Меган Анджело

Подписчики

Маме и папе, которые научили меня, что есть реальность

Что? Ты что-то ищешь? Ищешь возможности умножить себя десятикратно, стократно? Ищешь последователей? Ищи нули!

Фридрих Ницше

Я знаю, какое огромное влияние оказываю на своих фанатов и подписчиков. Мне кажется, своим поведением, цветом волос, макияжем я неизменно даю начало колоссальным трендам и даже не понимаю, на что способна.

Кайли Дженнер

Пролог

Марлоу

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2051

Так, значит, эта женщина, кем бы она ни была, все еще доверяла почте. Войдя в здание, Марлоу первым делом увидела металлические ящики с окошками и затянутыми паутиной замочными скважинами.

Кармашки с именами жильцов были по большей части пусты, но на ящике, принадлежавшем квартире 6-Д, все еще сохранился вкладыш с именем, и оно совпадало с тем, что Марлоу в Архиве записала карандашом для подводки глаз. За маленьким квадратным стеклом ее ожидал небрежно брошенный в ящик белый конверт.

Марлоу вынула из прически невидимку. Волна упругих волос упала на шею и прилипла к потной коже. Эллис научил ее вскрывать замок на третьем свидании. «Откуда ты знаешь, как это делается?» — спросила она тогда, наблюдая, как он сгибает заколку. Хотя они были еще плохо знакомы, Марлоу не сомневалась, что воровские навыки ему никогда не требовались. Они росли в одинаковых условиях.

«Я люблю играть на недостатках», — ответил Эллис. И двадцатидвухлетняя Марлоу, которая переживала пору надежд, засмеялась и не усмотрела в этих словах дурного предзнаменования.

Она поковыряла согнутым кусочком металла в замочной скважине, пока не услышала щелчок. Дверца распахнулась, и из ящика выпал конверт. Марлоу сунула его в задний карман, закрыла ящик и направилась к лифту.

Пока она ждала кабину, обкуренный управляющий домом пялился на нее. Его высокий стол был предназначен для работы стоя, но мужчина сидел, и столешница орехового цвета находилась на уровне его воспаленных глаз. Он наверняка видел, как неизвестная женщина вскрывала замок, но не сказал ни слова.

Марлоу поднялась на шестой этаж. Двери нефритового цвета когда-то сочетались с ковром, теперь затоптанным до коричневы. Марлоу нашла дверь с потемневшей медной буквой «Д» и постучала. Никто не ответил. Она взялась за ручку. Та повернулась, и Марлоу вошла, ступив на аляповатый придверный коврик из черной резины с ярко-розовыми полосками. Марлоу поморщилась. Теперь, когда она снова ясно различала цвета, многие из них резали ей глаз. Она внезапно вспомнила о розах, переполнявших материнскую ванную непосредственно перед ее побегом. Вероятно, именно из-за этого Марлоу возненавидела розовый на всю жизнь.

В квартире никого не было. Пахло затхлостью. Когда входная дверь захлопнулась за ней, слева Марлоу увидела узкую кухню, обставленную дешевыми белыми шкафами. Три табуретки стояли под серым разделочным столом, отделявшим кухонный уголок от длинного, метров шесть, неприглядного помещения, которое заканчивалось тупиком с голым окном, выходящим на Восьмую авеню. Какой домашний умелец выкрасил стены в такой тусклый белесый цвет? Цвет безликости, цвет пустоты.

Пухлый обшарпанный диван цвета топленого шоколада навел ее на мысль, что в квартире явно чего-то не хватает. На подушке, лежавшей ближе всего к окну, от солнца выгорел отчетливый прямоугольник, ставший бежевым. Раньше солнечный свет что-то заслоняло, подумала Марлоу, и у нее перехватило дух. Глядя на подушку, она ощутила зловещее чувство, словно обнаружила в доме постороннего, только ровно наоборот: обнаружилась как раз пропажа.

Она не знала, сколько времени пролежала на диване, трясясь и пытаясь унять волнение после погони. Через минуту, а может, через час Марлоу села и взяла в руки конверт, который украла из ящика. Он размяк от времени. Выцветший штамп на лицевой стороне указывал, что письмо отправили из Лос-Анджелеса. Марлоу поскребла кончик пожелтевшего клапана, осторожно отклеивая его. Она не помнила, как открываются конверты.

Внутри лежали три листа детской писчей бумаги с тисненным наверху венком из маргариток. Над ним большими буквами были напечатаны слова, от которых по коже Марлоу побежали мурашки: «со стола МАРЛОУ». Раньше она никогда не видела таких бланков.

Создавалось впечатление, что это послание от сумасшедшего: листы были густо исписаны с обеих сторон, от края до края, без полей. Справа, там, где автор не рассчитал место, плотно спрессованные слова просто умоляли, чтобы их услышали.

Марлоу попробовала прочитать письмо, но быстро осознала тщетность своих попыток. Оно было написано на другом языке с непонятными буквами — ритмичные петли, изогнутые хвостики, — а слова казались одновременно иностранными и знакомыми. Вот, например, это буквосочетание напоминает слово «свободный». А может быть, и нет.

Придется взять письмо с собой. Досадно: Марлоу и так уже выглядит подозрительно, а тут еще один предмет, привлекающий внимание. Она попробовала примерить на себя невозмутимое выражение лица: «Да, я как ни в чем не бывало ношу с собой бумагу. А что такого? Люди все еще пользуются ею для разных целей». Честно говоря, она бы и сама не поверила такому объяснению. В детских воспоминаниях Марлоу бумага ассоциировалась с нервозностью. У них в гараже на верхней полке стоял шредер, и каждый из родителей доставал его, когда другого не было дома. Мама обычно уничтожала чеки (которые по старинке требовала у кассиров в универмаге), чтобы скрыть от отца свидетельства своей алчности. Отец же скармливал измельчителю смятые салфетки, предварительно запомнив записанные на них имена и цифры. Марлоу удивилась: странно, что бумага, всегда обремененная секретами, оказалась такой легкой.

Стискивая в руке письмо, Марлоу услышала в коридоре приближающиеся шаги. Она подняла глаза и стала ждать, когда щелкнет замок соседней двери: видимо, человек, имевший полное право находиться здесь, вернулся домой. Но шаги звучали все громче и наконец стихли. Она увидела, как поворачивается стальная ручка входной двери — медленно, бесшумно, словно пришедший не хотел ее пугать.

Марлоу осторожно положила письмо на стол. Как там? Надавить на глаза, вдарить по яйцам? Вдарить по яйцам, надавить на глаза? И зачем только они с Жаклин напились перед уроком по самозащите? «Мы ведь все равно ходим туда ради забавы, — рассуждала Жаклин, отхлебывая коктейль из водки с мартини. — Если на тебя действительно когда-нибудь нападут, девайс подскажет, что делать».

Но у Марлоу больше не было девайса.

В другой раз на занятиях рассказывали, как обезвредить преступного робота. Но роботы почти никогда не нападали на людей, а потому подруги пропустили объяснения мимо ушей. Насколько Марлоу помнила, во время демонстрации приемов они с Жаклин возбужденно перешептывались, восхищаясь рельефными бицепсами тренера.

Если это робот, она врежет ему в бедро, где обычно находится механизм.

Если человек, вмажет по яйцам. Однако от мысли, что придется давить пальцами кому-то на глаза, ее затошнило.

Дверь подалась. Марлоу собралась с духом. Она пыталась принять несокрушимый вид, словно была сделана из невероятно прочного материала, крепче бесчувственного железа или сильного человеческого тела. В тот миг, когда дверь стала открываться, Марлоу вспомнила, как называется шрифт, которым было написано послание. Рукописный.

Глава первая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2015

Орла выскочила в дешевый салат-бар без телефона, поэтому не сразу узнала, что Сэйдж Стерлинг в конце концов умерла. Ее нашли в шезлонге у бассейна в отеле Лос-Анджелеса, где она жила в течение года, хотя была настолько на мели, что иногда раздавала чаевые старыми сумочками: потертыми «луи виттонами», потрепанными «баленсиагами» с наполовину оторванной бахромой. Коридорные рассыпались в благодарностях, после чего отдавали подарки в стол находок.

Сэйдж была сумасбродной, распутной и временами гадкой и держала в номере хорька по кличке Мофонго. Однако все считали своим долгом обращаться с ней деликатно, потому что за оштукатуренными стенами отеля ее ждал, оскалив зубы, внешний мир, чтобы снова испоганить ей жизнь. Поэтому, как служащие гостиницы позже рассказали полиции, не было ничего странного в том, что никто не остановил Сэйдж, когда в три часа ночи ей вздумалось нырнуть в бассейн. И неудивительно, что никто не беспокоил ее, когда солнце встало, а она все еще крепко спала в шезлонге. Все привыкли, что ее не добудишься. Папарацци удавалось подловить ее в ВИП-залах элитных нью-йоркских баров, на горнолыжном подъемнике в Гштаде (она каталась там часами) и на ее последней премьере, где представляли дорогой приключенческий мультфильм, основанный на мобильной игре «Кэнди Краш», в котором Сэйдж озвучивала лимонный леденец. На протяжении всего первого показа этой ужасной картины она громко храпела, и кто-то записал, как она дрыхнет, на видео. Ролик мгновенно облетел весь интернет благодаря сайту Damochky.com. Это Орла разместила его там.

Сэйдж пролежала у бассейна примерно до восьми часов утра, пока стюард, принесший свежие полотенца, не заметил, что прямо ей на живот упало дерьмо чайки, а Сэйдж даже не пошевелилась. Стюард — «менеджер по обеспечению постояльцев полотенцами», как он позже поправлял репортеров, — подошел полюбопытствовать, как выглядит самая пикантная часть ее тела, и обнаружил, что губы у знаменитости посинели, безжизненные глаза слегка приоткрыты, а под хрупкими ресницами чуть видны водянистые белки. Молодой человек коснулся плеча Сэйдж, которое припекало солнце. Оно было холодным.

Орла заказывала салат, когда в новостях на плоском экране у нее над головой появился вид отеля сверху. Камера покружила над серой шиферной крышей, пролетела над билбордами бульвара Сансет, и репортер сообщил зрителям, что где-то там внизу в возрасте двадцати семи лет скончалась Сэйдж Стерлинг.

Девица в драных шлепанцах и деловом костюме, стоявшая позади Орлы, подняла голову от телефона и со скукой произнесла: «А я думала, она уже давно ласты склеила».

Когда Орла с изумлением уставилась на экран, дюжий гватемалец за прилавком вздохнул и в ожидании, когда она выберет следующий ингредиент для салата, начал перемешивать щипцами салат ромэн с коричневыми краями. Орла всегда медлила, притворяясь, будто обдумывает, какие овощи взять, и потом говорила так, словно это только что пришло ей в голову: «Наверно, просто двойную порцию сухарей, пожалуйста».

Мужчина впереди Орлы набивал в телефоне сообщение прописными буквами: «Сэйдж Стерлинг умерла!» Как будто, если он не напишет новость в своем «Твиттере», об этом никто не узнает, подумала Орла.

Не то чтобы она была другой. В офисе «Дамочек» уже лежал наготове некролог Сэйдж, который Орла написала полтора года назад и сохранила в резервной папке с пометкой: «НЕ ПУБЛИКОВАТЬ ДО СРОКА». Сэйдж была главной темой сайта практически все время, что Орла там работала. Когда ее пост про дизайн ногтей знаменитой светской львицы получил девяносто тысяч просмотров за десять минут, главный редактор издания, Ингрид, сразу разглядела в Сэйдж источник «очумелого» трафика. С тех пор Орла во всех подробностях описывала каждый шаг Сэйдж, каждого мужчину или каждую женщину, которых та целовала, каждый наряд, который надевала. Клики сыпались лавиной, а когда стало очевидно, что у Сэйдж необузданный темперамент, ажиотаж вырос еще больше. Сэйдж выхватила у фотографов камеры и разбила их о землю. Сэйдж исцарапала вышибалу в клубе, так что он чуть не лишился зрения. Сэйдж столкнула бойфренда с яхты его родителей. Орла получала небольшие бонусы с постов, которые собирали больше пяти миллионов просмотров в день; например, благодаря гневной выходке Сэйдж на яхте Орла купила себе ноутбук. Сейчас она старательно пыталась не думать о последствиях смерти звезды, отгоняя мысли о паре сапог, которые недавно присмотрела в витрине магазина, — высоких, до колена, из мягкой серой замши — на следующий сезон, который наступит еще через несколько недель, а может, и месяцев, при нынешней-то жаре.

Орла извинилась перед гватемальцем и ушла. Ко времени ее возвращения в офис стажер уже напечатает некролог под ее именем. Просмотры повалятся валом, Ингрид придет в экстаз. Весь интернет сегодня будет гудеть и обсуждать только одну новость. А потому спешить Орле некуда, экономить тоже ни к чему, и она может позволить себе пойти в хорошее кафе.

* * *

В тот вечер Орла написала триста девяносто шесть слов своего романа, глядя по телевизору свадебное ток-шоу. Она поставила себе целью шестьсот слов, но передача была больно уж увлекательной. Утирая нос платочком, финалистка призналась, что у нее биполярное расстройство. Ведущий с лицом цвета овсянки удивленно поднял брови и сказал: «С ума сойти! У нас это впервые».

Орла пообещала себе, что завтра напишет больше. Триста девяносто шесть слов, рассудила она, легко могут превратиться в шестьсот, как только она вернется к теме и разузнает некоторые подробности об ортодоксальных евреях. Она не встречала ни одного ортодоксального еврея и все время собиралась почитать о них в «Гугле». Ведь чтобы книга была острой и конкурентоспособной, кроме вопросов самопознания и женской сексуальности, кроме каракулей и схем, которые она нарисовала сама, ей просто необходимы один или несколько ортодоксальных евреев. Пока же она отмечала места будущих пассажей о них тем же условным обозначением, какое они использовали на работе, когда еще не знали, что написать о том или ином событии: «НП», то есть «на перспективу». Потом Орла легла спать и долго не могла заснуть, укоряя себя, что не сделала больше.

Самое досадное в написании книги, которую она не особо-то писала, было то, что когда-то, в юности, у нее очень неплохо это получалось. В те годы Орла просиживала целыми днями, сгорбившись над стоявшей на ковре в ее комнате электрической печатной машинкой, подобрав под себя ноги в синих школьных гольфах. Переодеваться было некогда; ее воображение переполняли неотвязные причудливые трагедии, например о кровожадной школьной поварихе, которая порубила одного ученика в фарш и сделала из него начинку для тако, или о бейсболисте, убитом поданным со всей силы мячом, в результате чего его девять дочерей с вычурными именами остались сиротами. Фантазия у Орлы была неиссякаемая.

Ее работа над романом сейчас и во втором классе различалась главным образом отсутствием в прошлом экранов. Теперь, если предложение получалось неуклюжим или вообще никак не удавалось, она капитулировала. Взгляд отскакивал от тусклого окна «Ворда» к более ярким экранам телефона или телевизора. Внезапно оказывалось, что уже час ночи, и она в полусне допечатывала что-то — если повезет, в рукописи, а если нет, в «Фейсбуке».

Всяческое пролистывание страниц и разглядывание фотографий в интернете замедляло осуществление ее масштабного жизненного плана, который она вынашивала с детства. Орла никогда не сомневалась, что переедет в Нью-Йорк. Именно там созревают писатели, а она собиралась примкнуть к их числу. Девочкой она полагала, будто стоявшие на полках книжных магазинов романы выпускаются, почти автоматически, повзрослевшими победителями литературных конкурсов американской средней школы. В ее школе лучшим сочинителем считалась она. Орла всегда получала призы за свои аргументированные эссе, написанные о вещах, которые больше не имеют значения. Губернатор наградил ее ленточкой за статью в местную газету, и в юности Орла была уверена, что Нью-Йорк держит для нее место. Приехав туда, она обнаружила, что это не так. Никто не интересовался ее ленточкой. Она узнала, чем на самом деле занимаются бывшие авторы выдающихся школьных сочинений, прибывая в город: они ведут блоги.

Сейчас она тоже вела блог в «Дамочках», уже шесть лет, и столько же времени пыталась сделать что-то большее — написать книгу. Она старалась игнорировать прежних учителей, которые находили ее в «Фейсбуке» и между ходами в «Фармвилл» замечали, что с нетерпением ждут ее дальнейших успехов. Не то чтобы ее преследовали их пророчества. Нет, ее волновали предсказания Дэнни. Все это давило на нее, и, как ни странно, давление росло тем больше, чем дольше она его не видела — а набежало уже несколько лет. Орла считала, что заключила сама с собой сделку: если весь мир не хочет верить в ее исключительность, то, возможно, ей будет достаточно, чтобы так думал только он.

И теперь, в двадцать восемь лет, когда голова шла кругом от тысяч постов в «Дамочках», а тело устало от тумаков Нью-Йорка, она искала короткий путь — хотя и не призналась бы в этом в открытую даже самой себе. Искала способа прославиться, ничего для этого не делая.

Бывшая коллега — одна из немолодых женщин, лет тридцати трех, — бросила работу на сайте, продав свою переписку в приложении для знакомств крупному издательству. «Теперь мне осталось, собственно, только состряпать эту чертову переписку», — подслушала Орла ее слова в женском туалете накануне безвозвратного ухода сотрудницы из «Дамочек». Ее агент, добавила предприимчивая особа, продал ненаписанную книгу, имея лишь одну главу. Орла навострила уши: у нее было больше одной главы. Значит, нужно найти агента, но она не имела понятия, как это делается.

И вдруг однажды утром подсказка оказалась на полу возле ее квартиры.

Орла, по сути, украла визитную карточку, но она не назвала бы это воровством. Ну в самом деле, в наши дни все сведения с визитки любой может найти в интернете. И потом, Флоренс никогда и не вспомнит, что уронила ее. Накануне она пришла домой пьяная в дупель, так что даже не с первого раза попала в квартиру. Орла проснулась оттого, что соседка, спотыкаясь, шарахалась по этажу, пытаясь сунуть ключ в разные замки, пока наконец не распахнулась нужная дверь и Флоренс не загорланила с порога: «Шесть, мать твою, Д! Я живу в квартире шесть Д». Смешанное амбре — ром, шаверма, тяжелые духи с запахом сладкой ваты — просочилось под фальшивую дверь в фальшивой стене: невзрачная перегородка делила комнату пополам, превращая ее в две спальни.

Флоренс въехала три недели назад и еще ни разу не пришла домой в приличное время. С того первого дня, когда она появилась, в обтягивающей белой майке, без лифчика, с длинными темными волосами, залезающими в подмышки, Орла почти не видела новую соседку, найденную через сайт объявлений. Весь день Флоренс спала, а в сумерках просыпалась и начинала прихорашиваться; вонь жженых волос смешивалась с парами ужина, который Орла разогревала для себя в микроволновке. Флоренс исчезала из дому каждый вечер, когда Орла ложилась спать, а возвращалась на рассвете и заваливалась в постель в то время, когда Орла уходила на работу, пробираясь мимо последствий веселой ночки в гостиной: туфель, потерпевших крушение при входе, клатча, брошенного на линолеум в кухне, кредитных карт, наполовину высовывавшихся из-под плиты, ключа, так и болтающегося в замке.

В то утро по крайней мере десяток визитных карточек были рассыпаны по пыльному ковру в гостиной. Орла собрала их и изучила. Модельные скауты, телепродюсеры, мелкие сошки из косметических компаний и один тип, именующий себя «разработчиком персонального бренда и гуру всестороннего имиджа». Орла сложила карточки стопкой на столе и ушла.

На неопрятном ковре нефритового цвета около лифта лицевой стороной вверх валялась еще одна карточка. Орла прочитала ее, не поднимая: «Мария Хасинто, литературный агент». Карточка не внушала доверия. Название фирмы наводило на мысль о какой-то жалкой конторе, а картон был таким тонким, что слегка задрожал, когда лифт приехал и открылся.

Орла ступила в кабину, но вдруг придержала рукой дверь и вышла. В голове у нее мелькнула мысль: «Не помешает», и у девушки не было причин не доверять интуиции. Поднимая карточку с ковра и засовывая ее в брюхо сумочки, она уже составляла в уме имейл, который пошлет Марии Хасинто.

* * *

По утрам, по крайней мере когда по Восьмой авеню не носились со зловещим завыванием пожарные машины, квартира была густо наполнена тишиной. Хотя это не она была здесь новой жиличкой, Орла ловила себя на том, что старается не разбудить Флоренс. Она смотрела утренние новости без звука, перестала пользоваться феном и покупала кофе по пути на работу, чтобы не жужжать кофемолкой. Орла убеждала себя, что лучше наслаждаться тишиной, что знойным августом влажные пряди дарят прохладу в метро, что бумажный стаканчик с кофе в руках в начале дня — вообще-то очень по-ньюйоркски. Такова уж была ее натура, и она знала за собой эту слабость. Орла всегда одалживала нахальным одноклассницам одежду и чересчур усердно извинялась, когда кто-нибудь врезался в нее на улице, стеснялась высказать свои пожелания во время тимбилдинга в тапас-баре, а потому позволяла коллегам заказывать ужасную еду вроде осьминога или утки и оставалась голодной. Орла терпеть не могла тапас. Она вообще не переваривала гастрономические привычки ньюйоркцев: пристрастие к сэндвичам с кусками мяса толщиной пятнадцать сантиметров; тянущиеся через весь квартал очереди за гигантской выпечкой; манеру обсуждать шеф-поваров, словно ты их близкий друг. («Это одно из заведений Булю», — как бы невзначай бросила на днях Ингрид, как будто время от времени играла с известным ресторатором в стритбол.) Но больше всего Орла ненавидела второй завтрак, продолжающийся целый день, когда народ вылезал из своих квартир и толпился на тротуаре, отчего она, проходя мимо со своим куцым рогаликом, выглядела вызывающе одиноко.

Но все же какой-то толк от традиции второго завтрака был: по воскресеньям Флоренс в это время уходила из дома. Орла слышала, как она раздражающе возилась с телефоном в своей комнате — единственной настоящей спальне в квартире, — бесконечно перебирая рингтоны, пока наконец не начинала использовать аппарат по назначению, звонила кому-то и дурным голосом трещала о своем похмелье. Гласные заменяли друг друга без всякой системы. «Прювет, лахёдра, — ныла она. — Блё-о-о-одь! Я с такого будуна-а-а-а!» Звонок обычно заканчивался тем, что Флоренс соглашалась встретиться с кем-то минут через двадцать. «Уже сажусь в такси», — завершала она и заваливалась спать еще на часок. После этого, цокая каблуками, наконец удалялась.

В ближайшее воскресенье после того, как Орла подняла с пола визитку, она услышала через стену, как Флоренс вопит по телефону. Неожиданно она замолчала, так внезапно, что Орла испугалась, не подавилась ли соседка. Она подползла к изножью кровати, стащила со стола ноутбук и, поставив его на одеяло, стала искать описание приема Геймлиха, позволяющего спасти человека от удушья. Вдруг Флоренс сказала, явно увидев на экране сообщение о параллельном звонке:

— Блин. Я перезвоню.

Орла закрыла ноутбук и затаилась. Последнюю фразу Флоренс произнесла с таким выражением, что Орле стало любопытно, кто пытался с ней связаться.

— Привет, мама, — сказала соседка. В ее голосе звучала одновременно неуверенность и жесткость, словно она старалась увернуться от острого предмета еще до того, как его метнули в нее. — А что с ней? — неожиданно взволнованным тоном спросила Флоренс. — А, ну, это не страшно. Ты меня напугала. У нее эта лапа давно болит. — Молчание. — Ты шутишь? Зачем усыплять? Она даже не больна. Ты просто не хочешь за ней ухаживать…

Под окном у Орлы в комнате загудел кондиционер. Она вскочила и выключила его.

— Не предпринимай ничего, пожалуйста, — говорила Флоренс. — Скоро я прилечу домой и заберу ее. Пожалуйста, мама.

Орла скорее представила, чем услышала железный протестующий голос на другом конце провода.

— Я знаю, что ты мне не веришь, — продолжала Флоренс, — но я делаю успехи. Здесь всем нравятся мои вокальные данные. Меня хорошо принимают. Я встречаюсь со многими людьми… Дай мне пару недель, ладно? Забудь о билете в Огайо… Если все сложится удачно, скоро я подпишу контракт со звукозаписывающей компанией. И смогу купить тебе новый дом.

Снова возникла пауза, и потом Флоренс, словно пожалев о своих словах, заговорила невероятно быстро таким слабым и утомленным голосом, что Орле захотелось броситься к ней и обнять соседку.

— Нет-нет-нет. Я люблю наш дом. Я не это хотела сказать. Просто знаменитые певицы всегда покупают дома.

На сей раз Орла была уверена, что отчетливо слышит насмешку на другом конце провода.

— Да, думаю, что смогу, — тихо произнесла Флоренс.

Потом она умолкла, не попрощавшись, и принялась нервно ходить по комнате. Орла осторожно встала с кровати, стараясь, чтобы пружины не скрипнули, и села на пол у двери, прижавшись к ней плечом и ухом.

Флоренс снова звонила, но разговоры были короткими.

— Несколько месяцев назад я присылала вам свою демозапись… Ах, да?

— …И вы обещали найти мне место в программе… Ах вот как?

— …Я видела объявление о наборе моделей для… Алло?

— Да! Это очень мило с вашей стороны. Я хочу сказать, что работала над этими песнями в течение… Да? Нет. Извините, но я вынуждена вас прервать — я не блондинка. Нет, я брюнетка. Конечно. Я понимаю. Позвоните мне по этому телефону, если понадобится… Хорошо. До свидания.

Орла, затаив дыхание, ждала, что будет дальше. Она примерно представляла, кому звонила Флоренс: так называемым промоутерам и продюсерам, которые почему-то всегда были мужчинами и утверждали, будто знают всех нужных людей и причастны ко всем значимым событиям; которые вели бизнес по мобильному телефону, а не из офиса и отвечали на рабочие звонки по воскресеньям. Теми, кто видел потенциал в девушках, только подсаживаясь к ним в барах, чтобы договориться о встречах, происходящих исключительно в мужских квартирах.

Минуту стояла тишина, затем Флоренс произнесла выразительным тоном, которым обычно оставляют сообщение на автоответчике:

— Я присылала резюме на должность младшего программиста. Сообщите, пожалуйста, о своем решении. Проклятье, — тихо закончила она. Орла надеялась, что, прежде чем сказать последнее слово, соседка нажала на отбой.

Через десять секунд Флоренс ушла на поздний завтрак.

* * *

В течение часа Орла наслаждалась тишиной в квартире, а потом заскучала и отправилась в офис. Свернув по Двадцать третьей улице на восток, она шла навстречу солнцу по направлению к не слишком старому и не слишком новому зданию у парка Грамерси, которое интернет-издание «Дамочки» делило со стоматологами и бухгалтерами. Уже неделю Орла собиралась приступить к написанию своих постов. Сэйдж шесть дней как не было в живых. Подборку фотографий знаменитостей, пришедших на ее похороны, посмотрели больше девяти миллионов человек, но интерес к этой теме уже стал угасать. Следующая статья Орлы, посвященная шляпкам, в которых три звезды явились на церемонию, стала в два раза популярнее, хотя все в Сети притворялись, что их это шокирует. «КАКОЕ КОЩУНСТВО!» — буквально прокричала в комментариях одна из читательниц, повторяя мысли Орлы. Ингрид же только сказала: «Если бы об этом не написали мы, нашелся бы кто-то другой».

Орле нравилось находиться в офисе на выходных — полумрак, естественное спокойствие из-за отсутствия нервозных людей, горбящихся за столами. Она села, положила руку на мышь, разбудив компьютер, и стала просматривать соцсети, выискивая информацию, не подстригся ли кто-то из звезд за последние пару дней. Вдруг она краем глаза заметила, как открывается дверь в кабинет Ингрид.

— Привет, — поздоровалась начальница, дойдя до стола Орлы.

Орла подняла глаза. Волосы у Ингрид были еще более сальными, чем обычно. Она тщательно наносила макияж, использовала и подводку для глаз, и блеск для губ, и пудру, но голову мыла, кажется, раз в месяц.

— Как прошли выходные? — поинтересовалась Ингрид, как будто уик-энд уже закончился, и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Можешь заняться завтра красной ковровой дорожкой? Агентша этой фифы — как там ее? — постоянно донимает меня, а нам нужно ей угодить, потому что она представляет эту самую, ну, девицу с арфой с «Ютьюба».

— Завтра? — Орла подняла глаза к потолку, спешно ища отговорку.

— Я просто думала, тебе нужно еще время, — многозначительно произнесла Ингрид, — теперь, когда тема Сэйдж закрыта.

Орла кивнула. Ладно. Год назад симпатичный европейский принц, известный своей разгульной жизнью, вдруг завязал с выпивкой, завербовался в армию и пропал с радаров. В результате одна из блогерш «Дамочек» потеряла работу. Орла была решительно настроена сделать все, чтобы не пойти по ее пути, — ведь если это случится, ей никогда не выпадет возможность уволиться по собственному желанию. А она мечтала бросить службу в желтом издании, продав свою книгу, как поступила ее коллега из «Знойных звезд». В фантазиях Орла уносила из офиса свои вещи, хотя ничего не хранила на рабочем месте, представлявшем собой полметра за длинным столом, который она делила с девятью другими блогершами. Ни у кого не было ни ящиков, ни растений в горшках, ни фотографий в рамках — даже канцелярских принадлежностей на всех не хватало. «Где ручка?» — в течение дня то и дело выкрикивала какая-нибудь из сотрудниц, и девушки передавали ручку через стол по цепочке.

Орла знала, что не одна она мечтает уволиться. Сидя с коллегами в переговорной и наблюдая, как Ингрид водит лазерной указкой по экрану с броскими заголовками («Вы НЕ ПОВЕРИТЕ, как эта суперзвезда выглядит БЕЗ наращенных волос»), Орла думала о том, что все присутствующие до единой жаждут оказаться в другом месте, страстно стремятся двинуться дальше, напоминая себе, что они достойны большего. Большего, чем эта работа. В отличие от сидящей рядом девушки. Последнее было особенно важно. Орла горячо верила: однажды она уйдет отсюда и займется серьезным делом, а ее соседка так и останется на своем стуле. И слава богу. Потому что кто-то должен остаться, чтобы быть той, кем до этого была Орла.

Но до чего? Вот какой вопрос крутился у нее в голове на рассвете, когда Флоренс заваливалась в квартиру и будила ее, и по ночам, когда Орла лежала, уставившись в телефон, вместо того чтобы работать над книгой или хотя бы спать. Больше всего на свете — больше, чем быть писательницей, завести бойфренда, узнать, как дышится, когда у тебя нет долгов на сорок тысяч долларов, — она хотела знать ответ на этот вопрос. Она жила в этом «до» и уже начала от него уставать. Орла и сама понимала опасность своего настроения: она не знала точно, каких перемен желает, и не особенно переживала по этому поводу, а потому приветствовала бы почти любые перемены.

