычному занятию, не менее полезному в деле деморализации противника и штатских. Не сегодня завтра объявят перемирие, а я не способен стрелять. Можно было бы вывести на прогулку Мирну и мать, если была бы такая же чудесная погода, как сегодня.

Я увидел Мирну; она перешла улицу и остановилась около лавки бакалейщика. На ней была длинная юбка и белая блузка, подчеркивающая очень загорелые руки и черные волосы. Бакалейщик ей улыбался. Она купила какие-то овощи и консервы. Один спокойный солнечный день — и вы забываете, что идет война. Я тихо прикорнул в кресле.

Меня разбудило чувство голода. Мирна приготовила курицу, это была первая горячая еда за неделю, я проглотил ее за две минуты, чем рассмешил Мирну.

— Видно, ты не очень-то раненный, гляди, какой у тебя аппетит!

— На передовой едят только сэндвичи и консервы, — сказал я.

У нее был радостный вид. Она помыла посуду, прибрала на кухне и принялась за чтение.

— Что читаешь? — спросил я.

— Роман по школьной программе.

— Что за роман?

— Одного француза, Гюго. «История приговоренного к смерти».

Я подумал: странные вещи дают читать маленьким девочкам, но промолчал.

— Ты ходишь в школу? — спросил я.

— В этом году не хожу, но на следующий хотелось бы вернуться.

Я никогда особенно не любил читать, за исключением русских романов. Я их десятки прочел, все, что смог найти: Толстого, Лескова, Чехова, Гоголя, Достоевского, глотал одного за другим. Самый мой любимый — «Тарас Бульба». Может быть, однажды дам почитать Мирне, подумал я.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

Казалось, она стыдится об этом говорить, словно этого недостаточно, словно ей хочется выглядеть старше. Она посмотрела на меня странным взглядом, который я не мог истолковать.

— Может быть, на следующий год ты сможешь вернуться в школу, — сказал я. — Война кончится, и все станет проще.

Она недоверчиво улыбнулась, но вместе с тем приободрилась.

— Да, правда, все станет проще.

Я не очень разговорчив, тем более с девочками — никогда не знаешь, о чем с ними говорить. Я вернулся на балкон, оставив ее за книгой, и уснул на жаре. Мне приснился эротический сон, и я проснулся от эрекции. Я смутился: ей все-таки только пятнадцать, и это неприлично, даже если у нее женское тело. Видимо, из-за войны и напряжения на передовой я тоже начал сходить с ума. Мне захотелось спокойно забраться на крышу и так лежать часами, наблюдая за городом в оптический прицел, наслаждаясь видом спокойного моря, где ничего не шевелится, лишь мерно накатывают волны и плещется пена. Я не знал, чем заняться, и начал скучать. Я подумал, что тоже мог бы почитать, но меня обуяла лень; я сходил за телевизором и выставил его на улицу. Стал смотреть какой-то фильм и заснул на середине.

Приснился какой-то мужик с ножом. Мы дрались, однако на этот раз я оказался снизу, а он держал нож и всаживал его мне в плечо. Я почувствовал сильную боль, закричал, и его лицо превратилось в лицо Мирны. Она с улыбкой втыкала нож мне в плечо, я не мог сопротивляться, смотрел на нее, и мне было страшно. Я проснулся от боли, потому что во сне нажал на рану. На майке проступили пятнышки крови. Рана еще не зажила, обычное дело. Я досмотрел кино, темнело.

Лег я рано, но проснулся посреди ночи, потому что мать выла по-звериному, как на покойника. Леденящим, особенным, немыслимым криком. Я сразу пошел ее проведать; казалось, будто она спит, свернувшись под простыней на кровати. Она спокойно дышала. Мирна тоже проснулась, прибежала в ночной рубашке.

— Ей приснился кошмар, — сказала она, — такое с ней часто случается.

— Она снова заснула, иди ложись.

У меня побаливала рука, тело словно ломило. Я вернулся на балкон, сна ни в одном глазу. Полночи я просидел на улице, стараясь не заглядывать в комнату Мирны и не смотреть, спит она или нет. Ветер пахнул морем, будто оно было под окном, будто темный прилив донес его до меня. Я вспомнил Зака, был такой же вечер, в воздухе стоял небывалый запах летнего моря. Мы отправились поужинать на маяк и надрались как школьники. Из-за жары мы решили устроить полуночное купание, не помню уже, кому первому пришла в голову эта мысль — Заку или мне. Война только началась, бомбардировки освещали горы прямо перед нами, мы разделись догола. У Зака татуировка вроде дракона, но в темноте ее почти не видно. Мы плюхнулись в воду, вначале она показалась холодной, потому что мы вспотели. Через пять минут мы плавали как в огромной темной ванне, виднелись только наши тела, то рука, то спина вылезали из черной, абсолютно гладкой массы. Мы принялись резвиться и драться в воде; опьянев, мы играли как дети. Зак был сильнее меня, он меня топил по-всякому, хватал за плечи, но вдруг агрессия исчезла, и он стал нежным и ласковым. Эхо снарядов отдавалось в море, это были мерные раскаты грома, взрывы и редкие зарницы в бухте где-то вдалеке, отражавшиеся в сумраке. Мы молчали, я лишь чувствовал, как он дышит мне в затылок, то была новая, приятная нежность, в тысячу раз увеличенная звуками войны, доносившимися до нас. Не надо было ничего говорить, любое сказанное слово все уничтожило бы. Он запустил руку в мои мокрые волосы, перед нами пылали горы, я почувствовал, как песок ускользает у меня из-под напряженных ног. Потом, словно ничего не произошло, он надолго окунул мою голову в воду, и я чуть не задохнулся от восторга; мы снова начали возиться, почти обессилев, потом вылезли и растянулись на плоском камне, в темноте, невидимые в тени скал. Долгая тишина последовала за взрывами: бомбардировка прекратилась, все исчезло: и звезды, и месяц, и не осталось больше ничего.

Она — там, теперь в нескольких шагах от меня, и опять, как на балконе, я так же прислушиваюсь к ее дыханию, как тогда через жалюзи. Море неотступно набегает, я думаю о руках Зака и Мирны. Я ни о чем не жалею. Сожалеют только трусы, испытывая нечто вроде запоздалого страха, а то, что сделано, то сделано. Временами хочется прижать к себе и не отпускать, временами разжимаешь объятия, временами (под покровом ночи, летнего оцепенения или тайного просвета на небе) становишься собой настоящим. Порой ты — настоящий при ярком свете, ослепленный тишиной скалистого пляжа, и даже если мне перед тобой стыдно, я не могу избавиться от воспоминания о Заке, этом восхитительном варваре в лунном свете, от его крепкого братского тела, прижавшегося ко мне и скрепившего в воде странный пакт о смерти.

Когда на следующий день я проснулся, рана опухла и разболелась. Я снял повязку: между швами шрам покраснел и загноился. Надо было продезинфицировать, но я не мог сделать это левой рукой. Я попросил Мирну принести из аптеки бутылку девяностоградусного спирта и вату, велел ей лить спирт на рану и удалять гной ватой. Когда она увидела мое плечо, то задрожала и побледнела.

— Тебе больно?

— Не очень, — ответил я. — Давай, лей.

Спирт ужасно жег, но я стиснул зубы, чтобы она не видела, как мне больно. Я не смог сдержаться и подскочил, когда она протирала ватой. Смесь гноя и крови выступила из-под швов, и ее рука задрожала еще сильнее.

— Хватит, ничего страшного. Я сам закончу, а то ты в обморок упадешь.

Она побелела как мел.

— Пойди сядь на солнышке. И все пройдет.

Она вышла словно привидение. Я сам все доделал, но было неудобно, потому что я не мог одновременно лить и вытирать. Спирт причинял чудовищную боль. Надо было бы пойти в диспансер, чтобы доброволец из Красного Креста сделал по всем правилам. Я замотал как смог руку и ушел.

Когда через час я вернулся, Мирны не было, она, вероятно, пошла за покупками. Меня заново перевязали, дали с собой упаковку марли и снадобье, чтобы я накладывал его на рану три раза в день. Интересно, как скоро я смогу держать ружье. Я ходил кругами по квартире и наблюдал за матерью. Она сидела на полу, как зачарованная маленькая девочка, и ласково гладила пальцем узор на кафельной плитке. Меня это взбесило, и я велел ей подняться. Она повиновалась и села в кресло, распрямив спину, руки на коленях, будто сдает экзамен. Она действительно молодо выглядела. Ей было лет пятьдесят, а больше сорока ей не дать. Волосы аккуратно расчесаны, халат в цветочек надет Мирной. Если не обращать внимания ни на отсутствующий взгляд, погруженный в ее внутренние, никому не ведомые проблемы, ни на испуганную неподвижность, можно было принять ее за нормальную. Я подумал, что дни кажутся ей долгими. Это, разумеется, было нелепо, поскольку она потеряла рассудок и ничего не осознавала.

Я вышел на балкон. На улице народ пользовался перемирием, чтобы погулять и сходить в магазин. Я сказал себе, что когда Мирна вернется, то отведу ее погулять к морю, ей наверняка понравится.

Она вернулась часа через два с пустыми руками. Я ничего не сказал и замечания не сделал, вопросов не задал. Она тоже промолчала, прямиком прошла на кухню, на скорую руку приготовила обед, и мы сели за стол. Мать ела как обычно: тщательно, каждый раз бесконечно долго перебирая еду на тарелке, прежде чем проглотить крошечный кусочек. У меня создалось ощущение, будто Мирна избегала моего взгляда, но я не понимал почему. Может быть, потому, что я попросил ее побыть медсестрой.

— Знаешь, давай после обеда прогуляемся к морю, а потом я свожу тебя в кино. Сейчас ведь перемирие.

— Ну… как хочешь.

Не очень-то она обрадовалась. Я решил было помочь ей убрать со стола, но с одной левой рукой было неудобно, и я ждал, попивая кофе, пока она домоет посуду.

— Пошли?

— А твоя мама?

— Ее тоже можно взять.

— Как хочешь.

В конце концов мать я оставил дома, потому что в любой момент она может устроить истерику в кино посреди сеанса или неожиданно заартачиться и усесться на землю, как ребенок. Мы отправились к морю, шли долго, пока не стемнело. Море было неспокойно: красивые белые волны блестели на солнце. У меня была рука на перевязи, майка с короткими рукавами, форменные брюки и пистолет за поясом; прохожие, наверное, думали: «Командир гуляет с младшей сестрой». На некоторое время мы присели на песок у подножия скал, прямо напротив нас солнце уже катилось в море и постепенно исчезало, воспламеняя поверхность волн. Мирна казалась менее напряженной, однако за всю прогулку она и трех слов не проронила. Я сидел рядом с ней и обнял ее за плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наверное, это был порыв чувств. Через пару минут я убрал руку, потому что подошли какие-то люди. Солнце зашло, мы встали.

— Какой фильм ты хочешь посмотреть?

— Не знаю… какой хочешь.

Ее голос изменился: видимо, ей было стыдно. Мы пошли в кинотеатр рядом с домом на американский фильм, забыл, как называется. Оказалось — комедия, и Мирна часто смеялась. Посредине фильма мне, непонятно зачем, захотелось взять ее за руку, по-моему, это в порядке вещей, я на минуту засомневался, а потом все-таки взял. Ее рука слегка напряглась. Кожа была теплой, и я не пожалел, что пошел в кино. Пальчики тонкие, я чувствовал косточки. Некоторое время спустя я ощутил стук сердца, думаю моего, настолько я сосредоточился на руке. Я вспотел, поскольку в зале было душно. Я отпустил ее руку, когда пальцами перестал что-либо ощущать, только влажный сильный жар. Кино довольно быстро закончилось; надо было возвращаться на такси, поскольку стемнело. Я был вооружен, но ночью всегда опасно и лучше пешком не ходить. Кроме того, мне не хотелось, чтобы Мирна боялась, я хотел, чтобы она забыла о войне и чтобы ей было хорошо. Мы поговорили о фильме, ей очень понравилось. Она сказала, что обожает кино и что раньше часто туда ходила. Я ответил, что водил бы ее в кино каждую неделю.

Мы вернулись домой, но спать мне не хотелось, было всего десять часов. Мирна принялась читать, и тогда я сказал ей, что на минутку выйду. Она посмотрела на меня странным взглядом.

— Схожу в дежурную часть, перекинусь с ребятами в картишки, — соврал я.

В карты я уже давно уже не играл, скукотища страшная. Я спустился в дежурную часть на углу улицы, забрал винтовку, бинокль и спросил, не отвез бы меня кто-нибудь на передовую. Двое ребят собирались поехать за продуктами и меня добросили. Город полностью погрузился в темноту, море вдалеке казалось еще чернее. Я прошел мимо двух часовых и поднялся наверх самого высокого нашего здания. Я сосредоточиваюсь, когда поднимаюсь. Три ступеньки — вдох, пять — выдох, дышу спокойно, ровно, и, добравшись до крыши, я уже готов — расслаблен, разгорячен. В тот вечер труднее всего было справиться с правой рукой, но я взял сошку и мог стрелять лежа. Я устроился, зарядил винтовку, проверил прицел, отрегулировал оптику. Держать правую руку на весу было немного больно, и я сначала сидя наметил мишень в бинокль. Вдалеке горели огоньки. Я выбрал себе здание на расстоянии пятисот-шестисот метров, одно окно было освещено, видимо, газовой лампой. Мне была видна только та часть, где в глубине висела занавеска. Наверное, беженцы или нищие, устроившиеся там после того, как их дом разрушили. Бойцы ни за что не оставили бы свет на таком расстоянии и на такой высоте. На улице — ни души. Я долго смотрел в бинокль на это окно, где время от времени мелькала какая-то тень. Я был совершенно спокоен и мог бы отлично пострелять, несмотря на руку, только надо было стрелять довольно быстро — слишком долго оставаться в одной и той же позе я не мог. С моря дул легкий бриз, ничего не происходило. Я точно определил место, приблизительно навел винтовку и лег. Спокойно дышал. Почти сразу удалось навести оптический прицел на это окно, я нацелился туда, где должна была обрисоваться тень, и затаился. Продержался минуты две, потом рука заболела. Ничего. Я снова сел, подождал четверть часа, не сводя с окна бинокль, свет по-прежнему горел. Вторая попытка оказалась более удачной. Не успел я залечь, как промелькнула тень. Я тихо отправил в нее пару пуль на высоту двух третей от пола. Винтовка почти не дрогнула; я увидел, как тень рухнула и через три секунды свет погас.

Незамысловатый выстрел. Рука болела, и мне надо было немного отдохнуть. Я повернулся на другой бок и уставился на городские крыши. Луна тускло освещала угол какой-то довольно широкой улицы. Вокруг никого, надо было только набраться терпения. Может быть, удастся быстренько перейти от бинокля к винтовке, если кто-нибудь появится. Я установил сошку в нужном направлении, сел так, чтобы понадобился всего один прыжок, если выскочит прохожий. Надо быть полным идиотом, чтобы разгуливать ночью в этих кварталах, однако предугадать невозможно. Если бы проехала машина, я бы ни за что не успел схватить винтовку. Я ждал два часа, никто не прошел. Я в третий раз сменил позицию, но безуспешно. На мгновенье я прикорнул, лежа на спине под звездным небом. К двум часам ночи я вернулся вместе с теми, кого сменили на посту, и мы с ними съели по сэндвичу.

И дом, и квартира полностью погрузились в тишину и во тьму. Войдя, я не зажег свет, а сразу бесшумно прошел на балкон. Я тихонько, медленно приоткрыл ставень Мирны, он был новый и не скрипел. Лунный свет проникал в ее комнату через открытое окно; она спокойно спала. Из-под простыни высовывались лишь одно плечо и затылок; грудь вздымалась почти незаметно. Лицом она уткнулась в подушку, на которой раскинулись волосы; она лежала боком, и я угадывал под натянутой простыней ее ягодицы и ноги. Я стоял в паре метров от нее совершенно неподвижно, сколько времени — не знаю. Потом вышел, осторожно пятясь назад. Закрыл ставень и уселся в кресло, не понимая толком, что же хотелось сделать.

* * *

Всю неделю я продолжал свои ночные вылазки, правда безуспешно, не считая нескольких выстрелов. Мне не терпелось полностью восстановить функции руки и работать днем. Перемирие закончилось, иногда бомбили, но на передовой было относительно спокойно. Мы выиграли бой на холмах, к сожалению, с большими потерями, и на стенах теперь висели фотографии погибших.

Вечером, когда я вышел, Мирна ничего не спросила, она знала, что я иду в дежурную часть, но я не понимал, знает ли она, чем я занимаюсь после. Наверное, кто-то ей об этом сказал; всегда есть люди, которые вам все сообщают. Все завидовали власти военных. Если бы я не боялся, что она испугается, я бы спросил у нее, ради интереса, что она об этом думает. Как бы то ни было, мы почти не разговаривали, помимо обычных бесед о каждодневной жизни, и так было лучше. Мне хватало того, что я разглядывал ее ночью и время от времени гладил по волосам, когда она проходила мимо. Она немного напрягалась, будто боялась, что я сделаю ей больно. Однажды ночью, думаю, она заметила меня в своей комнате; я, как обычно молча, стоял как ангел-хранитель. Она повернулась ко мне, и я увидел ее приоткрытые губы, зубы, еле заметную грудь, почти черную руку на большой белой волне простыни, и вдруг я увидел, как ее глаза открылись, заморгали и широко распахнулись. Она тоже пристально смотрела на меня в ночи. Потом ее рука пошевелилась, она замоталась в простыню и отвернулась. Я долго стоял неподвижно, боясь, что она окончательно проснется; холодный пот стекал по спине. Я думал о моей крыше, о винтовке и говорил себе, что, если она проснется и начнет кричать, мне придется ее убить, и от этой мысли мне стало разом грустно и радостно. Но она заснула, простыня мерно вздымалась. Мое сердце тоже снова стало биться в прежнем ритме. Видимо, она спала, и в худшем случае ей приснюсь я или какой-нибудь кошмар, если в темноте она не различила мое лицо.

Каждую ночь, возвращаясь, я ходил смотреть, как она спит. Ни наша прогулка, ни кино ничего не изменили в ее поведении, она занималась матерью и домом и так же мало говорила. Однажды она спросила, может ли она пойти к тете; я согласился, но сказал ей остаться там ночевать, чтобы не попасть под обстрел. Ее не было дома, и я вернулся только на рассвете; у меня получился трудный красивый случайный выстрел, я попал в неосторожного или невыспавшегося шофера такси, прямо в голову. И я снова в себя поверил.

Рука зажила, воспаление прошло, и вскоре сохранилось лишь ощущение, что она не до конца сгибается, наверное, из-за швов. Я сходил в диспансер, где мне их вытащили, остался только шрам — розовая линия в три сантиметра с красными точками по краям. Мне не надо было больше слоняться по квартире, где только и дел, что смотреть на Мирну, суетящуюся вокруг, и слушать, как мать распевает песни. Жизнь возвратилась в обычное русло, я вернулся к работе.

Первые полгода пробежали незаметно. На передовой было относительное затишье, я много работал, утром и вечером. В среднем я расстреливал магазин в день, никогда или почти никогда не промахиваясь, результат оказывался фактически стопроцентный, теперь я стал бедствием штатских, живущих напротив. Я отваживался забираться дальше в глубь нейтральной территории в поисках лучших выстрелов. Ранним утром, еще в темноте, я тайком проникал на заброшенную крышу и ждал рассвета. Самые приятные минуты. Лучи света показывались из-за гор, чтобы вызволить море из черноты, они постепенно заливали город, который окрашивался голубоватым, красно-фиолетовым, потом оранжево-красным цветом; но поднималось солнце, разгоняло туман и облака и освещало улицы, где люди не подозревали, что я за ними наблюдаю и выбираю, в какое место им попасть: в наиболее впечатляющее, но непростое — в голову или, что иногда случалось, в грудь или спину. На меня напало нечто вроде жалостливой эйфории: я больше не стрелял в девушек в школьной форме, напоминавших Мирну, однако в такой час мишеней было хоть отбавляй. Я отлично выполнял работу.

Когда я проходил мимо, ребята из дежурки опускали глаза, только Зак и командир беседовали со мной, чаще всего чтобы похвалить; все представляли себе качество моих выстрелов. Я чувствовал, что излучаю некое смутное ощущение страха, беспокойства, которое привело бы в замешательство меня самого, если бы я не был твердо убежден, что надо вести войну. Впрочем, все, в сущности, это признавали. Нехорошо, конечно, но кому-то надо было ее вести, потому что неприятель тоже спуску не давал.

В течение этого полугодового затишья Мирна практически безвылазно сидела дома. Время от времени она отправлялась к тетке, но все реже и реже. Возвращаясь домой, я наблюдал, как она спала, и пару раз мне удалось подсмотреть, как она раздевается. Все чаще у меня возникало странное ощущение, что она не спит, притворяется, когда я неподвижно стою в темноте и смотрю на нее, казалось, будто она тоже следит за мной. Однако с тех пор я никогда больше не видел, как тогда, в первый раз, ее широко раскрытых глаз. Каждую неделю я водил ее в кино, брал ее ладонь в свою руку во время фильма, и она никогда не сопротивлялась. Наши походы в кино были редкими часами, когда мы по-настоящему разговаривали — о картине, о сюжете, который мы только что увидели, чаще всего мы смотрели комедии. Дома, когда мы оказывались вместе, она читала или занималась хозяйством. Мать, видимо под воздействием лекарств, постепенно обращалась в послушное животное и в минуты прояснений обычно спала или задумчиво сидела на стуле с затуманенным взором.

Мне было интересно, какие чувства питает ко мне Мирна, я никак не мог понять; она позволяла брать ее ладонь и гладить волосы, но никогда ни единым жестом не выказала желания сблизиться. Может быть, стыдилась из-за возраста. Больше всего мне нравилось, что она казалась бесчувственной, что она походила на меня, такая же сильная и несгибаемая. Только однажды я застал ее плачущей, в тот день, когда вернулся без предупреждения. Она рыдала на кровати; заметив меня в гостиной, она встала и закрыла дверь. Вышла через четверть часа, прошла в ванную, и после на ее лице не осталось даже следов слез, лишь легкая бледность.

Кроме тетки, она беседовала лишь с бакалейщиком: они подолгу болтали, когда она ходила за покупками, и я чуточку ревновал, потому что бакалейщик дружил с ее отцом и знал ее еще ребенком. Когда я проходил мимо его лавки, он всегда спрашивал о ней с озабоченным видом, и это меня раздражало. Будто я о ней плохо заботился. Разумеется, я не подавал виду и всегда отвечал на его вопросы. Тогда я еще не понимал, что он затевает за моей спиной. Ровно через полгода, день в день после переезда Мирны ко мне, когда я, возвращаясь с работы, проходил через дежурную часть, командир отвел меня в сторону поговорить. Он начал с того, что я отличный боец, но я был начеку, поскольку понимал: за этим что-то кроется. Некоторое время он ходил вокруг да около, говорил, что на передовой все спокойно и все такое, а потом вдруг изрек:

— У тебя ведь живет девочка, так ведь?

— Да, — ответил я, сохраняя олимпийское спокойствие, — она ухаживает за моей матерью.

— А мать что, больна?

— На всю голову. Она сумасшедшая.

Он был шокирован моим ответом, хотя давно и хорошо знал, что я люблю называть вещи своими именами.

— Ладно… Ты с ней поосторожней. С девочкой. Лучше бы взять кого-нибудь постарше.

— Ну и зачем?

Меня подмывало спросить у него, куда он сует свой нос, но тут я начал соображать, что Мирна, наверное, что-то кому-то шепнула и мне лучше заткнуться.

— Затем… — Этот разговор напрягал его не меньше, чем меня. — Затем, что мне сказали… короче, твои соседи полагают, что это неприлично, что она слишком молодая.

— А, понятно. Посмотрим, поищу кого-нибудь другого, но это непросто. Я уже об этом думал.

— Я тебе передал то, что мне сообщили, вот и все.

— Спасибо за предупреждение.

Я сказал это искренне, я был ему благодарен, потому что догадывался, кто осмелился ему проговориться: бакалейщик приходился ему двоюродным братом. Мирна, видимо по недомыслию, наговорила ему невесть чего, и мерзавец, вместо того чтобы прямо обратиться ко мне, попросил кузена заступиться. Я не был до конца уверен, но был почти убежден в этом: соседи слишком боялись наговаривать на известного бойца, а тетка Мирны, которую я видел всего два раза, слишком явно радовалась тем деньгам, что приносила ей племянница раз в неделю: тетка утверждала, что якобы откладывает их Мирне на приданое. К тому же бакалейщик, видимо, чувствовал себя в ответе, потому что сам ее мне рекомендовал. Я подумал было нанести ему визит вместе с ребятами, Заком и его ножом. Однако после произошедшей истории я не мог убить его сразу.

Я вернулся домой с винтовкой наперевес, биноклем и всем снаряжением. Вошел как обычно, Мирна сидела в гостиной. Я пристально посмотрел ей в глаза и положил винтовку на стол как ни в чем не бывало, будто так и положено. Она сразу же отвела взгляд, словно стараясь забыть, что увидела. Тогда я крепко взял ее за руку, подвел к столу и произнес как можно спокойнее:

— Видишь, это моя винтовка. Я принес ее, чтобы ты посмотрела. Ее берут вот так, смотрят в прицел и целятся.

Она попыталась высвободиться, тогда я придержал ее за затылок, чтобы она не двигалась. Я вынул патрон из-за пояса, поставил перед ней и слегка повысил голос:

— Это — патрон. Видишь, какой длинный? Это чтобы пуля далеко летела. Видишь пулю? Смотри, я сказал. Таких в винтовке двенадцать. Видишь спусковой крючок? Сюда надо нажимать. Он очень слабый.

Я отвел затвор, Мирна попыталась воспользоваться моментом и уйти. Я удержал ее рукой и преградил ей путь дулом.

— Смотри, — сказал я, — снаряд вылетает отсюда. Чем длиннее ствол, тем точнее стрельба.

Она смотрела на меня большими испуганными глазами, оружие упиралось ей в живот, как загородка. Потом я ее отпустил, потому что нажимал слишком сильно и ей стало больно, на глазах выступили слезы. Она убежала в свою комнату.

Я успокоился и переместился на балкон. Я решил, что она поняла — я никогда ее не отпущу. Через час она вышла из дома как ни в чем не бывало. Внизу она взглянула наверх, я помахал ей рукой. Она прошагала мимо бакалейной лавки, не останавливаясь. Я сел на балконе так, что меня не было видно за стенкой, и стал наблюдать за бакалейной лавкой. Она вернулась через четверть часа, бакалейщик стоял на улице. Она что-то ему сказала, он жестом пригласил ее войти. Я надеялся, что она ему расскажет про винтовку, но не был уверен, что она это сделает. Мне самому понравилось, как я отреагировал. Пока она боится, что я убью ее или бакалейщика, она ни за что никуда не уйдет.