Глава вторая

Марлоу

Созвездие. Калифорния

2051

Утро посвящалось цифрам. Марлоу проснулась в семь часов и приняла таблетку на глазах у — она обратила мысленный взгляд на панель с числом подписчиков у себя в мозгу — одиннадцати миллионов шестисот тысяч зрителей. Она прикрепила одеяло ниже подмышек в двух местах — костюмерши сделали петли на всех постельных принадлежностях и пришили крючки на кружевные края короткой шелковой ночной рубашки, в которой она спала. Потом села и сделала три глубоких вдоха, на последнем открыв глаза. Четыре раза неторопливо моргнула. Дважды улыбнулась. Первая улыбка должна выглядеть сонной и намекать на проясняющееся сознание. Вторая предполагается непринужденной, блаженной, словно Марлоу сразу вспомнила, что жива, и почувствовала себя несказанно счастливой.

Иными словами, нужно создать впечатление, что таблетка работает мгновенно.

Недавно Марлоу добавила к этой улыбке движения — теперь она довольно вздыхала и потягивалась, поднимая руки над головой. Но сеть новшество не одобрила и вчера прислала ей сообщение, напоминая о необходимости сохранять всюду, где возможно, единообразие. Отход от заведенного порядка может восприниматься аудиторией как признак эмоциональных проблем. А у ее подписчиков есть другие заботы.

Этим утром, опустив руки, Марлоу закрыла глаза и тут же увидела комментарий: «Мне показалось или у Марлоу какие-то пухлые подмышки?»

Марлоу взглянула на спящего рядом с ней на животе Эллиса. Спросить у него, не считает ли он ее подмышки толстыми, нельзя. Задать этот вопрос при включенной камере означало бы признать наличие комментария от подписчика, а значит, вообще существование подписчиков, что запрещалось договором с работодателем. Конечно, это полная лажа: зрители в курсе, что она сознательно живет в прямом эфире. Также им известно, что она видит, как они ее обсуждают. Но они хотят, чтобы актеры скрывали данный факт и притворялись, будто просто живут. Им нравится чувствовать себя вуайеристами, и они не желают, чтобы им смотрели в глаза. В договоре так и написано: «Сеть „Созвездие“ проводит политику абсолютной нетерпимости по отношению к разрушению иллюзии».

Марлоу встала и прошлепала через комнату, слушая легкое жужжание следивших за ней камер, спрятанных в обшивке стен.

Сценаристы снова отредактировали гардероб, заметила про себя Марлоу, открыв дверь. Вчера, когда перед ней простирался пустой день, она прислонилась спиной к стенке беседки на заднем дворе, закрыла глаза, спрятанные за солнечными очками, и, чтобы чем-то занять время, лениво перелистывала в мозгу винтажные образы. Просмотр превратился в навязчивое состояние, а одержимость привела к оформлению заказа, который был выполнен в течение часа. Пока Марлоу сидела по-турецки в саронге на подушке сизого цвета и ела салат из шпината с клубникой, с неба спустился дрон и приземлился на деревянную площадку. Вытянув руки, он продемонстрировал металлическую перекладину, на которой висела одежда, заказанная Марлоу: джинсы с рваными коленками и блузки без рукавов развевались на ветру.

Одевшись во все новое, Марлоу улыбнулась в зеркало, чувствуя себя моделью с постера две тысячи десятых годов. Но потом она заметила, что панель перегревается от комментариев.

«Увидев эти портки, я задумалась, не сменить ли мне таблетки. По-моему, у Марлоу от них сносит крышу», — написал кто-то.

В тот вечер, ложась спать, Марлоу слышала, что робот-уборщик шумит больше обычного. После того как он помыл посуду, приготовил еду на завтра и сложил пледы, которые они с Эллисом бросили на диванах, до нее донесся грохот — машина пробиралась в гардероб. И, конечно, наутро вся винтажная одежда пропала.

Марлоу сняла с вешалки худи цвета лайма и такие же легинсы. Если сеть так заботится о том, что она носит, пусть используют спецэффекты.

«Какие ядовитые цветуёчки на этой кофточке, но ей идет! — последовал комментарий через мгновение. — Покупаю!»

Марлоу чуть не вырвало от «ядовитых цветуёчков». Определенно, кто-то в костюмерной стремился ей насолить.

С другой стороны, рассуждала она, направляясь в кухню и открывая холодильник, у нее есть ангел-хранитель в буфете. Последние научные исследования выявили прямую связь кофеина с повышенной тревожностью, и сеть немедленно вознамерилась запретить Марлоу пить на камеру кофе. Но кто-то из буфета пришел на помощь и разработал специально для нее кофе, которому можно придать цвет сока холодного отжима. Сейчас Марлоу открыла пластиковую бутылку с надписью «Морковный сок» на этикетке, отхлебнула жидкость терракотового цвета и посмаковала горькую прохладу эспрессо со льдом. Почувствовав вкус, она тут же расслабилась, с плеч как будто свалился тяжкий груз, сердце забилось радостнее, с лица ушло напряженное выражение. Она ощутила, что производит впечатление довольного жизнью человека, и, словно по сигналу, раздался глухой щелчок. Камера в медной ручке на дверце шкафа, расположенного напротив нее, уловила этот момент и зафиксировала идеальный образ, подходящий для рекламы «Истерила»; он появится в углу экрана через — Марлоу начала считать — три, две…

«Она действительно все время выглядит офигенно довольной, — подал кто-то голос на ее панели. — В следующий раз, когда на „Истерил“ будут скидки, я, пожалуй, его попробую».

«Вам не кажется, что она как-то странно пьет этот сок? — спросил кто-то еще. — Словно смакует каждый глоток. Наверняка это кофе, а нам просто пудрят мозги компьютерной графикой».

Марлоу застыла с прижатым к губам горлышком бутылки. Она осмыслила комментарий, затем запрокинула голову и заставила себя сделать гигантский глоток. Потом осторожно выдохнула, опасаясь выдать ни с чем не сравнимый запах кофе, и постаралась скрыть улыбку: запахи через экран не передаются. Сердце екнуло, как всегда, когда ей в голову приходило что-то новое для списка «Принадлежит только мне», хотя порой она годами его не пополняла. Час между тремя и четырьмя часами ночи, когда вещание прерывается на рекламу. Раздевалки, приемные врачей, уборные в ее доме и по всему городу. Больше всего ей нравилась кабинка туалета в веганском гастробаре в центре — подростком она царапала на его крашеных стенах пилкой для ногтей какие-нибудь крепкие словечки в адрес своих самых противных подписчиков. И вот теперь — запах. Вроде бы ерунда, но зрителям он недоступен.

* * *

Вечеринки Жаклин проходили одинаково на протяжении почти десяти лет. Марлоу садилась у правого подлокотника на диване цвета канталупы, обратившись лицом к восточной камере. Ида, назойливо бубня о чем-то, плюхалась напротив нее в мягкое кресло, обитое тканью с маргаритками. Марлоу нравилось общество Иды, когда та была вульгарной неряшливой пьянчужкой. Но теперь она не пила и сидела дома с детьми, а потому на вечеринках большую часть времени с драматическим надрывом жаловалась на свои аллергии. Она опасливо обходила оттоманку, словно минное поле, и гнусавила: «О боже, это что, мохер?», потом бросалась к окну, закрывала его и хныкала: «Простите, иначе никак — пыльца». Однажды робот-официант, не распознав список аллергий с ее девайса, протянул Иде поднос с коктейлем из креветок. На следующей неделе Ида отправилась в городскую администрацию, произнесла там двадцатиминутную речь о своей крапивнице и настаивала, чтобы сеть вывела из эксплуатации и, кажется, даже «расчленила» провинившуюся машину.

Но сегодня без всяких объяснений Иду заменили. Новая девушка — лощеное лицо с бронзовой помадой, оливковая кожа, выдающиеся скулы и две черные косы — сидела на ее месте, подобрав под себя голые ноги, словно была здесь всегда.

Марлоу взглянула на Жаклин. Та стояла посередине толстого ковра песочного цвета, держа в руках предмет под названием «скранч», а по сути обтянутую тканью резинку для волос. На этих вечеринках Жаклин продвигала вещи и продукты, которые, как она уверяла, изменили ее жизнь: устройства для укрепления мышц пресса, смузи, уродливые стеганые сумочки. При этом Марлоу, как и все остальные, знала, что ничего они не изменили: сеть выбирала их в соответствии с соглашениями со спонсорами, а Жаклин привлекала к этим товарам внимание, расписывая их достоинства десятку реально присутствующих гостей и своим без малого десяти миллионам подписчиков — плюс подписчикам своих гостей. Выбранные сетью предметы отражали вкусы целевой аудитории Жаклин: замужние женщины с детьми со всей Америки в возрасте от двадцати восьми до сорока четырех, которые смотрят канал по будням, около девяти часов вечера складывая высушенное после стирки белье. Хотя Жаклин полностью вписывалась в эту категорию — ей было тридцать восемь, и она растила двух дочерей, — она всегда смущалась, если кто-то упоминал ее поклонниц. «От этого я чувствую себя такой старой и скучной», — посетовала она однажды Марлоу. «Но это лучше, чем мой стрим», — ответила та. Никто не стал бы с этим спорить.

— А где Ида? — обратилась Марлоу к Жаклин, перекрикивая вызванные демонстрацией скранча ахи и охи.

Жаклин пропустила реплику мимо ушей. Она натянула резинку на запястье и повела рукой, чтобы все видели.

— И еще она прикольно смотрится как браслет, — сказала она.

— Жаклин! — не отступала Марлоу. — Ида что, на каникулах?

Ее вопрос потонул в звоне разбитого стекла. Женщины повернулись и увидели робота-официанта, склонившегося над осколками винного бокала. Марлоу заметила, что лилии в стоящей на журнальном столике вазе изогнулись в ту же сторону и их алые пестики вытянулись, направив крошечные камеры на место происшествия. Она могла поклясться, что робот специально уронил бокал, чтобы заглушить имя Иды.

Когда она снова взглянула на Жаклин, та кивнула ей и дотронулась до своих губ. Это был сигнал, означавший «я скажу тебе за камерой».

Через час Марлоу проходила мимо туалета, и Жаклин вытянула оттуда руку и затащила ее внутрь.

— Ида сбежала, — сообщила она, закрывая дверь.

— Как это? — Марлоу посмотрела на себя в зеркало. Один из роботов-парикмахеров, служивших у Жаклин, щелкая серебряными когтями около ее уха, прицепил на ее темные волнистые волосы нелепую заколку в виде банта.

— Вот так, — ответила Жаклин. — Взяла и бросила Майка и детей. Просто смоталась. Уехала из штата. — Она нарисовала в воздухе невидимую дорожку. — Посмотри по карте. Она в Денвере. И ради бога, Марлоу, не упоминай ее больше при камерах.

— А как же контракт? — спросила Марлоу. — Мне казалось, они с Майком в этом году на мели. — Она отцепила заколку и помассировала голову, не обращая внимания на протестующее фырканье Жаклин.

— Вроде бы на нее даже не объявили охоту, — сказала Жаклин, закрепляя на виске жемчужный гребешок. Потом, втянув щеки, посмотрела на себя в зеркало. — Черт знает что. Такое впечатление, что им наплевать на побег. На самом деле, я думаю, сеть рада возможности выпустить на замену новую девушку. Этническое многообразие и все такое.

— Жаклин, — твердым голосом произнесла Марлоу. С тех пор как ей исполнилось тридцать пять, она старалась использовать такую интонацию как можно чаще — ей казалось, что к такому возрасту человек непременно должен стать сильным и научиться владеть собой. Окончательно сформироваться. — Охота — это выдумка, — сказала она.

— Ничего подобного, — заявила Жаклин тоном, который без усилий взял верх над голосом ее собеседницы, и Марлоу не стала спорить. У Жаклин по любому поводу имелось категоричное мнение. Это Марлоу нравилось в ней больше всего. Не терпящая возражений самоуверенность подруги придавала ей чувство защищенности.

Жаклин на мгновение отвела глаза и кивнула. Ее девайс что-то ей сообщал.

— Мне пора, — сказала она. — Поговорим позже.

Оставшись одна, Марлоу потеребила ароматические палочки, стоящие в стакане на раковине, и закрыла глаза. «Найти Иду Стэнли», — мысленно произнесла она.

Перед ее внутренним взором Калифорния скукожилась и рухнула вниз, отчего у Марлоу захватило дух, словно она падала. Карта поменялась, помутнела, прочерчивая полосы мимо сотен символов, означавших соседей, и привела ее в Денвер. Над городом парила иконка Иды, всегда нагонявшая на Марлоу тоску, — красная туфля на шпильке. Вот куда она гордо удалилась — Марлоу приблизила изображение, чтобы вспомнить, где находится Денвер, — в штат Колорадо. Марлоу представила себе Иду на горе, поросшей сиреневыми цветами. Стоит и чихает.

Черный камень слегка кольнул запястье. «Я получила сообщение с производства, — прозвучал голос в голове. — Я должна вернуться под камеры. Я за пределами камер уже пять минут. За это время я потеряла семьдесят семь зрителей».

Марлоу увидела в зеркале, как вспыхнула от чувства вины. Словно бы сеть знала, о чем она думала в тот момент: вот было бы занятно тоже удрать.

«За время, проведенное вне камеры, я потеряла восемьдесят девять зрителей», — продолжал голос в голове.

Восемьдесят девять — это ерунда. В среднем аудитория Марлоу составляла больше двенадцати миллионов. Вот почему Ида смогла сбежать без последствий, подумалось ей, а она не может. У Иды примерно миллион-полтора подписчиков. Она не являлась любимицей публики, особенно после того, как превратилась из тусовщицы в обыкновенную домохозяйку. У нее даже спонсора не было. Марлоу же, напротив, самая популярная женщина на платформе, представляемой крупным рекламодателем — «Истерилом». Подписчики, наблюдающие за каждым ее движением, — люди из разных частей Америки, принадлежащие к различным расам и возрастным группам. Общее у них — груз проблем. Именно так сеть представляет ее на рынке — как олицетворение неблагополучия, знаменитость из «Созвездия», которая сталкивается с теми же трудностями, что и аудитория. Сеть раскапывает общедоступные данные, выискивая взрослых, чьи девайсы фиксируют частые слезы или обжорство, детей, чье сердцебиение выдает панику во время уроков физкультуры. «Познакомьтесь с Марлоу, — гласит реклама, которую сеть направляет прямо в их девайсы. — Она вас понимает». Грустные люди, которые рады, что с ними кто-то заговорил, сразу же регистрируются и начинают следить за ней. Они видят, что она не унывает и живет нормальной жизнью, а время от времени им напоминают, что это целиком заслуга «Истерила». Рассказывать американцам, что им купить, чтобы быть счастливыми, — это работа Жаклин. А работа Марлоу — рассказать, что для этого нужно принимать.

Желая потушить румянец, она успокоила себя перед зеркалом.

«Я должна вернуться под камеры», — твердил голос.

Волосы у Марлоу выглядели спутанными и лохматыми, а потому она снова стянула их заколкой, на этот раз потуже, и вернулась на вечеринку.

Глава третья

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2015

Клуб, куда Ингрид отправила Орлу, находился в жутком квартале. К грязному красному ковру, брошенному у входа, пристал мусор. В дверях стоял вышибала и смотрел прямо перед собой, словно намеревался отгородить взглядом склад-магазин, расположенный непосредственно справа от него.

Орла осмотрела землю и нашла крошечный квадратик тротуара, где с трудом уместились бы две ноги, отмеченный ламинированными буквами: «ОРЛА КАДДЕН, DAMOCHKY.COM». Она протолкалась сквозь толпу и встала рядом с нервной худышкой в платье с вырезом до пупа. Сама Орла была одета так, словно хотела, чтобы ее пригласили войти последней. Упитанный латиноамериканец в очках в роговой оправе поднес телефон к худышке и снимал ее, пока она говорила:

— Мы находимся на презентации свитеров для собак от Хиларии Даль. Все знаменитости, любящие животных, пожаловались на это мероприятие.

— Пожаловали, бестолочь! — заорал латинос в очках, словно увидел пожар.

Хилария Даль была судьей в реалити-шоу, которое стравливало излечившихся от рака людей в конкурсе на лучшую выпечку. К тому времени, когда она пробралась к Орле, Хилария успела дать восемнадцать интервью, и в уголках ее рта запеклась слюна.

— Обожаю «Дамочек»! — завизжала она, бренча длинными серьгами.

Орла кивнула и растянула рот в улыбке.

— Итак, одежда для собак! Что вас вдохновило на этот проект?

Хилария переступила с ноги на ногу.

— Ну, это дело мне по душе.

— Какое именно? — уточнила Орла.

— Борьба со СПИДом, — ответила Хилария.

— При чем тут СПИД? — Орла взглянула на агента Хиларии, одетую во все черное женщину в наушниках с гарнитурой.

— Десять процентов дохода от продажи этой линии поступит в фонд лечения СПИДа, — рявкнула агентша.

— А еще я люблю животных, — добавила Хилария. — И мне нравится, что мое имя будет на одежде, которая станет их согревать, ведь они неизменно согревают нас.

Стоявшая рядом с Орлой худышка энергично закивала, прижав руку к груди.

— Пока мы занимаемся только одеждой для собак, — продолжила Хилария, — но я, кроме прочего, питаю слабость к кошкам. Так что мы стремимся расширить сферу деятельности и попасть на рынок одежды для кошек.

Орла не смогла вовремя остановиться:

— А разве кошки не могут носить то, что вы производите сейчас?

Хилария взглянула на своего агента.

— Думаю, они могут носить маленькие вещи, правда? — неуверенно произнесла она. — Например, шарфики из альпаки?

— Кошки могут, — подтвердила агентша, сердито зыркнув на Орлу.

— И все вещи на сто процентов веганские, — выкрикнула Хилария.

— Вы вроде бы только что упомянули альпаку, — заметила Орла. — А это животное, вроде ламы.

— Все, время вышло, — сказала агент и, взяв Хиларию под локоть, повела ее к дверям. Оглянувшись на Орлу, она отчетливо произнесла: — Чтоб тебе провалиться, — и добавила в гарнитуру: — Да не тебе. Хотя, если ты не выяснишь, куда делась Изабель, скоро я и тебя пошлю подальше.

Наступило временное затишье. Худышка пожаловалась роговым очкам, что преподаватель по импровизации считает ее слишком симпатичной для комедии, а тот в ответ помахал рукой перед ее лицом и проревел:

— ЗАТКНИСЬ НА ХРЕН ЖЕНЩИНА ОНА ПРИЕХАЛА.

Орла оживилась и вытянула шею, пытаясь разглядеть подкативший джип. Агентша Хилари наверняка уже отправила Ингрид имейл с требованием, чтобы Орла извинилась. Может быть, Орле удастся искупить вину, коротко переговорив с персонажем, которому роговые очки аплодировали тоненькими восторженными хлопками.

Вспышки защелкали так ярко, что Орле пришлось опустить глаза, и она увидела только пару приближающихся неторопливых ног, намазанных кремом. Худышка наклонилась вперед и произнесла, задыхаясь от благоговения:

— Флосс, это ну прямо величайшая честь.

И тут во вспышке света Орла, стоявшая впереди худышки, узрела свою соседку по квартире. Флоренс.

Орла стала разглядывать ее в профиль. Щека Флоренс так сияла перламутром, что Орла видела в ней свою тень. Флоренс медленно и сонно моргала темными водянистыми глазами с тяжелыми ресницами, похожими на тысячи ног мухоловки. Волосы у нее были объемнее, чем дома, и до смешного плохие — безжизненные наращенные, неестественно блестящие пряди воняли какой-то химией. Флоренс нарядилась так же, как Орла одевалась на официальные мероприятия: бра телесного цвета без бретелек и утягивающие живот эластичные панталоны до середины бедра. Только на Флоренс больше ничего не было.

Она была так красива, что Орле захотелось узнать побольше о ее недостатках, чтобы утешить себя, перечисляя их вслух.

Потом вдруг Флоренс послала худышке прощальный поцелуй и ступила на крошечный участок, отведенный Орле.

— Привет, — гнусаво пропела она. Орла вздрогнула от голоса, которым ее соседка говорила на публике. Он исходил откуда-то из глубин носа. — Ах, — продолжала Флоренс, — обожаю «Дамочек».

— Флоренс, — произнесла Орла.

— Зови меня Флосс! — захихикала Флоренс. Она перекинула волосы через плечо и погладила их, как домашнего питомца.

Обе девушки оказались в безвыходном положении: Флосс не узнавала Орлу, а Орла не имела понятия, кем Флосс тут представлялась. Пока Орла решала, что делать дальше, вперед выскочил агент Флосс — ну надо же, у нее есть агент!

— Я Джорди из «Либерти Пиар», — сказал он. — Вам, конечно, не надо представлять Флосс Натуцци из реалити-шоу «Хижина серфингиста». — Голос у агента был какой-то неуверенно-надломленный, словно он просыпался по утрам, уже не надеясь, что кто-нибудь воспримет его всерьез. Орла так и представила у него на столе недописанное заявление для поступления на юридический факультет. — Она также частый гость на модных показах в Акроне, — добавил Джорди, — где до недавнего времени она жила со звездой «Синих рубашек» Уинном Уолтерсом.

— Простите, вы сказали — в Акрополе? — переспросила Орла.

— Да, пусть будет так, — вздохнул Джорди, и в то же самое время Флосс громко произнесла:

— Нет, в Акроне. Это Огайо.

Джорди мельком взглянул на Флосс, засмеялся и вскинул руки.

— Да, в Акроне, — устало проговорил он. — Преимущественно, э-э, андерграунд. Очень авангардно. Леброн Джеймс… — Он выразительно умолк. Попробуй обвинить его во лжи: он всего-навсего произнес имя знаменитого баскетболиста.

Орла одобрительно кивнула. На юрфаке ему самое место.

Она посмотрела на Флосс, которая, кажется, не слушала, что болтает ее агент: она уставилась на надпись под ногами Орлы, потом снова подняла глаза на соседку. Когда Джорди потянул ее к следующему репортеру, до Флосс вроде бы дошло.

— Подожди, — моргая и оглядываясь, сказала она. — Фигасе.

Орла сдуру помахала ей.

— Иди внутрь, — кинула Флосс ей через плечо. — Я хочу с тобой поговорить. — Она пошатнулась на каблуках.

Орла увидела, как Джорди повернулся к Флосс и снял что-то с ее запястья. Это была принадлежавшая Орле желтая резинка для волос, оставленная утром на раковине.

— Вы что, ее знаете? — услышала Орла угрюмый голос худышки.

Повинуясь какому-то инстинкту, она не ответила. Флосс была всего лишь последней прибывшей в Мидтаун на презентацию одежды для собак, но кто-то явно считал ее значимой персоной, и она пригласила Орлу зайти в клуб. Орле больше не нужно было говорить с худышкой.

* * *

Стоявшую в дверях девушку со списком приглашенных в руках объяснения Орлы не впечатлили.

— Я личная гостья Флосс Натуцци, — повторила Орла. — Она очень расстроится, если узнает, что меня не пропустили.

Девушка просто перевела взгляд ей за спину, жестом приглашая кого-то подойти. Орла отступила в сторону, чтобы пропустить афганскую борзую в берете и ее хозяина.

Орла пошла по Пятьдесят седьмой улице и обнаружила место, откуда можно наблюдать за мероприятием: участники высыпали во внутренний двор, огороженный кованым железным забором. Флосс стояла недалеко от ограды и беседовала с потным коротышкой в почти полностью расстегнутой рубашке.

Орла прижала лицо к железным прутьям и громко зашептала:

— Флосс!

Соседка повернулась к ней. Оставив мужчину, который продолжал что-то ей говорить, она быстро подошла к Орле.

— Что ты делаешь? Я же сказала: заходи.

— Не пускают, — ответила Орла. — Можешь меня провести?

Флосс взглянула на потертые балетки Орлы и пробормотала:

— Наверно, из-за твоего внешнего вида. — Она взяла у официантки бокал шампанского и передала его Орле между прутьями решетки.

— Так нельзя… — начала официантка, но Флосс с холодной улыбкой обратилась к ней:

— А ситуация с устрицами уже разрешилась? Не могли бы вы найти Гаса и узнать? Я подожду здесь.

Официантка спешно удалилась выполнять поручение.

— Кто это, Гас? — Бокал шампанского казался Орле таким хрупким, что она боялась его раздавить.

Флосс закатила глаза.

— Нет никакого Гаса. — Она выпила шампанское и жестом предложила Орле осушить бокал. — Жди здесь, — сказала она.

Через три минуты Флосс направлялась к Орле, по пути ловя такси. Когда машина остановилась рядом, Флосс постояла, моргая, пока Орла не подошла и не открыла дверцу, а затем отступила, пропуская полуголую соседку вперед.

Джорди вылетел из клуба и, скользя по тротуару подошвами длинноносых туфель, бросился к такси и просунул голову в окно.

— И куда, спрашивается, ты намылилась? — спросил он у Флосс. — Ты знаешь, как я умолял, чтобы тебя пригласили на эту вечеринку? Ты ведь пустое место, милочка. — Капля пота выползла из складки на его лбу и упала на бедро Флосс, прямо туда, где телесного цвета шорты исчезали в сапоге выше колена.

Флосс смахнула каплю.

— Если тебе пришлось умолять, — спокойно произнесла она, — значит, ты тоже пустое место.

Загорелся зеленый свет, и такси тронулось. Орла оглянулась через плечо на Джорди. Она думала, что агент смотрит им вслед, взбешенный перепалкой, но он уже говорил по телефону, скользя по направлению к клубу.

Возможно, из-за того что Орла запомнила, как он выглядит издалека — огненные веснушки бросались в глаза даже с почтенного расстояния, — больше чем через год она узнала Джорди на обложке «Нью-Йорк пост»; сама она все еще только шла к такой известности. Она никогда его не забудет. Никто его никогда не забудет. Джорди был первым, кто умер во время Утечки. В рассказе о его смерти не упоминалось, что он работал с Флосс, что поначалу удивило Орлу. К тому времени даже мимолетная встреча с Флосс была самым ярким событием в жизни многих людей, и любому репортеру с мозгами, умеющему пользоваться интернетом, не составляло труда раскопать связи Джорди. Потом Орла вспомнила: журналист, написавший о гибели Джорди, не мог видеть его страниц в соцсетях — и даже поискать его в «Гугле». Ему приходилось опираться на устные рассказы и бумажные издания. В статье приводились слова тети Джорди о том, что его только что приняли на юридический факультет. Прочитав подтверждение своему ехидному предсказанию, Орла буквально завыла и смяла газету в руке. Киоскер, уставившийся на белый экран своего теперь бесполезного телефона, опешил. «С вас доллар?» — сказал он Орле, однако таким испуганным голосом, словно только выносил этот вопрос на обсуждение. Орла бросила газету на землю и пошла дальше, продолжая плакать. Это было в то время, когда события уже повернулись хуже некуда и никто еще не предвидел, что в дальнейшем и вовсе разразится катастрофа. Тогда в вечерних ток-шоу еще шутили по поводу хаоса. И вечерние ток-шоу еще существовали.

* * *

Когда девушки приехали на Двадцать первую улицу, швейцар просиял так, что Орла поняла: они выглядят пьяными, — и, улыбнувшись привратнику в ответ, почувствовала себя другим человеком, привыкшим к подобному образу жизни. В лифте Орла протянула руку к кнопке с номером шесть, но Флосс шлепнула ее по руке и нажала на верхнюю кнопку. Последний раз Орла выходила на крышу вскоре после переезда в город. Однажды она поднялась туда вечером с книгой и бокалом теплого белого вина, потому что в свои двадцать два года она еще не знала, как его остудить. Крыша ее разочаровала. С единственной скамейки, стоявшей возле воздушных фильтров, ничего не было видно — перспективу загораживало соседнее новое здание. Пятнадцать минут Орла перечитывала одну и ту же страницу, пока не сдалась и не вернулась в дом, представляя, как люди, чьи окна выходят во внутренний двор, смеются над ней за ужином.

Угол, на который не падала тень от примыкающего здания, принадлежал обитателям пентхауса. Но Флосс прошагала прямо к воротам во дворик при нем, с грохотом открыла их и ступила внутрь, не оглядываясь на Орлу и не интересуясь, идет ли она за ней. Орла шла.

В садике стояли скромный уличный обеденный стол и ряд деревянных цветочных ящиков с хостами. Флосс пнула попавшуюся под ноги красно-желтую детскую машинку и вытащила из одного ящика бутылку виски. Над оградой садика расстилался ничем не нарушаемый вид в сторону Нью-Джерси. Солнце уже село, лишь гаснущее зарево светилось над Гудзоном. За спиной Орлы мерцало что-то еще, она повернулась и увидела за раздвижными стеклянными дверьми огромный телевизор, на котором мелькали новостные кадры, а напротив него — мужчину. Он откинулся на спинку дивана, положив ступни в черных носках на журнальный столик. Он без улыбки поднял бокал, приветствуя Орлу.

— Господи, Флосс, — прошептала она, — он нас видит.

— Ничего страшного. — Флосс отхлебнула виски. — Он разрешает мне приходить сюда. Все равно он здесь только ночует — работает здесь, а живет вообще-то в Делавере. — Она передала бутылку соседке.

— Но… — Орла посмотрела на детскую машинку и снова перевела взгляд на мужчину в пентхаусе: он наблюдал за девушками. — Это как-то странно.

Флосс пожала плечами.

— А что такого? Он, типа, украинец.

Они пили и разговаривали, хотя больше пили, и потому беседа все время буксовала. Орла догадалась, что Флосс хотела сначала напиться и ее напоить, а потом уже сказать то, что собиралась. Наконец, когда Орла ответила Флосс, кто жил в ее комнате раньше — косматая Жаннетт, мечтавшая стать спортивным комментатором, потом застенчивая Прия, к которой бесконечно приезжали родственники, — Флосс прервала ее и призналась:

— Я вообще-то знаю, кто ты. То есть знаю твое имя. Просто мне в голову не приходило, что ты моя соседка по квартире. Если честно, когда мы познакомились, я тут же забыла, как тебя зовут, — ну, как это часто бывает. Я решила, что ты Ольга. — Флосс вытянула вперед руки, покачивая бутылку за горлышко. — А оказалось, что все это время я жила рядом с Орлой Кадден. Я знаю, где ты работаешь.

— Где я работаю? — повторила Орла. Блогерство трудно назвать работой.

Флосс без тени сомнения продолжала:

— Сэйдж Стерлинг. Печально, что она умерла и все такое.

— Грустная история, — согласилась Орла. Как бы глупо это ни звучало, она даже скучала по Сэйдж.

— За прошлый год ты написала о ней сто двадцать три раза, — констатировала Флосс, проведя наманикюренным ногтем по экрану телефона. Орла увидела над списком заголовков свое имя и фотографию. — Здесь, например, ты перечисляешь ингредиенты салата, который она всегда ела, когда ее подлавливали папарацци, — пробормотала Флосс. — Мне это понравилось.