В последующие дни я старался не проходить мимо бакалеи, чтобы не сказать этому негодяю все, что о нем думаю, и не влепить в него причитающуюся ему пулю. Больше никто мне не делал замечаний: ни командир, ни кто-либо другой. Мирна вела себя нормально, я убрал винтовку. Единственный за полгода инцидент был исчерпан.

* * *

До прихода Мирны единственный, кто иногда появлялся у меня дома, был Зак. Когда мы шли с работы, он иногда заходил выпить кофейку; мы болтали о том о сем: о боях, о предстоящих операциях. Комментировали новости с передовой, обсуждали убитых, обстоятельства их смерти, как можно было бы ее избежать; мы напоминали футболистов, разбирающих часами напролет сыгранный матч. Так мы снимали напряжение, осмысливали произошедшее. В бою нет толком времени подумать. Беседы с Заком походили на разговоры за шахматной доской, когда разбираются ходы фигур. Но с тех пор, как появилась Мирна, он зашел всего один раз. Иногда я пересекался с ним в дежурке, мне показалось, что он ревновал. Он знал, что Мирна живет у меня, а однажды мы встретили его на горной тропе. Мирна ему улыбнулась, он насмешливо поприветствовал ее, взглянув на меня так, словно хотел сказать: «А ты тут не скучаешь, мерзавец». Не знаю почему, но я невольно почувствовал себя неудобно, будто меня застукали. Он вмешивался в то, что его не касалось.

И когда он как-то вечером неожиданно зашел, я не очень-то обрадовался его приходу. Это случилось сразу после истории с бакалейщиком, и я понял, что нельзя никому доверять. Мирна мыла посуду, и тут он постучал в дверь, я пошел открывать, впустил его; он иронично улыбался с самодовольным и уверенным видом.

— Привет, я проходил мимо и подумал, что ты угостишь меня кофе.

Секунду я помедлил, но потом решил, что, в конце концов, Зак — мой друг и он может остаться минут на пять. Если бы я начал придумывать отговорку, он бы обиделся.

— Заходи, — сказал я. — Попьем кофе и пойдем в дежурку. Годится?

— Хорошо. Что новенького?

Он заглянул на кухню.

— Матери лучше?

— Как обычно, ничего особенного.

Я чувствовал, что он хочет, чтобы я рассказал ему про Мирну, что он пришел, чтобы ее увидеть, из любопытства, чтобы понять, в каких мы отношениях. Может быть, до него дошли слухи в дежурке. Я пошел на кухню, и, разумеется, он за мной увязался; Мирна стояла в фартуке перед раковиной.

— Ты ведь знаешь Зака, — сказал я, снимая кофейник с полки.

Она улыбнулась, как бы извиняясь за мокрые руки и за немытую посуду.

— Да, добрый день.

— Привет, тебя зовут Мирна, так ведь?

Он произнес это обольстительным тоном, который меня бесил.

— Все в порядке? Хозяин тебя не слишком эксплуатирует?

Мне надо было вставить слово и прервать их разговор; я желал только одного: чтобы Зак вышел из кухни.

— Мирна, не сваришь нам кофе? Мы пойдем его пить на террасу, — сказал я.

Зак рассмеялся, и Мирна тоже:

— Видишь, он меня эксплуатирует немного… но редко.

Они оба надо мной потешались, я криво усмехнулся. Мне не хотелось, чтобы Мирна с ним разговаривала вообще о чем бы то ни было; прошло слишком мало времени с того случая с бакалейщиком, и я не желал, чтобы Зак смог понять хоть малейший ее намек. Он подошел к ней якобы помочь приготовить кофе; я легонько взял его за руку и сказал:

— Пойдем посидим на воздухе.

Он послушался, продолжая улыбаться. Выйдя на балкон, он со смехом заметил:

— Везет же тебе. Редкая жемчужина досталась. Может, время от времени ты бы мне давал ее напрокат? Уж очень она…

Я не позволил ему закончить. Уж вот чего не выношу, так это пошлости.

— Все, хватит, завязывай. Прекрати.

— Ого! Да ты ревнуешь, черт возьми.

— Нет, что ты. Зачем мне ревновать?

— Не знаю, я бы такую красотку ревновал, конечно, ты должен ею попользоваться чуточку… а может быть, и не чуточку… Давай вечерком, когда…

И тут без видимой причины я разъярился:

— Я же велел тебе заткнуться, черт побери, Зак! Ты можешь поговорить о чем-нибудь еще?

Я принялся орать, он уставился на меня удивленно и обиженно:

— Что на тебя нашло? Пошутить нельзя?

— Это не шуточки, и точка.

Он понял, что все на полном серьезе, помялся, но сменил тему; я заметил, что задел его. Когда пришла Мирна и принесла нам кофе, Зак ни слова не проронил. Она вышла, и я почувствовал, что надо извиниться.

— Прости, я разнервничался. Не хотел тебя разозлить.

— Ничего.

Он по-настоящему обиделся.

— Только никогда больше не говори со мной в таком тоне, договорились?

Он пристально посмотрел на меня. Я толком не понимал, что ему сказать. Мне не хотелось просить прощения еще раз. В конце концов, Мирна жила в моем доме, она могла быть моей сестрой или женой, и он должен уважать ее. Он был моим лучшим другом; мне хотелось, чтобы он понял, но я не знал, как ему объяснить.

— Ладно, давай пройдемся, — сказал я. — Можно зайти в дежурку, а потом я приглашу тебя где-нибудь поужинать, годится?

— Как хочешь.

Я сказал Мирне, что вернусь поздно, и мы вышли как ни в чем не бывало.

* * *

Потом, чуть позже, как неизбежно происходит смена времен года, возобновились бои. Они, собственно, никогда и не прекращались, но без видимой причины ужесточились, и мне снова пришлось занять наблюдательную позицию на передовой, потому что понадобились все имеющиеся в распоряжении мужчины. Я то и дело стоял в карауле и в среднем возвращался домой через день. В этот раз задействовано было много артиллерии, танков и пушек, и как только предпринималась атака, мы несли ужасные потери. Снаряды — жуткая штуковина. Против них ничего не сделаешь, они прилетают ниоткуда, и в две минуты от взвода ни хрена не остается. Однажды я лежал в своем укрытии и увидел, как группа наших ребят атакует мощно защищенную позицию; ровно посреди широкой улицы сначала их пригнул к земле пулемет, а затем накрыло снарядом большого калибра, минимум сто двадцать. Всех разорвало на куски. В начале лета стало сильно припекать, и все эти трупы, ошметки тел разлагались и плавились на жаре, отравляя воздух и иногда напоминая, как только менялся ветер, что скоро придет ваша очередь гнить. Никого нельзя было подобрать: во-первых, потому что рискованно, и, во-вторых, потому что не хватало времени. А поскольку стреляли даже в тех, кто оказывал первую помощь, Красный Крест выжидал, пока объявят перемирие хоть на пару часов и договорятся о том, чтобы вынести трупы и раненых. Нам приходилось по возможности самим переносить тех, кто мог передвигаться; нередко мы наблюдали, как подстреленные со стонами пытались ползти — до тех пор, пока их не приканчивали выстрелом и они не замолкали.

В одну из таких коротких передышек после очень тяжелого боя мы добыли трех пленных. Везде лежали трупы и раненые, за которыми с той стороны приехала машина Красного Креста. Они заметили двоих легкораненых и увели; все это я видел в бинокль. Потом они пришли за третьим, который выглядел хуже, и собрались было положить его в машину скорой помощи, как возобновилась бомбардировка — бум! — и снаряд упал в нескольких метрах от них. Потом еще один. Они оказались в эпицентре ада; я видел, как они запаниковали: вернуться назад нельзя, повсюду рвутся снаряды, и тогда они решили двигаться вперед, прямо к нам. Я спустился со своей позиции, вычислил траекторию перехвата и побежал наперерез, крича Заку, чтобы он меня догонял. Скорая помощь вырулила ровно в тот момент, когда мы прибежали; мы встали посреди улицы, стреляя в воздух, чтобы они остановились. Они открыли окно и крикнули: «Красный Крест! Вы что, не видите, что это скорая помощь?» Я ответил, что вижу, что сам он может уходить, но пусть раненые останутся здесь. Он промолчал — видимо, задумался, откуда я узнал о раненых, которых он вез. Тут другой санитар открыл дверцу, вышел и начал гнать, что за безобразие, какого черта, у нас трое раненых, мы вам их не отдадим, это скорая помощь.

— Выходите все.

И я выстрелил в воздух, чтобы он понял, что мы не шутим.

Все три санитара вышли, мы их выстроили вдоль стены, руки за голову. Зак меня прикрывал, я распахнул задние дверцы, внутри — пара носилок и одно кресло, в котором сидел солдат.

— Выходи без разговоров, — сказал я.

— Не могу, у меня нога сломана.

— Тогда выползай, или сейчас получишь, — сказал Зак.

Солдат попробовал встать с кресла и упал плашмя на асфальт, крича от боли. Нога у него была вся в крови и как-то непристойно вывернута. Зак запрыгнул в машину — взглянуть на тех, кто лежал на носилках.

— Один в несознанке, — сказал он.

— Значит, выводи другого.

— Эй, придурок, сказано тебе, поднимайся.

— Не могу, не могу, у меня пуля в колене.

Я распахнул заднюю дверцу и потянул за рукоятки, чтобы можно было выкатить носилки. Зак снял их с тормозов и вытолкнул на улицу, они покатились; тот, у кого застряла пуля в колене, принялся вопить, а тот, что полз со сломанной ногой, еле успел увернуться.

— Проваливайте отсюда, — кивнул я санитарам.

— Это недопустимо, мы из Красного Креста, и…

— Проваливайте, — повторил Зак.

— А носилки? — спросил водитель.

— Можем прямо сейчас их тебе вернуть, — сказал Зак.

Он подошел к тому, кто был без сознания, и выстрелил ему в голову.

— Давай, эти можешь забрать.

Санитары уже больше ничего не говорили, они забрали труп и ушли дожидаться следующего перемирия, чтобы вернуться к себе.

Оба пленных дрожали от страха, что их прикончат; тому, кто полз, удалось продвинуться на несколько метров. Мы докатили до него носилки и загрузили на них обоих. Потом привязали ремнями. Им было лет по восемнадцать, совсем молоденькие. Они плакали. А мы веселились: добыча попалась знатная, прикольно было толкать стонущую тележку. А те орали от боли, потому что мы не обращали внимания на выбоины в асфальте, а их ноги тряслись и стукались о носилки. Зак затыкал им глотку, раздавая мощные тумаки, и они замирали от ужаса и бессильной ярости. Так мы их весело докатили до поста, где какой-нибудь офицер мог бы их допросить. Офицер взглянул на привязанных ремнями к носилкам, пнул одну из свесившихся ног, послушал, как кричит раненый, и с глубочайшим презрением произнес:

— Оставьте их себе. Отведите вниз, выбейте из них расположение пулеметов в их секторе и каковы их планы на ближайшие дни.

И ушел. История с пулеметами была полной чушью, потому что мы отлично знали, где они стояли. И тем более с планами, потому что наверняка эти бедняги понятия ни о чем не имели. Мы спустились в подвал через автостоянку. Внизу мы надели на них наручники, которые пристегнули к подъемному блоку. Комнатой для допроса стал просторный оснащенный гараж под домом; там было все необходимое, чтобы заставить пленного заговорить, даже старая электролебедка. Оба парня клацали зубами, а когда их начали поднимать, один описался, а второй потерял сознание. Когда их подняли на десять сантиметров над землей и наручники врезались в вывернутые запястья, я начал задавать вопросы:

— Где ваши пулеметы?

Тот, что с коленом, зарыдал:

— Я все расскажу, все, только опустите меня…

Он был смешон, ревел как ребенок, его форма промокла насквозь, кровь сочилась из ноги.

Зак нанес ему серию прямых ударов в живот, пленный болтался, как боксерская груша.

— Где ваши пулеметы? — повторил я.

— У нас в секторе только один, он стоит на углу… ах-х-х-х-х.

Зак не дал ему закончить, он врезал изо всех сил железным прутом, подобранным поблизости, прямо по больному колену. Зак словно обезумел: весь в поту, он бил не переставая, приговаривая: «Вот тебе, сволочь, получи», бил по ребрам, по мошонке, по ногам, пока раненый то ли потерял сознание, то ли помер, мы так и не поняли. Я вынужден был схватить его за руку.

— Успокойся, Зак, мы не в парке аттракционов.

Мне захотелось покончить с этим и вернуться домой. Второй по-прежнему не приходил в сознание. Берцовая кость вылезала из его ноги на целый сантиметр. Мне нужно было подняться наверх, я пытался глубоко дышать, но не чувствовал, что воздух проходит в легкие; подвал давил на грудь, будто меня побили. Звуки собственного голоса доходили до меня словно через паузу.

— Они мертвы, все, хватит.

— Нет, они, гады, притворяются, я их сейчас подниму, вот посмотришь.

И он, как дикарь, принялся мутузить второго с криками: «Вставай, вставай, придурок». Из ноги лилась кровь, от ударов открылась глубокая рана. Я взял оружие, немного отошел и выстрелил пленному в голову; голова откинулась назад, кровь брызнула фонтаном, выстрел прогремел страшным эхом. Я весь взмок от пота.

— Все, теперь он мертв.

Мне хотелось выстрелить еще, но на этот раз в Зака, в его лицо, забрызганное кровью и залитое потом, с выпученными глазами; его член встал колом, он тяжело дышал и, держа арматурный прут, бессмысленно пялился на ствол пистолета.

— Не дури, черт побери…

Оружие дрожало, запах пороха и крови побуждал нажать на спусковой крючок еще раз.

— Не дури, я больше не буду…

Это был страх, смешанный с восторгом и удовольствием, его глаза словно подернулись пленкой; я с трудом разбирал, что он говорил еле слышным дрожащим голоском:

— Не стреляй, говорю тебе…

Я повернул оружие к другому пленному и разрядил магазин в медленно раскачивающееся тело, пока оно не разломилось пополам и оттуда не вывалились внутренности; тогда я бросил пистолет, отошел в угол подвала, и меня стошнило. Спустя минуту Зак еще стоял на коленях посреди зловонной лужи и смотрел на меня с потерянным видом; он ничего не понимал, весь в крови и собственном страхе.

— Вымой все, — крикнул я уверенным тоном.

Я сразу же поднялся наверх. У меня перехватило дыхание, я вышел на улицу, с минуту глубоко подышал и разрыдался. Не знаю, откуда взялись эти слезы, от каких чувств, но я рыдал. Из глаз текла соленая вода, я хлюпал носом, однако не ощущал никакой грусти. Я плакал просто так, непонятно почему, минут пять, спрятавшись за бетонным столбом, потом вернулся домой, ничего никому не сказав, стыдясь самого себя и этих детских слез.

По дороге домой меня охватила какая-то веселая ярость, неведомый ранее гнев, одновременно радостный и грустный. Я пробежал почти через весь город, улицы были пустынны из-за обстрелов, навстречу на полной скорости проносились лишь неслышные автомобили либо машины скорой помощи с включенной сиреной. Я несся быстрее, чем еще редкие падающие, как в затихающую грозу, снаряды, я несся быстрее ливня и быстрее солнца, катящегося в сумерки. Гнев и ненависть побудили бы убить первого попавшегося на моем пути, но нигде я не встретил ни души. Знакомые улочки моего квартала меня немного успокоили, я замедлил шаг, все было закрыто, все железные шторы опущены. Я сомневался, подняться ли мне наверх или еще походить, чтобы выпустить эту неожиданную энергию. Я взбежал по лестнице, перескакивая через ступени на одном дыхании, распахнул дверь и громко захлопнул ее за собой; Мирна выскочила из ванной, я ее испугал.

— А, это ты? Ты уже вернулся? Что случилось?

Я промолчал, и пока смотрел на нее, она превращалась в объект моей ярости, в единственно возможное объяснение моего бешенства.

— В чем дело?

Я не мог говорить, я сжал зубы так, что они готовы были рассыпаться на тысячу кусочков.

— В чем дело? Что с тобой происходит?

В ее голосе послышались истерические нотки. Я так сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладонь.

Мирна вбежала обратно в ванную и закрыла дверь; я слышал, как она двигала мешки с песком, я повернулся к ближайшей стене и стал колотить в нее, колотить, бить кулаками по бетону, пока не очнулся от боли и по щекам снова не потекли слезы долгими пульсирующими горячими потоками.

* * *

Я пролежал, обессиленный, в своей комнате до следующего утра, не сомкнув глаз, не вставая с кровати; кулаки постепенно раздувались как мячи, фаланги кровоточили. Я вспомнил о безумии матери и подумал, что оно, видимо, наследственное, что я тоже кончу подобно домашнему животному, без рассудка, без желаний, без жизни; после плача глаза воспалились, веки склеились и слезились, как у собаки. На ум приходили только сцены военного времени, когда я видел себя будто в оптический прицел, будто я сам был предметом собственных наблюдений, и я представлял себе, что меня пытает Зак, режет на куски, унижает, а я плачу как ребенок и никак не могу взять себя в руки; и все эти картины вызывали во мне неуемное желание выстрелить в это кошмарное существо, убить его точными, изящными, прицельными выстрелами, летящими, будто свободная птица; я прислонял лоб к центру перекрестия, воображал, что пуля пробивает черепную коробку и оттуда, точно феникс, вздымается красный фонтан, обжигающий всю стаю и превращающий полуденные небеса в закат апокалипсиса; я видел, как из моего никчемного горла вырывается последний хрип и я холодею на руках у Зака, который пытается заставить меня еще страдать, но у него не получается, потому что я слишком рано подыхаю, а я плюю ему в лицо красной спермой висельника, мозгами, моими костями, оскорбляющими его, моими клацающими челюстями, весело орущими последнюю дурацкую песенку губами, раскроенными до ушей. А потом в перекрестии вместо меня появилась Мирна, она стала дрожащей мишенью в руках врага, играющего с ней, как с насекомым без панциря; ее смуглая кожа покрывалась полосками крови и ожогов, грудь противилась, из черной открытой промежности словно виднелся розовый вздрагивающий чудовищный цветок, откуда струились красные и белые слезы, — теперь я мучил ее и пытался причинить ей боль, которую желал увидеть на ее лице, я ждал, затаившись поодаль, в сосредоточенной тишине прицела, что боль проявится на лице молчащей Мирны, я убивал ее не из страха, а от ярости, потому что она не знала, кем я был, потому что не открывала мне своего настоящего лица через прицел, своего истинного лица ребенка, которого я заставлял страдать.

У меня поднялась температура, лоб пылал, по спине текли холодные жидкие звезды, я прижимал к себе оружие под одеялом, оно согревало и холодило меня, я разбирал его механические внутренности, глухо и никчемно щелкающие, приникал ухом к металлическому чреву и слушал бесконечную пустоту этого вместилища смерти; толкатель внутри ствольной коробки был никчемно направлен вверх, пустой ствол никому ничем не угрожал, разве что маслянистой чернотой. Мне хотелось заполнить все органы чувств выстрелами, очередями, так, чтобы мое запястье подпрыгивало как уж на сковородке в ритме затвора, ходящего туда-сюда, чтобы глаза в последний раз раскрыли магию летящего снаряда, увидели короткую вспышку, фантастическую и подлинную, которая опалила бы мне висок или нёбо, глаза, завороженные черным глазком дула, онемевшие от кричащего пороха.

Судя по всему, я уснул на рассвете под одеялом, промокшим от слез; рядом лежал наполовину разобранный пистолет. Я проснулся от печали, доселе мне неведомой; пальцы раздулись и болели. Мне ничего не хотелось, это был словно приступ безумия, хотелось только лежать в кровати, в своей комнате, я желал лишь покоя в одиночестве и тишине. Тем не менее я осознавал, что все это чрезвычайно странно, что я должен был вернуться на работу, но у меня не осталось никаких душевных сил, и я знал, что не смог бы добраться даже до конца улицы. Я лежал часами напролет, глядя в потолок, ни о чем не думая, время от времени повторяя: «Ну вот, ты как твоя мать, началось».

За целый день я не захотел ни поесть, ни попить, ни даже помочиться или поспать, пока в дверь тихо не постучали, скорее всего Мирна, но мне от этого было ни горячо ни холодно, и я не ответил: мне не хотелось никого видеть. Дверь приоткрылась, заглянула Мирна, спросила:

— Ты заболел?

Я ничего не ответил, просто не знал, что ответить.

— Тебе плохо?

Она осторожно зашла в комнату, будто ждала подвоха.

— Что с тобой? Ты целый день лежал в кровати?

Я отвернулся к стенке, и она вышла.

Она вернулась чуть позже с маленьким столиком, потом принесла поднос и поставила его около кровати. Она заметила корпус разобранного пистолета, отбросила его ногой и оставила меня одного. Я взглянул на поднос: на нем были сэндвич и сок. Есть не хотелось, но я механически поел и попил и в результате почувствовал себя лучше. Вскоре она вернулась.

— Спасибо.

Мне стало стыдно, что она застала меня в таком состоянии.

— Не за что. Что с тобой случилось? Тебя ранили?

— Нет. Просто вчера был неудачный день.

— А теперь тебе лучше?

— Да, да. Ты… ты славная, — добавил я.

Она улыбнулась, желая сказать, что все в порядке, не стоит благодарности, и ушла.

Я встал, постоял под душем примерно полчаса, и постепенно кошмары и странные мысли исчезали, будто их смывало водой. Что на меня нашло? Наверное, усталость и напряжение накопились, как невидимая пыль, которую когда-то надо смыть слезами. Я вытерся и оделся. Я не понимал, нужно ли сразу возвращаться на фронт или можно было подождать до завтрашнего дня. Я дезертировал, ушел, никому ничего не сказав, покинул свой пост, исчез, хотя какой-то офицер видел меня незадолго до допроса. Это не имело значения, поскольку все знали, что я исключительный стрелок и хороший боец, однако тем не менее могли возникнуть неприятности. Поживем — увидим. Больше всего меня беспокоил Зак. Я унизил его, чуть не убил, приказывал ему, как собаке, велел убрать дерьмо из-под двух трупов. Он захочет отомстить. На секунду я вспомнил купание около маяка и расстроился. В сущности, я его предал. Он наверняка захочет отомстить. Что ж, поживем — увидим.

У меня слипались глаза, я расслабился под душем. Хороший знак. Я убрался в комнате, сменил белье, распахнул окно, чтобы выветрить запах страха и слез. Вытащил пистолет из-под кровати, собрал его и положил на ночной столик.

Внезапно дом тряхнуло, я упал, и в ту же секунду, как я потерял равновесие, раздался колоссальный взрыв, отчего у меня пересохло во рту и заложило уши. Попало в наш дом, подумал я, упав на землю, наполовину пришибленный. Окно в моей комнате разбилось, несмотря на наклеенный скотч, повсюду валялись осколки. Еще один крупнокалиберный снаряд разорвался совсем рядом, вероятно перед самым подъездом, стены сотряслись от удара. На четвереньках я добежал до ванной, но обнаружил потерявшую сознание Мирну в гостиной, где стремительно носилась мать, обхватив руками голову. На полу были рассыпаны осколки, в стенах — сквозные дыры. Я увидел, как горит квартира напротив, на противоположной стороне улицы. Я взял Мирну на руки и отнес в ванную; прозвучал еще один взрыв, чуть дальше. Потом сходил за матерью. Понадобилось фактически ее стукнуть, чтобы дотащить до конца коридора, поскольку она билась в истерике. Я, как мог, обложился мешками с песком; коридор был в форме буквы «Г», дверь выбить сложно, во всяком случае, сразу не получится; мешки не пропустят осколки ни со стороны гостиной, ни с других сторон. Пока нам везло. Мать растянулась в углу и стонала. Я уложил Мирну на раскладушку, никаких следов ранений не было заметно, она дышала, — наверное, просто шок. Она не дрожала, с ней ничего не произошло, казалось, она спит. Я нежно погладил ее волосы и лоб. Обстрел продолжался, целились явно в наш квартал. Регулярно и методично раз в восемь — десять секунд падал снаряд, то справа, то слева, то по центру, и здание сотрясалось, выворачивалось, будто живое существо под ударами. Я взял мокрое полотенце, протер Мирне лицо. Теперь мы сидели в полутьме, и я угадывал ее идеальные черты; я расстегнул ей рубашку, бретельки лифчика виднелись в темноте как две белые линии. Я медленно провел влажным полотенцем по груди, потом по плечам, потом по шее. Она пришла в себя, я тихо сказал: «Ничего страшного, я здесь», чтобы ее приободрить. Когда раздался новый выстрел, она закричала и бросилась ко мне в объятия, рыдая как дитя. Я гладил ее по спине и волосам, пытаясь поддержать, говорил, ничего, не плачь, все пройдет, скоро кончится, не волнуйся, мы здесь в безопасности. Она всхлипывала при каждом взрыве, и я знал, что она думала об отце, о разорванном и обгоревшем теле отца в лавке, и я хотел, чтобы обстрел длился как можно дольше, чтобы из-за пальбы она вот так прижималась ко мне до скончания времен, уткнувшись в плечо, чтобы ее волосы касались моего лица, чтобы нежная влага ее слез прожигала мне грудь; я ощущал ее позвонки, спину, поделенную надвое лифчиком, мне хотелось раздеть ее, чтобы, обнаженная и заплаканная, она оказалась в моих объятиях, безраздельно моей в ночи и в зарницах.

Обстрел потихоньку удалялся, и по мере того, как стихали глухие звуки взрывов, Мирна успокаивалась, дышала размереннее, тише, но мое сердце билось все бешенее, она должна была слышать его в моей груди, поскольку я сам его слышал; я не мог остановиться и продолжал гладить ее волосы и спину, я поцеловал ее в лоб, нежно, почти незаметно. И тут же пожалел об этом, я не хотел менять сложившуюся ситуацию; если она испугается и оттолкнет меня, мне придется сделать ей больно. Но она не шевельнулась, она по-прежнему полулежала на раскладушке в моих объятиях. В конце концов она так и уснула на моем плече, у меня все затекло, потому что я уже долго сидел в неудобной позе, но мне было все равно: она спокойно дышала, и она была моей, это сонное, лишенное сознания тело, которое она мне доверила, принадлежало мне одному. Час, а может быть, два часа спустя я тихонько переложил ее голову на раскладушку, она сразу повернулась на бок, и я услышал ровное дыхание. Я продолжал ее ласкать, она стала словно ручной, привыкшей во сне к моей руке, я нежно трогал ее спину, ягодицы, ноги под задравшейся юбкой, иногда она шевелилась, но еле заметно. Я ощупывал ее, как слепой в темноте, я представлял ее, не видя; и невозможность раздеть ее, броситься на нее и поцеловать была ужасной пыткой. Я тысячу раз мысленно раздевал ее, но не хотел, чтобы она проснулась. Обстрел совсем прекратился, теперь рядом послышались вой сирен, крики, чьи-то голоса. Я встал, оттащил мешки с песком. Взял Мирну на руки, она в полусне охватила мою шею, и в тот момент, когда я выходил, в непонятно откуда взявшемся лунном свете я увидел огромные совиные глаза матери, пристально смотревшие на меня с ужасом.

Я потихоньку уложил Мирну на ее кровать. Она открыла глаза. Я спросил, все ли в порядке, может, она хочет, чтобы я с ней остался. Она помотала головой. Я поцеловал ее в губы, это короткое мгновение, одна секунда показалась бесконечной, как траектория пули. Я сразу вышел, мои мускулы непроизвольно сокращались; я отбросил ногой осколки стекла в своей комнате, разделся и, как только дотронулся до члена рукой, тут же кончил, долго взрываясь всеми возможными ощущениями, крича одновременно от восторга и негодования. Сердце никак не могло забиться в обычном ритме, я грезил наяву, воображал, как разливается мое семя внутри нее, представлял, как ее рот кривится от наслаждения, как она меня целует и не может от меня оторваться.

На какое-то время я забылся и, проснувшись, почувствовал, как постепенно возбуждение сменилось грустью. Я ощутил, как в меня вползает смертная тоска, похожая на свернувшуюся кровь, холодная и бесполезная, как труп. Я вспомнил взгляд матери, растерзанные тела, снаряды, Зака, я ощутил себя усталым, трусливым, выдохшимся, словно пленник, знающий, что умрет и ничто не спасет его.

Стрельба — прежде всего наука. Необходимо сдерживаться, подавлять себя, ограничивать, сосредоточиваться на мишени вплоть до саморастворения в прицеле, чтобы потом высвободиться, раскрыться, сползти каплей воды. Необходимо выстроить отношения между собой и вещами, провести прямую линию, называемую траекторией, нужно ее вообразить, идти по ней как по дороге. Необходимо отрешиться от мира, потихоньку уединиться в несуществующем уголке мушки, пока не растворишься в бесконечных отблесках линз. Нужно забыть реальность мишени и воспринимать ее как цель, как финишную черту забега, который надлежит выиграть. Дыхание сжимается в горле с силой оружия, прижатого к плечу: чтобы не слишком свободно и не слишком крепко; палец надо положить на спусковой крючок слабым, еле уловимым жестом, без малейшего усилия, лишь передать ему энергию, нужную, чтобы крючок отошел назад, но не сдвинул оружие, так, чтобы не рухнул хрупкий зáмок, который ты только что построил. Нужно дождаться выстрела, проследить за ним, не дать застать себя врасплох, подождать пару секунд и проверить в прицел, что получилось. Наибольшее разочарование стрелка — не иметь возможности оказаться на месте и проследить, куда же попадет пуля, не насладиться красотой выстрела и точностью удара. Я всегда сожалею, что своими глазами не вижу действия моих пуль вблизи. Стрельба — как слабые наркотики: хочется больше, лучше, изощреннее. Я уже почти не участвовал в боях с товарищами, чтобы, помимо прочего, не пересекаться с Заком каждый день. Было бы страшно получить пулю в спину. Я встретился с ним всего один раз после истории с парковкой, он отвернулся, сделав вид, что меня не заметил. Мысли о нем наводили тоску, но я знал, что тут ничего не поделаешь: с его заносчивостью он скорее меня убьет, чем примет мои извинения.

Зато у меня были Мирна и стрельба, и больше ничего не хотелось, ну, почти ничего. Я властвовал с поздней ночи до зари, и власть моя простиралась до самых дальних крыш вражеской территории. Я был неуязвим и недоступен.

После той ночи обстрела Мирна успокоилась; она поняла, что я ее охраняю и что она во мне нуждается. Война стихала, то есть становилась рутиной, все более или менее свыклись с новым порядком вещей, и Мирна тоже; думаю, что с нами она была счастлива. Состояние матери стабилизировалось, как говорят медики; ее безумие некоторым образом нормализовалось. Целыми днями она молча сидела сложив руки, уставившись в одну точку. Иногда на нее нападал приступ деятельности, тогда она вскакивала и бросалась на помощь Мирне — убирать и наводить порядок, в забавном экстазе размахивая метлой.

В квартале тоже воцарилось спокойствие. Бакалейщик меня сторонился. Всякий раз, как я входил в лавку, я чувствовал его испуг. Я не забыл случившееся, просто ждал удобного случая отбить у него охоту совать нос в чужие дела. Он больше не говорил со мной о Мирне, сводя разговор к обмену репликами.

С течением времени окружающие, товарищи, все стали смотреть на меня как на памятник, как на высшее существо, со страхом и уважением. Я радовался, что они признали мой талант и способности. Несмотря на мой возраст, меня ценили и даже завидовали. Я регулярно выводил Мирну на прогулку, брал ее под руку на глазах у всех, чтобы они поняли, что, даже если мы не помолвлены, она все равно — моя. Мирна не сопротивлялась, вела себя хорошо, потому что тоже меня уважала, а может, потому что одновременно боялась, и мне это очень нравилось. Мы часто ходили к морю, раз или два в неделю, если была хорошая погода, садились и долго смотрели на волны, бьющиеся о скалы, и на рыбаков. Иногда все казалось таким мирным, что можно было подумать, будто война кончилась, а мы — обычная парочка, гуляющая по воскресеньям. Мне очень нравилась эта иллюзия, этот мираж. В моменты затишья город наполнялся жизнью, будто бои и обстрелы делали ее интенсивней, потому что опасность давала повод оценить спокойствие, и никто не знал, сколько оно продлится, никто не знал, как оно будет нарушено, каким взрывом, какими криками, подобно облаку, внезапно закрывающему самое яркое солнце. Прогулки с Мирной были изнурительными, как действия в разгар сражения, потому что я проживал их насыщенно, потому что я неосознанно отслеживал, с какой стороны могли появиться облака или гроза, я не пытался наивно их остановить, но предупреждал их и контролировал. Мой мозг всегда работает хладнокровно и методично; я наблюдаю за прохожими, за обстановкой и анализирую. Стрельба — прекрасная школа. Становишься внимательным, спокойным и точным.

Тогда все вроде бы шло хорошо, нормально, как обычно. После прогулки мы пошли есть сэндвич или пирожное. Разговаривали мало, о какой-то ерунде, так было удобнее. Всего пару раз она обмолвилась о том, чем собирается заняться, что хочет уехать, эмигрировать, пойти в школу и в университет. «Однажды мы, может быть, сможем уехать», — ответил я. Еще я добавил, что постараюсь сделать так, чтобы она смогла снова пойти в школу на следующий год, и она неожиданно обрадовалась. Не знаю, почему я так сказал, наверное, чтобы сделать ей приятно. Иногда я вдруг тоже принимался мечтать, представлять, что я богач, живу в Америке, Мирна — рядом, мы на огромном пляже, например в Лос-Анджелесе, на одном из бескрайних побережий Тихого океана, которое показывают в кино. Иногда Мирна меня спрашивала, чем я займусь, когда война закончится, а я отвечал, что понятия не имею; война превратилась в нечто постоянное, мир, наша жизнь, привычки слишком резко изменились. Я говорил ей, что не знаю, полагаю, можно было бы уехать или еще что-нибудь. У меня не было никакого желания снова браться как идиот за работу, не хотелось открыть забегаловку с сэндвичами, проводить день напролет в каком-нибудь офисе или на стройке, как отец. Во всяком случае, в ту минуту представить мир было так же сложно, как представить войну в мирное время. «У меня сейчас хорошая работа», — сказал я ей.

Мы никогда не заговаривали о свадьбе, приданом или помолвке; я знал, что еще слишком рано, что нужно подождать два-три года, и только потом, получив деньги, ее тетка отдаст мне ее, не задавая вопросов. В какой-то момент я думал ее убить, но потом возникло бы больше проблем, чем решений, и Мирна наверняка заподозрила бы что-нибудь. В любом случае, она была слишком юной, и мне надлежало набраться терпения. Она была очень красива и с каждым днем все хорошела: грудь наливалась, черные волосы ложились плотными тенями на плечи. Солнце день за днем меняло оттенки ее золотистого личика, оно было темное, но лучистое. Ночью нередко я разглядывал ее с балкона сквозь жалюзи. Не знаю почему, но после того обстрела мне не хотелось подходить к ней или трогать ее. Даже одно воспоминание о поцелуе, ласках, ее ногах и груди было невыносимым. Мне не хотелось больше войти в ее комнату, я стоял снаружи и смотрел, как она раздевается, читает в кровати, гасит свет; я видел ее, обернутую в белый саван, потемневший в ночи. Выходя рано утром на рассвете, я открывал ее ставни, смотрел на ее плечи и руки; иногда из-под простыни выпрастывалась нога. Тогда я хватал бинокль и взглядом поднимался вверх по ноге, как можно выше, почти в полной тьме; ничего не было видно, но сердце начинало так быстро колотиться, что приходилось стремглав убегать. И я убегал в прохладной ночи на вершины крыш.

Cнаряжать патронами магазин каждое утро, спокойно расположившись на верхней точке города, — огромное наслаждение. Даже если с более дальнего расстояния стрелять становится каждый раз все сложнее, показателей добиться каждый раз все труднее, подготовка никогда не меняется, она происходит как обычно. Ровно в ту минуту, когда ты обнаруживаешь мишень в бинокль, ты сосредоточиваешься. Когда вскидываешь винтовку, металл приклада холодит щеку, чувствуешь, как смешиваются запах ружейной смазки, холодного порохового нагара и занимающегося рассвета. В такие часы мне удавались самые сложные выстрелы, самые совершенные: однажды я угодил в мальчишку с пятисот метров, его почти не было видно, в окуляр он казался не больше муравья, я точно в него попал, хотя толком не разглядел, как он упал. Почти рекорд. Не сомневаюсь, что на той стороне они все меня боялись, они придумали мне имя, которое суеверно произносили вполголоса, чтобы я, не дай бог, не услышал.

Я расстреливал магазин до конца и возвращался, поскольку, если задержаться дольше, становишься слишком уязвимым. Я пересекал линию фронта в обратном направлении и приближался к нашим аванпостам, когда вставало солнце. Товарищи знали, что я всегда возвращаюсь к этому времени, и я проходил без проблем. Следовало опасаться мин и часовых, но на заре караульных обычно смаривает. Риск был велик, но оправдан. Каждое утро ребята-дежурные смотрели на меня с удивлением и испугом, к которым примешивалась зависть. Потом я отрубался на раскладушке на часок-другой, перед тем как заступить на пост в каком-нибудь укрытии, около заграждений или в дежурке, в зависимости от обстоятельств. К счастью, Зака откомандировали в подразделение в горах. Война нарастала и стихала вне всякой логики, сама собой; сосредоточивалась в каком-то месте в течение недели, потом разворачивалась, распространялась некоторое время по всей стране, чтобы затем снова свернуться и опять вытянуться, подобно спящему псу. Всегда одна и та же и всегда разная. Иногда я возвращался около восьми утра, и тогда моя экспедиция по неведомым землям подытоживала мою ночную смену; иногда я возвращался к восьми вечера. Приятно жить в отлаженном ритме, который при этом никогда не превращается в рутину. Я предпочитал работать ночью и таким образом проводить день с Мирной, но в работе днем тоже были свои преимущества.

Раз в неделю, если не было обстрела, Мирна уходила на день к своей тетке. Я провожал ее до двери и выходил встречать до наступления темноты. Я всегда придумывал предлог, чтобы не оставаться обедать у тетки, не знаю почему, просто никогда не хотелось. Там торчал двоюродный брат Мирны, юноша примерно ее возраста, который меня раздражал: мне не нравились ни его манера говорить, ни игры, которые он ей предлагал, будто ребенку. В один из таких визитов, когда мне пришлось остаться, этот парень вывел меня из себя. Мирна вроде не слишком обращала на него внимание, она его игнорировала. В кругу семьи она вела себя так же тихо и сдержанно. Помогала тетке готовить обед, накрывать на стол. Мне было противно видеть, как она подчиняется приказам этой бабы, я считал это унизительным для себя.

Когда Мирна туда отправлялась, а у меня был выходной, я оставался целый день с матерью. Ей было все равно, чаще всего она даже не замечала моего присутствия, но я радовался, пусть Мирна видит, что в некотором смысле мы делим домашние обязанности. Мать пялилась в одну точку, напевала, пыталась поймать летающую рядом муху. Основную часть времени она спала, свернувшись на кровати, наверное под действием лекарств. Порой ей снились кошмары, она кричала и дергалась, не просыпаясь. Врач утверждал, что к лекарствам происходит привыкание и что, если она кричит все чаще во сне, надо увеличить дозу. Самое странное, болезнь не отразилась ни на лице, ни на теле. Только волосы немного поседели, но она помолодела, что выглядело по-дурацки, несуразно, будто она нацепила парик. Несмотря на то что она не двигалась, она не толстела, наоборот, оставалась удивительно стройной и поджарой. Светлые глаза стали еще больше и ярче за счет лекарств. Она совсем не выходила из дома, что объясняло ее бледность, но я был уверен, что, одень ее, причеши и выведи в свет, никто не догадался бы о ее безумии. Судя по всему, она ничего не осознавала: не понимала ни кто рядом с ней, ни что происходит, она произносила бессмысленные слова, полагала, что Мирна ее дочь, или служанка, или сестра, или все разом, меня она принимала поочередно то за незнакомца, то за мужа, видимо из-за сходства. Она будто вернулась на двадцать лет назад. Говорила, что снова уедет в деревню, когда настанут светлые дни, что начнет путешествовать, оставит квартиру, хотела, чтобы ей купили машину, и еще не пойми чего. Иногда она звала моего брата, часами баюкала его на руках, как невидимое дитя. Она даже не помнила, что его нет.

Как-то в конце лета после такого сидения с матерью день напролет я пошел за Мирной; установилось перемирие, передышка, считалось, что я в увольнении. Утром я ее отвел, очередной раз отказался обедать, хотя тетя уже приглашала меня формально. Мирна выглядела как обычно, накануне мы ходили гулять на берег моря, как всегда, ели мороженое, она казалась довольной. Разумеется, она время от времени плакала, но к вечеру всхлипывала все реже; я подумал, что боль от смерти отца проходит и рядом со мной она чувствует себя совершенно счастливой.

Я пошел за ней к шести часам, постучал в дверь квартиры, мне открыла тетка с удивленным лицом; и я сразу же заподозрил неладное, когда увидел эту уродливую толстуху в домашнем халате с желтыми цветами.

— Но… Мирна уже ушла…

Несмотря на растерянность, я все понял и среагировал сразу, не дав ей закончить.

— Да, да, я в курсе, только хотел проверить, получится ли у меня прийти вовремя. Так, зашел на всякий случай.

— Как жаль, что вы с ней разминулись, она ушла полчаса назад.

— Ничего, увидимся дома. Спасибо. До свидания, мадам.

И я ушел как ни в чем не бывало, совершенно невозмутимый, но как только она захлопнула дверь, я кубарем слетел по лестнице. Ушла, не подождав меня, хотя знала, что я приду, и наплела что-то тетке. Хорошо, что я мгновенно среагировал, по крайней мере, старуха ни о чем не догадалась. Может быть, она вернулась домой, подумал я. Хотя, если бы она собиралась вернуться, она меня подождала бы.

Я плохо соображал. Что на нее нашло? Проще всего тоже вернуться и подождать ее. Она не могла уйти далеко совсем одна. А может, бакалейщик… Нет, бакалейщик слишком малодушен и труслив для таких вещей. Последний раз он действовал не сам. Я был удивлен и нервничал. Вернувшись, я начал перебирал тысячу вариантов, чем она могла заниматься. Нужно, чтобы она вернулась. Война в разгаре, ей некуда идти. Оставалось ждать.

Я ходил взад-вперед по дому часа два, до того как стемнело. Мирна не возвращалась. Я обыскал комнату, ничего особенного не нашел: ни записки, ни пропавшего чемодана — ничего. Вся ее одежда вроде бы еще висела на месте. Я в злобе разорвал ее фотографии и разбросал по полу ее вещи. Это немного меня успокоило, и я уселся на балконе подумать. Концы не сходились с концами. Юная девушка не ходит далеко одна, в особенности в потемках, и не шастает по улицам. Значит, она с кем-то и, видимо, где-то в доме или квартире. С кем? С кем она могла встретиться, к кому пойти? Я снова подумал о бакалейщике. Возможно. Если она зашла к нему без предупреждения, он мог забыть о малодушии и трусости, хотя маловероятно. Вдруг мне пришло в голову, что с ней что-нибудь случилось, что она ушла и хотела вернуться, но по дороге с ней что-нибудь произошло. Я схватил пистолет, накинул форму и побежал в дежурку, чтобы взять джип и заодно кого-нибудь с собой за компанию. Несчастный случай более логичный вариант. Оставалось лишь объехать все больницы с ее фотографией. На улице ко мне вернулось хладнокровие. Гнев прошел.

В части я объяснил дежурному офицеру, что пропала девушка, с которой я живу, и что надо ее найти; он ответил, чтобы я не волновался, без звука дал мне джип и водителя, тем более что вокруг все было спокойно. Стояла прекрасная ночь, теплая и звездная, легкий ветер с моря иногда доносил соленый воздух. Мы объехали город, начиная со стороны тетки Мирны. Каждый раз, подъезжая к заграждению, мы показывали ее фотографию, и я беспокоился, что весь город узнает, что я ее ищу и что она пропала. Спустя два часа, побывав в трех больницах, мы не обнаружили ни одного следа Мирны; она испарилась, будто унесенная вечерним ветерком. Я начал здорово нервничать, чувствовал, как во мне вскипает глухая холодная ярость и страшная тоска, потому что, возможно, она нуждалась во мне, а я не мог ее найти. К полуночи мы объехали все больницы нашего сектора и расспросили всех часовых, никто ее не видел. От ярости у меня тек холодный пот, теперь я был уверен, что она сбежала, никакого сомнения. Я велел водителю высадить меня у дома и ехать домой отсыпаться. Она была где-то неподалеку. Я настолько явно чувствовал ее аромат во влажном теплом воздухе, что, казалось, мог до нее дотронуться.

Водитель высадил меня на углу, и я прошел до закрытой бакалейной лавки. Я взглянул наверх — на третьем этаже, где жил бакалейщик, свет был везде погашен. Я еще немного походил и вернулся. В квартире было темно, только мать спала на кровати. Мне нужно ее найти. Я сел на балконе, чтобы подумать еще. Я все размышлял, строил планы, обдумывал, как отомстить, часами так и сяк прокручивал проблему в голове, и наконец передо мной предстала истина, ясная, внятная, отчетливая, словно молния. Она не могла нигде быть. Ей некуда было идти. Значит, она не уходила, она осталась у тетки. Единственное решение. Тетка не желала, чтобы она возвращалась, поэтому наплела мне, что Мирна уже ушла, — наверное, чтобы отправить ее в их горную деревню или еще бог знает зачем. И чем больше я об этом думал, тем крепче становилась моя уверенность. Понятно, почему у старухи был такой озабоченный вид, когда она открыла мне дверь. Более того, у Мирны не было никакой причины убегать.

Нужно проверить и найти способ вернуть ее. Мой мозг работал так напряженно, что я раз двадцать собрал и разобрал пистолет, прежде чем успокоился; три пули для тетки, думал я, и столько же для кузена, в упор, в лицо; мне хотелось посмотреть, как они заплачут от страха, обоссутся, задергаются и окаменеют еще до того, как их головы разлетятся на куски и исчезнут; мне хотелось, чтобы Мирна была там и видела, на что я способен ради нее, как я наказываю тех, кто желает ей зла и кто хочет нас разлучить.

К девяти часам утра я был в порядке, спокоен и деловит, за исключением легкого покалывания в икре, как при судороге, не знаю отчего, наверное из-за бессонной ночи и перевозбуждения. Не считая этой мелочи, я был в отличной форме, съел бутерброд, покормил мать — вчера забыл — и вышел.

План был отличный, хорошо продуманный. Я зашел в дежурку и предложил, чтобы кто-нибудь меня сопроводил, кто-нибудь надежный, с кем я воевал и давно знал. На мгновение я пожалел, что нет Зака: он лучше всех годился для этой миссии, я мог бы ему все объяснить, и он бы меня понял. Я сказал парню взять два автомата и подождать меня снаружи. Потом объяснил офицеру, что утром мне еще понадобится джип; он был занят какими-то бумагами, кивнул мне, да, да, на сколько хочешь, даже не взглянул на меня. Я сунул двадцать долларов парню, отвечавшему за машины, чтобы он оформил мне пропуск для выезда из города, на всякий случай, прежде всего, чтобы он не задавал лишних вопросов. Потом забрал напарника с двумя автоматами, приказал ему сесть за руль, пусть знает, кто тут командир. Он сказал «слушаюсь», не прибавив больше ни слова.

Пока все шло как по маслу. Царило перемирие, все вокруг было спокойно, никто ни на кого не обращал внимания. Часовые у заграждений на нас и не взглянули. Из-за пробок понадобился битый час, чтобы пересечь город, все решили воспользоваться передышкой и выйти из дома. Я ничего не объяснил напарнику, сказал только, что наша поездка может плохо кончиться.

Когда мы подъехали к теткиному дому, я велел ему ждать внизу и подниматься только по моему сигналу. Я взял оружие, перекинул ремень через плечо и поднялся. Я был полном обмундировании, чтобы поразить их еще сильнее. Пусть увидят, что бойцы олицетворяют Закон и что им приговор уже вынесен. Что они совершили серьезную ошибку и, если не отпустят Мирну обратно, будут иметь дело со мной, моим товарищем и прикладом его автомата. Я приготовил для них сотню долларов, чтобы они собрались и уехали из города. Пряник и кнут — так нас учит сказка.

Поднявшись на лестничную площадку, я громко постучал. Нет ответа. Дверь закрыта за толстую цепочку и висячий замок. Так, уехали, этот вариант я предвидел. Я постучал к соседке снизу, которая мне сразу открыла. Когда она увидела, кто я, она отпрянула на шаг.

— Скажите, ваши соседи сверху…

— Кто?

— Они уехали?

— Да, только что, на рассвете, а что?

— Вам известно куда?

— Да, в деревню, это…

— Я знаю где. Они были одни, женщина с сыном?

— Нет, их сопровождала кузина, я знаю, потому что вчера вечером мы минут пять поболтали. А что? Что случилось?

— Ничего, что касалось бы вас.

Я быстро спустился. Значит, они отправились в горы. У них в запасе было три-четыре часа, но со всеми пропускными пунктами и скоплением людей на дорогах они, вероятно, только-только приехали. И тут я засомневался. С одной стороны, я знал, что Мирна в деревне наверху, но там я не обладал никакой властью, и, если мы решим забрать ее силой, все будут на ее стороне. Я слегка растерялся. Больше всего на свете мне хотелось отомстить тетке и Мирне. Я начал осознавать, что ее не похитили насильно, и мысль об этом приводила меня в бешенство. Она у меня узнает, почем фунт лиха.

Подойдя к джипу, я сказал парню, что все, я закончил, и не стал раздумывать. Мне хотелось поехать и догнать их, пока не поздно, но, оказавшись в горах, действовать было бы сложнее. Я велел парню вернуть джип и автоматы и возвратился домой пешком, отсюда недалеко, минут сорок пять; стояла жара, солнце напоминало рой надоедливых насекомых. Море так слепило глаза, что смотреть невозможно. Что-то попало мне в глаз и жгло; куртка промокла от пота. Я проходил через кварталы, где люди гуляли по улицам, а дети играли в мяч. Хотелось взять винтовку, залезть на первую попавшуюся крышу и прекратить это волнение; хотелось подняться в горы, дождаться Мирну и пристрелить ее, как только она выйдет из дома, или пустить ей пулю в ногу или в руку, чтобы до нее дошло, что нужно вернуться, иначе я ее убью — и ее, и ее семью, и всех вокруг, если понадобится. Чем дольше я шагал, тем больше тяжелели ноги, правая икра подрагивала, будто змейка, спрятавшаяся внутри, пыталась вылезти из-под кожи. Меня мучила жажда, пыльные улицы забились сигналящими машинами, в ушах начало шуметь, к тому же к этому невыносимому гулу добавилось отвратительное месиво из грохота, пыли, жары и выхлопных газов. Я побежал, стремясь удрать из города и от навалившейся тоски, мне хотелось вернуться к бою, стрельбе, крышам, мне виделись прохожие с животами, развороченными бомбой, снарядом, который вернул бы войну на эти улицы и уничтожил это дерьмовое спокойствие.

Кое-как я добрался до дому, поднялся по лестнице, закрыл за собой дверь, снял куртку, рубашку и в одних брюках, измученный, растянулся на кровати. Дрожь в икре нарастала и неожиданно превратилась в жуткую, ужасную, невыносимую судорогу во всей мышце. Я заорал и попытался вытянуть ногу, насколько мог; боль скрутила так, что на глазах выступили слезы и я упал с кровати. Мне удалось подняться, растереть мышцу; поставить ногу на пол оказалось сущей пыткой. Сердце билось так, что казалось, вот-вот разорвется, кулаки непроизвольно сжимались, я снова очутился на полу, глаза застило, и вдруг, как во сне, я услышал крики матери, ее вопли, которые меня разбудили, подняли, наполнили яростью и злобой: боль ушла, я больше ничего не ощущал, я был как один огромный ком гнева; я знал, что нужно заставить ее замолчать, потому что Мирна убежала из-за нее, из-за ее криков и безумия, она принудила ее убежать, потому что невыносимо было ее видеть и слышать днями напролет, потому что ей надоело терпеть эту сумасшедшую изо дня в день; и тогда я помчался в ее спальню, она лежала в постели с широко раскрытыми глазами и орала, вытянув руки со сжатыми кулаками, она орала во всю глотку, разинув рот; я подбежал к ней и сам заорал, заткнешься ты, наконец, заткнись сейчас же, и я бил ее, бил, бил, крича, чтобы она заткнулась, до тех пор, пока ее крики не переросли в хрипы замученной кошки, и тогда я увидел, что она пристально смотрит на меня как судья, как сова, пухлые губы растянулись в кровавой улыбке, в тихом страдальческом крике. Я отбросил ее к стене и вышел из спальни. Нестерпимое солнце лупило через балкон, я сел снаружи, полуголый, и смотрел прямо на него, пока не почувствовал в глазах жжение и от этого не полились слезы.