— Этот пост собрал самое большое число просмотров, — заметила Орла. — Даже больше, чем некролог.

Флосс подождала, когда утихнет сирена проезжающей мимо машины, и продолжила:

— Как думаешь, ты сможешь сделать то же самое для меня?

— Ну-у, — протянула Орла, — я просто позвонила в кафе, и мне рассказали, что ела Сэйдж. Ничего особенного, обыкновенный «Кобб» с незрелыми соевыми бобами.

— Я не о том. — Флосс отхлебнула виски и поставила бутылку на край крыши. — Когда ты в первый раз написала о Сэйдж, она была просто дочерью директора киностудии, и больше никем.

— Да, но потом она начала сниматься, — возразила Орла. — И после ремейка «В джазе только девушки» сразу стала довольно известной…

— Нет. — Флосс потрясла головой. Прядь искусственных волос стала сползать, и показался липкий корень. — Не сразу. Сначала она оказалась на той фотографии, потом все те модели появились на глупых мероприятиях в торговых центрах, где пьют и рисуют одинаковые картины. Потом их разместили в «Инстаграме», и ты написала пост, где опознала каждую по ее произведению.

Орла уже и забыла, как все начиналось.

— Одного этого было достаточно, чтобы у нее появился агент, — продолжила Флосс. — А он нашел того, кто прислал ей сапоги из белой кожи с радужной шнуровкой. Она их носила, поэтому производители сапог разослали фотографии блогерам. Помнишь, как ты их получила?

Орла кивнула. Пост, который она написала об этих снимках, назывался «Сапоги Сэйдж Стерлинг: белое предпочтительнее черного». «Мне кажется, не стоит шутить с белым и черным, — попыталась Орла поспорить с Ингрид, прежде чем нажать кнопку „Опубликовать“. — Это может быть воспринято как расистский призыв. Лучше не давать таких двусмысленных заголовков». Ингрид только отмахнулась: «Поверь мне, такие рассуждения и есть расизм».

— Вот, а потом ты написала пост о ее обуви с фотографиями всех сапог, которые она когда-либо носила. — Флосс стерла блеск с губ и вытерла ладонь о мягкую спинку стула кремового цвета. — И назвала ее иконой стиля. Через пару месяцев производители сапог назвали в честь нее коллекцию, ты написала об этом, и весь товар был мгновенно распродан. Поэтому модные дома пригласили ее курировать… — Флосс нарисовала в воздухе кавычки, пронзив его так яростно, что Орла поморщилась, — целую линию сапог. Что привело ее на Неделю моды. Она должна была сидеть во втором ряду, но ее агент принес листы бумаги с ее именем и украл свободные места в первом ряду, куда не явились девушки, для которых они были зарезервированы. Довольно умно. Мне понравилась такая наглость.

Стемнело. Над раздвижными дверьми зажглись прожекторы. Они явно предназначались для чьего-то огромного пригородного сада и были слишком яркими для такого маленького дворика. Орла перегнулась через перила и уставилась в темноту. Она могла бы заскучать по дому, не будь ее мысли заняты вопросом, не заглядывает ли украинец ей под юбку. Орле хотелось пить, она отхлебнула виски и обнаружила, что жажду оно не утоляет.

— Ты поставила ее в сводку новостей о Неделе моды, — продолжала Флосс, — и одна читательница поинтересовалась, кто она. Тогда ты опубликовала пост, перечисляющий факты из ее жизни. Помнишь?

«9 УЛЕТНЫХ фактов о Сэйдж Стерлинг». Ни в коем случае нельзя использовать число 10 — читатели его терпеть не могут. Это выглядит слишком совершенно, слишком нарочито. Подозрительно.

— И еще ты нашла старый снимок — Сэйдж в подростковой музыкальной группе вместе с тем парнем, о котором теперь все только и говорят, — добавила Флосс.

— Да, — подтвердила Орла. — Я думала, в старшей школе они встречались.

— Оказалось, что нет, — ответила Флосс, — но неважно. Ты написала об этом, потом исправилась, но кто-то уже занес эти сведения в «Википедию». Могу поспорить, что они так там и остались. И агенты тоже были заинтересованы в таких подробностях, а потому не стали отрицать, а свели их. — Флосс задрожала и обхватила себя руками. Стоял август, и на крыше дома, даже между двумя водоемами, было довольно тепло, но не в том случае, если на тебе только корректирующее белье. — И тогда ты стала писать об этой паре, — сказала Флосс.

Орла помнила. «Сэйдж и Финн — о, мы зовем их СИНН — впервые выходят в свет вместе», «Все, что Сэйдж носила во время тура новой группы Финна», «Синн отдыхают на Гавайях — ах, до чего же они сексуальны!».

— А потом, с ума сойти, — говорила Флосс, — она сделала старомодную стрижку, стала платиновой блондинкой и начала завиваться на бигуди.

«Хм, кто это, Мэрилин Монро? Взгляни на новую прическу Сэйдж Стерлинг». «Хм» добавила Ингрид после того, как Орла закончила работу и ушла домой.

— Тогда она и получила роль в ремейке, — с горечью произнесла Флосс и указала на Орлу. — После того как ты сравнила ее с Мэрилин Монро. На самом деле она ни капли не была похожа на чертову Душечку!

У Флосс был такой грустный голос, что у Орлы возникло желание извиниться. Вместо этого она напомнила соседке, что фильм снимался на студии, которой руководил отец Сэйдж, так что она, скорее всего, получила бы роль, даже если бы ее вообще никто не знал.

— Кроме того, — добавила Орла, неожиданно бросаясь на защиту Сэйдж, небесную покровительницу своего наличного дохода, — не стоит ей завидовать. Она сидела на героине и от этого умерла.

Флосс отмахнулась.

— Она была просто безалаберной. Я не такая.

Орла удивленно уставилась на нее. Она подумала о том, чтобы спуститься в свою комнату и отгородиться хлипкой фальшивой стенкой от этой странной лукавой девушки. И о том, чтобы сообщить управляющему Мэнни о каком-то чудиле, который живет в пентхаусе и пялится на молодых женщин на крыше, вместо того чтобы быть дома в Делавере со своим ребенком.

— Здесь ты должна полюбопытствовать, что тебе это даст, — терпеливо подсказала Флосс.

Орла покачала головой.

— Да что мне это может дать? — спросила она. — И потом, не обижайся, но ты старовата, чтобы пускаться в погоню за славой. Сколько тебе?

— Двадцать восемь, — ответила Флосс. — Так же как и тебе, правильно?

Орла выпрямилась с таким видом, который, как она надеялась, выражал авторитетность, — с важностью человека, сделавшего Сэйдж Стерлинг знаменитой.

— И ты только начинаешь ходить на презентации одежды для собак, — многозначительно проговорила она.

Флосс убрала с лица волосы и перекинула их через плечо.

— Я, по крайней мере, на них не работаю.

Заявление прозвучало жестоко, но Флосс произнесла эти слова как их давнюю общую шутку. И именно это подействовало на Орлу — Орлу, которая в день приезда в Нью-Йорк сказала себе, что переполнявшее ее чувство пустоты уляжется, как только ей проведут кабельное телевидение, но испытывала ту же пустоту каждый день в течение шести лет.

Она спросила:

— Так что же мне это даст?

— Если мы все сделаем правильно, — ответила Флосс, — ты сможешь жить, как захочешь. Вряд ли ты собираешься всю жизнь вести блог. Наверняка же мечтаешь, например, издать книгу. Так что тебе нужен агент. Помоги мне, и, если я стану знаменитой, любой согласится работать с тобой просто потому, что ты стоишь со мной рядом.

Орла подумала о ноутбуке, который лежал себе спокойно, закрытый и нетронутый, в темной комнате, и пообещала себе, что, как только закончит этот пьяный разговор, спустится в квартиру и напишет тысячу слов, не включая телевизора.

— Мне не нужна твоя помощь с книгой, — сказала она. — Я могу сама найти агента.

Флосс засмеялась.

— Да что ты? Уверена? Тогда убедись, что ты в списке пяти лучших писателей Нью-Йорка, знакома со всеми нужными людьми и из всех остальных они предпочтут именно тебя. Потому что вот посмотри, Орла. — Она бесцеремонно повернула голову соседки к соседнему зданию, заслонявшему небо. — Сейчас вечер понедельника, без четверти одиннадцать, и у всех в этом доме горит свет. Видишь? Никто еще не спит. Так же как и мы. Что, по-твоему, они делают? — Она так же фамильярно повернула голову Орлы к другому зданию, малоэтажному, из розовато-серого кирпича. — И там тоже свет. Как насчет них?

Орла увидела в окне девушку в спортивном топе — та склонилась над компьютером, стуча пальцами по подбородку.

— Я подсчитала, — сказала Флосс. — Серьезно. В этом городе восемь миллионов человек, и все из них чего-то хотят так же сильно, как ты и я. Но не все получат желаемое. Просто невозможно, чтобы мечты всех людей осуществились одновременно и в одном и том же месте. Таланта недостаточно. Так же как и тяжелого труда. Нужно быть дисциплинированным и циничным. Ты должна делать все возможное, что угодно, и забыть о предрассудках вроде порядочности. — Она отпустила Орлу, слегка оттолкнула ее и уперла руки в бока. — Оставь эту чушь жителям Среднего Запада.

Девушки надолго замолчали. Орла собралась с силами и оглядела Флосс. Из нее никогда не получится актрисы, подумала она. Ее слишком много, и она слишком уж порывистая. Но Флосс, кажется, и не хотела быть актрисой. Она хотела быть той, кем уже была, хотя никто об этом пока не знал: звездой. Человеком, чья значимость преувеличена. И ее речь — холодная пощечина восьми миллионам живущих вокруг мечтателей — задела в душе Орлы какие-то струны.

— Я не знаю, — наконец неуверенно произнесла она. — По мне, так это полный бред. — Орла попыталась сдержать отрыжку, но обнаружила, что это и не отрыжка вовсе, наклонилась вперед, и ее вырвало на деревянный настил. На обратном пути виски обжег пищевод еще сильнее. Орла пнула свою сумочку в сторону Флосс. — Можешь достать платок? — задыхаясь, попросила она.

Флосс покопалась у нее в сумке.

— О-о-о! — протянула она через мгновение, что-то вынимая оттуда. — Знакомая карточка.

Часто дыша, держа руки на коленях, Орла покосилась на соседку и увидела, что та двумя пальцами с округлыми ногтями держит дешевую визитку Марии Хасинто. Ту, что Орла нашла у лифта. Эту картину она не забудет никогда: Флосс, хитро улыбаясь, размахивает карточкой. Она вспомнит о ней в тот последний день, когда кровь пропитает ее рубашку и Флосс тихо, в кои-то веки стараясь, чтобы ее не услышали, скажет: «Таков был договор, и ты это знаешь».

И к тому времени у них действительно будет договор, с юристами, печатями и в двух экземплярах, но Орле всегда казалось, что закорючки, которые она онемело нацарапала на тех документах, связывали ее обязательствами меньше, чем неспособность спорить с тем, что Флосс сказала дальше. Соседка аккуратно положила карточку назад в сумку, словно хотела защитить кусок тонкого картона. Потом вытолкнула ногой детскую машинку из лужи рвоты и повела Орлу с крыши, не наведя в садике порядок и оставив ворота широко открытыми. Когда они вошли в дом и остановились около лифта, Флосс улыбнулась и прижалась лицом к волосам Орлы.

— Не думаю, что эта затея кажется тебе бредовой, — прошептала она ей на ухо. — Полагаю, ты такая же, как и я.

Глава четвертая

Марлоу

Созвездие. Калифорния

2051

По окончании вечеринки у Жаклин Марлоу велела своей машине везти ее длинным путем, надеясь вернуться домой, когда Эллис уже ляжет спать. Автомобиль подчинился и свернул на Клуни-стрит, которая лениво петляла по Созвездию. Марлоу откинула спинку сиденья и легла на бок, глядя, как за окном проплывает ее родной город. После двух коктейлей она была как в тумане и, взглянув в зеркало, поразилась, какой нелепой и старой выглядит с заколкой-бантом. Удивляло и то, насколько иначе она воспринимала Созвездие в юности, когда еще мало о нем знала. Она выросла в окружении деревьев, осенью одетых в рубиново-красную листву, а весной радующих чистой белизной цветов, вблизи нежно-зеленых холмов, тянувшихся за чертой города, — их силуэты выдавались на фоне бледно-кораллового заката, который всегда наступал вовремя и производил захватывающее впечатление. Но закаты, как Марлоу узнала позже, были постановкой — холмы подсвечивались снизу громадными лампами с розовым светом, потому что Сеть любит пунктуальность и не может полагаться на природу. Холмы, на которых она подростком растягивалась в бикини, наслаждаясь одиночеством — другим детям в городе мамы загорать не разрешали, — были на самом деле укрепленными убежищами, где в случае внезапного нападения могли укрыться актеры. Что касается деревьев, то они оказались искусственными и огнеупорными, со стволами из стекловаты, обернутыми винилом, имитирующим кору. (Созвездие было построено на руинах после разрушительного пожара, стершего с лица земли все живое.) Со временем Марлоу стало известно, что цветы и другие растения, которые она так любила, в природе никогда не существовали в одном ареале, особенно в Калифорнии. Их листья и лепестки были вырезаны лазером из акрила и меламина, а ярким цветом они наливались по желанию сети, повинуясь нажатию кнопки.

Но даже притом, что все в этом городе являлось постановкой, Созвездие было даже более реальным, чем полагали его поклонники. Хотя Марлоу знала, что люди думают иначе, ее жизнь, в сущности, шла не по сценарию. Конечно, сценаристы делали свое дело; они жили на окраине города в серых панельных высотках — невероятно уродливых зданиях, словно нарочно сконструированных, чтобы напоминать писателям об отсутствии свободы творчества; однако не они решали, что Марлоу произносит. Когда они давали Марлоу пространные наставления о том, как себя вести, или пропалывали ее гардероб, то напоминали скорее властную тетушку. Руководители сети действовали более завуалированно и в то же время более прямо. Они жили среди актеров, постоянно меняя роли и функционируя как бдительная массовка — не так давно Марлоу с изумлением обнаружила за стойкой джус-бара самого начальника сюжетного отдела, который передавал ей ее обычный смузи. Начальство не вступало в открытые разговоры ни с актерами, ни с аудиторией, но постоянно находилось у Марлоу в голове, управляя ею через девайс. Ей позволяли делать самостоятельный выбор, но также закрывали доступ ко множеству возможностей. Иногда она чувствовала себя мышью в лабиринте — бежать можешь как угодно быстро, но все повороты уже предопределены.

Марлоу понадобилось много времени, чтобы понять: именно так она оказалась замужем за Эллисом. Сеть подтолкнула его в направлении, которое, как они знали, должна выбрать Марлоу, — в одинокий коридор, по которому она бежала начиная со старших классов, когда ее стал спонсировать «Истерил» и сети вздумалось заставлять других учеников садиться рядом с ней за обедом. Марлоу знала, что родители одноклассников угрожали им, умасливали их — подольстись к ней, иначе нас оштрафуют, а в следующем полугодии снова вернешься к настоящим друзьям, — и ребята всегда слушались и относились к ней хорошо. Однако девочка чувствовала, как они буквально источали недовольство навязанными местами. С тех пор как ушла Грейс, никто не садился рядом с ней по собственному желанию. Никто не хотел быть ее другом с того вечера, когда она стала, как выражалось руководство Сети, «подходящей кандидатурой» для кампании «Истерила».

После окончания школы все одноклассники Марлоу получили амплуа — повар-походник, распутная медсестра — и были отправлены на годовой курс обучения. Но Марлоу выдали только памятку, где говорилось, что она может проводить свои дни, как ей заблагорассудится. Поэтому девушка стала таскаться за матерью в спа-салон. Она переставила мебель в комнате и притворилась, будто это говорит о ее склонности к дизайну интерьеров. Также она продолжила посещать балетные классы, хотя каждый год девочки становились все моложе и моложе ее. Танцевать Марлоу никогда не любила, но ей нравилось стоять вместе с другими плясуньями в танцевальных фигурах. Ее очаровывали коллективный тихий вдох перед началом движения, синхронный стук пуантов в тот миг, когда балерины заканчивали какое-нибудь па. Она представляла, что эти девушки ее взаправдашние подруги, стоящие рядом с ней по своему желанию. После урока Марлоу наблюдала, как танцовщицы подворачивали трико до коленей и обсуждали своих одноклассников. Со временем она выучила все упоминаемые имена и истории, освоила каждый уголок экосистемы, к которой сама не принадлежала. Порой в общественных местах она узнавала кого-то из героев сплетен, подслушанных в раздевалке, — этих людей она никогда не встречала, но, казалось, знала их настолько хорошо, что трудно было удержаться от приветствия. Тогда ей впервые пришло в голову, что ее подписчики, вероятно, так же относятся к ней, и при этом в мозгу у нее всегда звучали одни и те же слова: «А, вот еще один из моей коллекции».

Наконец Марлоу исполнился двадцать один год, и она получила право завести настоящий роман. Это был возраст, когда случайные любовные похождения молодых актеров заменялись свиданиями, инсценированными сетью: ужины в ресторане за подсвеченными янтарным светом столами с красочными блюдами, к которым никто не притрагивался, чтобы звук чавканья не испортил аудиодорожку с разговором двух звезд. Марлоу посылали фотографию подходящего претендента каждую пятницу по утрам: за завтраком в ее мыслях появлялась натянутая улыбка одобренного сетью неженатого мужчины. «Хочу ли я встретиться с ним?» — подталкивал ее к решению девайс, и девушка всегда отвечала «да». Хотя вкушение пищи сценарием не предусматривалось, Марлоу всегда заказывала десерт, только чтобы подольше побыть в помещении, заполненном счастливыми на вид парами ее возраста. Это было почти то же самое, что иметь друзей.

Эллиса она встретила на одном из этих неудачных свиданий. Марлоу уже забыла лицо парня, с которым пошла в бар, — прошло четырнадцать лет, — но помнила, что зрителей раздражала его неумолчная болтовня о семейном винограднике. Позволив себе поблуждать мыслями, она проверила панель и обнаружила, что шестьдесят один процент аудитории считает, что она должна отшить его немедленно.

За спиной своего кавалера она видела компанию, плотным кольцом окружающую долговязого молодого человека с копной рыжеватых волос и сильной, поросшей короткой щетиной нижней челюстью. Он был в футболке с дырочками на плечах. Через некоторое время он пробился через обступившую его толпу и занял очередь в туалет. Друзья посмотрели ему вслед, прижимая стаканы с напитками к груди. На ходу он бросил им какую-то шутку, и все вместе искренне засмеялись. Место, где он стоял минуту назад, оставалось свободным и ждало его возвращения.

— Извини, — сказала Марлоу, понаблюдав за этой сценой. Она вынырнула из-под руки кавалера. — Я в туалет.

Она подошла и встала за молодым человеком. Его лицо было повернуто к ней, но Марлоу догадалась, что он слушал голос девайса. Она стала размышлять, что бы сказать, как бы блеснуть глазами и заставить его увидеть ее. В баре взволнованный женский голос пел под нервный гитарный перебор.

Марлоу ничего не успела сказать: Эллис опередил ее.

— Я знаю тебя, — произнес он. — У меня на стенке висит постер с твоей фотографией. — Он покраснел, и Марлоу засмеялась. — На перегородке в офисе, — пояснил он.

Людям это понравилось, и Марлоу в том числе. Теперь же, оглядываясь назад, она думала лишь: «Ну конечно».

Марлоу всегда говорила, что в тот же вечер влюбилась; это была правда, только влюбилась она не в него, а в его компанию. После туалета он привел ее, приобняв за талию, к тому месту, которое товарищи сохранили для него.

— Народ, это Марлоу, — представил он новую знакомую. — Марлоу, это мои друзья.

Все приветливо повернулись к ней и не колеблясь пожали ей руку. Один парень небрежно, словно это была салфетка, передал Марлоу стакан пива. Девушки, убирая волосы с лиц, назвали свои имена.

Прежде чем она поехала домой, Эллис просунул голову в окно водительского сиденья ее машины и поцеловал Марлоу. Всю дорогу она обнимала колени и хихикала, радуясь удаче: ей посчастливилось встретить нового парня и познакомиться со всеми его друзьями. Она вошла в дом, хлопнув дверью своей комнаты в ответ на вопросы матери, и тут же включила каждого из них в список соседей на карте. И их иконки тут же выпрыгнули вокруг ее собственной. Поразительно: эти дружелюбные ребята были прямо здесь, поблизости. И, несмотря на прошлое Марлоу — несмотря на инцидент, о котором они все должны были знать, поскольку именно этим она известна, — все обращались с ней как с нормальной. Появившийся рядом Эллис Триест мгновенно освободил ее от многолетней привычки сторониться людей.

В ту ночь, лежа в кровати, она наводила о нем справки. Оказалось, что его родители состоят в совете директоров сети. Они были в числе старых голливудских продюсеров, которые придумали Созвездие и в две тысячи двадцатые годы подсуетились и приобрели засыпанный пеплом участок земли, на котором впоследствии построили анклав. Она узнала, что Эллис актер бизнес-класса, а значит, он имел настоящую работу, а не просто создавал определенный образ перед камерой. Ему даже разрешалось путешествовать за границы Созвездия; он служил в отделе маркетинга находившейся за городом компании под названием «Антидот Фармасьютикал», которая — Марлоу поискала еще информацию, забросив ноги на изголовье кровати и нетерпеливо тряся коленом, — являлась ценным рекламным партнером сети. Под официальной фотографией Эллиса с каменным лицом, которое Марлоу задержала в голове, изучая каждую пору, красовался слоган: «Спроси меня об „Истериле“». Именно эти таблетки обеспечивали ее спокойствие и позволяли ей оставаться в эфире.

Когда они начали встречаться, у Марлоу порой возникало подозрение, что знакомство организовано сетью. Что, если их отношения были спланированы на совещаниях? Например, некий амбициозный стажер из «Антидота», изучив Марлоу, обратил внимание на то, что она выглядит одинокой и, скорее всего, обрадуется встрече с человеком, окруженным друзьями. А какой-нибудь вице-президент чего-нибудь одобрил предложение, повернулся к Эллису и сказал: «Триест, ты ведь холост, верно?» И Эллис понимающе кивнул, демонстрируя преданность компании, и ответил: «Хорошо, я займусь этим». Что, если все это правда?

Неважно, как все завязалось, решила Марлоу потом, ее радовала принадлежность к компании. Она была счастлива иметь друзей и гордилась тем, что заполучила неприступного Эллиса Триеста. Он сразу признался, что отличается снобизмом и к людям вообще предъявляет, наверно, слишком высокие требования, а большинство женщин считает чересчур впечатлительными. Учитывая такую систему координат, Марлоу с еще большим удовольствием слушала от него похвалы своей невозмутимости. Он замечал, какая она спокойная для девушки, какая уравновешенная, флегматичная. Но Марлоу нетрудно было поддерживать безразличный вид. «Истерил» хранил ее эмоции, как одежду в комоде — каждый предмет на своем месте, разворачивается только при крайней необходимости и легко убирается назад, аккуратно сложенный. Ей ужасно польстило, что ее называли сдержанной — ее, девушку, которую так долго считали склонной к насилию, — и потому Марлоу не пришло в голову, что глупо выходить замуж за человека, просто обрадовавшись произведенному на него впечатлению.

На свадьбе их окружали те же люди, что находились в баре в вечер их знакомства. Когда распорядители рассаживали друзей — со стороны жениха или со стороны невесты? — все хлопали в ладоши и говорили, что это неважно, что любят их обоих. Марлоу никогда еще не была так довольна.

Потом гости разошлись по домам, и начался брак. Наивно было предполагать, что супруги продолжат встречаться с друзьями так же часто, как до свадьбы; все они тоже были семейными, и Эллис начал уставать, как он это называл, «от сцены». Даже когда он устранялся, Марлоу поддерживала со всеми отношения: играла с ними в теннис, ходила на массаж и на маникюр, помогала организовывать обеды, вечеринки, праздники в честь будущих матерей. Она изо всех сил старалась не оставаться наедине с мужем, поскольку мало-помалу из-под первоначального флера начала проступать пугающая правда, словно со стены облуплялась краска: ей не нравилось жить с Эллисом. Разговаривая, он никогда не отвлекался от своего девайса и, притворяясь, что слушает ее, одновременно занимался чем-то другим. Он уделял внимание ее словам в единственном случае — когда она заводила речь о своем лечении; это был их общий интерес, и Эллис следил за процессом. Кроме прочего, ее раздражало в нем множество мелочей, и это почему-то огорчало ее больше всего, поскольку их пагубный символизм с годами пронизывал всю ткань совместного бытия супругов. Его привычки сводили ее с ума, сидели постоянной занозой в мозгу: например, он прятал любимые закуски под супружеской кроватью, чтобы не делиться ими с женой. Он готов был есть несвежий сыр, только бы не хранить его в холодильнике, где она могла взять кусочек; так, чеддер с кешью Эллис держал в кладовке рядом со сноубордом. Все это приводило к очевидному выводу, которому Марлоу не имела права удивляться: человеку, который кажется равнодушным, на самом деле на все наплевать.

Так продолжалось десять лет. Порой Марлоу думала — чисто теоретически — о том, чтобы закричать или разбить тарелку. Но чаще она мысленно просматривала свою карту с урожаем контактов, плотное расписание встреч на неделю и напоминала себе: «Это небольшая цена». Иногда она думала об этом так напряженно, что девайс ошибочно принимал ее мысли за запрос. «Невелика цена, — произносил беззвучный голос у нее в голове. — Выражение значит: незначительная жертва; польза, стоящая хлопот».

В итоге брак сошел на нет, так же как и совместный контент. Сеть многократно критиковала их за долгое молчание во время ужинов, за тяжелые вздохи, когда они лежали бок о бок в кровати. Для Эллиса проблема была вдвойне серьезной. Как и все актеры в сети, он был обязан оставаться интересным, а как сотрудник «Антидота» ощущал необходимость убедиться, что его жена — лицо «Истерила» — выглядит довольной. Но Марлоу больше не прикладывала усилий к тому, чтобы казаться довольной рядом с Эллисом. Она втайне надеялась, что аудитории станет скучно наблюдать за ее браком и сети придется аннулировать его.

И вот теперь Ида, которая должна была участвовать в этом сезоне в сюжете о разводе, пропала.

Кому-то следовало подхватить эту интригу — сеть нуждалась в историях о расторжении брака. Рейтинги сценариев о разводах гетеросексуальных пар были чрезвычайно высоки, особенно если женщина вышла в тираж, то есть находилась в возрасте от сорока пяти до шестидесяти. Сеть не жалела средств на подобные сюжетные повороты: если Марлоу получит такой заказ, ее могут даже отпустить в путешествие, несмотря на то что контрактом предусмотрен запрет на поездки. (За границами Созвездия было трудно поддерживать нужный микроклимат и следить, чтобы ничто не нарушило ее хладнокровия и, соответственно, не испортило репутацию «Истерила».) Марлоу ясно представляла себе финал: она трогательно прощается с Эллисом и напоследок окидывает взглядом дом, в котором они жили вместе. Она не станет рыдать и всхлипывать, как поступила бы ее мать во время такой же сцены. Она будет стоять выпрямившись и подняв голову — возможно, с новой прической, — излучая достоинство и слабый оптимизм. Марлоу была уверена, что от этого почувствует себя наконец тридцатипятилетней женщиной. Она была готова к новому сюжету.

* * *

Однажды вечером, через несколько дней после вечеринки у Жаклин, Марлоу и Эллис молча сидели на диване, смотря в голове разные фильмы. Внезапно их девайсы одновременно оживились: новые инструкции.

«Развод, пожалуйста, развод, — мысленно взмолилась Марлоу. — С временным переводом в Ангилью и личным тренером по фитнесу. Мужчиной».

Они с Эллисом оба наклонились вперед.

«Поздравляем! — услышала Марлоу голос в голове. — В этом сезоне у нас будет ребенок».

Марлоу разбила слово на слоги: ре-бе-нок — и обнаружила, что не может понять его смысл в этом контексте, в контексте своей жизни.

«Банк яйцеклеток главной героини Марлоу Клипп, тридцати пяти лет, достиг окончания срока годности. Ждите дальнейших инструкций с подробностями о процессе производства ребенка и празднования оплодотворения».

Ре-бе-нок.

Марлоу попыталась вообразить себя в больничной постели: рядом стоит Эллис, ей на грудь кладут младенца. Она не могла представить, чтобы они с мужем улыбались друг другу так, как родители всегда делают в этой сцене. И Марлоу сразу поняла, что значит эта сюжетная линия: впервые в ее жизни в прямом эфире ей придется играть.

Она посмотрела на Эллиса, чтобы узнать, как он отнесся к новости, и обнаружила, что он уже играет. Глаза у него были вытаращены, незнакомая улыбка обнажала слишком много зубов. Он театрально хлопнул себя ладонью по лбу.

«Он знал, — догадалась Марлоу. — Для него это не стало неожиданностью». Если подумать, для нее тоже. Она вспомнила про сделку с «Либерти».

Полгода назад Эллис пришел домой с новостью. Он курировал первое слияние, гордо сообщил он Марлоу. «Антидот» приобретал Центр планирования семьи «Либерти», компанию, которая давно контролировала осуществляемое Созвездием производство детей. «Либерти» работала по всей стране, и задачей Эллиса было увеличивать степень ее участия в деятельности сети, чтобы убедить фанатов Созвездия заводить детей тем же дорогостоящим способом, что и их любимые звезды. Процесс проходил в три стадии: забор яйцеклетки, беби-дизайн и имплантация яйцеклетки.

«Это большой шаг для меня, — сказал Эллис в тот день, выстукивая на столе бодрый ритм. — Для нас обоих».

Марлоу, как подобает заботливой жене, открыла шампанское. Разливая напиток по бокалам, она вспоминала о собственной поездке в «Либерти». У всех девушек в Созвездии в восемнадцать лет брали яйцеклетки и замораживали до тех пор, пока сеть не пустит в эфир сюжет о беременности. Марлоу как сейчас слышала слова медсестры: «Это даст тебе свободу от биологических часов. Возможность развиваться и многого добиться в жизни». (Вот ведь ленивые сценаристы, подумала Марлоу позже — слоган «Либерти» гласил: «Свобода развиваться. Свобода добиваться. Свобода от биологических часов».) Сеть вплотную работала с «Либерти» по планированию рождения детей звезд — чтобы зрители не разрывались между вторым кесаревым сечением Жаклин и естественными родами Иды, произведшей на свет мальчиков-двойняшек, или чтобы обеспечить быструю разморозку биоматериала для пар, пользующихся повышенной популярностью у аудитории. Или для тех, добавляла про себя Марлоу, которые смертельно наскучили зрителям. Чьи сюжеты остро нуждаются в новом повороте.