* * *

День прошел в колебаниях между яростью и холодной местью. Я ломал голову, как найти способ забрать Мирну из заброшенной деревни, но не представлял, каким образом. Надо было подождать, пока кто-нибудь оттуда вернется — либо двоюродный брат, либо тетка. Я мог бы приехать туда просто так и попросить объясниться, но это было слишком унизительно. Забрать ее насильно — слишком сложно, несмотря на то, что я мог бы легко найти товарищей, которые поедут со мной. Я много думал о Заке, хотелось с ним поговорить, все ему рассказать, возможно, он нашел бы решение или, по крайней мере, отправился бы со мной в горы на поиски Мирны, в этом не приходилось сомневаться. Но я не мог признаться ему в своем поражении, не мог никому объяснить, что какая-то девчонка обвела меня вокруг пальца. Кроме того, я уже несколько месяцев его не видел, он служил в регулярных войсках, расположенных где-то на Юге. Я осознал, что мне тоже его не хватает, несмотря ни на что, несмотря на историю на парковке, несмотря на Мирну, и что я расплачиваюсь за свою глупость и гордыню. Зак был очередным просчетом. Я потерял ценного союзника. Во второй половине дня я вспоминал наши выходки, начало боев, и все казалось делами давно минувших дней.

Позже я спохватился, что уже два дня не давал матери лекарства. Наверное, поэтому она кричала. Я пошел в спальню взглянуть на нее: она по-прежнему сидела на постели и стонала, лицо и грудь были покрыты засохшей кровью. Нос и губы распухли, вид у нее был комичный. Я протер ей лицо полотенцем и дал таблетки и капли. Когда я приблизился, она принялась стонать еще громче, но потом успокоилась от прикосновения влажным полотенцем. Сам ее вид бесил меня.

Я попробовал посмотреть телевизор, чтобы успокоиться, но ощущение бессилия и тоски мешало мне следить за сюжетом, и я вышел погулять. Ногу ломило. Я все-таки дошел до берега моря, а на обратном пути заглянул в дежурку, чтобы узнать, не готовится ли что-нибудь где-то, но все было спокойно. Ребята мирно играли в карты.

Наступила ночь, и я подумал, не взять ли мне на несколько часов винтовку, но я так устал и измотался, что все равно ничего путного из этого не получилось бы. Лучше пойти прилечь.

Мне не сразу удалось заснуть. Я мысленно возвращался к истории побега Мирны, пытаясь понять его причины. Ясно, что кто-то подкинул ей эту идею, потому что здесь она была абсолютно счастлива; с другой стороны, тетка не очень-то заботилась о племяннице, ее волновали только деньги, которые та ей приносила каждую неделю. Может, двоюродный брат, кретин, может, он подсказал ей, рассказывая про их деревню. Интересно, остались ли у Мирны в горах еще родственники, может быть, кто-то по отцовской линии уцелел. Может, они позвали ее к себе в деревню и приютили на время. Унизительно, что со мной обошлись как с ребенком. Подобные мысли разжигали ярость, я бесился, что меня так легко обвели вокруг пальца, что я так поздно спохватился, что сразу не вернулся в тот же вечер к тетке на джипе с водителем. К сожалению, я должен был признать, что их план сработал. Я был уверен, что только Мирна знала, как я реагирую в подобной ситуации, только она знала, что, страдая гордыней, я сделаю вид, что ничего не произошло, и сразу брошусь на ее поиски, но в одиночку. Мысль об этом приводила меня в исступленное бешенство: она предала меня, обманула. Я злился и на самого себя, что не принял мер предосторожности и не уберег Мирну от нее самой и от семьи. Теперь надо было реально взглянуть на вещи. Я допустил ошибку, но не может же она вечно сидеть в той деревне. Рано или поздно кто-нибудь да спустится с гор… Оставалось ждать. И надеяться, что война вскоре возобновится, жизнь войдет в нормальную колею, и ждать ее.

* * *

Ее глаза широко раскрыты, но она меня не видит. Она, может быть, лишь догадывается, что я тут, может быть, для нее я — темное божество, от которого исходят одни удары, а потом, непонятно, чувствует ли она боль по-настоящему. У меня ощущение, что она закопана под землей или сидит в клетке. Иногда мне хочется с ней поговорить. Глупо. Иногда я отчаянно трясу ее, чтобы она пришла в себя, или нежно ласкаю, пытаюсь восстановить свой детский голос, каким я раньше с ней разговаривал, мне трудно вспомнить, он постепенно изменился. Ее мир мне сопротивляется. Мирна далеко, а мать тверда и темна, как сапфир. В детстве она водила нас играть в городской парк, я все время хотел быть рядом с ней, не хотел, чтобы она оставляла меня с братом, который бросался песком и понарошку пугал меня; к тому же я не хотел идти в школу, начинал реветь и топать ногами, цепляться за нее, ей приходилось говорить «успокойся, успокойся, мне за тебя стыдно, будь мужчиной», а поскольку ничего не помогало, она грозилась позвать отца, и тогда одно только воспоминание о его тяжелой руке, тумаках и бороде заставляло шарахаться от нее: вот так обычно входят в мир — пятясь. Теперь я пытаюсь убедить ее вернуться, а она не хочет, ей, наверное, слишком страшно, но непонятно, чего она так боится. Ее ночные крики — жуткие ножи, вонзающиеся в сон, перед ней — нечто чудовищное, вылезающее из глубин ее существа, возможно из глубин ее собственного детства, кто знает, некое мгновение, отметина, рана, гнившая и разраставшаяся в глубине ее сознания, пока не поборола ее; есть такие воспоминания, подобные трещинам. А сам-то я сумел бы высказаться? И если она замолкла, мне-то кто теперь объяснит, что внутри у меня надломилось и треснуло? И сейчас они обе молчат, и оружие тоже. Рано или поздно они всегда замолкают. Я ничего в этом не понимал, время шло, и я уже толком не помню, когда именно, но вскоре после побега Мирны война вошла в привычную колею.

Передышка как-то сошла на нет, постепенно бойцы начали снова упражняться, стычки случались все чаще. Мне уже надоел домашний распорядок и бесконечные, бесполезные дежурства. С тех пор как Мирна ушла, я попросил — чтобы хоть немного развеять тоску — перевести меня в ударный отряд спецназовцев, куда меня определили настоящим стрелком, но, за исключением нескольких дурацких тренировок, когда нас заставили бегать и прыгать через препятствия, мы все время резались в карты, по крайней мере те, кому нравилось это занятие. По вечерам я возвращался домой и находил мать точно такой же, какой и оставил, — одуревшей от лекарств: я сам решил увеличить дозировку, как сказал врач, чтобы она перестала кричать. Пару раз она звала Мирну, искала ее по всей квартире, как ищут спрятавшегося ребенка или домашнее животное. Это было невыносимо, и мне опять пришлось ее стукнуть, чтобы она прекратила, ей ничего нельзя было объяснить. На некоторое время пришлось отказаться от стрельбы, потому что теоретически объявили мир и у меня могли возникнуть неприятности. Только к концу перемирия, когда обстановка снова накалилась, я расстрелял среди бела дня девочек, выходящих из лицея. Три шикарных выстрела, о которых писали во всех газетах. Не то чтобы, стреляя, я думал именно о Мирне, но я бы дорого дал за то, чтобы она оказалась под прицелом на их месте, чтобы я мог обозреть ее с ног до головы, прежде чем решить, куда попасть: в живот, под плечо или прямо в лицо, как бы делая последнюю фотографию. Особенно хотелось, чтобы она знала, чтобы ее предупредили, чтобы она поняла (за полсекунды, за секунду до того, как войдет пуля), что я на нее смотрю. Я бы хотел, чтобы в ту секунду мой взгляд был ощутим, чтобы он особенным образом покрыл ее неким веществом, чтобы она прочувствовала его за несколько мгновений до попадания. Чтобы она сказала «не надо было мне», чтобы в ее глазах сверкнуло сожаление.

Но я умею не поддаваться чувствам: стреляя, я сохранял хладнокровие, не позволяя образу Мирны заслонять мишень. Наоборот, такая внутренняя борьба меня возбуждала, и полагаю, именно поэтому я выбрал этих девочек: чтобы себя испытать.

Думаю, в штабе все знали, кто стрелял, но никто меня не упрекнул, все слишком радовались, что произошел очередной инцидент и что скоро война снова начнется. Это ощущение каждый день нарастало, только мы точно не знали, где и когда она возобновится.

Долго ждать не пришлось, спустя несколько дней нас, как крутых спецназовцев, отправили на юг, потому что мерзавцы с той стороны захватили одну нашу деревню, устроили там бойню и надо было отобрать деревню и отомстить. Вышли мы ночью, уже снова начались бомбардировки, я еле успел зайти домой и в очередной раз совершить старый обряд: перекрыть воду и газовые баллоны, оставить еду и лекарства. Я предупредил соседку, как раньше до Мирны, оставил ей ключ на случай, если мне придется надолго задержаться. Она со вздохом взяла его.

Мы отправились радостно, как дети, вернувшиеся к прерванной игре. Доехали на грузовиках до нашей деревни на Юге, где стояли танки и артиллерия; прибыли посреди ночи, в районе двух часов, наши вели обстрел. Мы базировались в деревне снизу напротив, на склоне долины, а деревня, которую надо было отбить, располагалась чуть выше, километрах в двух. Дула танков и стволы орудий были направлены вверх и постоянно били; вспыхивали взрывы, на холме горели деревья и, видимо, дома. Нам объяснили задачу: пока другой отряд атакует со дна долины, нам нужно подняться по обочине дороги через лес, взять их с тыла и закрепиться в ближайших домах. Нам показали карту, объяснили, где находятся их укрепления — у них почти ничего не было, материально-техническую часть они еще не подготовили, — и сказали, что это все детские игрушки. Их обстреливали со вчерашнего вечера, они наверняка в полной отключке. Я спросил, есть ли у них тоже артиллерия и танки, офицер ответил, что нет, они еще не получили подкрепления. Я подумал, что, если они действуют как мы, их подкрепление должно прийти с минуты на минуту, и что все может оказаться не так уж просто. Мы разбились по парам, как нас учили. Я взял винтовку, мой напарник — гранатомет, мы были так называемыми наводчиками. Мы вымазали лицо зеленым и надели маскировку. По-моему, это все была бутафория для подбадривания солдат, а не реальная необходимость, но тут ничего не поделаешь. Ровно в половину четвертого мы выдвинулись на дорогу по краю леса, где было темно, как в печке. На дороге было еще светло, но под деревьями — хоть глаз выколи. Теоретически нам надлежало идти примерно на расстоянии двадцати метров друг от друга, но на практике, как только кто-то углублялся в чащу, он пропадал из виду. Слышалась лишь сдавленная ругань товарищей, которые напарывались на колючие кусты. Мы шли впереди, справа от дороги, в десяти метрах от всех. Чем круче поднимался склон, тем чаще приходилось сворачивать в лес. Вскоре наступила полная неразбериха. В темноте по склону между деревьями и кустами сновали спецназовцы в поисках товарища, который должен был идти впереди, и шептали: «Эй, ты, ау, ты где?» Впрочем, больше ничего не было слышно, обстрел стих, видимо, для того, чтобы дать возможность другому отряду начать наступление вверх по склону. Нам надо было вскарабкаться на этот чертов склон. Почва была песчаная и сухая, иногда с выступающими камнями. Чем дальше мы продвигались, тем чаще возникал вопрос, почему мы не идем по дороге, она была узкой, однако ночь стояла темная, безлунная. Наверное, потому, что, карабкаясь по лесу, мы больше походили на спецназ. Моя винтовка очень длинная и не пригодна для восхождения. В конце концов решили скосить и влезть прямо напротив, избежав таким образом петляния по дороге. Так труднее, зато никто не потеряется и мы, может быть, выиграем часок-другой. Мы шли уже битый час, а продвинулись всего-то на несколько сотен метров. Надо было прийти наверх до восхода солнца, иначе нас перестреляли бы, как зайцев, на выходе из леса. Мы предупредили двух ребят, которые следовали за нами и начали взбираться. Всякий раз, как мы пересекали дорогу, мы пробегали этот участок. Склон оказался действительно очень крутым, и со всем нашим снаряжением мы истекали потом. Мы думали о нашем товарище, который тащил пулемет: наверх ему никогда не взобраться. После двух часов идиотского подъема мы и не заметили, как вышли на вершину. На самом деле мы срезали от дороги слишком на запад и теперь оказались на берегу мыса. Вдали у моря виднелись огоньки. Сосновый лес тянулся до деревни, не помню, стояла ли там пара ферм, карты у меня не было. В какой-то момент мы заметили, что внизу по дороге идут наши, им, видимо, все изрядно надоело. Их было отлично видно, я мог бы их подстрелить одного за другим так, что никто бы и не заметил. С моря дул свежий ветер, на опушке леса пахло соснами, мятой и эвкалиптом. Местность застыла в тишине, казалось, мы просто пошли в поход. Другие подразделения еще не начали атаковать, не было слышно ни звука. Мы углубились в чащу, шагая на восток к деревне, заря уже занималась.

По ровной земле идти получалось быстрее, даже если не по тропинкам. Через полчаса мы вышли из леса, небо уже разливалось бледно-серым цветом. Слева перед нами у основания пологого склона выползала дорога; справа стояли несколько домишек, а напротив темнела совершенно безмолвная деревня. Судя по всему, несмотря на шум и гам нашего подъема, для жителей это оказалось полной неожиданностью. Мы кое-как сосредоточились на поляне, а затем развернулись вправо и влево от крайних домов, как и было задумано. Я вычислил справа крышу повыше остальных и сразу выбрал ее в качестве огневой точки, потому что оттуда сверху можно было держать под контролем большинство улиц, спускающихся в долину. Деревня оказалась на три четверти разрушена, видимо скорее нашими снарядами, чем вчерашними боями. По мере того как занимался день, начали явно проглядывать темнеющие очертания, пробитые крыши, дым, курящийся из дыр рухнувших домов, и трупы, десятки трупов и человеческих останков, устилавших землю подобно хворосту. У входа в деревню — несуразное месиво из кусков и частей тел, огромные красноватые выплески на стенах, но ни единого следа врага.

К половине шестого или шести мы догнали другой отряд, поднявшийся из долины. Половина бойцов тоже растерялась в темноте. Мы вместе прошли по улицам мимо дымящихся развалин; парни с зелеными раскрашенными лицами посреди несчастного поселка, почти стертого с лица земли, выглядели посмешищем. Все трупы были телами мирных жителей. Их, наверное, уничтожили накануне и оставили на месте, чтобы наша бомбардировка их разметала. Мы вошли в некоторые сохранившиеся дома и не нашли ни души.

На деревенской площади мы обнаружили две смоковницы, наполовину вывороченные из земли, и еще одну груду трупов. Видно было, что снаряд попал в середину этой кучи и раскидал тела лоскутами по четырем углам площади. Многим парням стало плохо, их вывернуло. Во всех этих солдатах без противника, блюющих посреди горы мертвецов, было что-то комичное. Я спустился ко входу в деревню со своим напарником, что нас и спасло. Не успели мы пройти и пятидесяти метров, как услышали свист и громкий взрыв, за которым почти сразу же последовал второй, потом третий. Мы автоматически бросились на землю и поползли по-пластунски в поисках укрытия. Повсюду рвались снаряды разнообразных калибров. Мы, пригибаясь, пересекли деревню до скалистого берега. Снаряды рвались каждую секунду, за спиной ощущалось дыхание взрывов, толкающих нас сзади, подобно раскаленной руке. Один осколок прошел через мой рюкзак и форму, и я почувствовал боль в верхней части спины. Все заволокло дымом и языками пламени, мы оглохли и ослепли. Я инстинктивно нырнул из деревни в лес, бросился в чащу прямо по склону, заскользил по иголкам, набрал скорость, покатился кубарем, упал, стукнулся обо что-то головой и потерял сознание.

Я недолго лежал в обмороке, максимум несколько минут. Посреди лба выросла здоровенная шишка, которая немного кровоточила. Я снял рюкзак, через него прошел осколок, и он почернел, но, судя по всему, спас мне жизнь. Осколок прорвал ткань, продукты и даже разломил надвое запасной магазин так, что ни один патрон не взорвался и бинокль не разбился, только по счастливой случайности немного покорежился. Я не мог посмотреть, что у меня со спиной, видимо ничего серьезного; потрогал рукой: там побаливало, крови, скорее всего, не было. Я скатился метров на пятьдесят и очутился под деревьями в безопасности; только наверху ухал обстрел. Мой напарник, вероятно, был где-то поблизости, я видел, как он тоже прыгнул с уступа, где стояла деревня. И тут меня разобрала злость на наших офицеров, которых задурили нас, как доверчивых новичков: противник знал, что долго не продержится, решил отступить ночью в соседнюю долину и подготовить свою артиллерию в ожидании нас, не теряя ни единого человека. Ночью к ним тоже, видимо, подошло подкрепление, и наверняка тоже танки и орудия. И они нашли им отличное применение. Это было тем более досадно, что мы не сделали ни одного выстрела и не увидели ни одного из этих мерзавцев. Ожидание было им только на руку.

До меня добрался напарник, осколок попал ему в руку, и кровь лилась рекой. Я помог ему перевязать рану, и мы начали спускаться. Спускаться было гораздо труднее, чем подниматься, по крайней мере, что касается первой сотни метров по направлению к дороге: нужно было цепляться за деревья и кусты, чтобы не поскользнуться. Иногда парень терял равновесие, непроизвольно пытался схватиться больной рукой и тут же падал с громким воплем.

В конце концов дошли до дороги. Когда мы спускались, нам навстречу, поднимаясь, проехали два джипа и бронетранспортер; увидев нас, они притормозили. Мы объяснили им, что произошло, в бронетранспортере сидел офицер, который разразился потоком ругательств еще до того, как задал вопрос:

— Так вы отбили эту гребаную деревню или нет?

— Да, но…

— Никаких «но». Наверху еще остались наши?

— Да, да, конечно…

Я представил себе ребят, попрятавшихся, кто как мог, по разрушенным домам или под деревьями.

— Тогда мы победили.

— Да, но там нельзя оставаться. Местность слишком проглядывается, укрытий нет, и артиллерия их лупит.

Офицер на минуту задумался. Его бронетранспортер стоял на узкой горной дороге, и он не знал, как с ним поступить.

— Вы двое, залезайте, спускаемся.

Понадобилось минимум десять минут, чтобы развернуться, поскольку дорога была очень узкой. На каждом повороте колеса бронетранспортера зависали над пропастью. Мы сели в джип на заднее сиденье. Стали спускаться, и тут из леса вылезли еще двое. Одного ранили в плечо, у другого лицо было залито кровью: осколок прошелся сбоку по черепу и чудом лишь разорвал кожу. Мы взяли их с собой в джип и на полном ходу понеслись вниз, обогнав бронетранспортер и другой джип, которые ехали посмотреть, будут ли спускаться другие ребята. Эти двое сидели с бледными лицами, не говоря ни слова. Они смотрели в одну точку, и я подумал, что тот, кого ранили в голову, уже несколько минут назад потерял сознание.

Внизу с другой стороны долины все бурлило. Джипы, гражданские машины и грузовики разъезжались в разные стороны, приезжали, уезжали. Цирк с конями. Штаб расположился в комиссариате полиции. Несмотря на наши раскрашенные зеленые лица, никто на нас не обращал внимания. Рядом устроили походный госпиталь: пункт Красного Креста с двумя машинами скорой помощи. Я проследовал в штаб за офицером, а ребята отправились в медпункт. В большой комнате над картами стояли начальники и прочие важные люди, шум, крик, курьеры снуют туда-сюда, но вместо впечатления строгого порядка создавалось ощущение, что все это — сплошная импровизация, что нет ни согласованности, ни плана, ни цели. Сплошной маскарад вроде моей раскрашенной физиономии. Офицер, который меня привел, попросил рассказать мою историю другому офицеру, огромному, тучному, потному, в заляпанной форме и со здоровенным пистолетом, высовывающимся между складками жира. Он не удивился и сказал:

— Да, да, час назад им дали приказ сгруппироваться на западе.

— Где на западе? — спросил я.

— Здесь.

Он ткнул жирным пальцем-сарделькой в карту, где тут же остался огромный масляный отпечаток. Я к картам не привык, но мне показалось, что речь шла о лесистом мысе, через который мы прошли на рассвете.

— А потом?

— Потом вы захватите эту деревню, спустившись прямо на юг.

Его палец замарал еще несколько домов на глянцевой бумаге, пять-шесть, не больше.

— А после надо подняться и атаковать тут, в другой долине.

Он указал на удаленную точку на дне второй долины.

— Это ведь оттуда нас только что обстреляли?

— Так точно.

— А основные части?

— Это секрет, мой мальчик. Ты увидишь все, если поднимешься наверх, это прекрасная точка обзора.

Потом он повернулся к офицеру и вручил ему карту. Непонятно, почему они просто не передали приказ по рации. Видимо, они про нас совсем забыли.

— Извините, командир, — добавил я, — но там наверху… они вырезали всех жителей, никто не выжил.

— Да, я знаю, сволочи. Если вам представится случай, не раздумывая, отомстите.

И он отвернулся, чтобы обсудить что-то с одним из коллег. Они говорили о дальнобойности орудий и проходах для танков.

Офицер, который меня привел, откровенно скучал. Он тронул меня за плечо и знаком велел выйти. На улице машины привозили многочисленных раненых, кое-кого я узнал, они были в моем отряде. Их очень быстро выгружали, чтобы оказать первую медицинскую помощь, а потом направить в госпиталь. Я сомневался, догонять ли мне отряд немедленно или ждать. Некоторое время я стоял и смотрел на эту суету. Все походило на сломанный механизм. На полной скорости в клубах пыли отъезжали джипы с пулеметами, останавливались в том же облаке пыли, снова газовали, словно гарцующие цирковые лошади. Гражданские машины подвозили раненых в военной форме, голые по пояс солдаты регулировали движение, нелепо размахивая в воздухе винтовками. Я подумал, что ничего особенного, в конце концов, война возобновилась накануне, и нужно, чтобы все наладилось. На площади бил фонтан, и я пошел смывать свой комичный макияж. Солнце начало припекать, а я все еще таскал с собой винтовку, рюкзак с провизией и боекомплектом и бинокль. Через четверть часа вышел офицер, поискал меня глазами, я махнул ему. Он подошел и со вздохом сказал:

— Послушай, мы только что переговорили с отрядом А по рации. У них значительные потери после обстрела, но, как и предполагалось, они укрылись в западном лесу. Обстрел кончился, поехали. Я буду командовать отрядом Б. Высажу тебя в деревне.

Я ответил «да, конечно», до конца не осознавая его слова. Меня начало клонить в сон, я проголодался, припекало. Мы забрались в джип, по дороге захватили полевую рацию и поехали. Мой напарник так и не появился — видимо, остался в госпитале. Я кемарил в машине, пока офицер не разбудил меня, мы прибыли наверх. Разрушений в деревне стало больше, чем на рассвете. Надо было обойти ее слева, поскольку рухнувшие дома перегораживали дорогу. Там он меня высадил и сказал, что его отряд должен быть чуть ниже. Он показал мне маленькую площадку и сосновый лес и добавил: «Твои — там, счастливо». Я вышел из машины, взял винтовку и рюкзак и направился к лесу.

Первые два дома я обогнул, я начинал уже ориентироваться на местности. Один из наших сидел, опершись о стену, скрестив руки на почерневшем животе, запрокинув голову с мертвыми глазами. Я никогда его раньше не видел. Я углубился в лес, по краю он казался не таким частым. Несколько снарядов долетели досюда и вырвали с корнем пару деревьев. От взрывов в мягкой песчаной почве образовались огромные воронки. Я прошел через лес, как тогда на рассвете, думая, как мне догнать товарищей, но я зря волновался.

С другой стороны открывался изумительный вид на все холмы, спускающиеся к морю. Посреди небольшой площадки среди колючих кустарников лежали, расслабляясь, солдаты. Никаких часовых, только человек двадцать мужиков, спящих на пустоши. Меня это взбесило. Черт знает что. Разумеется, сейчас нет опасности, что противник начнет атаку, но все-таки так нельзя. Я огляделся в поисках офицера, он должен был находиться где-то неподалеку. Я заметил двух парней, сидящих на корточках около рации; наверное, один из них — он. Я подошел ближе, они слушали сводку новостей основного канала вещания.

— Командир, я из штаба, — сказал я, не представившись.

Лейтенант вскочил, повернулся ко мне и смерил взглядом с головы до ног.

— Ну?

— Я доложил ситуацию и сопроводил раненых.

— Хорошо.

— В штабе мне объяснили нашу задачу.

— Я ее получил по рации. В два часа выступаем и захватываем деревню поздно вечером. Иди отдыхай.

— Я потерял напарника.

— Не переживай. Все потеряли напарников в этой гребаной деревне.

Этот козел выпендривался и держался надменно, что меня раздражало.

— И сколько мы потеряли?

— М-м-м… в общей сложности десяток.

Значит, нас осталось всего тридцать, но мы не выпустили ни одной пули. Я пошел отдыхать как все: в тени утеса, нависшего над пропастью. Передо мной расстилалась долина, куда мы должны были спуститься. Я взял бинокль, чтобы разглядеть получше. Деревня, которую нам надлежало занять, лежала восточнее подножия, и ее не было видно, но примерно в десяти километрах напротив меня, внизу на южном склоне по дороге, идущей по склону холма, двигались колонны машин. Скорее всего, мирные беженцы. Я подумал, что, если повезет, война могла бы переместиться в деревню, где живет семья Мирны, но это гораздо дальше и в противоположном направлении. Хотя кто знает. Я отложил бинокль и сразу заснул. Проснулся голодный через два часа, к часу дня, поел сухофруктов и печенья из рюкзака.

Через час офицер дал команду выдвигаться, и мы пошли, еще больше похожие на скаутов, потому что на жаре половина парней сняли форму и покрыли головы носовыми платками, чтобы не так пекло. Мы спустились по горной каменистой козьей тропе, ноги скользили по гравию, и те, кто шел снизу, вынуждены были останавливаться. На этом склоне почти ничего не росло, и если кто-нибудь взял и посмотрел бы в бинокль, то увидел, как мы выписываем кренделя на скате холма. Несмотря ни на что, мы достаточно быстро добрались до середины склона, откуда вела грунтовая дорога в означенную деревню. По сторонам торчали чахлые деревья и кустарники, но считать их укрытием для продвижения было нельзя — приходилось идти прямо по дороге, по самой кромке. Двигались на дистанции нескольких метров друг от друга. Я шел вторым, и на очередном зигзаге парень, шедший впереди меня за десять метров, сделал мне знак остановиться и замолчать. Я передал команду по цепочке. Впереди справа нависала большая скала, которую пробили, чтобы провести дорогу, отвесный выступ трех-четырех метров высотой, прямо на повороте. Идеальное место для засады. Деревня, видимо, находилась сразу за ним. Разведчик был прав: если стычка должна была произойти, то именно здесь.

Мы быстро рассредоточились по верхней и нижней обочине; разумеется, те, кто шел понизу, ничего не видели. Я поднялся на несколько метров и лег за горкой, заросшей диким тимьяном. Так я, по крайней мере, укрылся и в ста пятидесяти метрах у меня на линии прицела находился верх скалы, хотя поворота дороги видно не было. Солнце жарило, пот стекал на глаза, белые камни давали ужасную реверберацию. Я взял пригоршню земли и размазал по лбу. Ладони тут же стали сухими. Я приготовился стрелять короткими очередями. Что происходило внизу, я не видел, но предположил, что разведчики продвигались, скорее всего, ниже уровня дороги.

Когда винтовка у меня наизготове, время идет по-другому, и мне показалось, что ждал я долго. Внезапно в долине установилась тишина, а может быть, тишина стояла все это время, не знаю. Солнце будто распространяло запах тимьяна и насыщало им плотный воздух, дух, поднимавшийся от горячих камней и сухих трав, кружил голову. Я дышал глубоко и спокойно, испытывая странную смесь восторга и напряжения. Долину наполняли звуки торопливых движений, тихих шагов товарищей; порой при звяканье металла о камни я прятал голову за ароматным кустом.

На верху скалы мне почудилось шевеление, чья-то проворная тень, отблеск на каменной поверхности. Я прикинул его примерное местоположение и приготовился выстрелить, если кто-то покажется, если это не ящерица и не мираж.

Тишина нарушилась настолько неожиданно, что я аж подпрыгнул. Видимо, на дороге взорвалась граната, сухие долгие раскаты подхватило эхо, за ними сразу последовали интенсивные очереди, по крайней мере пять или шесть автоматов палили одновременно. Чуть выше слева от меня к скале карабкалась группа наших. Я не мог их прикрыть, они ползли слишком высоко. Я раздумывал, не подняться ли мне тоже, как вдруг та тень, которую я заметил, на мгновение встала, и я успел увидеть руку, вероятно бросавшую гранату и снова исчезнувшую. Черт, пока я сомневался, я ее упустил. Граната взорвалась ниже, и следом за ней началась стрельба. Я аккуратно прицелился, из-за реверберации пришлось прищурить глаз. Подождал, наверное, с минуту, силуэт высунулся по пояс, размахнулся — и я всадил в него три пули. Он вытянулся, граната покатилась по ту сторону скалы, и через три секунды там взметнулось огромное облако пыли и песка. Я закашлялся, мелкие камешки попали в глаза и рот. Скорее всего, я попал в парня, во всяком случае в руку или в плечо. Я на секунду встал и бегом поднялся метров на десять. Несколько пуль отскочили рядом. Я лег за кучкой камней. В трех метрах передо мной лежал на животе один из наших с большим черным пятном на спине. Я не спеша оценил обстановку: дорога перекрыта огнем со стороны мыса; они, вероятно, выстроили две линии укрытий и еще засели наверху. Через такой заслон пройти нелегко. Стоило чуть-чуть пошевелиться, пули рикошетили рядом и в кучу камней. Сердце учащенно билось, словно меня пригвоздили на месте, еще повезло, что не ранили. Винтовку удалось зафиксировать между камней, так можно было худо-бедно прицелиться, только угол обстрела сужался из-за верхней части выступа. Но я хотя бы рассекал надвое их линии, они не могли больше незаметно для меня переходить с одной стороны на другую. Внизу стрельба усиливалась, те, кто попытался обогнуть препятствие через нижнюю обочину дороги, атаковали. Вдруг я услышал глухой бас тяжелого пулемета за выступом — наши, вероятно, прижались к земле, как я, если их уже не скосило.

Внезапно я почувствовал жаркую волну и краем глаза увидел огненный шлейф, вслед за которым на верху выступа прогремел мощный взрыв: мимо меня пронесся реактивный снаряд. Я воспользовался взрывом, чтобы подняться еще на несколько метров по склону, в эти мгновения нужно двигаться быстро и уметь действовать не раздумывая. Я рухнул за громадными камнями — идеальным укрытием и, что еще важнее, с идеальным углом обстрела. Базука пальнула мимо, лишь раскрошив щебенку. Навести точнее они не могли, но получился хороший обманный маневр, и я предположил, что наши тоже воспользовались им, чтобы продвинуться вперед. Время от времени с другой стороны бил пулемет. Единственным способом пройти через заслон было подняться выше и напасть сверху или даже ударить с тыла, и, наверное, наш арьергард уже начал подниматься, но я-то не мог. Тем не менее, возбуждаясь во время боя, я испытывал неуемное желание двигаться. Мне не было страшно, но во рту я чувствовал странный вкус меди и пыли. Было жарко, мучила жажда. Я с нетерпением ждал, пока кто-нибудь отважится переползти через этот чертов выступ: я с удовольствием пригвоздил бы его тремя пулями в спину. Но, похоже, особого желания передвигаться они не испытывали. Я услышал очереди выше по склону, — судя по всему, ребятам удалось обойти.

Я пролежал в укрытии добрых полчаса, короче долго. Время от времени рядом рикошетили выстрелы, пули свистели над головой, они предназначались товарищам сзади. Я старался не выпускать из виду скалу, но глаза болели от пыли и солнца. Мое терпение вознаградилось: два парня в гражданской одежде попытались проползти мимо. Одному я прицелился повыше бедра — в яблочко! — другому — в грудь — тоже в яблочко. Первого я просто хотел подстрелить, чтобы посмотреть, рискнет ли кто-нибудь прийти ему на помощь. Второй умер сразу, а первый корчился, истекая кровью, черное пятно расползалось на белом известняке. Он поджал под себя ногу, пытаясь остановить кровотечение. Он что-то кричал, но неразборчиво. На меня обрушился настоящий ливень пуль, но угол обстрела был неудачным; чтобы исправить его, им надо было подняться. Один человек пополз к раненому — точно как я рассчитывал. Я дождался, пока он его возьмет и потащит назад, тогда я с кайфом выдержал паузу и пришил его пулей в висок. Некоторое время раненый лежал неподвижно, и никто не шел ему на помощь. Выше по склону разгорелся бой, видимо, ребятам удалось накрыть их сверху. Если им придется отступать, я предположил, что они должны были пройти через меня, и точно, на границе угла обстрела я заметил быстрые тени, согнувшиеся пополам, — я дал очередь, почти не глядя. Их окружили, и чтобы вырваться, им надо было спуститься с другой стороны, но тогда они попадали под огонь наших с нижней обочины дороги. В конце концов они сами оказались в ловушке. Еще один РПГ бабахнул наверху выступа, за ним еще один, и я смекнул, что это сигнал к атаке. Долина превратилась в обширное поле боя, на холме с края мыса палили со всех сторон; я встал и с криком побежал вперед, непонятно почему испытывая какую-то ярость и страсть, с винтовкой наперевес, словно со штыком. Стреляя на бегу, товарищи поднимались отовсюду на штурм скалы, будто речь шла о крепости. Под свистящими, отскакивавшими почти прямо под ногами пулями я вышел на склон, растянулся плашмя над выступом и увидел двух парней, они сбегали с другой стороны; пытаясь ретироваться; я выстрелил и промахнулся, не знаю, как так получилось, но в итоге они упали, изрешеченные шквальным огнем. Я осторожно вскарабкался на скалу, пробравшись через трупы тех, кого я убил. Снова лег. Передо мной виднелись дорога, склон и деревня, прилепившаяся к горе в трехстах метрах. Слышался пулемет, стоящий на крыше ближайшего дома, который косил всех без разбора, даже своих. Я немного успокоился, огляделся. Вся наша группа разбрелась по косогору напротив деревни. Я вытащил из рюкзака бинокль, снял чехол и быстро взял его в руки; и без точных замеров ясно — стрельбу надо вести с трехсот метров. Я посмотрел, пулемет стоял на крыше, спрятанный за мешками с песком. Пулеметчиков видно не было, лишь крохотная щель, как бойница; я тщательно прицелился, но под таким углом маловероятно, что пуля пробьет мешки с песком. Я дал три залпа, пулемет на мгновение стих и застрекотал с новой силой — одного из наших, пытавшихся пересечь дорогу, в буквальном смысле перерезало пополам на уровне пояса.

Внезапно я почувствовал невероятную усталость, как будто, поднявшись на выступ, я растерял всю энергию. Глянул на часы — семь. Мы сражались вот уже три часа, а мне показалось — не больше двадцати минут. Через два часа стемнеет. Ребята постепенно переходили дорогу и входили в деревню, от дома к дому, слышались разрывы гранат и автоматные очереди. Я следил, чтобы никто не улизнул; как только кто-нибудь пытался пройти через крайний дом или показывался на крыше, он попадал ко мне в руки. Постепенно наши дошли до противоположной стороны, и я спустился со скалы. Окончательно стемнело, и мы заняли деревню. Усталость прошла, меня переполняла победная энергия. Мы собрались вместе, чтобы укрепиться. Как по волшебству, снова появился лейтенант: его ранили в щиколотку, он не мог идти, его несли двое. Он нас поздравил, попробовал по рации предупредить штаб, что район зачищен, но связь в горах не проходила. Он послал двоих в первом подвернувшемся джипе за дальнейшими распоряжениями на дно долины; если обстановка не изменилась, то ночью по разбитой дороге придется ехать минимум часа два, чтобы добраться до ближайшего поста. Как бы то ни было, тех из нас, кто был способен ходить, оставалось не больше двадцати, и самое большее, на что мы годились, — это ждать на месте, когда нас сменят. Я и еще пять парней вызвались прочесать деревню дом за домом в поисках оружия и боеприпасов. Вдобавок надо было вытащить валяющиеся повсюду трупы и сложить их вместе, чтобы не гнили где попало. Мы нашли в разных местах кучу оружия всяких калибров, боеприпасы и даже небольшую гаубицу. Прикончили пяток раненых и вынесли около двадцати трупов, в том числе женщин и детей. Если прибавить к ним тех, кто сидел на выступе, всего нас сдерживали пятнадцать человек в течение пяти часов. Мы потеряли пятерых, еще столько же тяжелораненых надо было эвакуировать до ночи, иначе они не выжили бы. Мы обшарили всю деревню, но не нашли ни диспансера, ни подобия медпункта, а у нас были только остатки перевязочного материала. Одна надежда, что нас быстро сменят. Мы приготовились отразить наступление, если они попробуют подобраться с другой стороны через горы; маловероятно, но эхо непрекращающегося обстрела свидетельствовало о том, что наверху они еще сопротивляются. Мы поставили гаубицу на огневую позицию, передвинули пулемет и мешки с песком, из подручных средств соорудили амбразуры для наблюдателей с гор. Со всем этим провозились до полуночи. Потом сменили часовых, и я наконец-то смог прикорнуть на несколько часов на удобной кровати в одном из домов, переделанных в казарму, уснул как убитый, даже не успев перекусить.

После моего караула, на рассвете мы наконец получили распоряжения. Надо было оставаться на месте и таким образом перегораживать дорогу тем, кто пытался убежать в горы; их база наверху вот-вот должна была рухнуть. Еще нам удалось эвакуировать раненых, не умерших ночью, и к нам пришли десять человек — остатки другой группы подкрепления. Мы укрепили заграждения на случай, если они попробуют отступить с боями к нашему сектору. Трупы мы зарыли в глубокой канаве. Командира эвакуировали из-за сломанной щиколотки, и нам пообещали прислать днем нового офицера. А пока командование отрядами поручили некоторым товарищам, в том числе и мне. Под мое начало дали десять человек, мы охраняли подступ со стороны гор. Я не знал, как к этому отнестись, но в глубине души гордился, что выбрали меня. Всегда приятно, если тебя ценят. Но когда я принимал командование прямо на месте, когда отряды переформировывали, перемешивая выживших после вчерашнего с десятком вновь прибывших, среди тех, кто вышел из строя, чтобы двинуться со мной к горам, оказался Зак. Он мне улыбался. Слегка похудевший, в рваной и грязной форме, он с улыбкой смотрел мне в глаза. После эпизода со стоянкой я ни разу его не видел — думаю, мне приятно было снова его встретить. Он подошел ко мне и протянул руку, улыбка не сходила с его лица.

— Ну, что? Вот ты и начальничек! С удовольствием повоюю под твоим командованием.

Больше он ничего не добавил, просто пошел с остальными вверх по деревне как ни в чем не бывало.

Я не смог сразу поговорить с ним, потому что наш авангард увидел каких-то мирных жителей, спускавшихся к нам. Скорее всего, бедняги бежали с поля боя, однако надлежало принять все меры предосторожности и допросить их. Мы дали им спуститься до входа в деревню и неожиданно их схватили — впрочем, они рассчитывали нас увидеть. Перед нами стояла целая семья: дедушка, бабушка и две дочери с четырьмя детьми — сыновья наверняка остались воевать и знали, что мы пришьем их на месте. У них был осел с какими-то тюками, мы все обыскали, но нашли только одежду, кастрюльки и прочее барахло. Они стояли ни живы ни мертвы от страха и озирались, ища глазами других жителей деревни. Мы их разделили: детей в одну сторону, взрослых — в другую, чтобы запугать. Затем повели в дом и стали допрашивать каждого по отдельности, чтобы потом иметь возможность сравнить разные версии. Сначала я спросил у деда, откуда тот пришел, куда шел; я делал вид, что записываю, чтобы его ободрить. Я старался держаться как можно профессиональнее и говорить дружелюбно, чтобы он чувствовал, что ему доверяют. С каждым вопросом он успокаивался, объяснил, что они вышли накануне вечером, что провели ночь в горах, укрывшись в гроте, и что начали снова спускаться на рассвете. Они понимали, что при спуске встретят солдат, но непонятно какой армии; перед выходом им сказали, что вся долина еще удерживалась их войсками. «До вчерашнего дня», — сказал я ему. А теперь этот склон — наш. Он произнес «а-а» без каких-либо комментариев. Я поблагодарил его, отпустил и привел одну из его дочерей. Лет тридцати, испуганную и дрожащую. Внешность обычная, ничего особенного, только меня раздражал ее простецкий вид. Она рассказала в точности ту же историю, что и старик. Когда я спросил, чем занимается ее муж, она стушевалась и ответила «умер». Я знал, что она лжет и что он где-то в горах воюет против нас. Я собирался ответить ей, что она лжет, но тут услышал внизу женские крики и вопли. Я сделал вид, что ничего не происходит. Пристально посмотрел женщине прямо в глаза, подождал несколько секунд. Крики снизу сменились резкими повторяющимися стонами.

— Ты уверена, что твой муж умер?

Ее лицо дрожало и дергалось, она нервно стучала ногой по полу. Внизу ее сестра закричала еще громче.

— Ну?

Она разрыдалась и сказала, что нет, что он еще воюет наверху с остальными, но что, скорее всего, он там погибнет, поскольку уже вчера, когда мы ушли, у них почти кончились боеприпасы.

— Очень хорошо.

Это была отличная новость; судя по всему, их база скоро сдастся, и мы займем обе долины целиком. Внизу крики стихли. Я позвал парня, которого поставил часовым у двери.

— Порядок, можешь ее отвести. Приведи сестру.

Он как-то нехорошо осклабился и сказал:

— Не уверен… в состоянии ли она…

— Делай, что приказано, и вели остальным, чтобы сидели тихо.

Я понимал, что они ничего не сделают, но я был начальником и не мог такого допустить.

Через пять минут привели сестру. На нее было страшно смотреть: все лицо в кровоподтеках, из-под разорванной одежды торчали груди, которые она старалась прикрыть руками, по щекам текли слезы.

Все это мне уже порядком надоело. Я задал ей пару формальных вопросов, она отвечала, икая и стуча зубами. Я разозлился, взял ее за руку и сказал: «Все, выходим, можете идти».

Уже на лестнице послышались крики. И я сразу взбесился. Пока я спускался, меня прошиб холодный пот, и я вздрагивал от каждого повторяющегося крика женщины. В большой комнате, заткнув уши, сидела старуха, старик рыдал; мне захотелось пришить их не раздумывая, но у меня не было при себе оружия. Сестра бросилась, плача, в отцовские объятия. Я вошел в соседнюю комнату, откуда доносились крики. Женщина, согнувшись, лежала грудью на столе спиной к двери. За ней стоял Зак, а другой парень за всем этим наблюдал, держа дрожащими руками винтовку в пяти сантиметрах от лица женщины. Они даже не заметили, как я вошел. Несколько минут я следил за этой сценой, одновременно завороженный и окаменевший, будто при виде вздымающейся волны, которая на тебя вот-вот обрушится; я точно во сне смотрел, как член Зака входит и выходит из женщины, на воспаленное, покрасневшее, сосредоточенное лицо Зака; я подошел к парню с винтовкой и что есть силы двинул ему кулаком в лицо, я ощутил его скулу, а потом его нос сломался под моими фалангами; я вырвал у него автомат и повернулся к Заку: он растерянно уставился на меня, прижимаясь к белым ягодицам женщины, которая тоже пристально на меня смотрела. Я вскинул оружие и нажал спусковой крючок; я увидел, что Зак напрягся, побледнел как мертвец, но не упал, ничего не произошло, потому что калаш стоял на предохранителе. Еще пару секунд мы смотрели друг на друга, я снял с предохранителя, и он пустился бежать со спущенными штанами, подпрыгивая, как тюлень, как загнанный зверь. Женщина разогнулась, бросила на меня умоляющий, невыносимый взгляд, я увидел ее промежность, и, непонятно почему, мне внезапно захотелось ее. Я вышел, хлопнув дверью. Все на меня уставились. Зак исчез, старики молчали с благодарным умоляющим видом, а мне хотелось размозжить им голову прикладом. Наконец я вышел, бросив:

— А вообще-то, делайте что хотите.

Я вдруг почувствовал, что устал или, скорее, мне все надоело, что мне не хотелось ничего, кроме этой женщины, но теперь слишком поздно, ничего не поделаешь. Я поднялся к выходу из деревни сменить часового, не ожидавшего меня там увидеть. Я сел на его место; увидел высохшие суровые горы, редкие кустарники и чахлые деревца, зеленый, лесистый противоположный южный склон, обжигающее солнце в зените, в воздухе витал запах мяты и тимьяна, напомнивший мне прямо посреди камней и скал волосы Мирны, у которой оказалась широко раскрытая промежность женщины, вытянувшейся на столе; непонятно, почему я не убил ту женщину, почему я не убил Мирну, почему два раза я пощадил Зака, почему я торчу здесь в богом забытой дыре в ожидании какой-то все более далекой войны, а настоящей войны так и нет, нет той жестокости, которой мне хочется; и тогда я свернулся калачиком в своей норе, словно ящерица.

Во второй половине дня я пришел в себя. Видимо, напряжение боя подействовало на меня сильнее, чем я предполагал, я сожалел о своей дурацкой выходке, понимая, что совершил ошибку, которая, вероятно, будет стоить мне собственного авторитета, моего престижа как бойца, не говоря уже о мести Зака. Я знал, что рано или поздно либо я должен буду его убить, либо он убьет меня. Странное, почти нереальное ощущение: вся эта история с Заком ради какой-то обыкновенной бабы, которую, в сущности, я сам хотел трахнуть. Я чувствовал, что я — на грани, что надо отдохнуть, мне хотелось снова обрести крышу и винтовку, увидеть летящих чаек в предрассветном небе. Я дождался солдата, который, по правилам, должен был сменить часового, и спустился, спросив у него, прислали ли нам нового офицера; оказалось, еще нет. Значит, я по-прежнему командовал отрядом негодяев. Я прошел через деревню, не встретив ни одного из своих, и заскочил в наспех сооруженный штаб, где находилась рация. Там я застал еще одного из назначенных вместе со мной командиров, который тут же выпалил, что одобряет мое поведение и что недопустимо насиловать мирных граждан. Я сразу заткнул ему рот, сказав, что сделал глупость, и он странно на меня посмотрел. Я сменил тему: что-нибудь новое передали по рации? Ничего, наверху по-прежнему идут бои, сдаваться они не собираются, они невесть откуда получили подкрепление.

Выйдя из штаба, я наткнулся на прогуливающихся двух моих людей и спросил у них как ни в чем не бывало, что они сделали с жителями, они ответили, что через некоторое время отпустили их. Похоже, они на меня особо не сердились. Я на них тоже. Я спросил, не попадался ли им Зак, они ответили, что не понимают, о ком идет речь.

Когда я поднимался по улице, у меня возникло ощущение, что я играю в каком-то фильме, что я — скверный актер в роли некоего персонажа, а роль ему не подходит. Деревня — совершенно неестественная декорация, солдаты и оружие казались смешными и несуразными. Кто-то играл в карты на увитом зеленью крыльце дома, кто-то спал, голый по пояс, притулившись около фонтана, прямо на земле. Дальнее эхо боев, временами доносимое до нас ветром, будто звучало с пластинки, раздавалось плохой, нарочитой, испорченной записью.

Я тоже уселся в этой декорации на каменную скамью и принялся чистить винтовку. Осторожно, аккуратно снял приклад, вытер с него пыль и копоть, протер ствол, потом прицел, положил его в чехол, протер бинокль.

Наступил вечер, ребята затянули песню, — казалось, мы на каникулах. Грустно было умирать, и я подумал, что, если в самое ближайшее время ничего не произойдет, я дезертирую и вернусь домой к себе на крышу.

Около девяти приехали, сигналя, три джипа, солдат пятнадцать вдобавок к нашему контингенту и новый офицер, которого я раньше никогда не видел. С густой бородой и противный на вид. Он собрал всех «начальников» в походном штабе. Представился и довольно детально обрисовал ситуацию на карте, которую повесил на стену. У него был напыщенный, уверенный вид, но в слишком высоком петушином голосе невольно сквозила некая слабость. Он объяснил, что их база все еще держалась, и если она не сдастся завтра или послезавтра, то не сдастся никогда, разве что свершится чудо, потому что они переделали укрепления и подготовили контрнаступление на север. Таким образом, мы должны были пройти горы форсированным маршем, пересечь дорогу, которую он показал нам на карте, и захватить холм, который мешал подобраться их подкреплению с другой стороны долины, пока основная часть войск завершала бы штурм. Выступаем через час.

Мы все переглянулись: накануне у нас уже был опыт ночного марш-броска в горах, и мы знали, что фактически невозможно передвигаться там с нормальной скоростью, не говоря уж о том, что так называемый форсированный марш обратился бы в невероятный фарс. При хорошем стечении обстоятельств мы пришли бы на место следующим утром, измотанные, растеряв половину состава.

Затем он перекомпоновал отряды. У меня осталась моя группа, но я толком не понимал, как быть дальше: хитрить, отдавая приказы в деревне, — одно, а командовать десятью солдатами в бою — другое. Потом он произнес слово «казнь», что вызвало улыбку у половины публики, и все встали. Я пошел собирать своих людей в левой и правой части деревни, каждый бегал в поисках солдат, фамилии которых никто не знал, что производило комический эффект, слышались окрики: «Эй, ты, как тебя там, ты, случайно, не с нами был?» Я надеялся, что Зак сменит группу, мне было бы не по себе, если бы он шел за мной в ночном походе. Я начал с часовых, поскольку знал, где их найти, а те привели меня к остальным, устроившимся в дальнем доме деревни. Зак был с ними, он постоянно смотрел на меня с вызывающим видом. Начинать разговор с ним — слишком поздно, да и о чем? Он знал, что я убил бы его на месте, если бы не стоял предохранитель, он видел, как я пальцем нажал спусковой крючок, он, видимо, думал, что я действовал из дурацкой щепетильности, что я струсил, как на парковке. Я не мог ему объяснить, он бы все равно не понял, впрочем, я сам толком не понимал. Эта баба мне — никто, и тем более никому из нас. Теперь ночью он мог подстрелить меня в первой же стычке, и ни одна живая душа ничего не заметит. Внезапно я почувствовал усталость. Парня, которому я, скорее всего, сломал нос, и след простыл. Всего одиннадцать человек и я. Я объяснил всем суть приказа, слушали недоверчиво. Среди них был совсем молоденький парнишка, лет шестнадцати-семнадцати, который внимал мне, будто я — посланец небес или вроде того. Приятно, но в то же время страшновато.

Через час мы стояли у выхода из деревни — мы должны были идти первыми как разведчики. Я потребовал дать нам РПГ и боеприпасы, и еще меня снабдили портативной рацией — скорее игрушечной, работающей не более чем на расстоянии двести метров по неровной местности. Зак шел впереди, я назначил его разведчиком. Мне неожиданно стало лучше; ночь была прекрасна, почти прозрачна, наполнена звуками и запахами. Когда мы тронулись в путь, я четко осознал, что эта злополучная база не сдастся никогда и что мы даже не увидим холма; это было даже не предчувствие, а уверенность, явное ощущение, что наш маневр обречен на провал и что я помру от пули Зака в голове, растянувшись у подножия сосны. Тем не менее я весело и радостно молча шагал под звездным небом. Единственное, что меня вправду беспокоило, это необходимость отдавать приказы: рядом со мной были парни, которые, словно марионетки, ждали, когда я скомандую им наступать, отступать, сражаться, умирать; одно сознание того, что у них есть командир, будто внезапно лишало их собственной воли, хотя накануне они прекрасно действовали по своей инициативе и никто им никаких приказов не отдавал. Я задавался вопросом, как они могли безоговорочно согласиться, чтобы мне поручили командовать ими по чистой случайности; впрочем, вероятно, при малейшем затруднении они снова обретут независимость, думал я, точно так же, как я, они понимают, что все это балаган, цирк, маскарад, где играют в войну.