Она встала и пошла в ванную. Эллис последовал за ней и закрыл за собой дверь. Некоторое время мысленно он явно находился где-то в другом месте, потом взглянул на жену и улыбнулся.

— Надо же, ребенок! — произнес он. — Не могу дождаться, когда стану отцом. Скорее бы рассказать клиенту.

Он говорит так, подумала Марлоу, как будто они близкие люди и находятся в одинаковой весовой категории. Она услышала свой смех и отметила, как растворенные в ее крови лекарства изъяли из этого звука отчаяние. Смех прозвучал радостно. Нормально.

Эллис тоже это понял.

— Перестань! — сказал он, поводя рукой. — Это твоя естественная реакция на известие, что ты станешь матерью. Ты должна поделиться радостью со своими подписчиками. — Он открыл дверь и подтолкнул ее к выходу, туда, где ее все видели.

* * *

Подписчики, конечно же, были в восторге. Они любят детишек.

На следующий день Марлоу и Эллис подъехали к круглому зданию цвета румянца, где когда-то у нее взяли яйцеклетки. Приемная «Либерти» не изменилась. Мебель была из матового пластика, который использовался повсюду во времена ее юности — представления прошлого о будущем, теперь совершенно пожухшие.

— Вы уже определились с полом? — поинтересовалась жизнерадостная медсестра в смотровом кабинете.

Она выдала супругам шесть комплектов пробирок для сбора генетического материала — для каждого из них и для их родителей. Вернуть пробирки нужно было с образцами волос и грязными ватными палочками, чтобы дизайнеры начали описывать генофонд Марлоу и Эллиса, отмечая черты, которые они хотели бы передать своему ребенку, и удаляя нежелательные. Это была вторая стадия: дизайн.

— Пока нет, — сказала Марлоу, и одновременно с ней Эллис произнес:

— Мальчик.

Сестра улыбнулась.

— Не бойтесь, — обратилась она к Марлоу. — В смотровой нет камер, спойлеров не будет.

— Я и не боюсь, — ответила Марлоу, выразительно глядя на мужа. — Мы еще не закончили обсуждение.

Эллис ненадолго прикусил язык.

— Конечно, это особый случай. — Сестра положила ладони на стол, растопырила локти и посмотрела в планшет. — «Истерил» волшебное средство, но он небезопасен для ребенка. Так что мы будем постепенно отменять его, Марлоу, пока не имплантируем яйцеклетку.

— Но она все равно останется лицом кампании, — вставил Эллис, как будто для сестры это было важно и вообще имело какое-то значение. — Она сделает короткий перерыв, но продолжит представлять препарат. Мы обкатываем новую рекламу, которая сосредоточена на младенце, вроде: разве это не счастливый исход для девочки с проблемами — превратиться в совершенно нормальную мать?

Пока он говорил, Марлоу смотрела на его профиль. Уши у Эллиса были красные. Он, казалось, усердно добивался одобрения сестры.

— Ты мне этого не говорил, дорогой, — прошептала она. — Я не имела представления, что отдел маркетинга уже решил, какой исход меня осчастливит.

Эллис не повернулся к ней.

— Видите, какая она шутница? — обратился он к сестре. — С ней все будет хорошо.

Сестра смущенно кивнула.

— Итак, — проговорила она, — исключительно важно, — она замолчала, словно слушая свой девайс, потом снова кивнула и, прищурившись, грозно взглянула на Эллиса, — чтобы в этот период Марлоу полностью избегала стресса. Иначе иммунная система даст сбой.

В тот вечер робот-домработница с жужжанием впорхнул в их спальню и оставил на тумбочке для Марлоу только половину таблетки. Оба супруга уставились на пилюлю. Эллис похлопал по одеялу рядом с ногой жены.

— Не волнуйся, — сказал он. — Ты должна только тщательно заботиться о себе. От тебя требуется всего лишь быть счастливой.

* * *

Через неделю «Истерил» полностью вышел из организма, и блюдце на тумбочке возле кровати Марлоу опустело впервые с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать.

— Хорошо себя чувствуешь? Ну и молодец, — каждое утро говорил Эллис, потягивая кофе и внимательно присматриваясь к жене, когда она заходила в кухню.

Поначалу Марлоу действительно чувствовала себя неплохо. Потом стала ощущать нечто странное, словно она увеличивалась в размерах, набирая площадь слишком быстро, чтобы успеть освоиться со своей новой топографией. Эмоции возвращались к ней, как игрушки, которых она не видела с детства, и она неуклюже их обнимала, словно не знала, что делать с ними взрослому человеку.

Мелочность — по крайней мере, это слово, как казалось Марлоу, лучше всего отражало ее самоощущение — овладевала ею, как голод, по нескольку раз за день.

Однажды, принимая ванну, она вдруг встала и голой пошлепала в спальню, выудила заначку Эллиса из-под кровати и запихала все до последнего кусочка в измельчитель пищевых отходов. Несколько дней спустя она сбежала с викторины — ежемесячной встречи с друзьями Эллиса, — дав неправильный ответ.

— В чем дело? — убийственно ровным голосом спросил Эллис, догнав ее на парковке.

— Ненавижу викторины, — ответила Марлоу. — Я никогда не угадываю.

Эллис медленно провел пятерней по волосам. Такая привычка была у него с молодости, только теперь волос осталось втрое меньше.

— Ты не угадываешь, потому что не жульничаешь, — сказал он, — а все остальные играют нечестно, знаешь ли.

Марлоу уставилась на него.

— В каком смысле?

Эллис показал запястье.

— Мы пользуемся девайсами, — объяснил он. — Просто задаем им вопросы, и кто быстрее…

И тут Марлоу обуял гнев, несоразмерный с ситуацией. Она представляла его черным сморщенным существом, выглядывающим отовсюду, где раньше «Истерил» его скрывал, — из-за розовых органов тела, между серыми извилинами мозга. Перед каждой игрой ведущий викторины ясно предупреждал: «Никаких девайсов. Пользуйтесь остальной частью мозга!»

— Неужели все мухлюют? — удивилась Марлоу. — А в чем же тогда интерес?

— В том, чтобы выиграть, — ответил Эллис. — Да брось, — резковато добавил он. — Не расстраивайся.

— Я не расстроена. — Марлоу отвернулась от окна бара, чтобы друзья не видели ее лица, хотя двенадцать миллионов подписчиков внимательно наблюдали за ней. — Я взбешена.

Эллис пожал плечами, сунул руки в карманы джинсов и спросил:

— Почему же ты тогда плачешь?

Он протянул ей платок. Марлоу взяла его. Она не знала, что плакала.

В другой раз она пошла к Жаклин на вечеринку, посвященную грязевой маске, и в середине презентации у нее вдруг сдавило грудь, в мозгу загудело осознание, что она впустую тратит здесь жизнь, глядя, как Жаклин размазывает по лицу всякую гадость. Марлоу тихо ретировалась к входной двери и вышла из дома. По пути к машине она остановилась во дворе Жаклин возле ряда винтажных садовых фигур в виде фламинго.

— Какой в вас смысл? — прошипела она, обращаясь к пластиковым птицам и со злостью глядя в их черные глаза-пуговицы. Руки так и зачесались разбить их. Марлоу знала, что ее ждет, если она поддастся порыву: проснувшись, она получит болтающееся в мозгу сообщение от сети, предупреждающее: «На моем канале замечено непредсказуемое поведение, для маскировки которого пришлось вставить рекламу, и в будущем мне настоятельно рекомендуется не позволять себе подобных выходок в эфире».

Марлоу размахнулась, нанесла удар каждой из пластиковых птиц и, поскольку они не упали, ощутила дикую обиду. Надежно закрепленные в земле фигуры только спружинили, сверкая клювами в мутном бледном свете, исходившем от висевших в небе дронов. Один из них зафиксировал человека, шагающего в темноте, и нырнул вниз, освещая дорогу. Издалека он был похож на метеорит. Марлоу вспомнила, что в детстве действительно принимала их за падающие звезды — еще одно милое заблуждение.

Она переключилась на комментарии, чтобы посмотреть, что говорят подписчики.

Наша тихоня опять съехала с катушек. И правильно, покажи этим одноногим уродцам, где раки зимуют!

Что эти славные птички тебе сделали, Марлоу? Ржунемогу.

НЕ-Е-Е-ЕТ! НИКТО НЕ ХОЧЕТ БОЛЬШЕ СМОТРЕТЬ РЕКЛАМУ ТАБЛЕТОК — ЛУЧШЕ ПОКАЖИТЕ НАМ СНОВА, КАК МАРЛОУ ВАЛТУЗИТ ФЛАМИНГО!!!

И еще:

Я не догоняю, чего это у нее крышу снесло из-за беременности, как будто это какая-то неожиданность. Ежу понятно, что для нее готовили такой сюжет, раз Эллис получил тот проект и все прочее, да и вообще ей уже хренова туча лет. Я сто лет как жду этого «внезапного поворота».

Вот что значит быть мышью в лабиринте, подумала Марлоу, когда фламинго перестали трястись и снова застыли. Положение, в котором она оказалась, стало неожиданностью только для нее самой.

Глава пятая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2015

С самого начала все складывалось подозрительно легко. По крайней мере, Орле следовало бы отнестись к мгновенному успеху с сомнением: больно уж просто две девушки завладели вниманием публики, не выходя из своей съемной квартиры в Челси. Ошиблась Орла, однако, в другом: когда увидела в гладком развитии событий знак того, что она на правильном пути.

Они начали как все остальные: стали делиться с миром подробностями жизни Флосс. Она размещала в интернете фотографии: свои, своих вещей, своей еды, причем делала это постоянно, словно трапеза приобретала особое значение только оттого, что тарелка стояла перед ней. Никто ни разу не сказал, как опасалась Орла: «При всем уважении, а чем ты зарабатываешь на жизнь?» или «А кто вообще-то эта свистулька?». Ни на одной платформе у Флосс не было даже внятной биографии, только цитата: «В этом мире нет гарантий, есть только возможности». Она приписывала эти слова Бритни Спирс, пока Орла не погуглила и не обнаружила, что фраза принадлежит генералу Дугласу Макартуру.

Однажды Флосс готовилась разместить в «Снэпчате» видео с рекомендациями, как наносить гель для бровей. «Так что дерзайте, — репетировала она перед зеркалом, проводя щеточкой по надбровным дугам. — Дер-зай-те». Тут Орле в голову пришла мысль, заимствованная из роликов с участием более известных, чем Флосс, персон.

— Знаешь, как лучше закончить? — спросила она. — Скажи, что у тебя нет договора с производителем этого геля. Скажи: «Честное слово, мне за это даже не платят».

— Зачем? — Флосс сунула щеточку в тубу и, глядя в зеркало, потянула кожу у уголков глаз.

— Тогда все будут думать, что другие бренды тебе платят за рекламу, — объяснила Орла.

Этот разговор состоялся в половине восьмого утра. Пока Флосс обдумывала идею, Орла приняла душ и пошла на работу. В 8:45, когда она сидела за своим столом, Флосс разместила видеоролик. «И кстати, девочки, денег мне за это не платят», — послушно пропела она. В 9:03 Орла отправила ролик Ингрид, и через минуту та высунула голову из своего кабинета. Губы у нее были кораллового цвета. В последнее время «Дамочки» заняли твердую позицию: красная помада устарела, теперь популярна коралловая.

— Орла, — окликнула сотрудницу Ингрид, — какое мне дело до того, как эта девушка ухаживает за бровями?

— Это Флосс Натуцци, — ответила Орла. — Звезда «Инстаграма». К тому же ты слышала об этом геле для бровей за сто долларов? Его выпускают корейцы без всяких инструкций. Судя по этому видео, создается впечатление, что Флосс — первая из знаменитостей, кому они отправляют образцы.

Такое впечатление создавалось, поскольку утром, прежде чем войти в лифт, Орла вернулась в квартиру, соскоблила наклейку с надписями со старой тубы из-под помады «Мэйбеллин» и отдала ее Флосс.

— Ладно, — ответила Ингрид и закрыла дверь.

В 9:27 Орла опубликовала пост: «Ита-а-ак, в чем же на самом деле преимущества самого дорогого в мире геля для бровей? Одна девушка из „Инстаграма“ выяснила это». Затем она взяла свой телефон, вошла в аккаунт Флосс в «Твиттере» и от ее имени разместила ссылку на свой пост, добавив тэг «Дамочки». И стала ждать.

Через две минуты Орла получила имейл от Ингрид: «Флосс твитнула наш пост! Вот ведь лапочка. Ретвит от „Дамочек“, пож-та». Ингрид была предсказуема: любой мало-мальски знаменитый человек всегда вызывал у нее отвращение до тех пор, пока не кидал ей кость.

Со своего компьютера Орла вошла в аккаунт «Дамочек» и ретвитнула послание, которое написала от имени соседки. Ей пришлось выключить звук своего телефона, чтобы заглушить сигналы уведомлений о новых подписчиках Флосс. Было ровно 9:30.

Когда в тот вечер Орла пришла домой, Флосс ждала ее у двери вместе с ящиком водки со сливочным вкусом, поддоном с хрустящими диетическими чипсами и дюжиной сорокадолларовых тюбиков помады, разложенных в черной коробке, как шоколадные конфеты.

— Курьер принес, — объяснила Флосс. — И попросил разрешения сделать со мной селфи.

Чем больше постов Орла размещала в «Твиттере», тем меньше девушки тратили. Скоро она обнаружила, что живет практически только за счет получаемых Флосс трофеев. Квартира заполнилась вещами, которые Орла сама никогда бы не купила: безглютеновыми замороженными блюдами с лицами поп-звезд на упаковке, сапогами с пушистыми голенищами из телячьей шкуры, сумочками из прыщеватой страусовой кожи, — но все это она с удовольствием ела и охотно носила, поскольку товары были получены бесплатно и служили доказательством их с Флосс успеха. Швейцар им больше не улыбался; «Посылка», — устало произносил он снова и снова, поднимаясь со своего табурета, когда одна из них входила в подъезд. Орла иногда совала ему пакеты халявного печенья или чипсов, отклеивая проникнутые надеждой записки от неопытных девушек-пиарщиц. Их почему-то всегда звали Алиссами.

Чаще всего по вечерам у Орлы не было времени писать книгу. Как только она переступала порог квартиры, Флосс пихала ей в руки миску хлопьев — ужин. Потом они садились на паркетном полу по-турецки, открывали ноутбук и работали. Скоро Флосс будут умолять посетить различные мероприятия, по дюжине в неделю, — но пока она нашла способ взломать электронные ящики нескольких агентов, чтобы быть в курсе, какие сейчас рассылаются приглашения, и отправляла их на адрес своего воображаемого агента, которого назвала Пэт Уайт. «То ли мужское, то ли женское и легко забывается», — объясняла она выбор имени. Орла от лица Пэт отправляла Флосс ответ на приглашение, обещая быть на мероприятии, куда ее не звали, в сопровождении еще одного человека. Флосс взяла с Орлы клятву, что та никогда никому не проговорится об этой махинации. «А то у меня будут проблемы», — сказала она. Но Орла знала, что дело не в этом. Взлом программы требует интеллекта, а он не соответствовал бренду.

Обязанностью Орлы было писать о Флосс в «Дамочках», складывать коробки, в которых приходили бесплатные товары, и вести ее аккаунт в «Твиттере». Она меняла пароль дважды в неделю, усердно переставляя местами числа и буквы со звездочками и восклицательными знаками. Конечно же, пароли были бесполезны, уже когда она сочиняла их. Позже, после Утечки, она со смехом вспоминала, как старательно корпела над этими комбинациями. Все думали, что особые символы их спасут.

Однажды Орла вывела Флосс на международный уровень, обрушившись с критикой на корпоративный аккаунт компании, производящей закуски. Сотрудник рекламного отдела компании назвал рецепт брускетты на их пшеничных крекерах «итальянским чудом, не уступающим Сикстинской капелле». Орла от имени Флосс забросала сайт заявлениями, что подобное сравнение оскорбляет ее как представительницу итальянцев, в том числе живущих в Америке, «социальной группы, чье место в культуре по-прежнему недооценивают», — хотя Флосс была всего на одну восьмую сицилианкой, наполовину латиноамериканкой, а что там еще было намешано в ее крови, она, по собственному признанию, не помнила. В то время, когда ее воинственное эго атаковало крекеры, сама Флосс была в спортзале, накачивая плечи под руководством знаменитого тренера, очень дорогого для тех, кто с ним не спал. Орла даже не согласовывала с ней этот трюк. Личность Флосс стала предметом их общего пользования, который они почтительно делили, как обезжиренное молоко из холодильника.

Пока Орла сидела за своим столом в «Дамочках», призывая от имени Флосс объявить бойкот компании, производящей закуски, Ингрид прислала ей по мессенджеру сообщение. «Видела, как Флосс ЗАКИДАЛА ДЕРЬМОМ расистские крекеры? Фурор, — написала она, присоединяя ссылку на дело собственных рук Орлы. — Пиши пост. С ума сойти, ты практически создала ее».

Орла подумала: «Ты даже не представляешь, насколько права». Она чуть не искрила от возбуждения. Все годы, проведенные в этом городе, Орла говорила себе, глядя в зеркало в ванной, что она современная женщина, преследующая современные цели. Но иногда в туннеле метро ловила свое отражение в грязном стекле вагона и смотрела на себя со стороны: еще одна мечтательница в юбке по колено, достаточно длинной, чтобы не привлекать внимания уличных приставал и чтобы коллеги не судили о ее рабочих качествах по внешности. Там, на самых темных участках маршрута, когда поезд чуть ли не соприкасался с составом, бегущим по параллельному пути, Орла ужасалась собственной заурядности.

Но теперь, с помощью только лишь работы, телефона и инстинктов, она обнаружила в себе своего рода суперсилу: сделала человека знаменитым, просто назвав его таковым.

И, что еще лучше, она создала себе друга. Когда девушки собирались выйти в люди, Флосс спрашивала ее, перекрикивая оглушительную музыку: «Что мы наденем сегодня? Ненавижу свой гардероб!» Когда они заказывали китайскую еду, Флосс отдавала Орле свое печенье с предсказанием — она считала все эти пророчества полной чушью и придерживалась мнения, что человек сам хозяин своей судьбы, да к тому же остерегалась лишних углеводов. Но Орла все равно воспринимала это как щедрый жест: с ненужной вещью расстаться ничуть не легче, чем с полезной.

Скоро она вернется к написанию книги, но пока Орла наслаждалась ощущением собственной важности и отсутствием одиночества. Перемены, которых она жаждала, уже забрезжили на горизонте. Она ждала еще только одного.

Дэнни.

* * *

Однажды утром, когда Флосс и Орла еще спали с похмелья, швейцар позвонил по белому телефону, висевшему у них на стене. Орла выковырялась из кровати и взяла трубку.

— Сейчас спущусь, — машинально пробормотала она.

— Это не доставка, мисс Орла. Сегодня воскресенье, — ответил привратник. — Здесь ваши мать и отец, ясно?

— Ясно, — ответила Орла.

Она повесила трубку и бросилась к Флосс, которая съежилась на кушетке; одна грудь вывалилась из черной атласной ночнушки. Орла присела рядом с подругой.

— Проснись. Приехали мои родители. Ты не можешь…

— Родители? — Флосс немедленно проснулась, собралась и помчалась в свою комнату. — На фига? — грубо бросила она через плечо.

Орла внезапно рассердилась — не на соседку по квартире, а на родителей, которые ворвались в их стройную жизнь. Орла повелевала волнами известности; ей было ни к чему, чтобы мама привозила контейнеры с обычными куриными грудками, приготовленными на гриле, и вынимала их со словами «Тебе нужен белок; я же знаю, что сама ты не будешь заморачиваться».

Орла открыла дверь. Гейл и Джерри дернули головами, словно она их напугала, — две пары нахмуренных бровей выражали беспокойство. Так родители приветствовали ее с тех пор, когда встречали со школьного автобуса: словно весь день обсуждали ее вызывающее тревогу поведение.

— Сюрприз! — воскликнул отец, схватил Орлу за плечи и стал их мять.

— Здравствуй, — промурлыкала мама в своей странной официальной манере, протягивая к дочери руки не столько чтобы обнять ее, сколько чтобы слегка похлопать по шее. Она была в темно-зеленой рубашке с длинными рукавами и в жилете в агрессивную клетку, а отец в заношенных брюках цвета хаки, черных кроссовках, которые выдавал за туфли, и старой рубашке с обвисшим воротником — явно одной из тех, которые он разжаловал в повседневную одежду вместо того, чтобы просто выбросить.

— Видела бы ты, как мы сюда добирались, — вздохнула Гейл, приглаживая крашеную челку клюквенного цвета. — На нас наверняка все пальцем показывали.

— Ты имеешь в виду, потому что на улице почти тридцать градусов? — спросила Орла, оглядывая ее жилет.

На самом деле она понимала, о чем говорит мать. Орла происходила из Миффлина в Пенсильвании — городка, расположенного на одинаковом расстоянии от Нью-Йорка и Филадельфии; ребенком она ездила на экскурсии в зоопарки в оба города. До восьмидесятых годов Миффлин представлял собой поля, принадлежавшие находившимся вдоль шоссе фермам, а затем его заполонили жители вроде семьи Орлы и быстро понастроили облицованные винилом хибары. Их район, с тротуарами и молодыми деревьями, имел высокопарное название, красовавшееся на бетонной коробке у поворота шоссе: Укромные Пруды. (Один полубойфренд, которого Орла как-то привела домой из города, постоял у подъездной дорожки, оглядывая низкую траву и покрытую щебнем дорогу, и изрек: «А эти самые пруды чертовски здорово спрятаны».) И все же родители Орлы притворялись, что не имеют ничего общего с пригородом. Они изображали из себя людей, работающих на земле. Гейл весь год повсюду расхаживала в резиновых сапогах и носила одежду, заказанную по каталогу с дикой уткой на обложке. Отец так усердно копошился на лужайке размером в пол-акра с четырьмя кустами помидоров, словно это была его работа. «Сегодня заморозки», — с грустью говорил он, сертифицированный аудитор, на протяжении всего детства Орлы, как будто они голодали. Гейл обычно звала дочь в дом со двора, звоня в большой колокольчик, который прибила около задней двери. «Шесть часов, пора ужинать!» — кричала она. Дети в соседних дворах замирали с мячами в руках и, моргая, смотрели на Орлу. «Зачем она это делает?» — спросила как-то одна из девочек, когда они с Орлой распутывали волосы своих Барби. «Чтобы я знала, который час», — ответила Орла. Девочка указала на отделенное кипарисовой аллеей здание банка в конце квартала. На табло, висевшем на передней стене, мигали высокие красные цифры 6:01. «Все остальные узнают время там», — заметила она.

Загрузив в холодильник куриную грудку, Гейл оглядела квартиру, обратив внимание на стопку сложенных картонных коробок возле двери.

— Что это такое? — поинтересовалась она.

Орла налила родителям по стакану воды. Отец достал носовой платок, окунул его в воду и протер лысеющую голову.

— Не знаю, — ответила Орла. — Они принадлежат моей соседке.

Флосс беззвучно сидела в своей комнате, даже ее телефон не решался звонить.

Гейл отогнула клапан на одной коробке, пытаясь прочитать этикетку.

— Мама, — прошипела Орла. — Я же сказала, это не мое.

— Я просто проверяю, — проговорила Гейл. — Ты ведь не шопоголик, правда?

— Нет, мама, — заверила Орла.

— Помнишь, как тетя Диана дарила нам всякие странные вещи? Твоему отцу еще досталась жаровня для индейки.

— А что, мне она нравилась, — безучастно произнес Джерри.

— А тебе серьги с черным жемчугом, — сурово произнесла Гейл, — но жемчуг оказался искусственным.

— Я не шопоголик, мама. — Орла начала лихорадочно соображать, стараясь вспомнить поблизости недорогой ресторан без изысков, где подают нормальный хлеб, а не оливковый и не фокаччу. Иначе мама обязательно насмешливо произнесет: «Красиво жить не запретишь!»

— Я к тому, что у тебя дурная наследственность, вот и все, — фыркнула Гейл.

* * *

Спустя десять минут официантка поставила на стол корзинку с хлебом, и Гейл произнесла:

— Красиво жить не запретишь.

Орла вздохнула.

— Это всего лишь булочки.

Гейл указала на плошку рядом с корзинкой, где вместо кубиков сливочного масла оказалось оливковое масло с травами, чтобы макать в него хлеб.

— Как твоя работа? — спросил Джерри у Орлы. — Есть интересные темы?

Отец не имел представления, о чем пишет Орла, и их обоих это устраивало. Он мог говорить коллегам, что Орла «освещает культурные события». Слава богу, он не видел постов вроде «Где найти пикантные джинсовые шортики, как у этой светской львицы».

Гейл, которой нравилось делиться в «Фейсбуке» постами Орлы, замахала на него салфеткой.

— Джерри, это только для девочек, — сказала она, словно речь шла о прокладках. — С тобой ей неудобно это обсуждать. — Мать отщипнула кусочек хлеба. — Кстати говоря, — сменила она тему. — Угадай, кого я видела на днях. Кэтрин. И Дэнни.

У Орлы дрогнуло сердце. Она стала усиленно жевать и, когда обрела голос, спросила:

— И как они?

— Если честно, они кажутся ужасно несчастными, — последовал ответ.

Орла почувствовала, как пошла красными пятнами, и молилась, чтобы Гейл этого не заметила. Она никогда не имела понятия, ни тогда, ни сейчас, много ли мать знает о том времени. Или о нынешнем.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовалась она. — С чего ты так решила?

Мать не успела ответить: Джерри столкнул локтем вилку со стола и беспомощно взглянул на жену. Вместо того чтобы знаком позвать официантку, Гейл встала, подошла к сервировочной стойке и взяла оттуда новый набор приборов.

— Ну, — произнесла она, разворачивая столовые приборы для Джерри, — они устроили сцену в ресторане. Может, в таких местах это и было бы в порядке вещей… — Она выразительно посмотрела на двух державшихся за руки мужчин за угловым столиком. — Они разругались, и она…

— Что? — Орла даже подпрыгнула, забыв, что нужно изображать равнодушие.

— Она закричала, — продолжила Гейл, — во весь голос.

— Кэтрин вышла из себя? — Орла представила Кэтрин, с ее тугой французской косой, Кэтрин, которая всегда дергала Орлу за рукав, как только они приходили на вечеринку, и скулила: «Пойдем, сейчас копы приедут».

— Очевидно, она хотела, чтобы Дэнни произнес вместе с ней молитву перед трапезой, а он отказывался, — предположила Гейл.

Джерри, не поднимая глаз, усмехнулся.

Когда Орла в последний раз забредала на страницы Кэтрин в соцсетях, она заметила, что та ударилась в религию. Во внутренних монологах Орла использовала именно это слово — «забредала», поскольку оно имело оттенок случайности; будто бы она нечаянно наткнулась на аккаунт бывшей подруги, когда в полутьме, посасывая ложку от мороженого, шерстила все сайты с информацией о Дэнни. Теперь она вспомнила фотографию заката в «Инстаграме», сделанную с заднего двора дома Дэнни и Кэтрин, расположенного всего в нескольких километрах от дома ее родителей, и подпись: «Когда видишь такую красоту, невольно благодаришь Его за этот прекрасный мир. #nofilter».

Внимательно глядя на Орлу, Гейл добавила:

— Когда он ее успокаивал, то сказал: «Вот почему я больше не могу жить с тобой».

У Орлы зачесались пальцы. Нужно было сплавить родителей, вернуться домой и войти в интернет. С тех пор как они с Флосс стали работать вместе, она реже пялилась на Дэнни по вечерам. Но на самом деле не имело значения, сколько времени она проводила, кликая на все ссылки, которые могли рассказать о его жизни, сколько раз набирала его имя в поисковой строке или сколько дней ей удавалось не делать этого. Она все равно всегда ждала.

Джерри потряс маленьким пустым цилиндром и окликнул официантку:

— Соль?

Девушка подошла, чтобы наполнить солонку, и мать тут же нашла слушательницу и завела свою фирменную тираду об аллергиях (у самой Гейл аллергий не было, и она давала понять, что, по ее мнению, нынче люди их изобретают. Нужно приучать организм к арахису и глютену, вот и все). Официантка с просьбой в глазах взглянула на Орлу, но та была рада, что мать отвлеклась. Буквы меню расплылись у нее перед глазами, и она вспомнила последний разговор с Дэнни.

* * *

Они были на вечеринке перед школьным выпускным. Все собирались у парня по имени Иэн, чьих родителей никогда не было дома. Орла и Кэтрин обычно туда не наведывались. Гейлу и Джерри никогда не приходилось разыскивать Орлу: ее лучшая подруга всего боялась. Но в те дни они заканчивали школу, и Орла принялась уговаривать Кэтрин: неужели ты хочешь потом оглядываться назад и вспоминать, что провела последний школьный вечер за приготовлением начос и очередным просмотром «Остина Пауэрса»? «Позовем с собой Дэнни, — добавила Орла, осмелев. — Мы за ним как за каменной стеной». Наконец Кэтрин сдалась, и Дэнни повез их на вечеринку.

Кэтрин скользнула на переднее сиденье, он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, и убедился, что она хорошо пристегнулась. Орла сидела позади подруги — там, откуда она могла его видеть.

Все было просто: она всегда любила его. Она любила его с первого дня в девятом классе, когда они с Кэтрин, союзницы по средней школе, сели рядом на английском. Дэнни выбрал парту в другом конце класса и сел, сложив бледные мускулистые руки на груди. На нем была простая серая футболка, в то время как все остальные в тот день оделись торжественно, как на собственную свадьбу. Когда он обернулся, чтобы посмотреть, по указанию учителя, на таблицу, объясняющую, как оформлять ссылки на литературу, его синие глаза встретились со светло-карими глазами Орлы, и она навсегда запомнила этот миг: как он не отводил взгляда, тогда как большинство парней до смерти этого боялись. Орла глядела на него, Дэнни на нее, и она мечтала, чтобы учитель вечно вещал про правила цитирования источников.

После урока в коридоре Кэтрин повернулась к Орле, красная как рак, и спросила:

— Видела его?

И Орла ответила:

— Еще бы.

Они разговаривали тихо, потому что он шел прямо за ними: одноклассники волочили ноги к следующему кабинету, стараясь запомнить план школы. Потом Кэтрин быстро оглянулась, словно торопилась успеть, пока не растеряла смелости. Колючая коса задела лицо Орлы.

— Привет, — поздоровалась Кэтрин с Дэнни. — Ты знаешь, куда идти?

Дэнни посмотрел на Орлу, затем кивнул и заговорил с Кэтрин. Опять же, все было просто: Дэнни с Кэтрин начали встречаться в ближайшие выходные и никогда больше не расставались.