Мы начали карабкаться, через несколько километров (два битых часа ходьбы) склон стал более пологим, горы словно расширились и скрылись в ночи, их будто поглотили длинные тени деревьев, скрывающие от нас небо. Я почти наугад выбрал направление, ориентируясь по склону и звездам. К счастью, ночь выдалась ясной, и мы видели, что у нас под ногами. Нам надлежало перейти ту самую узкую и обрывистую долину, на дно которой надо было спуститься, однако ночью трудно было представить себе топографию рельефа; сквозь деревья еле просвечивали чуть более темные, чем небо, промежутки, видимо горы. Я пытался понять, зачем нужно спускаться в эту долину, где мы становились настолько уязвимыми; я пытался понять, почему мы не можем пройти вдоль нее, но мне не удавалось представить себе ни местность, ни вражеские позиции. Еще час ходьбы по редкому лесу. Никаких изменений, пейзаж все тот же, только тени гуще — луна, вероятно, зашла за горы. Света хватало лишь на то, чтобы разобрать дорогу; я велел идти плотнее, чтобы никого не потерять. Товарищи подходили ко мне по очереди каждые пять минут и спрашивали, не должны ли мы уже куда-то прийти, но я понятия не имел, как могло выглядеть это «куда-то». Зак шагал где-то впереди меня за деревьями. Я взял на себя смелость оставить патрон в винтовке — на всякий случай: я не боялся, но следовало быть настороже. Через полчаса я сел и включил рацию. Ее надо было использовать исключительно в случае необходимости, потому что враг мог нас услышать, но она оказалась такой маломощной, что в горах посреди леса даже наши могли принять ее сигнал только чудом. Однако приняли. Сквозь посторонние шумы до меня донесся искаженный голос нашего командира. Все равно что говорить с потусторонним миром в ночи среди мрачных деревьев.

— Вы должны быть самое большее в пятистах метрах перед нами. Конец связи.

Я объявил привал, ребята сели на землю. Ночь вроде бы сгущалась. Из-за высоты и влажности похолодало, но, несмотря ни на что, половина солдат уснули. Зак спокойно спал как бревно в нескольких шагах. Иногда мне хотелось сказать ему: «Слушай, давай все забудем и начнем сначала» — или чтобы он пристрелил меня сразу на повороте с тропинки. Мне было примерно все равно.

Я знаком приказал двигаться дальше, но быстрее; через четверть часа склон стал гораздо круче, деревья встречались реже. Я взглянул на карту, скорее всего, это и была та самая долина. Не такая уж и узкая, ночью виднелся не противоположный склон, а огромные тени, которые могли бы вылезти из-за горизонта. Дно долины было достаточно ровным, растительность резко поменялась: другие деревья, другие травы. Мы дошли до подобия тропинки или полосы. Я еще раз взглянул на карту, тропа шла вдоль долины прямо посередине и должна была вывести нас на дорогу. Я приказал подняться немного по склону, не слишком крутому: так можно было идти дальше и, если что, где-нибудь укрыться. Я решил не пользоваться рацией, потому что по карте мы были уже в десяти километрах от вражеской дороги. Царило полное безмолвие, плотное и шуршащее, не слышно ни отзвуков боя, никого, ничего.

Мы все измотались, было полчетвертого, здесь казалось не так холодно, как наверху в лесу, но порывы ветра морозили мне потную спину. Меня прежде всего волновало, что мы не встретили никого из других групп. Они должны были находиться где-то поблизости.

Я знаком приказал замолчать и двигаться стрелковой цепью на разумной дистанции, чтобы не потеряться. Все почти одновременно передернули затворы, и в ложбине проливным дождем застучал металлический звук. Я не испугался, но почувствовал, что бой приближается, как если бы ветер принес его запах. Вдруг пришла уверенность, что мы не выберемся из этой долины; что если они хоть мало-мальски подготовились, то на заре и на незнакомой местности истребят нас за здорово живешь. Идеальное место для засады: уступы, деревья; долина достаточно широка, чтобы пройти мимо целого взвода и не заметить его, а потом он же и атакует нас с тыла. И так понадобилось несколько часов, чтобы захватить вчерашнюю несчастную деревню, причем в расчете трое на одного. А здесь получалось их трое на одного нашего.

Чем дальше мы продвигались, тем явственнее я ощущал страх товарищей. Я видел, как Зак шел все медленнее, нервно оборачиваясь на малейший шорох, как он то вскидывал винтовку, будто угрожал теням, то внезапно бросался на землю и исчезал в кустах, проглоченный ночью. Я услышал чей-то сдавленный крик, и сердце застучало так, словно готово было разорваться; я сделал два шага в сторону и сам упал на землю. Ничего не видно. Я вспомнил лезвие ножа, рукопашную схватку в темноте, непонятных людей, карабкающихся во тьме. Огляделся: ничего, кроме каких-то очертаний, деревьев и кустарников. Я услышал, как передо мной зашевелились трава и ветки; осторожно, тихо я выставил вперед винтовку, рука дрожала. Я пристально вглядывался в ночь, палец лежал на спусковом крючке. Я был готов к тому, чтобы увидеть Зака с ножом в руке — он не оставил мне ни малейшего шанса, поскольку винтовка слишком длинная для рукопашной; я аккуратно вынул пистолет из-за пояса, медленно, неслышно. Шорох приближался. Я старался глубоко дышать. Тут я услышал, как в двух метрах от меня кто-то шепчет: «Командир, эй, командир». Командиром мог меня звать только тот совсем юный мальчишка, которого я толком и не знал. «Я здесь», — ответил я и слегка приподнял голову. Тот дополз до меня.

— Что происходит, черт побери? — спросил я шепотом.

— Наткнулись на пост, там впереди. Какая-то хижина.

— Так пост или какая-то хижина?

— Какая-то хижина. Другие говорят, что, может, и пост.

Я не понимал, что делать. Наверняка хижина, хотя кто его знает. Если мы сделаем крюк и хижина окажется постом, нам могут зайти с тыла. У салаги был затравленный вид.

— Хорошо. Посмотрим. Я пойду с тобой.

И я пополз за ним на животе. Мы передвигались по руслу горной речки, на три четверти высохшей, но почва оставалась влажной. Высокие травы, деревья и кусты казались гигантскими. Мы поднялись немного левее, и парень указал мне пальцем на прямоугольную тень на склоне холма. Хижина, прекрасно подходящая для поста. Я подумал, что, если тут стоит эта постройка, дорога должна быть где-то поблизости: дома не строят на пустом месте. Хижина рядом с речкой — насосная, ирригационная станция или что-нибудь в этом роде, например хлев.

Неожиданно мы очутились вчетвером в густой траве, к нам присоединились еще двое. Зака и след простыл. Я старался изъясняться молча: указал на молоденького и еще одного, показал им на левую стену постройки со стороны гор и знаком велел третьему следовать за мной со стороны долины. Я дал им понять, что в их распоряжении пять минут, поскольку им надо было пройти дальше. Я вытащил нож, чтобы они сообразили, что нельзя производить никакого шума. Все кивнули, и те, кому велено было обойти слева, ушли. Я прислушался — ни единого звука, только ночь. Тот, кто остался со мной, был из тех, с кем брали деревню. Он держался невозмутимо, с ножом в одной руке и автоматом в другой. Это было правильным решением: я приготовился стрелять очередями, и таким образом мы были во всеоружии. Ожидание казалось бесконечным. На секунду мне почудилось, что в хижине кто-то храпит, но, видимо, это подул ветер или пробежал зверь. Ночью на природе, если внимательно прислушаться, кажется, что уши придумывают то, что не видят глаза, и, полностью освободившись от контроля, усиливают случайные шорохи, которые при свете дня не уловить.

Мы начали карабкаться, почва оказалась песчаной и мокрой. Время от времени лягушки квакали или выпрыгивали прямо перед нами, отчего у меня сжималось сердце, как если бы в ночи вынырнул враг. Мы подошли к хижине на несколько метров и отчетливо увидели убогую каменную постройку с одним окном: с нашей стороны двери не было. Окно представляло собой довольно большое отверстие в стене. Я не понимал, что делать. Идти дальше? Но зачем?

Мы подумали и через несколько секунд дошли до стены. По-прежнему тихо, внутри тоже тишина, хотя мы стояли прямо под окном, — и вот оно, настоящее облегчение в груди: эта чертова хижина оказалась просто-напросто пустой хижиной.

Не знаю, почему я пришел к этому выводу, но я был совершенно, абсолютно уверен, что в хижине никого не было. Там было слишком тихо. Я был уверен, что на таком расстоянии человек выдал бы свое присутствие каким-нибудь звуком, дыханием или еще чем-то ощутимым. Я сказал:

— Пусто, заходим.

Я встал и заглянул внутрь. И тогда в свете звезд я обнаружил темные очертания, лежащие на земле, четыре или пять человеческих силуэтов, — от удивления я отскочил, инстинктивно попятился, споткнулся и упал навзничь. Подтянувшись правой рукой при падении, я ударился, всем своим весом нажал на слишком слабый спусковой крючок винтовки и в полной тишине прошелся по траве и стене бесконечной огненной очередью, оглушительными, ослепляющими взрывами; как если бы нечаянно я повернул выключатель ада. Ночь распахнулась, зажглась, внезапно прочертилась лучами, заросли вокруг засверкали звездами и огнями, направленными на меня, теперь в долине раздавалась стрельба из десяти автоматов, которые все целились поверх темных очертаний хижины, и один из них, голову даю на отсечение, метил точно в нас — молоденький закричал и упал на меня. Я, как мог, съежился под раненым, свист сотни тысяч металлических призраков разодрал слух; это длилось минуту, может, больше, может, меньше, пока напряжение не спало, пока кто-то не собрался с духом и не крикнул: «Прекратить огонь! Прекратить огонь!» После грохота тишина показалась еще звонче.

Молоденький оторопело смотрел на меня, его широко раскрытые глаза были в нескольких сантиметрах от моего лица, он никогда не узнает, что произошло и почему ураган снарядов не пощадил его. Хорошо еще, что Зак — никудышный стрелок и не смог различить меня в темноте. Я представил себе этих людей: каждый напряжен, прикован к своему автомату, всматривается во тьму из-за кустов, им не оставалось ничего иного, кроме как ответить из оружия на две очереди — мою и Зака. Я отпихнул труп молоденького, в его горле еще булькала кровь. Минут пять мы все неподвижно стояли в полной тишине и слушали, как ночь возвращается к своему обычному ритму, чтобы убедиться, что кроме нас на данном отрезке долины не было никого.

Все это выглядело особенно абсурдно и глупо: упав в траву, я вдохнул теплый запах свежей мертвечины, в хижине лежали только еще не остывшие трупы, у которых наверняка руки связаны, а на глазах — повязка. Меня встряхнул тоненький дребезжащий голосок, шедший из кармана: то ли ангела-хранителя, то ли моего подсознания. Я вытащил портативную рацию, болтавшую без умолку как сорока.

— Вы захватили? Вы захватили? Вы захватили? Прием.

Я нажал кнопку ответа.

— Нет, ложная тревога. Прием.

— Что? Вы что, издеваетесь? Прием.

Я не знал, что ответить.

— Здесь ни души, долина чистая. Прием.

— Вы должны были дойти до дороги. Займите боевую позицию и ждите. Конец связи.

Займите позицию. Через час рассветет. Я обшарил карманы убитого, забрал его документы и три безделушки, мы все равно не могли взять его с собой. Скорее всего, похороним на обратном пути.

Тем временем ко мне подошла вся оставшаяся группа, они, наверное, услышали, как я говорил по рации с кем-то из потустороннего мира.

Я негромко продолжал разговор как ни в чем не бывало. Двое парней затащили труп внутрь хижины.

— Ладно, двигаемся вперед, дорога должна быть где-то рядом. Теперь они наверняка нас поджидают. Расходимся на два фланга, по берегам ручья. Там должен быть мост или насыпь. Если что-то увидите, сразу залегаете в укрытие и ждете. Остальные идут прямо за нами и подходят.

Я пошел по левому флангу, ни слова не говоря про хижину. Поискал глазами Зака, но тот как сквозь землю провалился. Мы снова карабкались в постепенно рассеивающейся тьме, склоны долины проступали яснее. Мы разошлись как можно дальше друг от друга и продвигались под покровом ночи в траве и кустарниках. Страх внезапно исчез, он пропал вместе с прекратившимися очередями. Занималась заря, и нам не надо было сражаться в темноте. Внутри я ощущал спокойствие и ясность. Это я его убью.

Через полчаса марш-броска показалась дорога, она надвое перерезала долину большой серой преградой. Высокая десятиметровая насыпь, внизу — черный круг, тоннель, под которым течет река. Я задумался о том, как нам нужно действовать. Ни на дороге, идущей вниз вправо, ни на той, что поднималась влево, не было ни души, на насыпи — тем более. Там шла разбитая узкая горная дорожка, не похожая на автотрассу между населенными пунктами, которую нам описывали. Полоса чуть шире тропинки.

Окружающие нас долина, ручей и кусты посерели. Заря будто вставала с земли вместе с испаряющейся росой; температура воздуха постепенно повышалась, чувствовалось, как влажный мягкий жар заполоняет долину. Горы вокруг по-прежнему стояли черной высокой стеной. Мы все расположились в укрытии лицом к дороге и стали ждать; глаза слипались, я засыпал и просыпался раз десять за пять минут. Я лег за густым зеленым кустом, похожим на акацию, светлеющим каждую минуту под рассветными лучами и переходящим от черного цвета к серому и нежно-зеленому. День занимался туманный и уязвимый, вместе с рассветом начался птичий концерт, чириканье, шорохи. Какого черта мы здесь делаем? Я вынул прицел из рюкзака и приладил его на винтовку, потом обозрел горы и небо. Ребята лежали в траве за кустами, кто-то спал, кто-то — в том числе Зак — глядел назад в ожидании подкрепления. Я навел сетку прицела прямо ему на лицо, у него отросла длинная щетина, под глазами — синяки, он больше не улыбался. Он тоже кемарил, на пару секунд закрывал глаза, потом открывал. Мне было достаточно чуть шевельнуть пальцем, лежащим на металлической планочке, и конец — сначала ему, потом мне, наверняка суд и расстрел, но я не боялся. Я ласкал его лицо окуляром, на него попал солнечный зайчик, я видел, как он задремал; я тоже был измотан, стал вспоминать, снова подумал о Мирне, городе, заграждениях, ночном купании; я перевел взгляд наверх правее к южному склону, обрывистому и каменистому, заросшему соснами и кустарниками. Я следил за соколом, а может, какой-то другой птицей; она летела достаточно низко, на уровне середины склона вдоль гор, она будто плыла на спине в небе над долиной. Описывала какие-то волшебные круги, возвращалась, улетала. Небо над ней начало синеть; я подумал: как хорошо, должно быть, там, в вышине, ощущать, что твои крылья парят в тающем росистом тумане, спокойно искать добычу, следуя ветру. Каждую секунду я ожидал увидеть, что одним движением она спикирует на змею или грызуна, но она, похоже, никуда не торопилась, наблюдала, а может, смотрела на нас, и тогда я сказал себе, какого лешего, какого лешего, Зак, мы-то уже несколько раз помирали, и я выстрелил, птичья голова разлетелась вдребезги, и она упала кровавой кометой.

* * *

Самое большое удовольствие — дыхание. Чувствовать ровное дыхание, чувствовать, что ты полностью собой управляешь. Осторожно выдохнуть, ощутить, как металл отражает ваше теплое дыхание, потом глубоко вдохнуть ночной трескучий воздух; услышать ритм биения сердца. Главное — крепко не сжимать оружие, не напрягать мускулы, делать как можно меньше усилий. Вокруг вас мир может рушиться, но вам надо оставаться спокойным, невозмутимым, сосредоточенным на цели, на мишени. Ваши самые надежные союзники — спокойствие и профессионализм; надо быть умным, быстрым и досконально знать себя. После гор, прочих абсурдных экспедиций, бесцельных маршей по холмам, после вражеских никогда не сдающихся баз нас отправили в город. Я был так счастлив разделаться с глупостью, бесцельной тратой энергии и боеприпасов, что целиком отдался стрельбе. Как в первые дни. Я снова нашел хорошо оборудованный пост часового. Днями и ночами напролет я тренировался, стрелял в чаек, движущиеся машины и неподвижные мишени на границе поля зрения прицела. Я стал еще круче.

Я уже больше почти не возвращался домой. В доме пахло курятником, грязью и скотиной, как в клетке. Мать не мылась, ничего не убирала, не знаю почему, но я не осмеливался сам ее вымыть, мне казалось, что это унизительно и для нее, и для меня. Она переживала странный период, видимо новую стадию болезни; в течение нескольких часов она бывала удивительно покорной, почти нормальной, пила лекарства, ела то, что я ей оставлял, а потом, всегда в одно и то же время, во второй половине дня, она останавливалась, как часы, у которых кончился завод; рушилась в кресло, голова падала на грудь, она вроде засыпала и тихо шептала то ли бесконечную молитву, то ли жалобную песню. Затем ровно в одиннадцать вечера она шла спать, чаще всего в слезах, и на следующее утро вставала всегда в одно и то же время.

Приходил ли я в полдень, в три часа или посреди ночи, я точно знал, где ее застану: в кресле, в постели, а если утром — то за разговором о своих воспоминаниях. Ее любимой игрой было отщипывать от хлеба крошки и предлагать эти кусочки по одному воображаемым гостям. Я запретил соседке ее навещать, потому что стыдился запущенного дома, но предполагаю, что та все-таки заходила: пару раз мне показалось, что мать вымылась.

Мой пост стал истинным домом. Настоящей квартирой. В одной из комнат в стене была пробита большая дыра, идеальная для обстрела. Я поставил раскладушку, плитку, все, что нужно. Время от времени заходили ребята: глотнуть на крыше свежего воздуха и принести мне еду. Зак остался на Юге. Напоследок мы только обменялись взглядами, когда я уезжал, постояли молча долю секунды, говорить было не о чем.

Воспоминания о Мирне тоже потихоньку стирались. Порой, когда в окуляре возникала девушка, вроде на нее похожая или того же возраста, я снова видел ее в постели, представлял ее голой, и часто выстрел срывался из-за чувства, из-за желания. Я не забыл ее унизительный уход, но ярость постепенно стихала. Я, видимо, думал, что она больше не вернется, а может, что она умерла. Ночью временами мне чудилась всякая эротика, что я ее целую, раздеваю, но воспоминания становились все менее живыми, менее реальными, будто слабели.

К счастью, я стрелял круто как никогда.

* * *

Бывали дни, когда я спокойно сидел один на посту с винтовкой, как хищная птица, и понемногу из сознания вытеснялась мысль, что вокруг существуют иные миры, иные птицы, иные истории, имеющие для моей вселенной последствия, о которых я и не подозревал. Я хорошо понимал, что все эти жизни — лишь свободно плавающие рядом круги, порой пересекающиеся, в точности как жизнь мирного жителя случайно пересекается с линией прицела, ведь именно в эту минуту я смотрю на него, а он в эту же минуту думает, что его мир недосягаем, и ни о чем не подозревает, находясь в сложной геометрии окружностей, прямых и пересечений; я не знал, что окружность, которую я пересек пулей, косвенно уже повлияла на мой собственный мир, что каждый выпущенный патрон постепенно изменял выстроенное мной равновесие, пока не нарушил его, и что в действительности все эти круги, прямые и траектории связаны в таинственном пространстве.

После вспышки в краткий момент просветления можно иногда увидеть пропасть, тьму, в которую ты падаешь; ты отказываешься в нее верить и крепче цепляешься за то, что тебя удерживает. Сражаешься с самим собой, с закрытыми глазами, поскольку тебе чудится, что все увиденные опасности исчезнут как по волшебству, находишь прибежище в ярости, суетишься, чтобы сберечь свое имущество, чтобы сохранить ощущение того, что пока ты еще управляешь ходом событий, подобно хищнику в опасности, который, забывая о смерти, бьется за добычу, не желая ее выпустить.

Я не признавался себе в этом, но Зака мне не хватало так же, как Мирны.

В город ее привела война. Я не задумывался об этом, но тем временем война дошла до гор, добралась до северных деревень, в том числе до той, где жила Мирна. Мирные жители бежали.

Как-то вечером я услышал эту новость по радио и четко различил название деревни. Я не знал, как быть. Я находился на посту, в моей новой квартире, лежал в темноте. Толком не понимал, как надо поступить. Она, наверное, уже у тетки. А может быть, дома. Я не мог отделаться от мысли, что она хочет меня видеть, думает обо мне, как я — о ней.

Почти всю ночь я лежал на спине и размышлял. В три часа ночи встал, прошелся по крыше, осмотрел город. Глупо, но мне хотелось вернуться домой и посмотреть, пришла ли она, удостовериться, увижу ли я ее в комнате, как раньше. Я знал, даже был уверен, что это невозможно, но нужно было убедиться. К четырем часам я спустился, пешком прошел полгорода, потом встретил патрульных, которые добросили меня до дома. На улице было тихо, свет везде погасили.

Я открыл дверь, и в нос шибанул запах грязи и пыли. Я был уверен, что ее нет, я прекрасно понимал, что я — идиот. Мать спокойно спала в своей комнате. Я сел на балконе и скоротал ночь, воображая тысячу сценариев на завтрашнее утро.

Я встретил восход солнца, приготовил себе горький черный кофе. Мать вышла из комнаты, посмотрела на меня, не удивилась, не поздоровалась. Видимо, не узнала. Механически пошла за лекарствами. Она передвигалась мелкими шажками, раскачиваясь из стороны в сторону. Села за кухонный стол. Я наблюдал, как она очень старательно вынимает таблетки из бумажной упаковки, по одной на каждый день, как научила ее Мирна. Она их поворачивала, переворачивала одну за другой, потом выкладывала на стол аккуратно в ряд с равными промежутками. Она смотрела на них, считала и пересчитывала пальцем. Потом начинала крошить одну за другой краем стакана. Играла с каждой крошкой и запивала глоточком воды. Затем сгребала порошок, оставшийся на столе, тщательно, не уронив ни единой частички, и тоже глотала. Потом она схватила кусочек черствого хлеба и тоже начала его крошить. Я поставил кофейную чашку в раковину рядом с матерью — та продолжала играть с хлебом — и вышел.

Я дошел до дежурной части рядом с домом, мне понадобилась машина, чтобы съездить за Мирной. Я хорошенько все обдумал: увидев меня, тетка наверняка перепугается до смерти и без звука пропустит меня в дом. Мирна ничего не скажет. Просто подчинится. Я раздумывал, не подождать ли пару дней, но это было бы глупо и ничего не изменило бы. Я ощущал себя сильным и самоуверенным. Как в прошлый раз, я попросил машину с водителем, заткнул пистолет за пояс, спереди поверх рубашки, чтобы он был виден.

Уговаривать дежурного офицера долго не пришлось: я слыл за известного и уважаемого бойца, и он не мог отказать мне взять джип на часок.

Пока мы ехали, ладони слегка вспотели, спина прилипла к сиденью. Я все думал, правильно ли поступаю. Чтобы сосредоточиться, я глубоко вздохнул. Мы спокойно ехали по берегу моря среди нескончаемого потока сигналящих машин. Водителя я раньше видел мельком. Вопросов он не задавал. В какое-то мгновение я подумал, что был бы рад, если бы рядом оказался Зак. Очень глупо. Наконец приехали в квартал тетки, как раз рядом с ее домом стояло заграждение наших, они нас поприветствовали, если что, на них всегда можно было рассчитывать. В конце концов, мы олицетворяли закон и порядок, и я действовал на законных основаниях. Я волновался все сильнее и сильнее.

Я велел водителю подождать меня перед зданием. Трое мальчишек играли на улице в футбол, две женщины болтали на крыльце. Я медленно взошел по лестнице, глубоко дыша, но когда добрался до лестничной площадки, сердце все равно билось с частотой сто восемьдесят ударов в минуту. На цепочку не заперто, значит, приехали. Я громко постучал, невольно получилось, будто кулаком. У меня возникло ощущение, что ждал я долго, но потом услышал за дверью шаркающие шаги, бесконечное скольжение по кафельному полу. Затем дверь приоткрылась, и я уже не знал, что сказать.

Тетка узнала меня сразу. Ее жирное лицо словно начало оплывать, на мгновение мне показалось, что она сейчас захлопнет дверь у меня перед носом. Однако страх возобладал. Она открыла рот, и единственное, что сумела произнести, — «да?..» — с дурацким видом, и я четко различил голос Мирны, донесшийся из гостиной:

— Кто там?

Я собрался ответить, но не получилось. Я уже теперь не понимал, что делать, только продолжал смотреть тетке прямо в глаза. Она открыла дверь, жестом пригласила меня зайти, глухо проговорив:

— Ну, заходите.

И тогда до меня дошло, что никаких проблем не предвидится, потому что они — трусихи и слабачки, умирающие от страха.

Я молча вошел, а тетка болтала без умолку:

— Как мило, что вы зашли нас проведать, вы в курсе наших бед, ах, как жаль, какой ужас эта война. Мы собирали пожитки под обстрелом. Наверняка дом разрушили, сейчас уж точно. Какое горе. Но солдаты сделали все, что смогли… да хранит нас Господь от такого варварства. Представляете, слава богу, у нас еще есть эта квартира, иначе даже не знаю, куда бы мы делись. Люди приезжают в город и не знают, куда податься, вы знаете, обстановка ужасная. И не всегда можно рассчитывать на родственников!

Мне хотелось заткнуть ей рот, меня бесила ее несдержанность. Она вся взмокла от страха. Пятно расползалось по платью, по огромным грудям. Она шипела как кошка.

— …Только приехали, без воды, ничего нет, сын пошел за…

Она повернулась ко мне спиной и направилась в гостиную, не замолкая ни на минуту, может быть, чтобы предупредить Мирну о предстоящем.

— А ваша мама как поживает, бедная женщина! У моего бедного мужа, спаси нас и сохрани, тоже в конце концов крыша поехала. Но ваша мама еще молодая, так ведь? Какое горе, какое горе.

Мы вошли в гостиную, она указала мне рукой на кресло. Я остался стоять. Мирны след простыл. Я по-прежнему молчал. Старуха грузно опустилась на канапе.

— Минуточку, Мирна сейчас придет. Она обрадуется, когда вас увидит!

И заорала:

— Мирна! Ты не принесешь нам кофе, пожалуйста, дорогая!

Я чувствовал, как оружие противно утыкается мне в живот, хотелось его вытащить и раскидать все эти мерзкие телеса по канапе. Тетка продолжала:

— Нам очень неудобно, что в прошлый раз мы так быстро уехали. Я ведь говорила Мирне, так не годится, дорогая, ты, по крайней мере, должна сказать человеку, что уезжаешь, он на тебя, бедный, рассчитывает, один на один с больной матерью. Так не годится, нет, но что вы хотите, теперешние девицы делают все, что им в голову взбредет, сегодня одно, завтра другое. Я ей твердила, что уверена, человек он понимающий, он поймет, что ты захотела поехать в деревню, ведь эта война все никак не кончится. Что ж она там застряла со своим кофе? Он наверняка уже готов. Мирна, давай кофе! На чем я остановилась? Ах, да, что нам неудобно, но ведь не стоит на нее обижаться, правда?

Она, казалось, сама себя подбадривала во время разговора, будто я в действительности не существовал, будто таким образом она могла предотвратить опасность глупыми причитаниями. Я молча стоял и ждал, пока Мирна появится из кухни. Чем больше тетка говорила, тем яснее становилось, что она меня боится, и я успокаивался; мне хотелось сказать ей: «Замолчите, отдайте мне Мирну, и я вам ничего не сделаю». Создавалось впечатление, что она говорила как собственный адвокат, чтобы избежать более сурового наказания.

— …Наверное, здесь у вас жизнь тоже была не сахар, с этими бомбардировками и прочими ужасами. Хорошо еще, квартал спокойный, заметьте, здание совсем не пострадало, да и улица тоже. Ах, если бы лавка моего двоюродного брата была здесь, он был бы жив, упокой его душу Господи, какое горе, такая маленькая девочка сиротой осталась, хорошо, что такие люди, как вы, могут о ней позаботиться. Что она там делает с этим кофе? Мирна, что ты копаешься?

Мое молчание, видимо, ее не смущало. Она почти на меня не смотрела, только болтала, вертя головой из стороны в сторону, обозревая квартиру как маяк. Я по-прежнему стоял скрестив руки, потом наконец спокойно сел в кресло напротив нее. Чтобы нормально сесть, мне пришлось вытащить оружие и положить его в углубление на подушке; тетка аж подскочила, словно я выстрелил. Мирна, наверное, переодевалась, она, видимо, была еще в ночной рубашке, когда я пришел. А тетка все говорила. Я начал терять терпение, она, вероятно, это осознала и внезапно крикнула:

— Мирна, ну что ты там делаешь?

И она появилась.

На ней были джинсы и длинная мужская ковбойка. В руках она держала поднос, на котором звенели кофейник и две чашки, издававшие дзынь-дзынь, стукаясь друг о друга. Она прошла через гостиную, не взглянув на меня; я увидел ее профиль, и что-то защемило у меня в груди, наверное, от волнения. Она резко поставила поднос на низкий столик, немного кофе пролилось. На лице виднелись длинные полоски от слез, глаза покраснели.

— Ну наконец-то. Спасибо, дорогая. Посиди немножко с нами.

Я увидел, как трясутся руки Мирны; она села напротив меня и посмотрела на тетку, а я толком не знал, что сказать. Я прикрыл пистолет бедром.

Тетка налила кофе, не прекращая говорить, что-то рассказывала о деревне, о том, как им было страшно вчера, когда они спускались в город под снарядами.

— Все в порядке?

Я задал Мирне вопрос, чтобы поддержать разговор, мой голос прозвучал хрипло и странно, она подскочила и повернулась ко мне, на лице у нее дергалась какая-то мышца, как при тике. Я улыбнулся, пусть видит, что я на нее не обижаюсь, что гнев прошел.

— Я узнал, что происходит в горах, и пришел посмотреть, все ли у вас в порядке.

— Видишь, как мило, что человек волнуется, — ответила тетка.

— Как… как поживает твоя мама?

Голос Мирны тоже дрогнул, но она потихоньку успокаивалась. Я решил, что сегодня не поведу ее домой. Приду завтра. Она сидела рядом, ее лицо грело меня и постепенно вытесняло ненависть и дурные воспоминания. Я с улыбкой ответил:

— Хорошо, принимает лекарства. Меня не узнает, зато о тебе говорит, иногда произносит твое имя. Я рад, что у вас все в порядке.

— Спасибо, как мило с вашей стороны. Большая редкость, когда люди заботятся о близких! Ах, эта война превратила нас в дикарей, да-да, в дикарей.

У меня не было никакого желания выслушивать стенания старухи.

— Ну хорошо, если вам ничего не нужно, не буду вас дольше задерживать.

— Вы что, уже уходите и кофейку с нами не попьете?!

Я почувствовал невероятное облегчение в ее голосе. Пристально взглянув ей прямо в глаза, я сказал:

— Нет, не сегодня.

Не знаю почему, но мне захотелось немедленно уйти. Я был доволен, что придумал вернуться на следующий день, и не желал оставаться со старой каргой ни секундой больше. Я забрал оружие, заткнул его за пояс на спине и встал. Мирна удивленно на меня посмотрела.

— До скорого, — сказал я.

Она проводила меня до двери, вероятно по привычке, в сопровождении тетки.

Та смотрела на меня с непонимающим видом.

Я попрощался, вышел и уже за закрытой дверью услышал, как тетка говорит:

— Ведешь себя как дурочка. Видишь, этот парень совсем не злой.

* * *

Вернувшись, я сразу принялся убираться. Сдвинул мебель, хорошенько вымыл пол, вытер пыль на этажерках, вымыл кухню, ванную, все комнаты. Мать сновала рядом, кружилась, как маленькая. Заниматься физической работой было приятно. Я поменял белье, заправил кровати, спустился к бакалейщику, набил кладовку едой. Вытащил для матери чистые вещи из шкафа, довел ее до ванной, разделась она сама. Мыться она не хотела, пришлось силой поставить ее под душ.

За два часа весь дом был вычищен.

Потом я сварил себе кофе, от которого отказался у тетки, и выпил его на балконе. Завтра утром заберу Мирну. Уж не знаю почему, но я был уверен, что она придет по своей воле. Я сам себя не понимал. В сущности, почему я так прикипел к этой девчонке? У меня сложились собственные привычки, а я должен был менять их ради нее, оставлять мое пристанище, возвращаться сюда на целый день. Однако достаточно было вообразить, как она снует по квартире, услышать, как она напевает, взглянуть на нее через ставни ее комнатки, вспомнить запах ее волос, как возникало желание сразу пойти за ней, прямо сегодня.

Я решил подождать месяц, прежде чем пристрелить тетку. Мирна поживет тут, снова пообвыкнет, а я убью тетку, чтобы она и думать не могла о побеге. Тогда мы будем ее единственной семьей, и она останется с нами. Я даже воображал эту сцену: пришью ее издали, поздно вечером через окно в ее же гостиной. Если только ей не придет в голову выйти на улицу на ночь глядя.

К вечеру я вернулся на пост. Хотя официально я считался бойцом действующей армии, меня никто не трогал: когда вокруг спокойно, я мог делать все что угодно. Я доказал, чего я стою в городе и в горах, и все знали, что в случае неприятности на меня можно положиться.

В тот вечер я взял винтовку и бинокль и переместился в другой квартал. Я пошел южнее и провел ночь на заброшенной крыше. Один-единственный выстрел. Я прекрасно его помню, женщина, вероятно, недавно поругалась с мужем и пулей выскочила из дома, она шагала, крича и грозя кулаком в сторону здания, откуда только что вышла. Мягкий свет лучился с одного из балконов. Затем она будто задумалась, возвращаться ли домой, в растерянности обвела взглядом темноту, не понимая, куда идти, сделала шаг назад, и я попал ей в середину спины, идеальный выстрел. Никто не вышел посмотреть, что с ней случилось.

Потом я вернулся на пост понаблюдать немного, но в основном чтобы насладиться ночью; у меня не было желания лечь, помечтать, подумать о Мирне и о завтрашнем дне. С винтовкой я, по крайней мере, думал о войне, о выстрелах, я был вроде при деле, даже если ничем не занимался, а только вглядывался во тьму. Слева от меня море расстилалось бескрайним глубоким ковром, оно давало о себе знать не шумом, а лишь запахом. Ночь была тихой, никаких бомбардировок, только огоньки сверкают вдали. Иногда мне чудилось какое-то движение впереди, тогда я брал бинокль и пробовал угадать по изменчивой тени, человек ли пытается проскользнуть, кошка или всего лишь чайка совершает ночную прогулку. В темноте невозможно все как следует контролировать. Любой может проскользнуть, достаточно немного знать местность и прижиматься ближе к стенам. Редкие включенные прожекторы не высвечивали и одной десятой пространства и были расположены на проспектах и самых широких улицах. Здесь никто толком не знает, где начинается и где кончается его участок, единственная настоящая опасность — напороться на мины, которые мы сами заложили, или, переходя улицу, по несчастью, угодить в пятно лунного света, как раз когда часовой взял перекресток на прицел и видит любое движение, любой силуэт.

Ничего общего с боевой обстановкой. Иногда ночью, особенно летом, случались стычки на фронте, но всегда от нечего делать, бессмысленные, как задание на лето. Много длинных очередей и трассеров — а толку чуть. Некоторое время назад война ушла в другое место, и здесь все делалось только по привычке, но до той поры, пока она не возвратится, и тогда те же солдаты, что сегодня сражаются нехотя, будут биться за каждую улицу, за каждый дом как за родной. Казалось, что война — некое живое существо, которое, передвигаясь, одним своим присутствием развязывало бои и раздувало конфликты, подобно тем античным богам, о которых нам рассказывали в школе, и даже, скорее, подобно богине со змеями на голове. За один день мы изменялись, не понимая, что заставляло нас меняться, почему накануне ничего не произошло, а сегодня все бьются с безумной, невиданной яростью за позицию, которая до тех пор абсолютно никого не интересовала. И дело тут было не в приказах, приказы поступали всегда уже после и просто направляли высвободившуюся энергию войны.

Солнце взошло, но никакой усталости я не чувствовал. Вернулся одновременно со сменой караула у заграждений, в квартире пахло стиральным порошком и дезинфицирующим средством, мать еще спала.

Я принял душ и начал ходить кругами от нетерпения — нервничал от недосыпа. Я вышел прогуляться, чтобы успокоиться, пошел по оживавшему кварталу, первые торговцы-разносчики уже зазывали, лавки открывались, улицы наполнялись сигналящими такси. Я съел сэндвич, поболтал с официантом, увидел, как бакалейщик вытащил свой прилавок, подошел к нему поздороваться, он удивился, увидев меня в столь ранний час. Мы перекинулись парой слов о погоде или еще о чем-то, не помню. Он был не в своей тарелке, по-прежнему меня боялся, я это чувствовал. Мне хотелось сказать ему, что Мирна возвращается сегодня утром, но сдержался: он сам очень скоро увидит.

Меня начало клонить в сон, и я поднялся домой прилечь; проснулся я к одиннадцати, в самый раз, и отправился за ней.

Я думал, Мирна поняла, что я вернусь утром; даже надеялся, что она собрала вещи. Ей вчера наверняка хотелось уйти из-за трусливых теткиных выкрутасов, во всяком случае, так бы я и решил на ее месте. В тот раз Мирна спросила меня о матери, мне показалось, она за нее беспокоится. А потом, у нее хватало ума понять, что сейчас выбора нет. Я зашел в дежурную часть и попросил одного приятеля поехать со мной, как и тогда; проблем никаких не было, кроме пробок, из-за которых мы немного опоздали.

Подъехав к их дому, я почти взбежал по лестнице, оказался перед дверью, три раза коротко постучал, и через пятнадцать секунд мне открыла сама Мирна. Она сказала:

— Я знала, что ты вернешься.

В груди у меня все сжалось, как у запуганного ребенка. Она жестом и с непроницаемым лицом пригласила меня войти. На ней было домашнее платье, и я заметил открытую сверху темную смуглую спину. Она усадила меня в гостиной на то же место, из кухни доносилось звяканье посуды.

— Подожди минутку, — попросила она.

Вошла тетка с тем же подносом.

— Вы все-таки решили выпить кофейку? Правильно. Приятно, когда приходят гости.

Она казалась менее зажатой, чем накануне. У меня из головы никак не шла картинка: она с простреленной головой валяется мертвая, вся в крови на темной улице.

— Я пришел к вам с просьбой об одолжении.

Я готов был унижаться, лебезить, поскольку знал, что она мертва и что это не имеет никакого значения.

— Ах, я правда не понимаю, о чем идет речь?

— Я хотел бы, чтобы Мирна пришла мне помочь на этой неделе, в виде исключения. Меня не будет, а поскольку она уже знает мою мать… Если, конечно, она согласна.

Я прикидывался страдальцем и радовался, что Мирна этого не видит. Непонятно, слышала она меня из кухни или из своей спальни.

— Да, конечно, понимаю… Знаете, для девушки это непросто… Ну если только на недельку… Но лучше спросить у нее самой…

— Разумеется, я заплачу, — добавил я.

— О, вы знаете, не в деньгах дело, мы ведь сейчас не нуждаемся. Но она с удовольствием заработает на карманные расходы и купит себе какую-нибудь мелочь.

«Конечно, мерзкая лгунья», — подумал я.

Она позвала Мирну; все это напоминало сговор о помолвке, курам на смех. Та села, спросила «что?», будто не представляла, о чем речь. Она великолепно играла свою роль. Тетка ей все объяснила, сказав, что молодому человеку, который был столь любезен с ними, нужно сделать одолжение. На три секунды Мирна притворилась, что размышляет, проговорила: «Ну… ну…», потом улыбнулась мне и сказала: «Если на неделю, тогда ладно…»

Она попросила подождать минутку: надо собрать вещи. Я выпил кофе, предложенный теткой. Теперь та болтала без умолку, все про их беды, про то, что они узнали, что их дом в деревне разрушен, что накануне ее сын нашел работу помощником механика у владельца гаража, очень сурового, но, в сущности, славного человека, который научил бы его, малыша, чему следует, по-мужски, навалял бы ему по одному месту.

Мирна пришла с чемоданом, попрощалась с теткой, мне уже не сиделось на месте. Я встал, взял чемодан, тетка проводила нас до двери, сказала Мирне, что, может быть, навестит ее на недельке, я пылко и смиренно поблагодарил тетку, от чего она зарделась. Мы спустились по лестнице, и уже в подъезде Мирна повернулась ко мне и тихо спросила:

— Ты… ты ведь не убьешь ее?

Я не знал, что ответить, и промолчал.

Она не промолвила ни слова до самого дома.

* * *

Мать сразу ее узнала и устроила потрясающий прием. Она испускала радостные вопли, трогала ее, от чего у Мирны навертывались слезы на глаза, и она гладила мать по голове, как маленькую девочку. После она разложила вещи в шкафах, которые я вычистил накануне в ее комнате. Она спросила, нужно ли сходить в магазин, я ответил, что не знаю, что вчера кое-что закупил, но лучше, чтобы она сама в этом убедилась.

Она отправилась к бакалейщику и в булочную, я проследил за ней с балкона. Она была обалденно красива, походка стала теперь более женственной и менее ребяческой. Мне показалось, что ее лицо удлинилось, грудь оформилась. Я чувствовал себя на седьмом небе, наблюдая за ней с балкона, как она идет по улице, заходит к бакалейщику, болтает с ним, я полагал, что все прохожие считают ее красавицей.

Когда она вернулась, я уже пошел спать, глаза слипались. Я заснул как убитый, и непонятно, снилось мне что-нибудь или нет.

Проснувшись, я увидел, что Мирна читает на балконе, я встал напротив, она улыбнулась.

— Ну как там, в деревне? — спросил я.

— Хорошо, только в конце они нас два дня бомбили, мы даже не могли убежать. А здесь?

— Ничего особенного. Я ненадолго ходил сражаться в горы, потом вернулся. Рутина.

— Знаешь… Моя тетя очень боится, но она неплохой человек.

— Ясно… А ты?

— Что я?

— Ты боишься?

Она на секунду задумалась.

— Я… я не знаю. Раньше боялась. А сейчас не знаю.

Мне было непонятно, кто из нас изменился. Может быть, я пытался ее ободрить. Может быть, я теперь не такой страшный, как раньше. Может быть, она привыкла к войне. Может быть, выросла. Может быть, все сразу.

* * *

Хорошо помню, что для меня война началась раньше, чем для остальных, она началась, когда умер отец, а мне было пятнадцать. Мне очень хотелось, чтобы он умер, я все время об этом думал, сам не знаю почему, может быть, потому, что однажды он меня избил и унизил при людях, задолго до этого. Правда, ненависти я к нему не испытывал. Только считал, что если он умрет, то будет здорово. В то время мать работала в конторе одного иностранного банка в центре города вместе с тридцатью прочими секретаршами. Я ходил в лицей неподалеку от нашего дома, лицей был частный. Отец работал на стройке, нанимал сорок иммигрантов и платил им копейки. Брат сдал выпускные экзамены и собирался поступать в университет, но отец хотел работать с ним, ему нужен был кто-то, кому можно доверять, как он выражался. После смерти отца брат сразу же эмигрировал.

В то время нас совершенно не заботила война, у нас были свои проблемы. Вокруг все постоянно твердили, что назревают проблемы — политические, экономические, международные; оружие лезло отовсюду, как весенние листочки, но мы и представить себе не могли, что произойдут необратимые изменения.

В тот день, когда отец свалился с лесов, мы тут же догадались, что его кто-то толкнул, один из иммигрантов, что у него пахал; он поднялся туда отругать маляра или еще зачем-то, не знаю, и упал. Спустя две минуты все рабочие испарились.

Мне так хотелось перемен, великого преобразования моей собственной жизни и жизни моей семьи, я так сильно желал смерти отцу, вот так, от несчастного случая, я был настолько уверен, что в один прекрасный день он не вернется, что за мной придут в лицей и велят срочно возвращаться домой, я так готовился к этому моменту, что не удивился и не огорчился; я знал, что, в некотором смысле, я его и убил. Мать это подкосило: вся ее жизнь в доме была размерена, налажена, отрегулирована этим человеком, жизнь на работе — ее начальником, и она внезапно превратилась в безвольную тряпку. Мне стали сниться кошмары, будто я стою на лесах, на самой крыше здания и сталкиваю отца в пустоту, а иногда — будто я сам падаю с невероятной высоты, с высоченной башни, но я всегда просыпался прежде, чем коснуться земли. Во сне я всегда был где-то высоко. И как только вырос, записался в скауты, нас учили маршировать в ногу и стрелять. Помню, когда впервые ощутил в руках ружье, мне почудилось, что это во сне. Мы стреляли с положения лежа в неподвижные мишени. Я чувствовал прижатое к себе ружье. Мишенью был человеческий силуэт, в который надо было попасть, его надо было уметь поразить на любом расстоянии. Сжавшись в комок, я слишком сильно нажал спусковой крючок. Я промахнулся, человеческий силуэт исчез. Первый разрыв снаряда в ушах, первый запах пороха.

Мало-помалу мать слабела. Нас оставалось только двое, и мне нужно было заниматься почти всем в доме, потому что она регулярно забывала делать основные вещи. Спустя несколько месяцев она бросила работу, она не осмеливалась туда пойти, или у нее больше не получалось, что, в принципе, то же самое. Начавшиеся бои ее добили. Она ничего не понимала в происходящем, снарядах, выстрелах, снующих солдатах. Она думала о другом. Однако она поняла, что сын принимает в этом участие, она видела меня в форме, с оружием, она замечала, что меня нет целыми днями, что я возвращаюсь бледный и дрожащий, как из другого мира — тут надо привыкнуть. Крики, тела, кровь, страх, вначале тебе снятся кошмары, ты обливаешься холодным потом, рыдаешь в одиночку на кровати. Но это проходит, ты постепенно справляешься с психологической усталостью от сражения, взрослеешь, привыкаешь даже к страшным снам — внутреннему зеркалу дня. К счастью, стрельба помогала мне снимать напряжение. Иногда в периоды затишья, когда на несколько дней я уезжал далеко от фронта, в ушах невыносимо свистело, как после взрыва. Единственным лекарством было брать винтовку и отправляться пострелять; после первой пули свист волшебным образом прекращался.

Я смотрел на сидящую на балконе Мирну и думал, что для нее тоже война началась, когда снаряд попал в ее отца, и, несмотря на то, что она девушка, она должна была почувствовать то же, что и я. Мало-помалу она, видимо, привыкла, изменилась, чтобы походить на окружающий нас мир, надо было уметь обуздывать свой страх, учиться разбираться в себе, владеть собой.

Она читала, волосы спадали на плечи, ей было шестнадцать, война преобразила ее жизнь, изменила ее семью, привычки, ей понадобилось бросить школу, работать, жить с теткой, которую она почти не знала, с сумасшедшей и бойцом. Я рассматривал ее ладони на страницах книги, ее пальцы без колец, загорелые руки.

Первого человека я убил в бою с близкого расстояния на второй день войны. Офицер выставил меня на пост в доме на углу улицы, за окном первого этажа и сказал: «Если кто-нибудь проходит — стреляешь». У меня был калаш, пот катился градом, стояла жара, и мне было страшно. Через некоторое время я заметил, как приближается человек во вражеской форме. Меня охватила дрожь, я сомневался, стрелять или нет, видел, как он спокойно, как ни в чем не бывало, шагал по проулку; он не выглядел грозным, но некая сила, нечто вроде любопытства, желания посмотреть, что произойдет, нацелила мое оружие на него, и я выстрелил. Мой «калашников» был в режиме автоматического огня, и я послал пятнадцать пуль за три секунды, не отдавая себе в этом отчета. В трех метрах от меня я увидел удивление на лице этого человека, вытаращенные глаза, наполненные болью; его тело подпрыгивало и рвалось, рубашка разлеталась на кусочки, кровь брызнула фонтаном в стену за его спиной; я не понимал, что нужно убрать мой сжатый палец со спускового крючка, я сотрясался от оружия так же, как тело под напором выстрелов. Наконец он рухнул у стены напротив, на месте живота разверзлась отвратительная рана, откуда вылезали цветные пузыри внутренностей, правая нога начала биться о землю, она дробно подрагивала несколько бесконечных секунд, пока не застыла в последней судороге. Я тоже весь дрожал и тоже свалился у окна, я видел только эту ногу в конвульсиях, я смотрел, как пружины человеческого тела приходят в негодность, как эта машина перестает подчиняться водителю. Мой бицепс начал сокращаться, меня било током, я трепыхался, но ничего не видел, мне было страшно. Страшно быть собой там, у стены, страшно от неожиданной боли, увиденной на лице этого человека; страшно превратиться в ящерицу, извивающуюся в собственной крови с вываленными кишками, и я заплакал навзрыд, словно убил самого себя, пока — не знаю, сколько времени спустя — за мной не пришел офицер.

Он привел меня в чувство — что-то дружелюбно сказал, положил на плечо руку; мне стало немного стыдно, что я дал слабину. Именно эту ногу, эту нечеловеческую судорогу я до сих пор вижу в кошмарных снах, а не кровь и лица мертвецов. Именно эти секунды неистовой агонии отпечатались в моей памяти, и в глубине души я их страшусь. Иногда после выстрела, когда мишень корчится на земле, я вынужден отвести окуляр, чтобы избежать воспоминаний о том мужике из проулка.

Нужно привыкнуть, научиться властвовать собой и скрывать свои слабости.

Я думал обо всем этом, наблюдая за Мирной, читающей на балконе, и спрашивал себя, какое воспоминание она хотела бы забыть, какие картины для нее столь же мощные и страшные, как мои. Видимо, никакие. Ее присутствие меня успокаивало, ей не надо было ничего говорить или что-то делать, но как только наступал вечер, на меня наваливалась неясная тоска, не хотелось ничего, даже ее, совсем ничего.

Иногда она поднимала голову, видимо, чтобы на меня посмотреть, потому что чувствовала на лице мой взгляд, и тут же снова утыкалась в книгу.

От всей этой смеси воспоминаний, странного ощущения, что Мирна по-прежнему ускользает от меня; что мне никогда не доведется ею обладать, мне хотелось плакать, стыд, да и только; как и прежде, за тоской, подобно тени, вставала ярость, и я желал причинить ей боль, отомстить за эту дурацкую ностальгию, за слезы, которые наворачивались по ее вине.

Я пошел в спальню, лег и попытался все забыть.

К счастью, мне очень хотелось спать, и эти мысли больше меня не тревожили. В какое-то мгновение мне показалось, что Мирна приоткрыла дверь, посмотрела, не сплю ли я — судя по всему, пришло время ужинать, — и тихо затворила ее. Я не проснулся и толком не понял, было ли это во сне.

Встал я рано, в отличной форме, заря еще раскрашивала небо сиреневым цветом. Я принял душ и вышел. Дошагал до дежурки, желая что-нибудь разузнать, там же позавтракал с тремя вернувшимися товарищами. Там был знакомый офицер, и я попросил у него пару увольнительных, чтобы остаться с Мирной; он легко согласился, поскольку я уже больше восьми месяцев работал без перерыва.

В горах фронт стабилизировался, видимо, намечалось перемирие на несколько дней, и я подумал, что, если денек выдастся спокойным, можно пойти, как раньше, в кино или, для разнообразия, в бассейн.

Когда я вернулся, Мирна уже сидела с матерью на кухне, чтобы начать церемонию приема лекарств.

* * *

Первые два дня показались каникулами. Она смеялась, разговаривала. Мы сходили к морю, поели сладкой ваты, выпили на берегу кофейку, сходили в кино. Вечером Мирна стряпала и ухаживала за матерью.

Настоящая увольнительная: два дня я не прикасался к оружию. Мирна выглядела счастливой оттого, что обрела прежний город; иногда я брал ее за руку, то на пляже, то в кино, она не реагировала, и я не почувствовал никакой скованности.

На вторую ночь я не смог заснуть. Я вертелся с боку на бок, перед глазами снова возникала та женщина из деревни, ее промежность, в ней — Зак, и тогда я представлял себе Мирну, то с оружием, приставленным к лицу, то без него, я представлял, что она не сопротивляется, поскольку доверяет мне, но я не хотел об этом думать, непонятно почему, но мне тоже было стыдно. Мне больше нравилось воображать, как она лежит на деревенском столе вместе с Заком, как я несколько минут наблюдаю за ними перед тем, как подойти и убить его, как ловлю наполненный благодарностью взгляд трепещущей Мирны, ноги ее сжаты, руки сложены на обнаженной груди.

Так прошло несколько часов. Посреди ночи я не выдержал. Встал и пошел на балкон глотнуть свежего воздуха: я знал, что иду туда посмотреть, как она спит. Сквозь жалюзи я видел ее — такую белую, спокойную, лишь легкое дыхание и запах сна доносились из ее спальни, ночь была безлунная, почти ничего не разглядеть. Я мечтал прикоснуться к ее коже, руке, проникнуть как призрак под ее простыню.

Чем дольше я там стоял, тем больше ощущал себя разочарованным, отринутым; мне пришло в голову взять винтовку и подняться на крышу, но в глубине души не очень-то хотелось. Несколько минут я послонялся туда-сюда, потом вернулся в кровать и машинально освободился от этого дурацкого напряжения.