Орла могла взбеситься, или закричать, или перестать с ними общаться, но вместо этого она со странным удовлетворением крутилась вокруг них. В течение четырех лет она ходила с ними в кино и в походы и ощущала только легкую боль, когда по ночам они уходили в одну палатку, а она в другую. Она встречалась со многими его друзьями и всегда с удовольствием начинала новые отношения ради того, чтобы Дэнни, улыбаясь, прислонился к ее шкафчику и, положив руку ей на плечо, пошутил: «Ну его-то хоть не обижай». Они проводили последние школьные годы в одних и тех же подвалах с устланными коврами полами и на одних и тех же парковках со звездными потолками, только в объятиях других людей. И даже когда Дэнни и Кэтрин одновременно послали заявки о приеме в государственные колледжи, Орла ничего не предприняла, не попыталась изменить ситуацию и не призналась в своих чувствах. Она уже вписала Дэнни в свою дальнейшую жизнь. Девушка все спланировала: она обоснуется в Нью-Йорке, станет писательницей в модных очках и научится усмирять свои непослушные волосы. В семнадцать лет она ложилась спать, мечтая не о том, как пойдет с Дэнни на выпускной бал, а о том, как однажды он постучит в дверь ее особняка из песчаника. Она увязала его в одну связку с явлениями будущего — успехом и уверенностью в себе, — и способность ждать их позволяла ей чувствовать себя храброй, и чистой, и мудрой, как монах.

Кэтрин часто рассказывала, как они с Дэнни познакомились.

— Он смотрел на меня весь урок английского в первый день в школе, — говорила она, поворачиваясь к лучшей подруге за подтверждением. — Орла не даст соврать. Она все видела.

Орла кивала и бормотала:

— Это правда, я все видела.

Но правда, чистая и непреложная правда, которая помогала ей прожить каждый день, была в том, что сначала Дэнни остановил взгляд на ней.

На вечеринке, устроенной Иэном накануне выпускного, Кэтрин слишком быстро наглоталась крепленого вина из стеклянной банки из-под джема с изображением персонажей «Короля Льва». Дэнни и Орла уложили ее спать в единственной незахламленной комнате в доме, на кровать родителей Иэна, поверх простого темно-синего одеяла. На случай, если ее будет тошнить, Дэнни повернул Кэтрин на бок, подперев ей спину подушками. Когда они с Орлой спустились в гостиную, все уже разошлись по домам или отключились, оставив на карточном столике мигающий стробоскоп. Орле ужасно хотелось есть, и Дэнни предложил поехать в город за сэндвичами-субмаринами.

Когда Орла и Дэнни вышли из ресторана, беспечно размахивая пакетами, девушка подумала, что они вернутся в дом Иэна, чтобы проверить, как там Кэтрин, но Дэнни вздумалось покататься. Сев наконец-то на переднее сиденье, Орла коснулась рычага коробки передач и сказала:

— Жаль, что я не умею ездить на механике.

Она вовсе об этом не жалела, ей вообще было наплевать, но она всегда искала способы казаться интересной.

Не отрывая глаз от дороги, Дэнни накрыл ее руку своей и не убирал, время от времени передвигая рычаг. Орла не говорила ни слова, не шевелилась и не дышала. Он гнал машину слишком быстро, слишком близко прижимался к обочине и беспечно лихачил на серпантине. Но она никогда в жизни не чувствовала себя в большей безопасности.

Потом они вернулись к дому Иэна и, усевшись на крыльце, стали есть и разговаривать. Некоторое время назад Орла дала Дэнни книгу — плаксивый подростковый манифест, который в то время воспринимала как священное писание.

— Мне очень понравилось, — признался Дэнни. — Я пытался заставить Кэтрин прочитать, но вряд ли она что-то поняла.

Он смотрел куда-то вдаль, словно за перилами крыльца расстилался роскошный вид, хотя всю перспективу загораживал находившийся через дорогу дом, с карниза которого все еще свисала новогодняя гирлянда с наполовину перегоревшими фонариками.

— Это будет нашим с тобой общим впечатлением, — произнес Дэнни.

Войдя в дом, они обнаружили, что Кэтрин глубоко спит. Дэнни провел рукой над ее ртом, проверяя, дышит ли она, и забрался в кровать рядом с ней. Уставшая Орла легла на полу, и Дэнни вытащил из-под своей головы подушку и бросил ей.

— Ты будешь помнить нас, Орла? — тихо спросил Дэнни.

Сердце у Орлы чуть не выпрыгнуло из груди, и у нее мелькнула мысль: может, она была неправа, оставаясь храброй, чистой и мудрой, и не нужно ли ей забрать заявку из престижного колледжа в горах или попробовать уговорить Дэнни поступать туда вместе с ней? Будучи семнадцатилетней девушкой, она верила, что у него отличные задатки, которые не заметны никому, кроме нее.

— Кого это — вас? — спросила она наконец.

Дэнни, уже засыпая, ответил:

— Всех нас. Ну, знаешь, ты будешь где-то жить, станешь писательницей, и… — Он замолчал и длинно и громко зевнул. — И я буду хвастаться приятелям: «Я ее знаю».

На следующее утро, после того как выступили директор и председатель ученического совета, предстояло произнести речь Орле. На выборах в органы самоуправления она была единственным кандидатом в заместители председателя и, по настоянию Гейл, ради строки в резюме для поступления в колледж исполняла эти обязанности. Стоя на сцене с распечаткой набранного через один интервал текста, переполненного метафорами, не особенно имевшими успех, Орла говорила медленно, надеясь, что Дэнни и Кэтрин появятся хотя бы к концу. Но когда она завершила выступление, их места все еще оставались пустыми.

Через несколько часов после церемонии в доме Орлы зазвонил телефон. Это была Кэтрин. Хотя к тому времени обе девушки уже имели мобильники, они по привычке звонили друг другу на домашний, следуя одновременно формальному и интимному обычаю — гордому свидетельству их долгой дружбы. Кэтрин всю трясло от чувства вины. Все утро ее тошнило после вчерашнего, объяснила она. Потом она поехала с Дэнни на автомойку и ждала его, пока ему тщательно отмывали машину — по пути из дома Иэна ее стошнило прямо на пассажирское сиденье.

— Я опозорилась на вечеринке? — спросила Кэтрин.

— Да нет, — деликатно ответила Орла, словно Кэтрин действительно осрамилась и подруга не хотела говорить ей правду.

— И мне так стыдно, что я пропустила твою речь, — дрожащим голосом, словно вот-вот заплачет, добавила Кэтрин. — Ты не обиделась?

— Нет, конечно, — сказала Орла. И больше ничего. Она слушала прерывистые вздохи на другом конце провода — Кэтрин явно ждала от подруги утешения. Но Орла думала только о том, как Кэтрин заблевала в машине Дэнни кресло, в котором она сидела ночью. Прижав трубку плечом, она скупо молчала.

Закончив разговор, Орла увидела в дверном проеме Гейл с накрытым крышкой пластиковым тазиком, который в Лихайском университете будет жить у нее под кроватью.

— Тебе так много дано, Орла, — сказала мать. — Оставь Кэтрин то, что у нее есть.

Лето прошло мимо, и Орла искала поводы не встречаться с Кэтрин. Перед отъездом в колледж они сдержанно попрощались по телефону. Орла не солгала Кэтрин: она не обижалась и не сердилась — просто не видела причин оставаться подругами. Ее чувства к Дэнни получили обоснование: «Я буду хвастаться приятелям: „Я ее знаю“». Он хочет увидеть ее произведения в печати. Неважно, как дальше сложится жизнь, подумала Орла, Кэтрин обречена быть всего лишь сноской.

Именно в колледже девушка начала следить за ним, потому что там она впервые была одна. По непонятным для Орлы причинам другие первокурсницы в общежитии смотрели мимо нее, словно сговорились. Соседка по комнате пробормотала что-то про проблемы со сном и куда-то переехала в октябре, всего через пару недель после того, как они с Орлой условились, куда повесить постеры и поставить маленький холодильник — не обошлось без старых как мир препирательств двух девочек, не привыкших делить с кем-то комнату. После того как вывезли мебель соседки, Орла весь день клялась себе, что подойдет к одной из студенток в коридоре и скажет: «Я теперь живу одна, так что, может, выпьем у меня сегодня вечером?» Но — вероятно, потому что они сталкивались, в основном когда голые тела были обмотаны полотенцами, — она так и не набралась смелости.

К началу осенних каникул компании уже сколотились и закрепились. Орла слышала, как группы друзей проходили мимо двери, которую она уже перестала держать приглашающе открытой, как посоветовал ей педагог-куратор. Слышала, как они опаздывали на завтрак без нее, слишком рано шли на ужин без нее, шумной толпой направлялись на вечеринки, и тоже без нее. Ее одиночество было таким стихийным, таким полным и беспричинным, что она почти надеялась, что кто-то из секретарей университета придет и сгладит его, как исправляют путаницу с размещением студентов по комнатам и накладки в расписании.

Перед самыми зимними каникулами Орла попыталась вступить в женскую студенческую организацию, случайно попав на вводную беседу, где обнаружила двести девушек в почти одинаковых черных остроносых сапогах, чернильно-синих джинсах и клетчатых шарфах. Только одна из них была одета иначе: индианка, с которой Орла посещала занятия по математике (ну, когда посещала). Бойкая блондинка, беседующая с индианкой, громко и отчетливо произнося слова, повернулась к Орле, когда та села. Она окинула взглядом университетскую фуфайку, голубые джинсы и пластиковые «крабы» в волосах.

— А ты из какой страны? — громко спросила она.

К весне Орла стала уходить в изоляцию. Она продала через студенческий сайт свою столовскую карточку и стала питаться крылышками буффало у себя комнате. Смотрела «Секс в большом городе» на дивиди. Писала рассказы, тексты песен, бесконечные сценарии. И, поскольку для этого появлялось все больше и больше технических средств, наблюдала за Дэнни. Садясь писать, каждые четыре минуты она проверяла его страницу в «Майспэйс». Спотыкалась на входе, затем пялилась на его ник в списке друзей в своем мессенджере, глядя, как буквы превращаются из черных в серые, когда он находил занятие поинтереснее.

Один семестр следовал за другим, и ничего не менялось. Однажды Орла заметила в студенческом клубе индианку, которую видела на заседании женской организации. Она направилась к девушке, и в голове у нее сама собой сложилась приветственная фраза: «Помнишь тот вечер? С ума сойти. Мы что, упустили случай получить буклет какой-нибудь модной компании?» Но, когда она подошла ближе, откуда ни возьмись выскочил изможденного вида рыжий парень и дружески похлопал индианку по плечу. Пара нашла столик, и оба расстегнули куртки. Орла обратила внимание, что девушка была в правильном шарфе, правильных джинсах и сапогах. И в фуфайке с глухим воротом и с логотипом женской студенческой организации.

Приезжая домой на каникулы, Орла иногда поглядывала на диск родительского стационарного телефона. Но после годового молчания Кэтрин начала писать ей сообщения. По праздникам она присылала Орле затасканные здравицы — поздравляю с тем или этим, привет родителям, — и девушки интересовались одна у другой, как дела. Что тут можно сказать? Дважды Орла обрывала переписку словами «Ничего нового!» со смайликом. «Фейсбук» еще не добрался до затрапезного колледжа, который посещала Кэтрин, но Орле этого было и не надо; она могла себе представить успехи соперницы. Орла видела будто наяву, как ее подруги по футбольной команде с подтянутыми животами и чистыми лицами крутятся вокруг Дэнни, когда он приезжает к ней первый раз. Как они дразнят Кэтрин по поводу ее неумения пить и бережно укладывают ее в кровать, когда она доказывает, что так оно и есть. Орлу интересовало только одно: сколько Кэтрин с Дэнни будут вместе.

Ожидаемый ответ она получила вскоре после окончания университета. Орла вернулась в Миффлин, чтобы выполнить условия заключенного с родителями договора: она обещала в течение года жить дома и работать поблизости, чтобы накопить денег для поездки в Нью-Йорк. Поэтому девушка устроилась в местную газету, которую доставляли всем жителям города к крыльцу, освещать собрания городского совета.

Однажды вечером, за неделю до начала работы, Орла наткнулась на Кэтрин, покупая еду навынос в сетевом кафе. (Джерри любил говорить, что жареная курица в соусе «Джек Дэниелс» из этого заведения — лучшее блюдо на свете, а «вы» — кто эти «вы», он никогда не уточнял, — «можете есть вырезку в своих пафосных ресторанах».) Когда их взгляды встретились, Орла держала в руках отцовскую кредитку, а Кэтрин — стакан с изображением переливающейся мошонки, погруженной в лед.

— У меня девичник! — похвасталась она, схватившись за локоть Орлы, чтобы удержаться на ногах. — Через месяц мы с Дэнни женимся. — Глаза у нее расширились, и она вцепилась в руку Орлы. — Останься! — умоляюще попросила она. — Пойдем со мной.

Орла позвонила домой, надеясь, что родители потребуют привезти еду, но Гейл радостно настояла, чтобы дочь пошла веселиться.

Подруги Кэтрин по футбольной команде — их было трое — выглядели в точности так, как Орла их и представляла: шустрые, пышущие здоровьем, с развитыми мускулами, покрытыми загорелой веснушчатой кожей. Волосы их напоминали дешевые парики, нахлобученные ради торжественного случая, — чересчур длинные, слабые на вид, какие-то влажные, но при этом в общем-то привлекательные. Кэтрин превосходно вписывается в их компанию, подумала Орла, хотя у ее бывшей подруги ради разнообразия была хорошая прическа. Коса исчезла и сменилась симпатичным каре; когда Кэтрин говорила, золотистые концы прядей лезли ей в рот.

— Это Орла, — представила ее Кэтрин, и от Орлы не укрылась реакция девушек: при упоминании ее имени они прищурились, переглянулись и выпрямились. Было очевидно: раньше они уже слышали во всех красках, кто она такая.

Орла взяла соломинку в виде пениса и выдержала поток шуток для своих. Весь вечер она украдкой поглядывала на часы. Кэтрин в большей или меньшей степени игнорировала ее, пока празднество наконец не закончилось и самая нахальная подружка-футболистка не забренчала ключами.

— Ладно, — сказала девица Кэтрин, забирая у нее стакан. — Отвезу тебя домой.

Кэтрин помотала головой.

— Тебе не по пути, — отказалась она. — Меня Орла отвезет.

Машина у Орлы была еще со старшей школы — приземистый «торес» с кошачьими глазами. Кэтрин рефлекторно открыла бардачок и достала старый альбом с CD-дисками.

— Здесь где-то должны быть «Инкубус», — пробормотала она, листая кармашки.

— Я и забыла о них, — сказала Орла. Она с удивлением обнаружила, что чуть не плачет. Слава богу, Кэтрин была слишком пьяна и, не замечая этого, указывала блуждающим пальцем повороты.

Дом был небольшим кирпичным строением в стиле кейп-код с белыми металлическими козырьками над окнами и изображением запряженной черной лошадью кареты на сетчатой двери.

— Подожди здесь минутку, — попросила Кэтрин.

Она вышла из машины и потопала к дому, ступая в аккурат между голубыми плитками дорожки. Каблуки утопали в земле, щебенка хрустела под ногами. Металлические перила бетонного крыльца пошатнулись, когда Кэтрин схватилась за них.

Он в доме, думала Орла, глядя в окно. Дэнни совсем рядом.

И потом она увидела его — он встал с дивана, стоящего напротив окна, чтобы открыть дверь, и быстро прошел по комнате, потирая глаза. Свет падал ему в спину, и Орла видела только его силуэт, лицо оставалось во мраке. Он открыл дверь и выглянул через сетчатый экран, но Кэтрин оттолкнула его и ринулась внутрь, захлопнув за собой дверь. Орла вцепилась в руль. Ей еще надо ждать?

Через минуту Кэтрин появилась снова и, спотыкаясь, направилась к машине. В руке у нее был конверт, обрамленный черно-белым дамастом. Она снова села в машину и сунула его подруге. Орла включила свет над головой и быстро развернула конверт. Текст на открытке, которую она вынула, начинался словами: «Мы, Дэниел и Кэтрин, и наши семьи…»

— Ой, — сказала она. — Кэтрин, это… Не стоит.

Она повертела приглашение в руках. Даже при тусклом свете было видно, что неровные строчки ползут к правому верхнему краю. Видимо, Кэтрин печатала текст сама. В горле у Орлы встал ком, и она вдруг поняла почему: она не хотела идти на эту свадьбу, она не собиралась идти на эту свадьбу. Но незлобивый жест старой подруги тронул ее; она поступила с Кэтрин жестоко, а та не держала на нее зла. По крайней мере, так она думала, пока Кэтрин не начала снова говорить. Голос ее внезапно прозвучал столь эмоционально, с таким странным напряжением, что Орла невольно подняла глаза, изумленная, словно Кэтрин закричала.

— Ты была на девичнике, — сказала Кэтрин, — так что по всем правилам я должна тебя пригласить. — Она снова открыла бардачок и начала шарить в нем. Скоро она нашла там ручку, передала ее Орле стержнем вперед, ткнув блестящим кончиком в ладонь, и кивнула на приглашение. — Просто выбери закуски, — проговорила она. — Сэкономишь на марках.

Орла вздохнула и посмотрела на дом. Диван теперь был пуст, а в комнате темно.

— Он не выйдет, — произнесла Кэтрин. Она подняла руку и положила ее на раму открытого окна. Провела пальцами туда-сюда по винилу и многозначительно улыбнулась Орле. — Он не выйдет, чтобы повидаться с тобой.

Ком в горле у Орлы сразу исчез, и на нее снизошло спокойствие. Она чувствовала себя так же, как перед экзаменом, к которому хорошо подготовилась. Что бы там ни надумала себе Кэтрин, соответствуют ее догадки действительности или нет, это все же только теория, лишенная доказательств. Орла очень тщательно старалась не оставлять доказательств и не собиралась запинаться.

Она взглянула на Кэтрин.

— Конечно не выйдет, — ровно проговорила она. — Уже поздно. — Она опустила глаза на приглашение и подчеркнула ногтем дату. — На самом деле я не уверена, что у меня получится.

Кэтрин прервала ее смехом и приложила руку ко рту, словно это вырвалось случайно, потом убрала руку и снова захихикала.

— Где же ты будешь? — спросила она. — Я знаю, ты всегда мечтала уехать из этой дыры, но ты здесь. Никуда не делась. — Она снова схватила открытку, потом ручку и стала щелкать кнопкой, выдвигая и снова убирая кончик стержня. — Курица или свинина, Орла?

— Я сверюсь со своим расписанием, — ответила ей бывшая подруга.

Кэтрин фыркнула и поставила размашистый крест напротив слова «стейк». Потом вышла из машины, хлопнула дверцей и просунула голову в открытое окно.

— Я рада, что ты придешь, Орла, — сказала она. — Думаю, тебе важно побывать на свадьбе, чтобы самой все увидеть.

Но Орла не побывала там и ничего не увидела. В понедельник после встречи с Кэтрин она написала редактору газеты электронное письмо, в котором объяснила, что получила исключительно выгодное предложение, от которого нельзя отказаться. Гейл чуть удар не хватил, когда она узнала, что Орла не выполнила взятые на себя обязательства; она сама позвонила редактору и оставила на автоответчике бессвязное сообщение, назвав по буквам свое полное имя, и заявила, что старалась вырастить свою дочь порядочным человеком.

Неделю спустя Орла согласилась снять в субаренду комнату, которой, можно сказать, еще не было, у девушки из Челси по имени Джаннетт. Новая знакомая снова и снова повторяла: квартира с одной спальней, и она собиралась жить там одна, но выяснилось, что аренда ей не по карману и ей нужно разделить с кем-то плату. Понимаете? Придется выстроить посередине комнаты стену, чтобы выделить себе личное пространство. Орла ответила, что понимает, не возражает и осознает, что стена будет построена за ее счет.

Утром в день свадьбы Кэтрин и Дэнни Орла вместе с Джерри повезла на грузовой машине вещи на Манхэттен. Она не спешила звонить невесте, пока грузовик с грохотом не подкатил к Джерси-Сити и справа не показался зеркально-серый фасад города. Бывшей подруге Орла сказала то же, что и родителям: она получила работу на веб-сайте. Вскоре так оно и случилось: через несколько месяцев она устроилась в компанию, которая путем сложных превращений в конце концов стала редакцией сайта «Дамочки». Но тогда Орла лгала. Она оплатила счет, обналичив все свои сберегательные облигации — хрустящие бумажки персикового цвета, подаренные бабушкой, дедушкой и крестными в честь значимых событий ее детства, пришедшегося на последние годы перед миллениумом: крещение, дни рождения, окончание восьмого класса. «Сроки окончательного платежа еще не наступили, — предупредил Орлу банковский служащий. — Вы не хотите немного подождать?» Орла не хотела. Она попросила купить у нее все облигации.

«Оставь Кэтрин то, что у нее есть», — много лет назад сказала ей мать. Но разве не этим Орла занималась всю жизнь? Она позволила Кэтрин завладеть Дэнни, пока сама не оправдает его ожидания. Так тому и быть, заключила Орла: она станет той, кого видел в ней Дэнни, а не Кэтрин. Черта с два она позволит Кэтрин смеяться над собой, сидя в машине на дороге. Черта с два она будет ошиваться поблизости.

— Поздновато предупредила, — сказала Кэтрин, когда Орла позвонила сообщить, что не сможет прийти на свадьбу. На другом конце линии слышалось горячее шипение утюга для волос. — Мы заплатили двадцать шесть долларов за человека, — добавила она.

— Извини, — ответила Орла. — Нужно было въехать в квартиру в определенное время. Здесь, в Нью-Йорке, с этим строго.

Больше Орла никогда не разговаривала с Кэтрин, но то и дело наталкивалась на нее, продолжая следить за Дэнни. Техника выходила из строя, она приобретала новую, и хотя каждый день в изобилии появлялись новые способы связаться с ним, Орла все время только наблюдала. Наблюдала, как он стал лысеть и заведовать холодильным складом в соседнем городе. Наблюдала, как Кэтрин набирала вес, как ее спортивная фигура теряла форму, как она начала продавать косметику для ухода за кожей. Наблюдала, как молодожены отказались от углеводов и отправились путешествовать вместе с друзьями из спортзала, и как им надоела эта поездка, и как они завели блог, где Кэтрин делилась рецептами для тиховарки, а Дэнни — советами по ремонту дома. Орле ни капли не нравился их брак, ни сетевой его образ, ни реальный. Но она была на удивление непреклонна. Теперь, в отличие от периода учебы в колледже, она понимала, что ожидание Дэнни было частью ее жизни. Что она никогда не остановится. Если кто-то из знакомых встречал ее на улице и, кажется, совершенно не замечал, она махала на это рукой и думала: «Зато есть человек, который ожидает момента, чтобы похвастаться знакомством со мной».

И теперь в голове у нее постоянно крутилась обнадеживающая мысль: возможно, затея с Флосс поднимет ее на такую высоту, что Дэнни не сможет ее игнорировать. Туда, где он сумеет легко найти ее и убедиться, что он с самого начала был прав.

Глава шестая

Марлоу

Созвездие, Калифорния

2051

Проснувшись на следующий день после нападения на фламинго Жаклин, Марлоу получила напоминание от девайса, которое породило в ней страх и тоску по таблеткам, приглушавшим тревогу.

Через сорок пять минут она должна была встретиться с матерью и свекровью, чтобы примерить платье для оплодотворения.

Она пошла по Лохан-стрит вместо Питт-стрит, только бы не приближаться к дому своего детства. Достаточно было того, что она видела его за три квартала. Сад на крыше зарос, помертвевшая мешанина бурых листьев и плюща неотличима от аккуратных травяных косичек, которые свисали с края, когда в дом въехала их семья. «У домов тоже есть волосы!» — обрадовалась в тот день Марлоу, когда отец припарковался около обшитого серыми досками здания в колониальном стиле с металлической крышей цвета моха. Она считала себя очень умной, и родители посмеялись над ее шуткой. Однако к концу дня большинство детей уже повторяли ее слова. Хор восклицаний по поводу волос дома разносился над свежим тротуаром — начальные аккорды симфонии города, который за двенадцать часов превратился из бездушного в обитаемый. Марлоу хорошо помнила, как стояла тем вечером на улице, а первый искусственный закат без запинки играл премьеру, и висевшие на фонарях флаги торжественно разворачивались. «Добро пожаловать в Созвездие, — было написано на них, — где известность — наша патриотическая привилегия». Включились камеры. Новые соседи восторженно закричали, представились друг другу. Мать Марлоу с сияющими глазами повернулась к ней. «Ты теперь знаменита, милая, — сказала она и засмеялась, когда Марлоу спросила почему. — Потому что ты здесь, — ответила она. — Теперь жизнь так устроена».

Теперь Марлоу дошла до центра города и обогнула фонтан, чьи струи выстреливали высоко в безоблачную голубизну. Лилии, плавающие в чаше на поверхности воды, были снабжены микрофонами — идеальный способ улавливать разговоры актеров, которые решили здесь посидеть. Перейдя круговой перекресток, Марлоу остановилась и пропустила толпу роботов. Они появлялись днем и ночью, как жизнерадостные служащие, курсирующие между домом и офисом, из бутафорского выхода из метро. Но поезда под землей не ходили. Там находилась только тихая пещера, где роботы ждали вызова на работу. В основном они служили массовкой, заполняя пустые рестораны или места плохо посещаемых вечеринок, и их голоса отключались, когда живые актеры блистали на переднем плане. Настоящий поезд, скоростной, на электромагнитной подушке, останавливался на станции вдалеке от района съемок, у границы города. Каждый день он доставлял с юга домработниц для звезд, которые не желали, чтобы роботы копались в их белье.

Переходя улицу к магазину одежды, Марлоу увидела, что мать и свекровь уже там. От этого зрелища ее слегка затошнило, но, взглянув на панель с указанием числа зрителей, она обнаружила, что общее количество подписчиков резко растет и составляет почти двенадцать с половиной миллионов. Вражда между матерью и свекровью была единственным спусковым механизмом повышения рейтинга в связи с ее замужеством. Марлоу знала, что в эту минуту множество людей по всей стране, особенно пенсионерки-южанки и геи, затаили дыхание. Сама подготовка вечеринки в честь оплодотворения, на которой будет отмечаться ее грядущая беременность, — празднество, в четыре раза масштабнее, чем свадьба, — значительно повышала рейтинг: матери поругались уже дважды. Первая стычка произошла, когда мать Эллиса предложила использовать вместо скатертей переработанные мешки для кофе, а мама Марлоу ответила, что грань между деревенским стилем и деревенщиной очень тонкая. Во второй раз они повздорили, когда каждая захотела, чтобы будущий внук звал ее «бабулей».

В магазине Марлоу встала перед трельяжем в платье, специально подогнанном по ее фигуре, и поняла, что свекровь была права, когда несколько месяцев назад Марлоу впервые померила его: цвет действительно тошнотворный. Раньше Марлоу могла поклясться, что он напоминает сливочный крем, но теперь, когда она не принимала «Истерил», одним из самых неприятных побочных эффектов таблеток был дальтонизм, когда все цвета отдают бежевым, — она видела, что платье на самом деле зеленовато-канареечного неонового цвета.

— С сожалением должна сказать, — произнесла она, — что ненавижу это платье.

Мать встала, отбросив стул, который прилип к ее широкому заду, и решительно направилась к Марлоу. Она была в остроносых ботинках из телячьей шкуры, меховом жилете с надставленными плечами и легинсах из лакированной черной кожи. Когда мать тряхнула головой, глядя на отражение Марлоу в зеркале, ее паричок съехал набок.

— Ты, пряха-муха, издеваешься? — спросила Флосс. — Ты, муха-пряха, сама его выбирала. Какого мохера? — Давным-давно, после того как она заплатила неимоверный штраф за матерщину в эфире, мать Марлоу приструнила свой инстинкт сквернословия.

Флосс провела пальцами по серебристой вышивке, которая вилась вокруг талии, взбила тюлевый шлейф и расправила его за спиной дочери. Потом ее отвлекло отражение собственного лица. Марлоу наблюдала за тем, как мать бросила свое занятие ради обычных ужимок при взгляде в зеркало: надувания губ и кокетливого поворота головы.

Свекровь Марлоу, Бриджит, одетая в простую белую тунику, закинула ногу на ногу. Для Флосс магазинные стулья были слишком тесными, а Бриджит занимала меньше половины сиденья.

— Представляю, как ты его ненавидишь, — сказала она, словно никто не помнил, что ей с самого начала не нравилось это платье.

Флосс вздохнула.

— Но ведь желтый твой любимый цвет, — рассеянно произнесла она, помолчала и более глубоким голосом предложила: — Мы можем подыскать что-нибудь другое, но твой отец убьет меня за расточительность.

Бриджит привстала со стула и снова села.

— Марлоу, я думаю…

Марлоу кивнула. Она уже протянула руки матери, помогая ей спуститься с покрытого ковром подиума.

— Я держу ее, — сказала она. — Все в порядке.

— С ней ничего плохого не случится? — писклявым от нетерпения голосом спросила Бриджит.

Марлоу быстро представила, как какая-то мощная сила засасывает стул свекрови и она вылетает сквозь окно — дзынь! — и перемещается в какое-нибудь другое измерение. Бриджит не имела права на чванство по отношению к помутнениям Флосс. Когда ее саму и отца Эллиса, Райана, настигало помутнение, роботу-домработнице приходилось немедленно их изолировать. Припадки свекрови были долгими и всепоглощающими и оставляли их в слюнявом ступоре, что пугало проходящих мимо детей, не говоря уже об акционерах сети. Марлоу одна из очень немногих знала, что для родителей ее мужа в подвале была тайно оборудована комната, которая защищала их в такие минуты от самих себя и от чужих глаз. С обитыми мягким материалом стенами, разумеется зелеными, а не белыми. Как и всех американцев определенного возраста, от узора в виде белых квадратов Бриджит и Брайана бросало в дрожь.

В противоположность им, Флосс повезло, особенно если учесть, как много в молодости она пользовалась старыми телефонами с экраном. Лечащий врач Флосс однажды показал Марлоу график со столбиками, менявшими цвет от бледно-розового до красного, и ткнул в самую темную его часть, отражавшую мозговые нарушения матери. Но помутнения Флосс были короткими и сравнительно мягкими и характеризовались стеклянным взглядом и путешествиями во времени. Человек со стороны мог бы подумать, что она под кайфом или сильно тоскует по прошлому. «Это как эффект от курения, если вы когда-нибудь о таком слышали, — объяснил врач. — Обычно мы можем предсказать ущерб в зависимости от того, сколько человек пользовался смартфонами, но бывают исключения. Вашей маме пока везет».

Что касается отца Марлоу, то тут, конечно же, была другая картина.

Флосс невидящим взглядом смотрела на Марлоу, неподвижно держа руки в руках дочери.

— Он наорал на меня за завтраком из-за «Американ экспресс», — пробормотала Флосс.

— Мама, — осторожно позвала Марлоу, пытаясь бережно усадить ее на стул, — папа не кричал на тебя. Он больше с тобой не живет.

Бриджит уже встала, вся на нервах, и бочком стала пробираться к двери примерочной.

— Давай-ка я принесу твоей маме воды, — сказала она.

— Сначала помогите мне расстегнуть платье, — попросила Марлоу, но Бриджит уже вышла. Флосс откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Марлоу подняла руки над головой и кончиками пальцев потянулась к молнии платья. Она расстегнула ее так, что смогла высвободить руки из рукавов, но потом застежка застряла между лопатками. Марлоу дергала собачку и крутила платье, стараясь сдвинуть молнию на видное место сбоку, и как раз стащила его с туловища, когда занавески распахнулись и вошла продавщица-робот.

— Одну минутку. — Марлоу закрыла грудь руками.

— Как у вас дела? — поинтересовалась продавщица, опрятная и со смутно азиатскими чертами лица. Марлоу заметила, что изгибы ее фигуры намеренно спилены, чтобы она выглядела менее сексуально, — вероятно, когда-то это был робот-партнер, впоследствии стерилизованный и перепрофилированный для одежного магазина.

— Это платье смотрится на вас роскошно, — разразилась продавщица льстивой тирадой. Ее подернутые дымкой глаза метались между лбом Марлоу и тем местом, где обмякла Флосс, пытаясь вычислить, какое пятно живого тепла исходит от платежеспособного клиента. Марлоу уронила руки, напомнив себе, что в примерочной камер нет, а стесняться машины нет причин, как бы та ни походила на человека. Этот робот — по имени Кендра, как гласила надпись на бейдже, — относился к тому типу, который называли «клиентоориентированный персонал», с легким пушком волос на теле и человеческими движениями мышц. Например, ожидая ответа, он пожевывал изнутри щеку. Но по алгоритму управления Кендра ничем не отличалась от тех, кого называли «подсобными рабочими». Чуть раньше, когда Кендра заходила на склад, чтобы принести платье, Марлоу увидела через открытую дверь жутковатый взгляд одного из них. Прямая фигура имела совсем такие же кисти рук, как у Марлоу, — длинные пальцы, мягкие ладони, даже тусклые ногти. Робот погрузил их в пену белого атласа, вынул оттуда сверкнувшую иглу и снова воткнул в ткань. Но выше запястья руки машины были все из хрома и проводов, а на месте лица блестела линза из черного стекла.

— Правда-правда. Просто изумительно, — прервал тишину голос Кендры. Она повернула и вскинула голову, и механическое жужжание, сопровождавшее это движение, выдало ее натуру. — Выбрали что-нибудь? — с воодушевлением пропела она.

Марлоу решила, что лучше до конца жизни носить каждый день канареечное платье, чем стоять с голой грудью перед этим нахальным роботом. Она вообще не хочет ни оплодотворения, ни связанного с ним праздника. Так какая разница, во что она будет одета?

— Выбрали, — ответила она механической девушке. — Пробивайте.

* * *

Три женщины оставили платье, задыхающееся в чехле, в машине Флосс и пошли по обрамленной полевыми цветами галерее торгового центра по направлению к кафе. Эллис ждал у входа, упершись подошвой кроссовка в стену. Он уставился в одну точку и то и дело нарочито вытягивал губы. Марлоу знала этот взгляд: он что-то диктовал — имейл или, подумала она с горечью, список продуктов, которые будет прятать от нее. Хотя в этом не было никакой необходимости — и хотя Марлоу много раз повторяла, что ей неприятна эта привычка делать рыбьи губы, словно он жевал, обнажая десны, — Эллис постоянно артикулировал слова, которые мысленно передавал своему девайсу.

Бриджит тоже ненавидела кривляния сына — это было единственное, в чем они с Марлоу соглашались.

Когда женщины приблизились к Эллису, Бриджит покудахтала, пытаясь поймать его взгляд и мимикой выразить ему свое неодобрение.

— Ладно, — вздохнула она, когда Эллис проигнорировал ее, — и все равно это лучше, чем раньше.

Марлоу поняла, что она имеет в виду. Ровесники ее родителей часто рассказывали, как все было, когда еще существовали старые телефоны: в залах ожидания, в самолетах, в клубах и ресторанах люди сидели с опущенными головами, не отрываясь от сиявшего голубым светом прямоугольного предмета, не замечая ничего вокруг, словно их усыпила внезапная утечка газа. Бриджит говорила о тех временах отстраненно, Флосс же упоминала о них с тоской.

Марлоу не удавалось вообразить такую картину. Она опоздала увидеть эру так называемых смартфонов на несколько лет. Утечка уничтожила и их тоже. В хаосе последствий, которые, казалось, никогда не закончатся, врачи сначала ошибочно приняли тревожный симптом, обнаружившийся у пациентов среднего возраста, — внезапную безжалостную забывчивость — за побочный эффект коллективного шока. Но беспамятство продолжало появляться в большом количестве, углубляться, распространяться. Наконец было принято трезвое решение обнародовать результаты исследования, связывающего использование персональных гаджетов — телефонов, планшетов, любых устройств, в упор направляющих голубой свет на человеческий глаз, — с быстро развивающейся деменцией, которая, по предсказаниям медиков, в конце концов погубит все поколение родителей Марлоу, поколение нулевых. За один день компания под названием «Эппл» рухнула, и ее продукция исчезла. А вскоре после этого на сцену вышла девятнадцатилетняя умница в укороченном топе, с раннего детства любившая разбирать телефоны родителей, и представила изобретение, заменившее утраченные аппараты: девайс.

Так же как и все ее знакомые, на седьмой день рождения Марлоу получила небольшой черный камень, который крепился к внутренней стороне запястья. Девайс не издавал звуков; девайс не имел экрана. Он выполнял те же функции, что и старые телефоны, и все, что ему требовалось, — мозговые волны. Всю работу он выполнял в голове пользователя.

Марлоу еще помнила типовые подсказки, которые выдавало устройство, помнила, как она прорабатывала их, закрыв глаза. «Скажи мне, где заказать пиццу. Расскажи мне про погодные условия в районе Великой Китайской стены. Покажи мне фотографию президента в университетские годы». Легкое покалывание на коже, и тут же в голове всплывает ответ на первый вопрос: «Служба доставки „Флауэр краст экспресс“, три километра триста восемьдесят метров. Я голодная? Хочу ли я сделать заказ?» Потом внезапное сомнение: ее мозг уже знал это, так? Ведь она все время заказывает там пиццу. Но потом приходит отклик на следующий вопрос: «В настоящее время в районе Великой Китайской стены в среднем одиннадцать градусов Цельсия». И наконец на мысленном экране, о котором она даже не подозревала, появляется изображение шестнадцатилетнего президента много десятилетий назад. Она развязно стоит во дворе Принстона, засунув пальцы за пояс синих джинсов с завышенной талией, на голове аккуратный мягкий афронимб. «Хочу ли я увидеть больше?»

«Так странно, — сказала Марлоу Флосс, которая с тревогой наблюдала за дочерью, словно та приняла экстази. — Он называет меня „я“. Или говорит, что это я». Через неделю ничего странного в этом уже не было. Пропала граница между тем, кем она была и кем стала, что знала раньше и что теперь. Собственно, во всех смыслах теперь она знала все.

В ресторане Эллис и Марлоу ели молча, в то время как их матери затеяли вялую перебранку.

— У моего дедушки по матери, — сказала Флосс, размахивая вилкой, на которой висела сочащаяся соусом кудрявая капуста, — до самой смерти была густая шевелюра без единого седого волоса. За всю жизнь его она ничуть не поредела. — Флосс бросила сочувственный взгляд на заметно лысеющего Эллиса.

— Чудесно, — ответила Бриджит. — Думаю, внешность ребенка разумно будет взять из вашей семьи. — Она соскребла заправку с листа салата и обратилась к Марлоу и Эллису: — Вы ведь знаете, что мой отец приходился дальним родственником Стивену Хокингу? Надеюсь, дизайнеры изучат гены Эллиса и найдут именно эти.

— Это скейтбордист из какой-то давно забытой эпохи? — скривилась Флосс.

— Это гений, — сказала Бриджит. Она выразительно взглянула на Эллиса и рассмеялась.

— Конечно. — Флосс похлопала мать зятя по руке. — Я согласна, что в вашем случае очень важно уделить особое внимание умственным способностям. Марлоу рассказала мне про твой неправильный прикус. — Она с сожалением покачала головой. — Уродливому ребенку тяжело прижиться в детском коллективе. Но я уверена, что тебя это закалило. Ты обладаешь такой сильной, почти мужской энергией.

Марлоу попыталась пнуть мать под столом, но промахнулась: Флосс заметила ее намерение и вовремя встала. С надменным видом она бросилась в туалет, словно подписчики, которые, без сомнения, восхищались ее стервозностью, находились именно там.

Как только Флосс удалилась, Бриджит перевела неодобрительный взгляд с Эллиса на Марлоу.

— Когда вы собираетесь ей сказать?

— Это наше дело, мама, — рявкнул Эллис, прожевывая баклажаны.

— Скоро, — ответила Марлоу. Она не обманывала. Ее грызло чувство вины из-за нарушения кровной линии: какой бы взрывной ни была реакция Флосс, Марлоу не хотела передавать ребенку никакие ее черты, и Бриджит знала это — не говоря уже о тех, кто смотрел каналы Марлоу и Эллиса, когда они приняли это решение.

— Надеюсь. — Бриджит положила скрещенные нож и вилку на тарелку с почти не тронутой едой. — Иначе получится очень некрасиво, — нараспев предупредила она сына и невестку.

В любом случае получится очень некрасиво, подумала Марлоу, глядя, как Флосс пробирается между близко стоящими столиками. Колышущаяся филейная часть задевала тарелки с блюдами с обеих сторон. У ее ребенка никогда не будет такой задницы, решила Марлоу, и вообще ничего от ее матери. После не особенно долгих обсуждений они с Эллисом решили попросить дизайнеров не включать гены Флосс в ДНК ребенка. Полностью отбросить их. Марлоу жалела только, что эту идею выдвинул не Эллис, — тогда она смогла бы заявить, что он ее уговорил. Но это было не так. Предложение исходило от нее самой.

* * *

В 3:05 ночи у Эллиса сработал будильник. Он растолкал Марлоу и прошептал:

— Камеры выключены. — Он лег на бок и подбил подушку под голову так, чтобы видеть жену.

Марлоу вдруг встревожило, что он захотел секса, и она попыталась усмирить желание дать ему отпор. Можно попросить девайс показать фотографии актеров-пожарных из Созвездия.

Но Эллис хотел вовсе не секса.

— Мы должны принять решение насчет ребенка, — сказал он. — Оплодотворение на следующей неделе. Это уже просто смешно.

Марлоу натянула одеяло под подбородок.

— Я же говорила, что не против угревой сыпи, — пробормотала она.

Они размышляли много дней, читая вопросы анкеты в голове и вслух обмениваясь ответами. Выстраивали обширную семейную историю, сообщая друг другу места рождений и смертей, болезни, отличительные черты родственников. Так создавался ребенок: программа составляла геном, основываясь на личных качествах всех предков. Марлоу и Эллис могли выбрать для своего отпрыска любые свойства из ДНК. Было большое искушение сделать сына или дочь идеальными, но исследования (а также Жаклин) утверждали, что дети, запрограммированные без потенциальных недостатков, получаются «психологически неблагополучными», как называлось это в научных работах, или «чудаками из чашки Петри», как выражалась Жаклин. «Легкое несовершенство необходимо», — говорила она Марлоу, тихонько кивая на родинку на шее своей дочери. Однако даже слабый изъян казался жестокостью. Марлоу никак не могла придумать, с каким дефектом она бы смирилась. В конце концов Эллис предложил акне. «Никто еще не умирал от прыщей», — заметил он.

— Я сейчас говорю не про недостатки, — сказал он теперь. — А про пол.

Марлоу знала, что он хочет мальчика и что уже думает о передаче ребенку наследства, которое и сам еще не получил. И, несмотря на то что Эллис часто появлялся на публике то с матерью, легендарной бизнес-леди, то в винтажной футболке с надписью «шальная ФЕМИНИСТКА», он не представлял себе ничего лучше собственного отражения в зеркале.

Не то чтобы Марлоу не хотела мальчика или хотела девочку. Просто выбор пола означал бы окончательное решение по поводу ребенка, который пока существовал только в гипотетических лабораторных вариантах и нервозных планах вечеринки. Репродуктивному центру неспроста требовалось знать пол младенца до праздника оплодотворения: во время этого события модель ребенка в натуральную величину проектировалась на гигантский экран. Марлоу с ужасом представляла себе это зрелище. Она чувствовала, что точкой невозврата окажется не тот вечер, когда она получила роль беременной, и даже не момент имплантации эмбриона, а вид агукающего будущего малыша. Что она сможет сделать, как сможет размышлять над способами вывернуться из этого сюжета после того, как увидит своего ребенка?

— Давай поговорим об этом завтра, — ответила она, повернулась на бок и почти мгновенно заснула.

Сон без «Истерила» давал совершенно новые ощущения; поначалу она просто глубоко проваливалась в черную яму, а потом к ней приходили яркие сны. Возвращались старые кошмары: Грейс умоляет не сопротивляться, Хани корчит рожу, глядя в камеру на приборной панели, поднявшаяся вода затекает в машину. Но сегодня ей снилось оплодотворение. Она видела себя в желтом платье, рядом с ней топтался Эллис. Оба они стояли, как планировалось, перед улыбающейся толпой на заднем дворе материнского дома. Все присутствующие обратили лица с вышколенными выражениями на экран, висящий над алтарем. Там показывали ребенка Марлоу с пухлыми ножками, ручками в ямочках и покрытой нежным пушком головкой. Но на месте лица находилось только темное стекло, как у того робота, которого она нечаянно увидела в магазине одежды. И поверх ошеломленного шепота толпы Марлоу ясно услышала, как ее мать, стоявшая за спиной, воскликнула: «Фигасе, только посмотрите, какая она красотка».

* * *

Интернат для больных с помутнениями располагался в двадцати минутах ходьбы и был спрятан в искусственном лесу, поскольку сеть не хотела, чтобы он фигурировал на записях. Марлоу не возражала против прогулки; после того сна она совсем не могла спать. Полпути женщина проделала почти в полной темноте. Наконец, когда она дошла до леса, дрон-осветитель зафиксировал ее и длинный луч озарил белым светом улицу, переходившую в грунтовую дорогу. Марлоу прошла мимо здания из матового черного кирпича, где размещались серверы сети, стараясь не встречаться глазами с вооруженными охранниками, выстроившимися вдоль стен, — они не были роботами. Сеть относилась к защите данных серьезно. Сооружение с самого начала имело камуфляжную окраску и охранялось исключительно живыми людьми: руководство Созвездия стремилось убедить пользователей, что защита частной информации является абсолютным приоритетом. Этой логики Марлоу никогда не понимала: какие такие тайны могли быть у жителей Созвездия? Им приходилось есть, плакать и рожать перед камерами. Но здесь возвышалась крепость, стерегущая их персональные данные — что, с точки зрения Марлоу, было лишь еще одной пустой фразой, прикрывавшей никому не нужные сведения: сколько люди тратят на химчистку, какой шифр используют для шкафчиков в спортзале, какие сообщения составляют друг другу в мозгу. Кого это все может заинтересовать?

«Раньше мы тоже так думали», — однажды сухо произнесла Флосс, когда Марлоу выразила удивление вслух.

Потом Марлоу поняла: крепость должна обнадеживать ровесников ее родителей. Так же как сияющий спортивный комплекс и сверкающий бассейн — из-за нехватки воды их в анклаве осталось совсем мало, — здание организации по защите данных должно выглядеть привлекательно. Созвездие было запущено в действие, когда новый интернет, руководимый и контролируемый правительством, только зарождался и все еще напуганные Утечкой американцы боялись им пользоваться. Родной город Марлоу стал приманкой, способом снова привлечь потребителей к онлайн-активности. Сопротивляться соблазну было невозможно: смотри, как эти красивые люди живут при включенной камере. Теперь Марлоу была уже не девочка, хорошо знала историю своего города и умела читать между строк. И она понимала: настоящие актеры из прошлого, актеры, удостоенные «Оскара», и рок-звезды не хотели иметь ничего общего с Созвездием. Но знаменитости помельче, вроде ее родителей, обнищали, затосковали по былой славе и поддались на агитацию сети: «Что вы делали в прошлом? Заманивали людей на уязвимые платформы. Считаете, что вы не имеете отношения к Утечке? Напрасно. На ваших руках кровь». Так что прежние участники реалити-шоу, персонажи светской хроники и тупые братья и сестры актеров подписали контракты, приехали и осели здесь, делясь своей частной жизнью день и ночь и подтверждая своим бесстрашным возвращением к работе главный американский рефрен: «Терроризм не победил».

Когда Марлоу добралась до интерната, за спиной у нее поднималось солнце. Стоявший с другой стороны стекла мужчина в тапках посмотрел, как она касается девайсом решетки на двери. Даже в такой ранний час автоматический замок открылся: Марлоу была ближайшей родственницей.

Когда Флосс говорила об интернате, ее трясло, но Марлоу здесь нравилось. Это было единственное место в Созвездии, кроме интимных помещений, где камеры не работали. Аудитории не показывали, как у подверженных помутнениям людей вываливается пища изо рта. Правда, Марлоу пациентов не боялась. Ее отец выглядел так много лет, прежде чем они с Флосс перевезли его сюда. Марлоу привыкла к бессмысленному взгляду, неподвижному лицу. Интернат казался ей безмятежным и внушительным, почти величественным чертогом. Здесь жили состоятельные люди. Мужчины всегда были одеты в девственно-белые кашемировые халаты, женщины носили в ушах драгоценности. Однажды медбрат, который нравился Марлоу больше всех, дородный Шон, ровесник ее отца, угостил ее кофе и представил своим любимым пациентам. «Я был звездой „Твиттера“», — хрипло похвастался один пожилой человек, пристально глядя на нее. Марлоу просто кивнула и улыбнулась, притворившись, что этот факт произвел на нее впечатление. Она никогда не понимала сути «Твиттера», хотя Флосс часто говорила о нем как об умершем близком друге. Марлоу не представляла, что могло привлекать в коротких сообщениях без конкретного адресата, в основном бессмысленных и часто откровенно лживых.

Выйдя из лифта на этаже, где жил ее отец, она увидела за столом дежурного, Шона, хмурившегося над карточками, — фиолетовое небо за окном обрамляло его голову.

— Ранняя пташка! — воскликнул он, заметив приближавшуюся Марлоу. — Что ты здесь делаешь?

Марлоу улыбнулась, поправила сумку на плече и похлопала по ней.

— Ну, как всегда, — принесла большому ребенку все, что он любит: филе миньон, омара, клубничное мороженое.

Это была их вечная шутка: ее отец почти ничего не ел.

— Он уже встал, — сказал Шон, кивая на комнату с табличкой «Клипп Астон» на двери.

Марлоу застала отца в кресле около кровати, уже одетого в кашемировый халат. Флосс поспешила купить его мужу в тот же день, когда его поместили сюда, словно беспокойная мамаша, желающая, чтобы ребенок хорошо вписался в школьную жизнь.

— Как ты, папа? — поприветствовала отца Марлоу.

Он не ответил, и Марлоу рассказала ему об оплодотворении. Как ей жаль, что он не сможет прийти, и как ей вообще противно принимать в этом участие, что Эллис хочет мальчика, а она не хочет больше жить с Эллисом. Она сказала больше, чем требовалось, чтобы просто услышать свои искренние слова, наслаждаясь сознанием, что они не выйдут за пределы этой комнаты.

— Я в жопе, папа, — призналась она. — В полной. — Кроме прочего, ей нравилось приходить сюда, потому что здесь можно было выражаться как угодно резко и не подыскивать эвфемизмов.

Ей показалось, что отец наклонился вперед, и она сунула ему в рот соломинку. Он втянул воду. Марлоу ощутила радость — крупицу той радости, о которой она не подозревала, пока его болезнь не обеднила ее жизнь.

Женщина задумалась. Это отец заботился о ней после того, как много лет назад у нее забрали яйцеклетки. У матери на той неделе были неотложные дела, которые потребовали ее отсутствия в течение нескольких дней. К тому времени родители уже почти не разговаривали, хотя точная причина от их дочери ускользнула. За всю жизнь мать с отцом расходились и снова мирились бессчетное число раз. Порой, когда Флосс рассказывала о прошлом, она упоминала расставания, которых Марлоу не помнила. Если она говорила об этом матери, та мягко восклицала: «О да!» — и объясняла размолвку задумчивым, печальным тоном, каким люди описывают давно прошедший отпуск в дождливое лето.

Но неделю после операции Марлоу помнила так: мать не хотела сообщать отцу, что ее не будет дома и она не сможет ухаживать за дочерью, поэтому попросила своего водителя присмотреть за ней и внесла свой вклад, постоянно будя Марлоу виноватыми сообщениями. «Как ты, дорогая? Тебе хватает фруктового мороженого? Я попросила Амаду привозить тебе виноградное. Ты удивилась, когда увидела виноградное мороженое? А ты, наверно, думала, что я забыла? Я никогда не забуду, что моя девочка больше всего любит виноградное. Я сказала Амаду, что это очень важно!» Марлоу не отвечала. Так проявлялась вся сущность Флосс: она была матерью не постоянно, а раз в году, работала где-то далеко, а желала, чтобы ее считали лучшей мамой на свете.

Наконец, когда Марлоу заплакала от сильной боли, Амаду закрыл глаза и позвонил отцу со своего девайса, все время гладя ее по голове. Отец немедленно приехал с вещами на ночь, разрешил Амаду взять два выходных и заметил, что Флосс никогда не поумнеет, это не вызывает сомнений. Он дал Марлоу маленький колокольчик, чтобы она звонила, когда ей что-нибудь понадобится, и спустился на первый этаж. Девушка долго спала, а он тем временем ходил по дому, в котором когда-то жил, осматривал трещины в стенах и следы от протечек на потолке. Потом он созвал друзей, и они вместе затеяли небольшой ремонт.

— Папа, что мне делать? — прошептала она, вынимая у него изо рта соломинку. Марлоу, как всегда, с восхищением смотрела на его темные блестящие глаза, на нижнюю челюсть, обтянутую на удивление молодой кожей, слишком гладкой и упругой для совсем увядшего человека. Как она будет скучать по этому лицу, когда отец исчезнет окончательно!

Не ответив, он заморгал, и ей внезапно пришла в голову светлая мысль. Это лицо, которое она так любила, может пережить их обоих, если включить его в генетический код ребенка. Ее собственная внешность так слабо напоминала родительскую, что люди иногда смотрели на нее с жалостью. Мать с отцом только отмахивались: по их клятвенным заверениям, ее голубые глаза имели тот же разрез, что карие глаза ее отца, и в ее возрасте у Флосс были точно такие же волосы — непослушные и пепельные. Сама же Марлоу никогда об этом не думала. Она знала, что в двадцатом веке американцы гордо перечисляли национальный состав своей крови примерно так: «Я на четверть ирландец, наполовину угандиец и частично француз», — но те времена уже прошли. Ко времени рождения Марлоу все народности перемешались, и у детей, которые появились на свет позже нее, стало трудно распознавать наследственные признаки: носы, лбы и подбородки уже не носили характерных этнических черт и были менее предсказуемы. И все же Марлоу порой задавалась вопросом, где в ее облике прятались черты родителей. Иногда она устраивала перед зеркалом игру: вскидывала голову и, пока лицо имело естественное выражение, надеялась поймать мгновенное сходство с матерью или отцом. Ничего не получалось. Когда отец умрет, в ее отражении ничто не будет напоминать о нем.

Возможно, подумала она вдруг, ощутив укол вины, стоит поступить немного в стиле Эллиса и попытаться реализовать в этом ребенке свои желания. Ну правда, разве не здорово — сохранить лицо отца, чтобы дать ему новую жизнь? Ей предстоит узнать, каким оно было в детстве и юности, а если она проживет подольше, то снова увидит его таким, как в своих самых счастливых воспоминаниях. Она ясно представила тот день, когда он научил ее кататься на велосипеде, бегая рядом с концом веревки в руках. Другой конец был обвязан вокруг талии Марлоу — это был компромисс: она не хотела, чтобы он ее придерживал, а он еще не решался позволить ей ехать без страховки. «Милая, не отвлекайся, — все время повторял он. — Смотри, куда едешь». Но ей было спокойнее смотреть в его лицо, на его волосы, развевавшиеся на ветру. Она и сейчас почти видела капли пота на его висках, морщинки у его глаз, когда он смеялся с ней, над ней.

Сколько ему тогда было лет? Она попросила девайс сделать подсчеты, и ответ ее поразил: двадцать восемь. На семь лет меньше, чем ей сейчас.

— Ах, Анна, — внезапно тихо произнес отец, с трудом выталкивая слова из давно безмолвного рта. — У тебя все хорошо.

Марлоу не знала, кто такая Анна, но почувствовала близость к ней. Отец редко называл дочь по имени. Чаще всего он никак ее не звал. Марлоу не стала исправлять его — голос отца прозвучал как будто с облегчением. Она просто кивнула, подоткнула Астону одеяло и постаралась так и выглядеть — словно у нее все хорошо.

* * *

Они с Эллисом пришли к соглашению: мальчик, как он хотел, с лицом ее отца. Послали сообщение в центр «Либерти» и получили ответ, что дизайнеры немедленно начнут работать над прототипом.

Последние дни перед оплодотворением прошли как в дурмане. Флосс разругалась с поставщиком продуктов для вечеринки, что закончилось короткой легкой потасовкой. Бриджит закатила скандал по поводу углеродного следа из-за доставки торта, который Флосс заказала на другом конце страны. Марлоу повесила свое желтое платье в шкаф в доме матери, чтобы не видеть его. Она посетила девичник — день отдыха в спа, устроенный Жаклин. Все женщины были вялые, поскольку подобные мероприятия всегда проходили без алкоголя: будущей матери следовало воздерживаться от спиртных напитков, а потому всех остальных выпивкой тоже не угощали.

— Взбодритесь, неудачницы, — воскликнула Жаклин, ставя ногу на педикюрную тумбу. — Зато мы можем посплетничать о Тие. — Тиа единственная из их компании не принимала участие в девичнике: бездетных женщин никогда не приглашали.

— Вы, наверно, за столько лет мне все кости перемыли, — предположила Марлоу.

Все нервно засмеялись.

Утром перед оплодотворением Марлоу сидела за столом у матери на кухне и потягивала горячую воду с лимоном. Перед самой имплантацией яйцеклетки ей наконец запретили пить кофе. Через стекло двери, выходившей на задний двор, она смотрела, как дроны под наблюдением сценариста и распорядителя из сети опускают позолоченные стулья на траву. Экран, на который будет спроецировано лицо ее сына, уже развернули высоко над лужайкой. В доме вокруг Марлоу споро хлопотали три робота. Один в коридоре разглаживал паром ее платье, другой резал фрукты на разделочном столе в кухне, третий опускал чайные свечи в широкие миски с водой. Ввиду торжественности события все они были клиентоориентированными роботами — гости не для того наряжались, чтобы смотреть на мотки проволоки.

В то время как машины точно укладывались в расписание, люди запаздывали. Флосс запропала где-то в доме, вероятно делала предварительный макияж перед основным. Скоро она появится, наштукатуренная бронзовой пудрой, и станет утверждать, что совершенно не накрашена. Жаклин была в пути — ее задержали капризы одной из дочерей. Эллис вместе с мужем сестры гонял на симуляторе серфинга. Этот веб-сайт обещал мужчинам полное ощущение, что они катаются на волнах у Золотого побережья, затем у Оаху, а потом у Канарских островов, и все это в складском помещении в восьмидесяти километрах от берега.

Пока Марлоу ждала, в голове у нее зажужжало — пришло сообщение. «Срочно, для Марлоу Клипп из Центра планирования семьи „Либерти“. Не могли бы вы приехать как можно скорее?»

«Конечно», — ответила Марлоу. Она выскользнула из кухни, ни слова не сказав роботам. Те продолжили работать с дежурными полуулыбками.

Марлоу доехала до центра и вошла в здание, обнаружив, что в офисе темно и тихо, а бодрой медсестры нигде нет. Какая-то фигура, освещенная сзади, помахала ей из конца коридора.

Марлоу направилась к ней, и по мере того как она приближалась, черты незнакомки становились четче: женщина ее возраста с серьезным взглядом, светло-коричневой кожей и в розово-сером рабочем комбинезоне, который толстил ноги и руки. Волосы были убраны в тугой хвост. Как только Марлоу увидела их, пальцы у нее стало покалывать из-за глубоко засевших воспоминаний о том, как она касалась этих волос: невероятно густых, но ломких, с очень хрупкими прядями. Марлоу помнила, как осторожно заплетала их в косы и завязывала резинками на концах.

— Грейс! — поразилась она. — Ты здесь работаешь?

Грейс помолчала. Она выглядела встревоженной.

— Нам нужно провести экспресс-анализ, — громко произнесла она. — В твоих мазках обнаружена патология. Следуй за мной, пожалуйста.

— Хорошо, — ответила Марлоу.

И вот так впервые в жизни она нарушила условия контракта. В нем имелся пункт, запрещающий разговаривать с кем-либо из детей, которые были там в ту ночь. Но ведь они больше не дети, правда? Марлоу не виделась с Грейс двадцать лет.

Глава седьмая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2015

— Слушай, — сказала Флосс однажды за вторым завтраком, крутя ножку бокала. — Знаешь того певца, Астона Клиппа?

— А он певец? — спросила Орла. Она отхлебнула свою «Мимозу» и не почувствовала абсолютно никакого вкуса. В заведении, куда они постоянно ходили по выходным в это время суток, — дешевом баре на крыше в Мидтауне, которое при открытии в воскресенье еще пахло хлоркой и ликером, — бокал «Мимозы» рекламировался как бездонный. Но Орла и Флосс пили уже далеко не по первому — они находились здесь почти три часа. Раздраженный официант каждый раз приносил им напиток чуточку темнее предыдущего, пока у Орлы не возникла уверенность, что в бокале нет ни капли шампанского. Теперь он уже разводил апельсиновый сок водой. По крайней мере, Орла надеялась, что это вода.

— Да какая разница. — Флосс пожала плечами. — Мне кажется, он идеально подойдет. Как думаешь?

Они уже несколько недель обсуждали следующий шаг: свести Флосс с человеком, который повысит ее звездный статус. Орла вспомнила о нечетком видео, которое недавно размещали в «Дамочках»: кулак Астона Клиппа поднимается над толпой на Ибице и обрушивается на парня, который, как он считал, толкнул его менеджера. Только парень оказался четырнадцатилетней девчонкой.

— Не знаю, — ответила Орла. — С ним могут быть проблемы.

— Ой-ой-ой, проблемы. — Флосс попыталась изогнуть брови. Из-за инъекций ботокса это приводило только к стуку в висках.