На рассвете мне неожиданно приснился кошмар. Я даже не понял, что заснул, и он показался мне жуткой реальностью: будто я голый лежу на Мирне, мы целуемся, бедром я чувствую ее нежную кожу, живот. Внезапно ее лицо начинает меняться, разлагаться, вся кожа покрывается кровоподтеками, следами от ударов; прямо на лбу зияет ужасная рана, тут я почувствовал, что подо мной что-то шевелится, копошится; я знал, что сам виноват в этом преображении, что это я превратил ее в труп, но ничего не мог поделать. Я в ужасе оттолкнул ее и обнаружил, что из ее кишок выползают десятки белых извивающихся червяков, похожих на огромные липкие личинки. Я закричал и внезапно проснулся весь в поту.

Когда страх прошел, я вспомнил крики матери по ночам. Что же ей виделось во снах? Я чувствовал себя старым и немощным, и лишь обнадеживающий утренний свет, проникающий через окно, помешал мне дальше горевать о своей судьбе.

Потом целый день я был в напряжении, будто мне не хватало чего-то, но чего — непонятно. Я не знал, о чем говорить с Мирной, мне хотелось поведать ей всякие истории о войне и сражениях, но ощущал, что она наверняка не захочет их слушать. Я бы с удовольствием рассказал ей мой утренний сон, но это было невозможно. День тянулся бесконечно, мне нужно было чем-нибудь заняться, надо было вернуться на фронт, на позицию или на крышу. Мирна заметила, как я слоняюсь из угла в угол, и в конце концов предложила:

— Хочешь, прогуляемся? Ты вроде нервничаешь?

Я согласился, мы вышли. Дул сильный приятный ветер, небо слегка затянуло. Мы доехали на такси до морской линии фронта, волны выбрасывали почти до асфальта легкую, невесомую, похожую на изморось, пену. Солнце еще палило и, пробиваясь сквозь облака, красило горизонт в цвета апокалипсиса. На юге поднималась колонна черного дыма: либо горели шины, либо машина взорвалась.

У заграждения на перекрестке я поприветствовал товарищей, один из них участвовал в горной экспедиции. Мы немного прошлись молча вдоль моря, затем Мирна спросила:

— Думаешь, война еще долго продлится?

— Не знаю. Возможно.

— Такое ощущение, что никто не хочет уступить. Чтобы все прекратилось, нужно, чтобы все умерли.

Я улыбнулся: в сущности, она была права.

— Или чтобы кто-то победил, — добавил я.

— И ты будешь воевать, пока война не кончится?

— Да, наверное. Кто его знает… Если только что-нибудь не изменится.

Я не понимал, что могло измениться, но больше ничего не сказал.

Она остановилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Войну придумывают такие люди, как ты.

Я слегка удивился, в ее взгляде сквозило презрение.

— Ты хочешь сказать «ведут». Эту войну развязали те, что по ту сторону.

Она пожала плечами. Совсем еще ребенок, ничего не понимает. Она снова зашагала вперед.

Ветер крепчал, постоянно набрасывал ей волосы на лицо. На море начали вспыхивать молнии.

— Пойдем домой, пока гроза не началась.

Не дав ей времени ответить, я взял ее за руку, чтобы вывести на дорогу, она вырвалась и высвободила руку. Я поймал такси, которое довезло нас до дому ровно в ту минуту, когда упали первые капли.

Небо потемнело, загрохотал гром. Полил сильный дождь, настоящий ливень, я сел на балконе ближе к стене, чтобы не намокнуть. Улица превратилась в реку, стремнину, от земли поднималась невероятная влажная свежесть. Порывы ветра закручивали потоки дождя в колонны крошечными вихрями, каждые пять секунд молния рассекала тучи, казалось, что гром никогда не замолкнет.

Мать начала кричать и завывать под ритм бури. Я слышал, как Мирна пытается ее успокоить, ничего, ничего, это всего лишь гроза, послушай, идет дождик, это всего лишь гроза, и она действительно успокаивалась, крики затихали, а потом раскаты грома возвращались, и в ужасе она снова принималась испускать леденящие вопли бесконечного отчаяния.

Неожиданно гроза грянула с удвоенной силой. Машины медленно плыли по улице — в дверцы почти заливалась вода, — погружались в выбоины, выплескивая на тротуары огромные волны, которые доставали до стен. Дождь хлестал такой мощный, что даже под крышей я наполовину промок. Город умывался, освобождался от пыли и грязи, вода счищала следы крови, скрывала дыры от снарядов, отмывала от пыли листву на деревьях, развешивала по небу сверкающие отблески света, будто электрические гирлянды, а в голове стучало «дождик, дождик, дождик дал и могилу, и кристалл» или что-то в этом роде, песенка или почти забытое стихотворение с мелодией дождя, беспорядочной и завораживающей.

Гром удалялся, и мать перестала кричать, она стонала под ритм ливня, хлещущего по стеклам, может быть, под ту же песенку, что звучала у меня в голове, а может быть, она меня и научила; в этой песенке было что-то о ребенке, зовущем маму, я никак не мог вспомнить, что именно; детство иногда зовет нас, внезапно нас хватает. Я боюсь грозы, подумалось мне, я, видимо, в детстве пугался грозы, и мать повторяла мне: «Дождик, дождик, дождик дал» — и рассказывала о драгоценностях княжеских дочерей, об их стеклянных побрякушках, позвякивающих, когда те плясали по лужам; мы ведь ничего не забываем: все покоится где-то в глубине, но может выползти в любую минуту, в том числе и оборотни.

Мирна подошла к балкону, смеясь, позвала меня: «Иди домой, вымокнешь!»; я услышал, что ее голос повеселел от грозы, ей приятно было сидеть под крышей, видеть, как разбушевался дождь, она тоже понимала, что город скоро засверкает, очистится, что деревья вновь станут ярко-зелеными, море окрасится в лиловый, словно ограбив бегущие облака.

На улице ветер кружил и дул порывами, добрасывая до балкона шквалы капелек, стегавших меня по лицу. Вода текла с меня ручьем, и было ощущение, что буря тоже вымыла меня, вычистила, успокоила.

Мало-помалу гроза ушла. Дождь уже не был таким проливным, частым, мерным. Мирна подошла к балкону, с улыбкой на меня посмотрела, я вымок с головы до ног. Водосточные трубы превратились в водопады, воздух стал свежим и чистым.

— Ничего себе гроза. Твоя мать уснула, она утомилась от страха.

— Смотри, еще лупит.

Мне хотелось, чтобы она встала рядом, но она предусмотрительно осталась на пороге, наверное, чтобы не замочить туфли.

Я вошел в дом — вытереться и сменить одежду.

Вода из душа лилась горячей, чем вода с неба, и пар постепенно заполнял ванную. В точности как летом, как влажной, душной летней ночью, и я снова увидел маяк, крошечный пляж у подножия скал, Зака и подумал обо всем, что дала нам война, и обо всем, что она отняла. Я снова увидел его у себя на мушке в горах, измотанного, с закрытыми глазами, потом в деревне, я представил себе, как ночью он замышляет прошить меня очередью. Я снова увидел нас обоих у заграждений, на стоянках, в солдатских столовых, увидел, как мы в укрытии часами режемся в карты, едим бутерброды в каком-то разрушенном здании. Ты обучил меня войне, подумал я, ты обучил меня всему, что мне известно о страдании и восторге. Я медленно вытирался, и мне не очень хотелось выходить.

Я принял душ, было примерно восемь вечера. Я смотрел, как Мирна чем-то занимается, то ли готовит ужин, то ли убирается, юбка доходила ей до колен, на ней была зеленая кофточка без рукавов. Икры — тоненькие, в обхвате почти как моя кисть. Я смотрел на нее со спины и видел, как ягодицы двигаются у нее под юбкой.

На улице еще лило; время от времени Мирна чувствовала мой тяжелый взгляд и оборачивалась, мы смотрели друг на друга, и она как ни в чем не бывало снова принималась за работу.

После ужина мы что-то посмотрели по телевизору, не помню, что именно, и Мирна отправилась спать. Дождь не прекращался.

«Дождик, дождик, дождик дал и могилу, и кристалл», — подумал я.

«Над младенцем в колыбельке наклонился и дышал», — подумал я.

Я остался сидеть в гостиной, в полной темноте, и слушал, как капли стучат по стеклу. Они падали — кап, кап, кап — тихо, мерно, мелодично. Я открыл окно на балкон, водосточная труба выплевывала тонкий ручеек, текущий по невидимому кафельному склону до решетки посреди террасы. В комнате Мирны свет был погашен. Сердце забилось сильнее. На улице я почти замерз, легкий осенний ветер с дождем заставил меня поежиться. Ее окно было закрыто. Я вернулся к себе в комнату, схватил пистолет с ночного столика. Крепко-крепко его сжал, пока не побелели пальцы. Попробовал глубоко подышать, чтобы успокоиться, подышать, подышать. Приставил дуло к лицу, сильно прижал его, через щеку челюстью почувствовал металл. В ухе засвистело.

Я тихо открыл дверь к Мирне, немного постоял на пороге с оружием в руке, на секунду подумал, что было бы проще убить ее прямо сейчас, я услышал ее частое испуганное дыхание, понял, что она не спит, что, наверное, она увидела мою тень в дверном проеме. Я услышал ритм собственного сердца, в ухе перестало свистеть, я подошел к ее кровати. Она лежала на спине, вцепившись пальцами в простыню, и смотрела на меня глазами, похожими на два шарика, наполненные молчаливым ужасом. Она свернулась калачиком и прижалась к стене, я присел на кровать, хотел сказать «не бойся», но не мог вымолвить ни слова. Я погладил ее лицо, она вся дрожала, ее глаза тоже начали дрожать, она зажмурилась так, что из них скатились две слезинки, изо рта раздался слабый стон. Я нежно отцепил руки от простыни, которую отодвинул дулом пистолета, она принялась отбиваться ногами и кричать, я закрыл ей рот рукой и увидел ее белые трусики ниже майки, ее ноги, я ласкал ее шею и грудь, вокруг меня все поплыло, будто я теряю сознание, я видел ту женщину из деревни, видел почти голую Мирну, еле различал ее голос, полный слез, раздирающий словно ножом, кричащий «пожалуйста, пожалуйста, нет, пожалуйста», я сорвал трусы пистолетом, она отбивалась, колотила меня, я старался дотронуться губами до всего тела, я почувствовал пальцами ее промежность, она выгнула спину, пронзительно крича, она была невероятно живая, но внезапно застыла, будто парализованная, и только стонала, потонув в страхе, а я нежно гладил ее лицо в ритме волн, кровавых, мучительных, восторженных, я как в прицеле видел так близко ее лицо, крепко зажмуренные глаза в слезах, и каждое мгновение было подобно траектории, детонации, пуле, которая в нее попадала, силой, отбрасывающей меня в эпицентр взрывов, криков; я не хотел потерять ее, причинить боль, я тоже стал задыхаться, я сильнее сжал ее в объятиях, выпустил пистолет, взял ее лицо в ладони — в руках я держал ее тоску, которая заполонила меня, обрушилась на меня дождем, тоскливая боль пронзила мои чресла, и тут внезапно снова наступила ночь, тихая и тревожная. Наши сердца бились, она плакала, беззвучно плакала, а у меня в голове назойливо шумела бьющая по ставням вода — «дождик, дождик, дождик», Мирна не пыталась больше спрятать свое тело, запах, живот, она повернула голову к стене, я слышал, как она стонет, и каждая слеза, каждое всхлипывание разрывали меня, а я ничего не мог поделать, мне захотелось обнять ее, она отворачивала от меня лицо, вокруг была полная темнота, видимо, там, в другом мире, погасла лампа. Я прижимал ее к себе и ничего не чувствовал, я пытался что-то сказать, поговорить, прервать это молчание и страх, но ее тело было словно преградой, горой непреодолимой тьмы. Я почувствовал, как на глазах выступили слезы стыда и тоски, но я не знал, как их выплакать, соприкосновение с ее кожей отвращало меня и опьяняло, она виделась мне так, будто я преобразил ее в нечто сгнившее, в некий дрожащий и хрупкий осенний цветок.

Я набросил на нее простыню, и у меня возникло ощущение, словно я накрыл ее саваном, ее рыдания и судороги длились бесконечно, как ночь.

Я встал, забрал оружие, лежащее на полу, я был взбешен и разъярен, внезапно охвачен неистовой энергией, пистолет смотрел на меня будто циклоп или звезда, и я выбежал из дома.

Осенняя ночь била в лицо, очищала меня, освежала и приводила в сознание. Я не мог отделаться от запаха тела Мирны, весь город был пропитан ею. Я дошел до дежурки, забрал винтовку и отправился бесцельно гулять в ночи вдоль стен. Я чувствовал слабость и боль как после разгрома, воспоминания о сокровенных уголках тела Мирны жгли мне грудь. Меня подбадривало лишь холодное присутствие винтовки. Мне хотелось ринуться в атаку, впрыснуть себе адреналин от сражения, чтобы запах взрывов перебил аромат Мирны.

Я подумал, что надо было бы ее убить, но я не был на это способен, при этой мысли я снова желал ее, неумолимо, она проникала прямо в сердце с пульсацией вен.

Желание тела, лица, губ — существенная доля ночи, что живет в нас, вулкан в океане, извергающий лаву и пепел вокруг кратера; я видел, как в моем сознании образуются оранжевые трещины, кипят противоречия, вызывающие шквал чувств и ярости, и ясно ощущал, что Мирна разбивает все вдребезги в своем непристойном шатании от жизни к смерти. Город казался пустой декорацией, откуда спокойно ушла война. Я шагал, стремясь дойти до фронта, меня не раз подмывало спрятаться в засаде где-нибудь за углом и пострелять в дождь; единственным моим желанием было снова обрести Мирну и ее тело, которое возвращало меня к некой ласковой тени, спрятанной где-то в прошлом; чем дольше я шел, тем больше дождь смешивался с моими слезами, нужно было вернуться, еще раз скользнуть к ней в постель, чтобы она приняла меня в свое лоно. Мне снова виделось ее лицо, я чувствовал волны ее живота, сокращающегося от отвращения, плоть ее сжатых губ, уколы ее криков, мне хотелось, чтобы все изменилось, чтобы она потихоньку смягчилась, как море после грозы, чтобы она раскрылась подо мной, обхватила мне спину руками, закутала волосами.

Ночь подходила к концу, я бежал к фронту навстречу рассвету. Остававшуюся на пальцах нежность от Мирны сменило прикосновение к винтовке, в ухе, как всегда, свистело. Я углубился в нейтральную территорию, прошел через мины, колючую проволоку, выбрал дорогу длиннее, труднее, усеянную заснувшими часовыми, я запыхался. Я еще долго бродил по вражеской территории, дома вдалеке были все одинаковые, я укрывался за такими же стенами, не мог выбросить из головы ночное сражение, людей, которых убил, ощущение ножа, входящего под ребра незнакомца, раненых, приконченных пулей в лоб, товарищей, разорванных снарядами, бойню в горах, и Зака, и член Зака в той женщине с гор, — все это я видел как наяву, и мое ухо совсем разболелось.

Ночь разъяснивалась серыми прорывами, мне стало страшно, я дождался рассвета, укрывшись в каком-то заброшенном здании, и поднялся на крышу.

* * *

Вот они, тайные раны, неотвратимо толкающие нас к пропасти, они разрослись подобно раковой опухоли внутри памяти и сознания, и ничем их теперь не вылечить. Их замечаешь незадолго до конца, вспоминаешь, когда их получил, осознаешь их неприметные последствия на своем пути, судьбу, которую они соткали и которую невольно принимаешь. Призраки всех этих мертвецов, эхо всех этих криков ласково влекут меня к себе. Под защитой рассвета, между двумя этажами, винтовка тянула меня ввысь. Я чувствовал дыхание жестокости, подталкивающее меня к пропасти, как судно к краю земли, но я не могу ни о чем жалеть и ничего ощущать, я пойду до конца, и сделаю все, что надлежит сделать.

Мертвые взгляды и кровоточащие раны сопровождают меня как винтовка и выстрелы; крики Мирны ведут меня вверх по ступеням, вот бы она оказалась здесь, рядом со мной, вот бы увидела, что ошибается, что не я придумал войну, а наоборот, из-за нее проступают эти трещинки, незначительные надломы в судьбе, которые постепенно полностью ее изменяют, подобно тому как шрам безобразит лицо.

Дошел до верха.

Сразу расположился на краю крыши, улица подо мной уже заполнилась народом, я словно вышел из пещеры, из ада прямо в кипение жизни. Установил треногу и зарядил полный магазин.

Задыхаясь, я стреляю отвратительно; а тут еще в правом ухе по-прежнему свистит. От каждого залпа, каждого выстрела я подскакиваю, впадаю в столбняк. Оптический прицел никак не регулировался. В первого человека я промахнулся, видно было, как пуля разорвала ему бицепс, он упал плашмя, оказавшись вне досягаемости; наверное, он кричал, и на улице внезапно началась паника. Какой-то женщине я попал пониже спины, человек двадцать забегали в разные стороны, словно насекомые, притаившиеся под камнем, который ты поднял. Третий магазин. Свист в ухе прекратился, дыхание потихоньку выровнялось, еще одного, старика, пришил прямо в живот. Семь обойм понадобилось расстрелять, причем очень быстро, секунд за двадцать, чтобы вновь обрести спокойствие. На земле — тела, улица опустела.

Пора уходить.

В голове — пусто.

По ту сторону фронта меня ждет Мирна. Перезарядил винтовку, перепрыгнул на соседнюю крышу и тут, очутившись с другой стороны, увидел, как подо мной разверзлась и сомкнулась пропасть. Голова закружилась. Я сел. Глаза заволокло пеленой слез и белыми волнами.

В конце концов добрался до противоположной стороны второй крыши, улица — на линии прицела. Ставлю сошку и прижимаюсь к винтовке. Бегут прохожие и несколько солдат. Прицеливаюсь в какую-то женщину, вижу, как ее грудь колышется в ритме бега, она направляется ко мне, ее лицо — в слезах, ей страшно, я говорю ей, не бойся, доверься мне, идти — так до конца, устанавливаю сетку прицела на ее движущийся лоб. Я прощаюсь с ней, хочу дождаться последней секунды и выстрелить, когда она приблизится и ее лицо увеличится; мой палец неподвижен, дыхание размеренно, она поднимает голову и смотрит на меня, на крыши, она в панике. Я ласкаю ее лицо прицельной сеткой, она меня провоцирует, она должна бежать прочь, в укрытие, но она заворожена тем, что от нее скрыто, прямо как я, когда стреляю; и я знаю, что она — последняя, в ушах больше не свистит, заря безмятежна, город меня хранит. Теперь пора возвращаться.

Потом я, наверное, шагал часа два, толком не отдавая себе в этом отчета, никогда за всю мою жизнь эта дорога обратно не была столь опасной, я бежал почти засветло, подобно тени, с отсутствующим видом, я уже с тобой, думал я, я вернусь, вот увидишь, все будет хорошо. У меня было предчувствие, что, если я приду домой, все пойдет не так, как раньше, что-то откроется, изменится навсегда, но я не понимал, нужно ли торопить события или их сторониться. Дождь давно кончился, лишь в волосах еще дрожали капли, иногда соскальзывая то на лоб, то на шею; внезапно я оказался в конце моей улицы, я надеялся, что Мирна еще лежит голая под простыней и ждет меня, сердце ее бьется, и вот она наконец обнимает меня и погружает в забвение.

* * *

Я положил винтовку и пистолет на кресло, снял куртку и подошел к ее комнате. Я не мог войти, я стоял перед огромной стеной и чувствовал себя слабым, испуганным, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Подождал несколько минут, глубоко вздохнул и вошел. Она лежала на кровати в ночной рубашке, повернувшись ко мне, волосы закрывали лицо, она спала, свернувшись клубочком, прижав коленки к животу.

Я тихо подошел и в свете, проникавшем из гостиной, увидел материнскую коробку с лекарствами, разбросанные пластиковые упаковки, пустой стакан, пустой графин, свисающую руку, крошечную сведенную судорогой руку, белую, как простыня.

Я рухнул рядом с ней, рука была влажной и холодной, рот приоткрыт, я убрал волосы с ее бледного лица, лица уснувшего ребенка, прикрыл ее простыней, погладил мертвое плечо, вышел и закрыл за собой дверь.

* * *

Это как порез, в первые мгновения не больно; кровь течет, но кроме страха ничего не чувствуешь, а через несколько секунд начинает болеть — только что ее не стало, и вот уже жгучие, едкие слезы выклевывают мне глаза будто птицы. Она ушла навсегда, и я могу убить хоть целый мир, но не помешаю ей покинуть меня. Ты убежала от мерзости, войны, а может, думаю, и от меня, и вот я снова один в ночи и не могу обрести твое опустевшее тело; она ушла как всегда, не сказав ни слова, я не знаю, в какой стороне ее искать, каким оружием ее теперь сразить, если она постепенно холодеет, сейчас руки и ноги окоченеют, и она исчезнет, оставив после себя лишь хрупкий образ в моей памяти, образ смерти, который вытеснит все остальные, я буду гулять с мертвым телом по берегу моря, буду слышать сонное дыхание той, что больше не дышит, хоть и кажется, будто она лишь уснула, укрывшись от взглядов живого человека где-то в укромном уголке своего нетронутого нераненого тела, белого, словно незаметно тающий снег, снег, который вот-вот потечет, преобразится и взлетит к облакам, и невозможно будет его удержать; я мог бы искать ускользающие следы, мои следы, тот отпечаток, что остался после меня, словно грязная метка, он тоже сотрется, исчезнет, и от моего мимолетного восторга не останется ничего, не останется ничего от прикосновения ее груди к моей, от ее волос на моем лице, все в прошлом, и кажется, будто я еще удерживаю его, и вот уже нет ничего; почему же она закрылась и не дает мне понять ее, она непроницаема и недостижима, как моя мать, навсегда потерявшаяся в безумии, где я ощущаю себя преданным и опустошенным; когда перед тобой мишень, которую хочется поразить, ее стираешь, продолжая ее желать, ее отталкиваешь, приближаясь к ней, оружие мешает мне крепко обнять ее, будто оно стало мной, будто единственное, что мне под силу, — это воспроизводить бесконечный круговорот ничтожных атомов, которые удаляются и в то же время приближаются, но никогда не соприкасаются; я мысленно представил себе тело Зака таким же, как тело Мирны, мне захотелось, чтобы он истек кровью, распахнулся, выставил напоказ свои внутренности, свой механизм, принцип его действия, чтобы он показал свою жизнь, чтобы я смог туда внедриться, в нее завернуться, я ищу его, бегу за ним, как за снарядом, который мне не дано поймать, я знаю, что где-то на краю есть тайна, в конце концов, я хочу, чтобы меня обняли пылкие руки, я ведь никогда ни у кого ничего не просил, ни ласки, ни восторга, все эти жизни забрали без разрешения — я вижу тебя, Зак, ты — во мне, я чувствую тебя, ты дерешься, бьешь меня в грудь — это растет опухоль желания; из тайных уголков сердца сочится жестокость, ты показываешь на нее пальцем; я не смог убить тебя, я больше не убью тебя, теперь я трус, а ты — победитель, я навеки проиграл все свои битвы, и больше никого не осталось.

Я сижу на полу в темноте и снова думаю о выстреле, тут все очень просто, следишь за дыханием, вот — результат выстрела, все вокруг надежно и прочно, то, что происходит само собой и само собой получается, и качество, и ловкость, которая сродни ремеслу, и прямая линия, столь абстрактная и совершенная, что она существует лишь во мне, сейчас я это знаю, а вдоль нее — ушедшие, уничтоженные, и вдруг я по-детски плачу о Мирне, я плачу, ибо мир, себя и ее я искрошил собственными руками.

Вхожу к матери, она сидит на кровати, выпрямившись, как судья, пристально на меня смотрит, я досылаю патрон в патронник; она неподвижна, будто застыла, ничего не понимает, она, не двигаясь, следит за мной в темноте звериным взглядом, винтовка кажется мне огромной, величественной и неподъемной, я подхожу, она испускает короткий звериный крик, не отводя от меня взгляда, я прижимаю дуло к ее виску, сжимаю, сжимаю как можно сильнее металлический приклад и шепчу ей в ухо, вот увидишь, увидишь, ничего страшного, разницы никакой, мы здесь, и вот нас нет, я тихонечко ей объясняю, это все ради Мирны, ради тебя, скажи что-нибудь, объясни мне, мама, это единственное решение, забери меня, забери, забери нас, скажи что-нибудь. Я не выстрелил, мне страшно и тревожно, мне не удается оправиться от боли и ночи, слезы еще застят глаза, текут по щекам, мне видится, как Мирна говорит с ней, играет, мне хочется выстрелить, ударить мать, уничтожить, покончить с ее немым безумием, укротить этот пустой взгляд. Я разворачиваю ствол к своему лицу, открываю рот, вижу свое отражение в глазах матери, дуло бьется о зубы, вижу себя в линзе оптического прицела: рот в крови, череп снесен, я не могу нажать на спусковой крючок, кисть болит, меня тошнит, я чувствую материнский взгляд на лице, ее совиные глаза, глаза филина, сулящие беду, притом что у нее нежные черты, вижу, будто струйка алой крови делит надвое ее бледное лицо, это — Мирна, это — обильное, сильное кровотечение, поток, хлынувший на простыни и в конце концов понесший нас словно по течению реки. Я плыву, обняв Мирну, и вздыбленные кровавые волны колышут ее лицо, приоткрывают и закрывают ее веки, словно она по-прежнему жива. Меня будто уносит вместе с трупом Мирны и лицом матери, я пытаюсь с ней заговорить, но с моих губ не слетает ни единого звука. Неожиданно чувствую, как чья-то рука нежно сжимает мою, чья-то тонкая худая, но спокойная и ободряющая рука, наконец она — тут, она со мной говорит, не бойся, малыш, не бойся, не волнуйся, я — здесь, — в ее глазах нежность, и это — маяк в ночи, я — здесь, говорит она, и мое сердце снова начинает биться, она смотрит на меня, обнимает, мамочка моя, ты прижимаешь палец к моим губам, я знаю, что это — ты, я чувствую это всем своим детством, и тихо-тихо ты отводишь мою руку ко лбу, оружие теперь невесомо, мама меня ласкает, утешает, горюет обо мне, о Мирне, она плачет и гладит меня, она такая нежная. Она оплакивает меня, оплакивает, а я ухожу прочь.

Content

Матиас Энар
Совершенный выстрел