Орла представила себе, как Флосс на вечеринке сидит на коленях у Астона Клиппа и наклоняет голову, чтобы услышать его шепот, и заранее ощутила острую зависть. Она погрузилась в свои мысли, а Флосс встала и повела ее к выходу. Уже почти у дверей Орла сообразила, что они не заплатили. Пристыженная, она оглянулась и поймала взгляд официанта. Он смотрел на них, но не побежал вслед. Он испытывал явное облегчение.

* * *

Астон Клипп родился Остином Кумоном, четвертым сыном Ли, матери-одиночки из Кентукки, которая высветляла черные как смоль японские волосы и мечтала увидеть своего самого симпатичного ребенка на канале «Дисней». Пару раз в год она появлялась в Лос-Анджелесе, подталкивая Остина в комнаты, где мальчики его возраста, пригибая головы и бормоча заученные слова, изображали юных детективов с говорящими собаками, юных серфингистов-виртуозов с говорящими собаками и юных компьютерных гениев с говорящими собаками. Остин не выговаривал половину звуков.

— Фобачка, — обращался он обычно к ассистенту по кастингу, изображавшему на пробах говорящего пса. — Хочеф фаняться ферфингом? Я еду на моле. Видеу бы ты, как лебята фкачут по воунам!

Директор по кастингу неоднократно мягко намекал Ли, что не нужно больше таскать сына на такие пробы, но все было бесполезно. Она записывала Остина на прослушивания под вымышленными именами и в течение тридцатичасовых поездок безжалостно заставляла его долбить упражнения на исправление речи. В одной из таких поездок Остин, донельзя измученный матерью, втихаря записал ее назидания, добавил определенные спецэффекты и выложил ролик на «Ютьюб», назвав его «Моя тупая мать-стерва». Шесть миллионов зрителей увидели, как Ли с сигаретой в углу рта объезжает на дороге фуру, подсказывая сыну слова скороговорки: «Карл у Клары украл кораллы!» После этого Остин продолжил снимать видео, намеренно доводя мать до истерик и незаметно для нее записывая ролики, пока на их ранчо не появился менеджер из Голливуда Крейг. Спустя полтора месяца Остин непостижимым образом получил договор на запись альбома, а также контракт с телекомпанией, специализирующейся на пошлых программах для мужчин. Его пригласили создать ситком и исполнить в нем главную роль. К концу года Остин и Ли жили в Малибу, и она повсюду носила майку в рубчик с надписью «Демон позади меня». Остину в это время было шестнадцать лет.

Однако вскоре все полетело к чертям. Ситком о пацане, замыслившем укокошить тупую мать-стерву, был встречен с возмущением. Новостные программы — особенно каналы, которые делили офисное здание с засранцами из мужской телекомпании, — с восторгом приглашали в эфир негодующих родителей и шокированных представителей религиозных организаций. (Девочки-подростки, очарованные ослепительной улыбкой и черными волнистыми волосами Остина, появлялись в передачах за спинами родителей, вынося из них эффектные фразы вроде «Хочешь наказать меня, стерва? Да я тебя закопаю!».) В итоге телекомпания закрыла ситком, извинилась перед аудиторией и нашла способ не платить Кумонам. Силясь сохранить свой новый образ жизни, Ли начала судиться со всеми, кто попадался под руку. Она даже таскала Остина в суд как жертву клеветы. Хотя судья отверг обвинение, отношения с матерью были испорчены окончательно. Крейг посоветовал Остину освободиться от ее опеки; Остин согласился, бросил запасные джинсы и зарядное устройство в полиэтиленовый пакет и переехал в гостевую спальню в доме Крейга.

Вскоре после этого Ли выследила Остина и Крейга в кафе-мороженом и набросилась на сына. Тот обежал прилавок и спрятался за поддонами с топингом. Ли погналась за ним и, когда Крейг встал между матерью и сыном, схватила его за голову и ударила лбом о прилавок. Менеджер выпрямился, высоко задрав разбитый нос; к струйке крови прилипли кусочки сухофруктов. Множество зевак сняли эту сцену на видео, так что режиссеры новостных программ смогли смонтировать практически профессиональный фильм о драке, с крупными планами и разными ракурсами. Некоторые фанаты «Тупой матери-стервы» предполагали, что все это постановка.

Еще не успел зажить нос, как у Крейга возникла идея притвориться, что так оно и было. Изобразить всю деятельность Остина — от ранних роликов на «Ютьюбе» и обработанных с помощью автотюна синглов до презрительных реплик, которые он бросал матери, — как один длинный эксперимент, показывающий связь средств массовой информации и нравственности.

— Только подумайте, — уговаривал он руководительницу своего отдела, — это настоящий художник. Он бросает вызов нашим представлениям о языке и правилах приличия.

Начальница фыркнула:

— Он нахальный неотесанный идиот, и я соглашаюсь только лишь потому, что каждая провинциальная соплячка мечтает у него отсосать. Флаг тебе в руки.

Так что Остин сменил имя на одно из тех, что придумала его мать, — Астон Клипп — и объявил себя художником. Сменил кроссовки «Джордан» на сандалии и стал путешествовать по миру, в основном собирая фенечки. Он сидел с голым торсом на плите мемориала жертвам холокоста в Берлине и приставал к монахам в Тибете с просьбой сфотографироваться с ними. Он отправился в Японию, чтобы разыскать свои корни, но там ему надоели постоянные поклоны, и он начал выдумывать спонтанные танцевальные движения в ответ на них. (А также всюду просил дать ему вилку, поскольку, как он выражался, не хотел «залупаться с палочками».) В путешествии по Южной Африке, находясь на борту своего «лирджета», вылетавшего из Йоханнесбурга, Остин разместил твит: «Сердце кровью обливается, когда думаешь о геноциде здесь, в Руанде, — только представьте, сколько юных девушек (и парней! ЛОЛ) могли бы стать Клипперами».

В конце концов Крейг настоял, чтобы Астон что-нибудь написал: песню, книгу, сценарий веб-сериала — что угодно, чтобы монетизировать его поездки.

— Я думал о стендапе, где я постоянно веду себя как индеец, — сказал Астон, прыгая на «кузнечике».

— Нет, — ответил Крейг, пытаясь представить, какого именно индейца он имеет в виду и какой из них потопит их обоих быстрее. — Ты художник, — напомнил он своему протеже.

Астон кивнул и вдохнул кокаин. Семь минут спустя ему в голову пришла идея: он решил устроить выставку, где будет сидеть в совершенно черной комнате абсолютно голый, но со светящимся в темноте гипсом на обеих ногах, какой он носил как-то на летних каникулах, когда попал под колеса мотовездехода, принадлежавшего его другу. Каждому посетителю будет разрешено провести наедине с ним пять минут, чтобы расписаться на гипсе черным маркером.

— Давай устроим это в музее, — предложил он Крейгу, — в том, который больше всех заплатит.

— Музеи так не работают, — ответил менеджер.

Астон, которому накануне исполнился двадцать один год, пожал плечами и сказал:

— Тогда в сетевом магазине одежды.

Итак, тем вечером Орла и Флосс оказались в магазине на углу Шестой авеню и Четырнадцатой улицы. Они встали в длинную очередь под холщовым козырьком с надписью: «Представляем выдающееся произведение искусства: „Астон Клипп. Мои ноги — ваши холсты. Посвящается лету 2005 года, когда мне было дерьмово как никогда“».

— Он на семь лет моложе тебя, — напомнила Орла Флосс, когда они чуть продвинулись вперед.

— Да, — кивнула подруга. — Но взгляни на него. — Она уставилась на гигантскую черно-белую фотографию Астона в окне. В одной руке он сжимал старый водный пистолет, а другой показывал в камеру средний палец. — Душой он явно старше своих лет, — вздохнула Флосс.

Из-за угла выполз черный седан-«мерседес», остановился возле них и исторг из своих недр модель. Она неуверенно, словно делала только первые шаги, проковыляла к магазину в своих туфлях на высоченном каблуке и с толстой подошвой из скользкого дерева, прошла сквозь очередь, и человек в блейзере и с гарнитурой в ухе провел ее внутрь.

Позади девушек кто-то произнес:

— Ой, думаю, они встречаются.

Флосс вонзила ногти в руку Орлы. Слезы угрожали испортить ее наращенные норковые ресницы, на которые они обе копили и которые нельзя было мочить.

— Не волнуйся о ней, — сказала Орла. Она подумала, как Кэтрин заговорила с Дэнни первой и навсегда спаяла их судьбы. — Веди себя, точно ее не существует, — твердо продолжила девушка. — Как только он тебя увидит, она уже будет не в счет.

* * *

Орла блуждала по верхнему этажу магазина, прикасаясь к индийским амулетам и прикладывая к ушам серьги в виде колец размером с лицо. Через час она увидела, как Флосс вышла из темной комнаты, где сидел голый Астон, и направилась к ней вверх по лестнице.

Мимо Орлы, задев ее, прошмыгнула та самая модель и начала спускаться, при каждом шаге осторожно ставя на ступень скользкий тиковый каблук. Флосс остановилась, держа руку на перилах, и стала ждать приближения девицы. Сердце Орлы заколотилось. Губы у подруги изогнулись таким образом, что Орла поняла: у нее появилась идея. Когда модель оказалась на пару ступеней выше нее, Флосс с особой нарочитостью вытерла рот тыльной стороной руки.

Модель выругалась и плюнула в нее, тыкая пальцем в направлении соперницы и пошатываясь, но Флосс только усмехнулась и стала подниматься дальше. Как раз в тот миг, когда обе встретились посередине лестницы, нога модели в странных и опасных туфлях подвернулась, девица взвизгнула и начала падать, машинально вытянув руку, чтобы ухватиться за Флосс.

Движение Флосс было таким незаметным, таким быстрым, как вспорхнувшая колибри, и все же сомнений не возникало: она отдернула руку. Модель рухнула вниз. Дважды стукнувшись головой о ступени, она упала на пол в такой позе, что было больно смотреть: рука неестественно подогнулась под тело. Прозвучал испуганный вскрик, громкий, но едва различимый из-за пульсирующей в репродукторах музыки в стиле транс. Флосс беспомощно взглянула на Орлу.

У Орлы отвисла челюсть и пересохло во рту. Она не знала, что издало глухой треск — туфли модели или ее кости, которые буквально просвечивали сквозь кожу, и оттого Орле казалось, что пострадал весь ее скелет. Модель застонала и тряхнула головой. Другие части тела не двигались.

— Паулина! — пронзительно позвал кто-то.

Другой голос крикнул:

— Позвоните в Службу спасения!

Флосс, сверкая коленками из-под подола облегающего платья, взлетела по лестнице. Когда она оказалась наверху, между ней и Орлой уже толпились люди, крича на них, стараясь толкнуть Флосс. Вдвоем они побежали — к двери, на угол, и отчаянно замахали таксистам. Они не видели второго такси, куда набились истерящие девицы, не слышали, как одна из них велела водителю: «За той машиной!» Не видели, как водитель, одурманенный юными декольтированными девами, кивал в ответ на приказы, над которыми обычно посмеялся бы.

— Какого черта? Зачем ты это сделала? — спросила Орла подругу в машине.

— Не знаю, не знаю! — Флосс закрыла лицо руками. — А ты не думаешь, что она хотела ударить меня?

— Нет, не думаю. — Орла согнулась пополам. Ее тошнило. — И ты тоже так не думаешь.

Они не обратили внимания на то, что одновременно с ними перед их домом остановилось еще одно такси и что сидевшие во втором подростки проследили, как Орла и Флосс выбежали из машины и побежали внутрь. Девушки уже разошлись по комнатам, угрюмые и бледные, когда преследовательницы сделали снимок входной двери в здание и разместили фотографию на своих страницах с сердитыми подписями:

Дом паскудной дешевой шлюхи.

Астон + Паулина навсегда. Месть стервозной суке!

Вот где живет шалава, которая столкнула Паулину, — на случай, если кто-нибудь захочет прийти и выколотить из нее дерьмо. Айда, народ!

* * *

На следующее утро Орла проснулась от настойчивой симфонии своего телефона. Она перекатилась на живот, нащупала аппарат под подушкой и провела большим пальцем по экрану, чтобы выключить будильник. Только услышав откуда-то издалека голос матери: «Орла! Алло! Орла Джейн!», девушка поняла, что это был не будильник, а звонок телефона.

Она сунула мобильник между щекой и подушкой.

— Мама?

— Выгляни в окно, Орла. — Голос Гейл дрожал. — Твой дом показывают в новостях. Входную дверь.

— Что ты имеешь в виду? — Орла не могла видеть вход в здание. Он находился со стороны Двадцать первой улицы, а окно Орлы смотрело на авеню. — Это террористы, что ли? — спросила она. — Мама!

— Скажи ей, пусть включит десятый канал! — крикнул Джерри, словно в другой части страны каналы были под такими же номерами. Она нащупала в кровати пульт от телевизора, который сопровождал ее с первого года учебы в университете.

— Орла, — сказала Гейл, — запри дверь. Ты знаешь Адель, мою подругу по кружку аппликации? Ее сын написал в «Твиттере»…

Орла пошла к двери квартиры, чтобы запереть замок. Снаружи доносились приближающиеся голоса.

— Они называют это «твитнул», — услышала она на заднем плане голос Джерри.

— Одна твоя соседка по дому напала на девушку, модель Паулину Кратц, — запричитала Гейл. — Я видела ее в программе «Танцы со звездами». Она пережила цунами, и вот что ей досталось. А она так красиво танцевала с Максом…

— С Вэлом, — поправил ее Джерри. — Она танцевала с Вэлом.

— Так вот, эта женщина из твоего дома столкнула ее с лестницы, — объяснила Гейл. — Можешь себе представить? Во всех новостях только об этом и говорят. Люди в ярости. Кто-то указал в «Твиттере» твой адрес. Они топчутся у двери с плакатами. Управдома расстреляли из маркера для пейнтбола.

Орла закрыла глаза. Бедный Мэнни. Она надеялась, что хотя бы его сын Линус, который ходит за ним повсюду, этого не видел.

— Скажи ей, только что прибыла полиция, — крикнул вдалеке Джерри. — Они ставят ограждение.

И словно по сигналу в дверь стали стучать.

— Мисс Натуцци? — раздался с другой стороны глубокий требовательный голос. — Откройте, пожалуйста. Полиция Нью-Йорка.

— Кто это? — забеспокоилась Гейл. — Ты, конечно, достаточно взрослая, чтобы иметь любовников, но…

— Ой, бога ради, — пробормотал Джерри.

Орла смотрела, как дверь трясется от очередного стука.

— Это не любовник, мама, — сказала она в трубку. — Это полиция. Они ищут мою соседку по квартире. Она как раз и толкнула модель. Мне надо идти. — И Орла нажала на красный кружок на экране.

Флосс в фиолетовой атласной майке и трусах семенила к двери.

— Ты собираешься открывать или как? — спросила она, потирая ладонями глаза.

Орла уставилась на нее. Дверь продолжала сотрясаться от ударов. Поверят ли полицейские Орле, если она будет все отрицать? Если раскроет рот, как испуганный ребенок, и скажет, что всего лишь сдала Флосс комнату в субаренду? Ни один человек в мире не может подтвердить их дружбу. Орла представила, как говорит: «Я вообще ничего о ней не знаю». Она замерла на месте и подумала: «А ведь это правда. Я действительно ничего о ней не знаю». Откуда она на самом деле? Где она жила, пока не переехала в Акрон? Посещала ли колледж? Где научилась взламывать электронную почту? Когда у нее начались месячные? Когда случился первый поцелуй? Есть ли у нее братья или сестры? Друзья? Враги? Водительские права? Приводы в полицию? Вместе они выбирали понравившиеся ей вещи из тех, что приносили им домой, осуществляли ее мечты с помощью банального пособия на тему «Как стать знаменитостью». Они собрали бездушную армию, составляющую большинство ее подписчиков, — ботов, что восхищаются ее фотографиями и распространяют ее мысли, — на веб-странице, которую пришлось переводить с русского. Какие победы и страсти, столкновения и ошибки предшествовали их усилиям? Флосс никогда не рассказывала. Орла никогда не спрашивала.

И никогда не спросит. В этом-то она была уверена. Уверена с тех пор, как несколько дней назад принесла коробку, которая выглядела как набор очередных рекламных товаров. Флосс, листавшая на диване журнал, даже не взглянула на то, как Орла открывает ее и вынимает из моря невесомого пенопласта вазу — на удивление тяжелую, с толстыми мраморно-зелеными стенками и крепко прикрученной крышкой с золотым ободком. В крышку была вставлена золотая пластина с гравировкой.

— «Бисквит», — вслух прочитала Орла. — Странное название для линии декоративных предметов.

Флосс, которая слюнила палец, чтобы перевернуть страницу, вдруг медленно отвела руку от рта и встала. Подошла и взяла вазу у Орлы. Слегка согнув локти из-за ее тяжелого веса, она сказала:

— Бисквит — это моя собака.

— Что? — К лицу Орлы прилила кровь, пульс участился, как от смущения, словно ее застали за недостойным занятием.

— Моя собака, — повторила Флосс. — Я так понимаю, это ее прах. — На глазах у пришедшей в ужас Орлы Флосс убрала кончики волос с лица и прижалась к урне щекой. — Я просила маму подождать. Она ворчала, что приходится ухаживать за ней. Я обещала, что скоро у меня появятся деньги на билет домой и я заберу Бисквит, но она мне не поверила. Она вообще не верит, что из меня что-нибудь получится. — Флосс вытянула руки и, не веря своим глазам, моргая посмотрела на урну. — Бедная собачка, — проговорила она, повернулась к Орле спиной и заплакала.

Орла облизала губы, приготовившись задать все вопросы, которые напрашивались: «Но почему твоя мама сделала это? Как вообще мама на такое способна?» Однако, прежде чем она успела что-либо сказать, Флосс резко обернулась. Слезы вместе с тушью бежали по ее щекам и черными каплями висели на подбородке.

— Не надо, — надтреснутым голосом сказала Флосс Орле. — Не спрашивай меня ни о чем. Это… — Она подняла урну. — Это означает, что прошлому конец. И твоих сопливых воспоминаний я тоже не хочу слышать.

И потому Орла не раскрыла рта. Она поняла, что имела в виду Флосс: отныне они будут только теми, кем станут начиная с этого момента.

И теперь, стоя перед дверью и слушая все более враждебный стук копов, Орла снова ничего не сказала. Она смотрела, как Флосс надевает халат, туго завязывает пояс и кивает на дверь.

— Давай, — велела она Орле. — Открывай.

Случалось ли такое когда-нибудь в истории? Она стала знаменитой за одну ночь.

Глава восьмая

Марлоу

Созвездие, Калифорния

2051

В смотровой, когда Марлоу села на кушетку, Грейс сказала ей не снимать одежду.

— Мне просто надо было увести тебя из-под камер, — объяснила она. — У меня нет доступа к твоим анализам. Воскресная смена сети мигом это просечет.

— Не могу поверить, что ты пошла по медицинской стезе, — сказала Марлоу. — Помнишь ту кошку?

На уроке биологии в седьмом классе учительница показала детям чучело кошки с распоротым для демонстрации внутренних органов брюхом. Грейс немедленно стошнило в проход между партами, и учительнице пришлось убрать чучело и достать большой мешок опилок.

— Я не имею дела с кровью и внутренностями, — ответила Грейс. — Я актриса с профессией, научный сотрудник, занимаюсь здесь генной инженерией. Работаю над геномом твоего будущего ребенка. — Она широко улыбнулась, увидев, как Марлоу изумленно раскрыла рот. — Да-да, — прошептала она. — Разговаривать нам не разрешено, но я могу создать тебе ребенка. Прикинь. Похоже, они не подумали об этом обстоятельстве, когда проверяли некоторые договоры. — Грейс взяла с длинной полки, расположенной вдоль стены, докторский планшет с серым экраном без подсветки и провела рукой по заляпанной пальцами поверхности. — Хочу тебе кое-что показать.

Она открыла диаграмму, напоминающую соты из желтых веточек, соединенных синими, зелеными и красными точками. Заголовок наверху графика гласил: «РЕБЕНОК № 1217, ТРИЕСТ».

— Я все ждала, когда можно отправлять прототип, — сказала Грейс. — Но, изучая твои гены, сама не поверила своему открытию. Мне кажется, руководители сети что-то задумали — сенсацию или вроде того. Но сегодня день оплодотворения, да? А тебе так ничего и не сказали.

— О чем? — спросила Марлоу. Извращенная надежда, похожая на нежный росток, стала пробиваться в душе. Что, если обнаружилась отдаленная родственная связь между нею и Эллисом. Тогда придется их развести.

— Это касается твоего отца, — ответила Грейс. Она наклонилась к бывшей однокласснице и все объяснила.

Стараясь учесть пожелания Марлоу и Эллиса, Грейс наткнулась на любопытное обстоятельство. Физические характеристики отца Марлоу, выбранные для ребенка, — карие глаза с монгольской складкой у внутреннего уголка, черные жесткие волосы — не сочетаются с геномом самой Марлоу. Всюду, где должна была присутствовать отцовская наследственность, выявлялись гены совсем другого человека. Того, чьи волосы, ногти и слюну Марлоу и Эллис не приносили в «Либерти».

— Жаль тебя расстраивать, — произнесла Грейс, — но Астон — не твой биологический отец.

— Не может такого быть, — тупо заявила Марлоу. — Проверь еще раз. — Ее дыхание участилось. Это ошибка. Люди постоянно ошибаются.

В голове прозвучало первое предупреждение от сети: «Я должна вернуться под камеры». Марлоу заметила, что и Грейс прислали то же сообщение. Она заговорила быстрее:

— Прежде чем расстроить тебя, я постаралась провести некоторые изыскания. И опять же столкнулась со странностью: я нигде не нашла свидетельства о твоем рождении. Конечно, в наше время в нем, в общем-то, нет необходимости, и все же это подозрительно. — Она ощутила неловкость из-за своих разоблачений и потупилась, рассматривая ногти. — Возможно, эти два факта не связаны, — добавила она. — Учитывая дату твоего рождения, неудивительно, что в документах путаница.

Флосс всегда хвасталась тем, в какой день родилась Марлоу. «Весь мир разделен на тех, кто родился до, и тех, кто родился после, — говорила она иногда. — Мало кто может похвалиться тем, что родился во время».

Грейс придвинула к Марлоу через стол обрывок бумаги. Марлоу удивленно взглянула на него и быстро, почти машинально, забрала, словно скрывала его от камер. Потом она вспомнила, что за ними никто не наблюдает, и разглядела его внимательно. Толстая бумага сливового цвета с золотым рисунком — завитки уходили в края, прятались под подушечками ее пальцев.

— Это кусок обоев, оставшийся от декора моей гостиной, — объяснила Грейс. — Я не знала, на чем еще написать. — Она протянула руку и перевернула клочок.

Там на желтовато-белом фоне почерком Грейс был записан адрес: «Маунт-Синай-Уэст. 10-я авеню, 1000, Нью-Йорк, Нью-Йорк».

— Это больница, где я родилась, — проговорила Марлоу.

— Да, — ответила Грейс. — Адрес я взяла из твоего досье. Возможно, кто-то из сотрудников сможет тебе что-нибудь рассказать. Вдруг там записано, кто твой настоящий… — Ей не удалось закончить фразу.

Грейс никогда не была жестокой, подумала Марлоу, смущенно ощупывая клочок бумаги.

— Ты могла просто прислать мне сообщение, — произнесла она.

Грейс посмотрела на нее долгим взглядом, затем ответила:

— Думаю, лучше этого не делать. Я боюсь, что… — Она посмотрела вниз и покачала головой. — Сеть проводит все наши сюжеты через Отдел информации, — сказала наконец Грейс. — И они явно не хотели, чтобы ты об этом узнала. Если бы я послала тебе сообщение и Отдел информации зафиксировал его, боюсь, они… — Грейс устало подняла брови. — Это отклонение от сценария, Марлоу.

Марлоу охватила жутковатая дрожь. У нее еще никогда не было секретов от сети. У нее вообще никогда еще не было секретов. Она не могла найти в своем мозгу места для них. Ощущение было не из приятных.

«Я немедленно должна вернуться под камеры», — снова твердо напомнил голос в голове.

— Я бы на твоем месте поспрашивала маму, — сказала Грейс. — Попроси, например, показать фотографию твоего отца в больнице в день твоего рождения.

Марлоу уже знала, что снимков, сделанных в тот день, не сохранилось. Она интересовалась ими в детстве — хотела увидеть маму без макияжа. «Я тебе уже говорила, — отмахивалась Флосс. — Мы не могли сделать фотографии. Ни у кого не работали телефоны, и большую часть времени было темно хоть глаз выколи. Кроме того, милая, уверяю тебя, я была накрашена».

Грейс встала.

— Нужно идти, — сказала она, положила руку на ручку двери и обернулась. — Мне очень плохо, Марлоу, — тихо произнесла она. — Из-за всего этого, и из-за Хани тоже. Вот почему я не могла не сообщить тебе — я перед тобой в долгу. Я всегда считала, что это моя вина.

Марлоу почувствовала, что сейчас заплачет, и пощипала переносицу, чтобы остановить слезы.

— Нет, Грейс, — ответила она. — Я так не думаю.

Потом они открыли дверь и вышли в коридор. Грейс громко говорила какую-то наукообразную чепуху о результатах анализов, но все выглядело так, будто переживания были напрасными. Марлоу кивала, подыгрывая ей. Перед глазами стоял молодой отец рядом с ее велосипедом. Теперь она почувствовала, как веревка соскользнула с ее талии.

* * *

Уже из машины Марлоу заметила, что торжество вот-вот начнется. Гости бродили вокруг материнского дома, принимая напитки от робота, который кивал каждому, кто помогал разгрузить поднос. Марлоу посмотрела на крышу. Ленясь пропалывать сад, мать накрыла разросшиеся кусты безвкусной синей тканью.

Эллис нашел ее сидящей в машине. Он дернул дверцу, впустив в салон, пахший кожзаменителем, воздух с улицы.

— Где тебя носит? — спросил он. — Ты же знаешь, что здесь мой начальник?

Волосы у него были совершенно сухие — он утверждал, что на симуляторе серфинга никто не мокнет.

Марлоу позволила мужу отвести себя на кухню, где Жаклин бросала веточки мяты и кружочки огурца в кувшин с водой.

— А вот и знойная мамочка! — пропела она.

Флосс сидела в дальнем конце комнаты на складном стуле. Увидев Марлоу, она встала и направилась к ней. Одно веко было намазано бронзовыми тенями, другое, еще не накрашенное, выглядело беззащитно.

— Где ты была? — требовательно спросила Флосс. — На твою прическу уйдет как минимум час, а гости уже собрались.

Гримерша застыла с кисточкой в руках. Она была единственным живым человеком, которого наняли на сегодняшнее событие: никому не нравилось, когда роботы касаются лица.

— Мне продолжить, миссис Клипп? — спросила она. — Или заняться будущей матерью?

Марлоу выпрямила спину.

— Мне нужно побеседовать с мамой, — произнесла она, стараясь придать тону твердость. Следующую фразу она позаимствовала у Флосс: — Оставьте нас, милочка.

На лице Флосс мгновенно отразилась целая гамма чувств. Это была подлинная мимическая симфония, все скрипки грянули разом, словно у нервной системы сработала сигнализация. Флосс, как сумасшедшая, взбила волосы у корней, сжала губы в плотный бутон, безымянными пальцами прикоснулась к нижним векам. Марлоу знала, что эти ужимки — не простое фиглярство. Однажды мать учила ее такому трюку: «Когда кто-то предъявляет тебе претензии, не отвечай сразу. Выдержи паузу, чтобы успели подключиться как можно больше подписчиков». Сейчас она шумно вдыхала и выдыхала, нагоняя на глаза слезы.

— Не смей плакать, — прикрикнула на нее Марлоу. У нее было большое желание хорошенько встряхнуть Флосс, ударить головой о стекло — о, как поражали Марлоу собственные мысли теперь, когда «Истерил» не сдерживал ее порывов, — и ей пришлось на мгновение закрыть глаза, чтобы выбросить этот образ из головы. — Это я должна плакать, — снова открыв глаза, сказала она. — Я.

Флосс пропустила эти слова мимо ушей и издала длинное высокое рыдание.

— Почему тебя так и тянет испортить этот праздник? — спросила она. — Я потратила столько сил на подготовку.

— Ты лгала мне всю жизнь, — прошипела Марлоу. — Мне плевать на твой праздник. У меня, оказывается, другой отец. Кто это? И знал ли об этом папа?

Флосс с трясущейся нижней губой взирала на нее.

— Я все делала только ради тебя, — произнесла она наконец. — И Астон тоже. Это и называется быть родителем.

Марлоу даже стиснула кулаки, услышав эту реплику, такую правильную, такую гладкую и так не согласующуюся с материнской взбалмошностью. Фраза, видимо, была припасена много лет назад и ждала подходящего случая. Эта заготовленная скороговорка навела Марлоу на ужасную мысль, казавшуюся дикой, но вполне очевидную: события не переставали убеждать ее, что реальность, какой она ее раньше видела, вовсе не реальна.

Сегодня она уже один раз нарушила условия контракта. Так почему окончательно не разрушить чары?

— Они выбрали для съемок другого отца? — прошептала она матери. — Неужели они способны на такую подлость?

Флосс ахнула. Она схватила дочь за локоть, потащила по коридору в свою ванную комнату и захлопнула дверь.

— Как ты смеешь? — злым шепотом произнесла она. — Как ты смеешь говорить так о сети, да еще при включенных камерах? Как тебе не стыдно? После всего, что они для нас сделали, после того, как дали нам такую жизнь… — Она замолчала, чтобы перевести дух. Грудь ее тяжело вздымалась под слишком тесным платьем — лайкра беспощадно врезалась в мягкие складки тела. Марлоу впервые заметила на матери ожерелье со вставленными бриллиантовыми буквами «БАБУЛЯ».

Заметила она и другое: душевая кабина была забита вазами с сотнями роз самых разнообразных оттенков розового, от кораллового, как внутренняя поверхность морских раковин, до цвета жгучей помады, которой Флосс пользуется летом. Они сохли и вяли здесь, потому что Флосс не терпелось сделать заказ флористу на праздник оплодотворения и не хотелось ждать, пока Марлоу и Эллис выберут пол. Она заранее заказала и голубые, и розовые цветы, а потом удалила с глаз долой ненужные.

Как ни странно, именно об этом думала Марлоу — обо всех этих цветах, срезанных и умирающих за стеклом абсолютно за просто так, — когда она сказала:

— Вот видишь, мама, потому мы и не хотим, чтобы у ребенка были какие-то твои гены.

Флосс молча подошла к раковине. Она покопалась в коробке с бесчисленной рекламной продукцией, нашла тени для век и стала заканчивать макияж. Осторожно приблизившись к ней, Марлоу заметила, что в глазах у матери собрались настоящие слезы, угрожавшие пролиться. И вдруг они пропали. Исчезли сами собой.

Флосс захлопнула палетку с тенями.

— Пора. — Она протиснулась мимо дочери к двери и вышла в коридор. Через мгновение Марлоу услышала, как стеклянные двери, ведущие на задний двор, со щелчком открылись и с хлопком закрылись.

Когда Флосс с дочерью стали ругаться, Жаклин тактично удалилась, но теперь Марлоу почувствовала, как ей на спину положили руку. Она подняла глаза и увидела в зеркале позади себя подругу, которая держала расстегнутое до колена желтое платье. Марлоу ступила в него, и Жаклин застегнула молнию.

Через минуту Жаклин повела ее по коридору, и Марлоу поняла, что вечеринка в честь оплодотворения началась. Сразу за стеклянными дверьми, у нижней ступени террасной лестницы, по которой она должна была спуститься, расположился струнный квартет и уже вовсю пилил смычками скрипки. Она услышала музыку.

Жаклин подвела Марлоу к дверям и осторожным круговым движением погладила по спине. Потом она тоже исчезла.

Марлоу осмотрела мизансцену через стекло. Вот оно; она должна быть там. Музыка прервалась и снова заиграла — по традиции перед появлением будущей матери всегда исполняли Брамса. Жаклин заняла свое место впереди сбоку, ее дети окружили шлейф платья, напоминая собравшимся, по какому поводу торжество. Эллис стоял перед толпой, ожидая Марлоу под аркой, украшенной цветками колокольчиков. Он улыбался гостям, отпуская шутки, которые, похоже, никто не понимал. Бриджит изогнулась на стуле в переднем ряду, отмечая про себя, кто смеется над остротами ее великолепного сына, а кто нет. Флосс сидела через проход от Бриджит, глядя перед собой, все намеки на выражение ее лица скрывались за высокой прической.

Если подумать, рассудила Марлоу, дело не только в матери. Она бы не хотела, чтобы ребенок был похож хоть на кого-то из присутствующих.

За спиной Марлоу остался лишь один робот, который раскладывал в кухне бумажные салфетки. Она повернулась, подошла к нему, посмотрела прямо в кристальные глаза и сказала:

— Отойди.

Робот вежливо отступил в сторону, и Марлоу потянулась к спортивной сумке, которую заранее спрятала в углу кухни. Сеть одобрила их с Эллисом путешествие после оплодотворения при условии, что они уедут не дальше чем за мексиканскую границу. Это поможет ей справиться со стрессом, с нажимом напомнила Марлоу чиновнику по соцобеспечению, когда подавала ходатайство о поездке. Она заказала курс акупунктуры в номере и индивидуальные занятия с йогом, специализирующимся на позах, повышающих фертильность. Эллис же должен был научиться скручивать сигары. Вещи были собраны, отъезд запланировали сразу после окончания празднества.

Марлоу сунула полученный от Грейс клочок обоев в кармашек, пришитый внутри сумки.

Осталось сделать только одно. Если она действительно собирается уехать, если действительно намерена сбежать и побороться за возможность избавиться от этой жизни, она не будет поступать как Ида, которая пустилась в бега, но осталась на радарах. Она не хочет, чтобы кто-то следил за ней.

Марлоу неуверенно обхватила пальцами камень на запястье. «Папа, — мысленно произнесла она. — Это Марлоу. Ты меня слышишь?» Он все еще носил девайс, хотя никогда не отвечал, все сообщения пропадали впустую. «Я люблю тебя, папа, — про себя сказала она. — Пожалуйста, старайся что-нибудь есть». Интересно, услышал ли он ее, попытался ли понять, кто она. Ей впервые пришло в голову, что после разговора с Грейс они с Астоном оказались в одинаковом положении: она теперь тоже не знает, кто он.

Марлоу подсунула палец под девайс и стала постепенно выталкивать его то с одной, то с другой стороны, морщась от боли: устройство, накрепко вросшее в руку, стало отделяться, отрывая небольшие куски кожи. Наконец она бросила свой девайс между недопитыми стаканами на разделочном столе. В нос ей ударил сладковатый тошнотворный запах плоти, много лет находившейся под спудом черного камня. В мозгу что-то потускнело.

Скоро ли кто-нибудь явится за ней со двора? Она опоздала уже на минуту. Ее мать, Эллис и все, на чьих картах она отображалась, сейчас, скорее всего, ерзают на стульях, разыскивая ее у себя в голове. Сколько времени пройдет, прежде чем кто-то из них направится в дом, на сей раз полагаясь на интуицию, а не на девайсы?

Скрипачи продолжали играть, положив подбородки на инструменты. Их лица не выдавали никакого недоумения, словно мелодия всегда длилась так долго. Люди терпеливо ждали появления будущей матери, не отрывая глаз от задней двери дома.

Но Марлоу вышла из передней и пробежала через лужайку к машине.

Подол платья развевался позади, как бесполезное крыло, тюль шуршал по траве. Человек, выгуливающий маленькую собаку с влажными глазами, остановился, глядя, как женщина в пышном наряде втискивается на водительское сиденье, заворачивая вокруг себя пышную юбку и придавливая ее, чтобы видеть дорогу. Убирая от лица складки ткани, Марлоу поняла, почему ей больше не нравится это платье. Дело не только в том, что она неправильно увидела цвет и он оказался кричаще-желтым. Марлоу вдруг осознала, что вообще не любит желтый. Ей всегда казалось, что это ее любимый цвет, но лишь потому, что таблетки обманывали зрение. Просто до того, как она увидела мир ясно, этот цвет был самым ярким.

Глава девятая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2016

Как человек, который зарабатывает на жизнь, записывая тупые реплики обкуренных глянцевых ничтожеств, Орла всегда считала, будто знает, что такое слава, из чего она складывается, что обещает и что отбирает. Она познакомилась с Флосс в конце нью-йоркского лета, в августе, окрашенном в цвет дыни, когда все уже изнывали и с нетерпением ждали, когда же наступит осень и напомнит, зачем они приехали сюда. К январю — еще одному месяцу, когда жители забывали обо всех преимуществах этого города, — Орла узнала, что все ее представления о славе не соответствуют действительности. То есть не имеют к ней никакого отношения. До восторга.

Например. Самое классное в статусе знаменитости — не то, что тебя узнают по большей части девочки из престижных районов, а иногда и мужчины, которые прикладывают ладони ко рту и орут на весь квартал: «Йо! Соседка!»

Самое классное в статусе знаменитости — это не деньги, которые дождем сыплются на счет Орлы, образуя пятизначную, а потом — невероятно! — и шестизначную сумму.

Самое классное в статусе знаменитости — это не вечеринки, на которых Орла так и не освоилась. Танцевала она ужасно и еще хуже умела обращаться с наркотиками. «Черт возьми, — сказал ей недавно один человек, — иди вытри нос, он весь в кокаине. Ты выглядишь как свинья-альбинос». От мысли, что она может захрюкать, Орлу тошнило, так что она старалась не вдыхать порошок, а просто водила лицом по зеркалу.

Самое классное в статусе знаменитости — вовсе не тот факт, что она научилась тратить попусту хороший кокаин.

И даже не тот, что человек, который заметил ее напудренный пятачок, был всеобщим любимцем, олимпийским чемпионом-копьеметателем, имевшим больше штрафов за вождение в нетрезвом виде, чем медалей, и пошел за ней в туалет, подождал, пока она умоется, и притиснулся к ней своим телом.

Это был почти, но не совсем тот факт, что ее словно освободили от капризов погоды. Зима в Нью-Йорке внезапно перестала утомлять. Ушли в прошлое времена, когда она переоценивала толщину льда на лужах и в наказание за это весь день ходила с мокрыми ногами. Зима уже почти прошла, а Орла даже ни разу не застегивала пальто. Резиновые сапоги стояли под кроватью. Она выходила из дома в шелковых балетках и замшевых ботильонах, в разнообразных непрактичных изящных туфельках. Если улицу заливал дождь или на бордюре лежали сугробы, их водитель и охранник Амаду брал ее на руки и переносил через непрохожую улицу в «кадиллак-эскалейд».

Нет, самым классным в статусе знаменитости для Орлы, которой никогда не светило прославиться, было то, что в глубине души она не возражала против нового статуса. Она никому бы в этом не призналась, но, когда какой-нибудь красавчик оборачивался на нее или подписывался на ее аккаунт в «Инстаграме», она начинала понимать Флосс и ее желания. Она отдавала себе отчет, как к ней относятся: звезда самого низкого пошиба, прилипала телевизионной королевы. Но главное, ее видели. Она была заметна. Она существовала.

* * *

Обычно Орла находилась рядом с Флосс на красной ковровой дорожке около десяти секунд. Затем, несмотря на то что Флосс иногда кричала под мягкие выстрелы фотозатворов: «Это моя подруга Орла Кадден, К-А-Д-Д-Е-Н. Она начинающая писательница», ее просили отойти в сторону, чтобы сфотографировать Флосс. Она никогда не возражала. Ей нравилось стоять с краю от рекламного баннера и наблюдать, как Флосс, по их общему выражению, «делает лицо». Это нужно было видеть. Флосс втягивала щеки, складывала губы трубочкой, и глаза загорались, словно она бросалась в бой. Потом она водила взглядом, как лучом — вниз, к плечам и наконец повсюду. Орлу всегда завораживало это представление. Кого заботило, что Флосс, по сути дела, просто стояла там? Орла знала, как тяжело оставаться на месте, когда вокруг столько вспышек, — поневоле хочется бежать или хотя бы моргать. Однако «лицо» производило должное впечатление не на всех видевших его во плоти. Если Флосс слышала щелчок фотоаппарата, когда с кем-то разговаривала, она обрывала предложение на полуслове и принималась позировать. Ее собеседник обалдевал, забытый и оторопелый, пока не справлялся с растерянностью — или пока ему не помогала Орла, с извинениями улыбаясь и пытаясь закончить мысль Флосс. «Разве она не знает, что мы ее видим?» — прошептал как-то раз один из них Орле. Но Флосс не интересовали люди, находившиеся рядом, она заботилась лишь о подписчиках, а те видели только фотографии. И новые фотографии неизменно появлялись.

Однажды, убивая время за кадром, Орла взглянула на ковер для прессы и заметила ламинированную табличку «Damochky.com». На имени, сменившем ее собственное, стояли ноги с хрупкими, накрашенными неоновым лаком пальцами, и Орла подняла глаза на девушку, которая, наверно, только что окончила колледж. Орла лишь недавно признала, что за последние годы народился целый класс людей, живущих и работающих в Нью-Йорке, которые были на несколько лет моложе нее, и это не студенты, задержавшиеся в офисе после летней стажировки, — они останутся здесь и будут расти и составлять конкуренцию.

Орла шагнула к девушке из «Дамочек».

— Привет, — поздоровалась она, упиваясь своим великодушием и приветливостью по отношению к младшей коллеге.

Девушка оторвалась от записей, которые царапала в блокноте, и подняла голову. Огромные очки в черной оправе, идеальная оливковая кожа, блестящая перламутровая помада естественного оттенка, которую Орла сочла бы вышедшей из моды. Она смущенно коснулась своих пунцовых губ — на такой цвет уговорила ее Флосс.

— А? — откликнулась девушка и оглядела Орлу с ног до головы. — Ах да, вы из «Флосстон паблик». Заучка, да? Орла.

У ее персонажа действительно был такой образ, но Орлу все-таки покоробило от слова «заучка». Не зная, что сказать, она прощебетала, ощущая фальшь в голосе:

— Обожаю «Дамочек».

Девушка одарила ее понимающей усмешкой.

— Еще бы, — произнесла она. — Вы там долго работали.

Орла рассердилась.

— Да, — краснея, ответила она. — Это хорошее место для начала карьеры.

Девушка пожала плечами.

— Я вообще-то Йель окончила, — проговорила она, словно это все объясняло, — и надолго там не задержусь. Пишу пьесу. Она о том, как… нет, мне не стоит болтать. Мой агент этого не одобрит. Могу поклясться, что ее полное имя Полли Каммингс Под-Грифом-Секретно.

Орла, стиснув зубы, кивнула. Девица, должно быть, блефует. Полли Каммингс не может представлять ее интересы. Она была настоящей акулой в море литературных агентств, и ее имя Орла знала еще со школы, когда наводила справки об этой среде в местной библиотеке. В выпускном классе она отправила Полли свой рассказ, тот же самый, который сейчас составляет подавляющую часть ее рукописи. Орла хорошо помнила день, когда получила отклик из офиса Полли — обычной почтой, ведь это был две тысячи пятый год. Гейл, размахивая конвертом, выбежала к бассейну во дворе, где купалась дочь, и закричала: «Тебе ответила Полли Каммингс!»

«Многообещающе. Продолжайте в том же духе! П.», — было написано на стикере, приклеенном на письмо Орлы. Под стикером находился еще один листок с напечатанной на компьютере рецензией на полстранички. Теперь, когда Орла знала, как устроена работа агентства, она понимала, что отзыв написал ассистент, — в то время молодые люди, едва вылупившиеся из университетов, становились помощниками агентов, а не самопровозглашенными драматургами. «Говнючка сопливая», — сделала Орла заключение по поводу йельской девицы. Но на лице у нее, видимо, отразилась красноречивая гамма чувств — сомнение, зависть, страх, — потому что девушка вдруг заулыбалась, словно выиграла соревнование между ними. Прежде чем повернуться посмотреть, кто еще присутствует на мероприятии, малолетка взглянула на Орлу с жалостью в глазах и сказала:

— Ну все равно желаю вам удачи. Искренне.

Только отходя, Орла поняла, что нахалка даже не подумала задать ей вопрос.

* * *

Флосс добилась своего и прославилась в сентябре. И все благодаря падению Паулины с лестницы в магазине, когда Флосс не помогла ей удержаться на ногах. Это событие должно было разрушить жизнь Флосс. Ее могли привлечь к суду. Но ее спас банальный звуковой спецэффект.

Конечно, имелась запись. Поначалу это обстоятельство играло против Флосс. При каждом просмотре ситуация казалась все хуже: Флосс убирает руку, и Паулина бесформенной кучей падает у нижней ступени. Ожидая последствий, подруги ежились вдвоем на кровати Орлы, а поклонники Паулины, узнавшие их адрес в «Твиттере», окружили дом и швыряли в стены перезрелые тыквы (интернет решил, что лицо у Флосс похоже на вытянутую тыкву).

В течение суток видео перешагнуло за пределы сетевого бедлама и появилось в новостях, местных и национальных. Ведущие качали головами и говорили о новом способе унижения.

— Ты не понимаешь, — пыталась Орла внушить Флосс, насколько плохи ее дела. — Теперь новость не только в Сети. Все взрослое население страны тоже знает об этом.

К дому продолжали прибывать оравы фанатов. Орла и Флосс оказались в ловушке. У них быстро закончилась еда. Из соображений безопасности полиция не пускала в подъезд курьеров-велосипедистов, так что заказать доставку было невозможно. Соседи возненавидели девушек за такой кавардак, так что за помощью обратиться было не к кому. В отчаянии они понадеялись на помощь украинца из пентхауса и совершили вылазку на крышу, но обнаружили на воротах дворика новый висячий замок. Флосс пришла в бешенство: она приняла это на свой счет. Но Орла, глядя на замок, подумала: «И слава богу».

Гейл беспрерывно звонила и отказывалась говорить с дочерью, передавая трубку Джерри, как только та отвечала. Но потом Орла сообщила отцу, что они с Флосс сидят голодные, и мать развела бурную деятельность. Через двенадцать часов швейцар принес коробку с дикими наклейками «НЕ КАНТОВАТЬ!!! Стекло!!!», набитую картонными упаковками макарон, обернутыми в пузырчатую пленку банками соусов и консервированных супов, пакетами с печеньем, связками бананов, упаковками растворимого кофе, а также с капельной кофеваркой, раньше стоявшей на разделочном столе в родительской кухне. Мать с отцом просто выдернули ее из розетки и пожертвовали дочери.

К тому времени, когда они доели всю присланную Гейл провизию, произошел весьма странный поворот: видео начало работать в их пользу. Кто-то взял его и похимичил со звуком. Теперь, когда Паулина пошатывалась, за кадром раздавалось издевательское «Ой-о-ой». То ли из-за того, что новости сообщали, будто Паулина поправляется, то ли из-за того, что люди смотрели видео по миллиону раз и их уже трудно было чем-то удивить, всем понравился новый вариант, с «Ой-о-ой». Над ним стали смеяться и рассылать друг другу. «Время от времени мы ВСЕ ведем себя как Флосс Натуцци», — написал кто-то, и внезапно случилось нечто поразительное: все согласились.

И тут появился Астон Клипп, крикнув свое имя через дверь.

Когда Флосс открыла, в глаза в первую очередь бросилась огромная прозрачная ваза с пестрым букетом. Цветы полностью закрывали лицо Астона, и сначала Орла видела только державшие вазу руки с золотистым загаром и профессиональным маникюром. Букет не проходил в дверной проем, но Астону удалось пролезть, сломав несколько цветочных головок и рассыпав лепестки под ноги в высоких кедах с космическим дизайном.

Когда он поставил вазу, обнаружилось, что за цветами скрывался не один человек, а трое.

Астон выглядел так же, как на фотографиях, разве что на постерах казался выше ростом. Он был самым привлекательным человеком из всех, кого Орла знала. Густые черные волосы падали на глаза и вились вдоль скул, глубокие ямочки на щеках и подбородке образовывали очаровательный треугольник. Темные раскосые глаза магнетически притягивали взгляд.

Позади Астона склонились, поднимая упавшие цветы, Крейг и Мелисса. Крейг обладал весьма неприглядной внешностью — пятнистая кожа, младенчески светлые волосы, водянистые голубые глаза, маленькие зубы, — и тем не менее держался он с высокомерием красавца. Мелисса была на удивление мускулистой, с искусственным загаром цвета жженой сиены и примерно такого же оттенка волосами, закрученными в залитые лаком спирали. Она собрала все лепестки и сунула их в руки Орлы. Та поняла, что ее приняли за ассистентку Флосс.

— Какая интересная квартира, — сказал Астон Флосс. — А я уже давно живу в отеле «Бауэри». Ненавижу свою берлогу. Все благопристойно до отвращения. Мне постоянно застилают постель. — Он взглянул на мигающую лампу у двери, на обшарпанный паркет. — Это место такое безликое. Но иногда даже в самых безжизненных местах обнаруживается самая живая душа.

— Конечно, — промурлыкала Флосс, чьего имени даже не было в договоре аренды. — Кто еще, кроме тебя, может понять это?

Астон оттолкнулся от гипрочной стены и подошел к Флосс вплотную. Остальные отвернулись.

— Я расстался с Паулиной, — сказал Астон. — И хотел бы познакомиться с тобой поближе. Можно пригласить тебя на ужин?

— Фигасе, конечно, — гнусаво простонала Флосс.

Крейг поднял голову от телефона, который насиловал звонками.

— Отлично, — сказал он. — С этим решили. Мы с Мелиссой пришли предложить сделку. — Он указал на себя: — Менеджер. — Потом на Мелиссу: — Пиарщик.

— Вы имеете в виду свидание? — не поняла Орла.

Крейг даже не взглянул на нее. Он медленно посмотрел на Флосс, затем на Астона и повернулся к Мелиссе.

— Думаю, все срастется. И даже весьма удачно. — Он почесал подбородок. — Как считаешь?

Мелисса взбила волосы, и грива задубевших кудрей с тихим стуком упала ей на спину.

— То же, что и всегда, — сказала она. — Если бы мы плыли по течению и никогда не сопротивлялись, так и ждали бы у моря погоды.

Астон повел Флосс на ужин. Орла весь вечер пила кофе, чтобы не заснуть, рассчитывая, что по возвращении Флосс разберет свидание по косточкам. Но подруга явилась только к рассвету вместе с Астоном, а потом они весь день спали в комнате Флосс. На второй день Орла все еще не видела парочку, но слышала, как несколько раз открывалась и закрывалась дверь. Выйдя из спальни, Орла увидела, что вещи Астона — упаковки бутылок с эфирными маслами, радиоуправляемый вертолет, кучи спортивной обуви — материализовались в квартире, отчего она сразу стала теснее и выглядела по-мальчишески. Иногда Орле очень не нравилось его присутствие: спина болела оттого, что девушка постоянно подбирала игрушки и кеды, а уши — от беруш, заглушавших происходящее за стенкой. Порой же Орла совсем не возражала, поскольку после появления Астона квартира стала довольно милым местом. Своим слабостям он давал волю только дома, где фанаты и злопыхатели не могли его видеть. Съежившись под одеялом на диване, как ребенок, он давал по телефону интервью, во время которых вел себя агрессивно и сыпал непристойностями. Орла слышала, как он беседует по скайпу с каким-то «братишкой», над которым взял шефство как благотворитель, убеждал его не бросать школу (хотя сам ушел из девятого класса) и уважать женщин (хотя сам иногда показывал парню с телефона пикантные фотографии своих бывших подруг). Когда Флосс спала или куда-то уходила, Астон ошивался в гостиной, цепляясь к Орле. Если она держала на коленях книгу, он спрашивал: «Чё грызешь, книжный червь?», если она смотрела фильм с ноутбука, то: «Чё зыришь, сачок?» Однажды, когда обе девушки устали от его непоседливости, он беззлобно удалился на кухню и стал скрести подгорелые кастрюли, которыми они никогда не пользовались, утварь изначально находилась в квартире. Потом он взял и неизвестно из чего испек черничные кексы.

Через три недели после того, как Астон явился в квартиру 6-Д, они с Флосс подписали контракт на главные роли в «документальном сериале» про любовь.

Через полтора месяца после этого Флосс и Орла поехали на метро в спортивный центр, который прислал им бесплатные купоны в велотренажерный зал, и увидели в подземке рекламу с увеличенным во всю стену лицом Флосс. В обе ноздри тыкались пририсованные маркерами пенисы. Девушки завизжали от радости и бросились обниматься.

Еще через месяц состоялась премьера сериала, и это принесло одновременно и хорошие, и плохие перемены. Хорошо было то, что «Флосстон паблик» мгновенно стал популярным, завершив преображение Флосс из бессердечной социопатки в сострадательную богиню. Плохо было то, что Орла тоже стала знаменитой.

* * *

«Флосстон паблик» начинался с прикола. Сценаристка, высокая девушка с редкими рыжими волосами и прокуренным голосом, объяснила мизансцену:

— Флосс входит в дом, Флосс кричит: «Милый». Астон выпрыгивает из дальнего угла кухни и высыпает на нее миску муки.

Орлу никто не приглашал на предварительный прогон, но была суббота, она сидела дома, и так случилось, что она жила на этой съемочной площадке.

— Зачем? — поинтересовалась девушка, поставив чайник.

— Это хорошая хохма, — ответила сценаристка. — Зрители любят такие шутки. И Флосс с Астоном тоже. Это часть их имиджа. Это супер.

— Чума! — Астон хлопнул в ладоши. — Мы любим приколы, детка.

Единственный поступок Флосс и Астона, который Орла могла назвать приколом, это когда они занялись сексом на столе и сбросили на пол ее разогретую в микроволновке энчиладу. Она с сомнением взглянула на Флосс.

— Я, вообще-то, не люблю розыгрыши, — сказала подруга. — Что, если у меня задерется футболка? Я тогда буду казаться толстой.

— Слушай, — рявкнула сценаристка. — Надо, чтобы ты вызывала больший эмоциональный отклик у зрителей. Классно, что ты такая горячая штучка и прочее, но это привлекает только парней, которые смотрят на тебя в «Ютьюбе» без звука. А тебе нужно завоевать любовь девчонок.

— Но из женщин меня любит только Орла, — ответила Флосс. — С мужчинами я лажу гораздо лучше.

— Это правда, — подтвердил Астон. — Мы отлично ладим. — Он потащил Флосс по коридору и захлопнул дверь ее спальни.

Сценаристка раздраженно закатила глаза.

— Приколы создают игривую атмосферу, — прогремел Мейсон, продюсер программы. Он страдал одышкой, под глазами у него лежали черные круги, и, в резком контрасте со своей сценаристкой, он не говорил, а все время монотонно кричал. Смеялся он размеренным «хе-хе-хе».

— Я поняла, — сказала Орла. — Но почему именно мука?

Мейсон покосился на нее и гаркнул:

— Верни сюда актеров.

Перед приходом группы Флосс и Астон торчали в спальне и запоем смотрели сериал, и теперь Орла тоже слышала доносящееся оттуда бренчание музыкальной темы.

— Я им не нянька, — резко ответила она Мейсону, взяла со стола свой ноутбук, собираясь поработать, и шлепнулась на диван, где, как ей казалось, она будет за кадром. Ее комнату заняли гримерша и стилист по прическам.

Вот это и был поворотный момент: она изменила направление всей жизни, выбрав диван, а не места для влюбленных.

— Обещаю, завтра утром мы первым делом пришлем уборщицу, чтобы навести тут порядок, — заверил ее Мейсон.

Весь вечер они сыпали муку, снимая и переснимая дубли и кашляя от поднимавшегося в воздухе облака, а наутро никакая уборщица, конечно же, не явилась. На протяжении нескольких дней весь дом был покрыт белым прахом. Когда терпение Орлы истекло, она взяла выходной и отмыла квартиру, предварительно пропылесосив три раза. Протирать пришлось даже внутренние поверхности дверец в кухонных шкафах. В одном из них Орла нашла стикер с размашистым почерком Флосс. Слова продавливали бумагу, словно Флосс изо всех сил налегала на ручку. «Не забывай про эмоциональный отклик!!!» — говорилось в записке.

На следующий день съемочная группа снова высадилась в квартире.

— Звук в сцене с мукой совсем хреновый, — сказал Мейсон. — Нужно снимать заново. — Он заставил Орлу сесть на то же место на диван с компьютером, объяснив ей: — Это ради целостности картины.

Она пожала плечами, представляя себя где-то в тумане на заднем плане, такой же частью декорации, как лампа-столбик из «Икеи». Никто ее в этом не разубедил.

Потом настал день премьеры.

В первом эпизоде, когда Флосс и Астон, хихикая, лапают друг друга и на коже у них остаются длинные полосы муки, Орла сидит вроде бы на заднем плане, но не совсем. При монтаже сохранили каждую ее гримасу, каждый вздох был превосходно слышен. С самого начала сериала задавались характеры персонажей: Флосс и Астон представали идиотами, а Орла — мозговитой подругой, третьим лишним, застрявшим в любовном гнездышке. В интернете мгновенно появился отклик. Блогеры объявили Орлу «стервозной героиней» и перевели ее кислые мины в GIF. Кадр, в котором она проводит пальцем по лицу, снимая прилипшую крошку, разлетевшись по Сети, стал эмблемой типичного женского духа противоречия. «Я с нее угораю! — кричал кто-то. — Королева, блин!» Другой сделал скриншот ее недовольной гримасы и подписал: «Так выпьем же за то, чтобы этой девицы здесь не было».

Через полчаса после окончания премьеры «Флосстон паблик» кто-то узнал Орлу по фотографии в «Дамочках».

Через сорок минут после этого она получила сообщение от отца: «Тетя Мэри говорит, что тебя сегодня показывали по телевизору. Может, позвонишь матери и расскажешь, что ты там делала?»

Через сорок семь минут после этого пришел имейл от Ингрид. Начальница была чертовски лаконична. Тема: «Ты во „Флосстон паблик“». Текст письма: «Что за на хер?»

Орла подняла голову от экрана и увидела, что Флосс смотрит на нее с другого дивана. Чтобы отметить премьеру, они украсили комнату серпантином и купили бутылку «Андре» — последнего дешевого шампанского в своей жизни. Астон уснул, положив голову на колени Флосс, сразу после начала эпизода, и теперь она, расчесывая пальцами его длинные волосы, взирала через комнату на подругу. Орла, пролистывая свои статьи, сообразила, что должна выглядеть счастливой. Она быстро сменила выражение лица и отложила телефон. Ингрид может подождать до утра.

* * *

Но когда на следующее утро Орла пришла в офис «Дамочек», она не обнаружила на месте своего стула, а на ее столе лежал лишь жилистый моток проводов всех цветов радуги.

— Орла! — позвала ее Ингрид из своего кабинета. Она жестом пригласила подчиненную к себе и закрыла дверь.

Сидя напротив начальницы, Орла попыталась унять скачущий пульс, сосредоточившись на фотографии Анабеллы, французского бульдога Ингрид, в обтянутой тканью рамке.

Ингрид поймала ее взгляд и, как бы защищая снимок, перевернула его изображением вниз. И сообщила:

— Ты уволена. — Она собиралась добавить что-то еще, но сложила руки одну на другую на столе и опустила на них голову.

Орла смотрела на выглядывающие по сторонам пробора корни седеющих волос и пыталась сообразить, что сказать. Потом ей на ум пришла фраза из собственных фантазий по поводу увольнения.

— Ингрид, я хочу поблагодарить тебя за предоставленную возможность.

Начальница не поднимала головы.

— Ты не похожа на продажного человека, Орла, — проговорила она. — Я не понимаю, почему ты поставила меня, всех нас, в такое положение.

— Какое положение? — не поняла Орла.

Ингрид выпрямилась и прикоснулась к жирным полумесяцам по обеим сторонам носа.

— Все выглядит так, будто мы позволили тебе использовать «Дамочек», чтобы вместе со своей подружкой стать знаменитой.

У Орлы сдавило грудь.

— Я тут ни при чем, — начала оправдываться она. — Меня не должно было быть в сериале.

— Подробности меня не интересуют, — прервала ее Ингрид. — Можешь идти. — Она проверила свой телефон. — Через десять минут у меня собеседование с претендентом на освободившуюся вакансию. Ах да, и еще, Орла, — добавила она. — Просто чтобы ты знала: когда твоя дутая слава лопнет, можешь ни хрена не сомневаться, что мы осветим это событие во всех деталях.

* * *

Выходя из лифта, Орла услышала из своей квартиры визгливые рыдания. Она остановилась около двери и приложила ухо к стене.

Внутри Мейсон, казалось, в сотый раз повторял:

— С самого первого эпизода все только о ней и говорят. Я не понимаю: мы что, не хотим снимать сериал? Мы не хотим денег?

Потом Крейг:

— Хорошо, Мейсон, но я надеюсь, ты все еще считаешь, что Флосс и Астон главные герои этого шоу. Не так ли, Мейсон? — Крейг шумно выдохнул и ударил по чему-то. — Мелисса, можешь успокоить ее?

Затем голос Мелиссы, монотонный и проникнутый чувством долга:

— Ну будет, будет, Флосс.

Орла вдруг вспомнила Мелиссу в тот вечер, когда сериал получил зеленый свет и вся группа праздновала это событие. Тогда Орла единственный раз видела пиарщицу пьяной. Она поборола Крейга в армрестлинге, уложив его руку на липкий стол, и прорычала, ни к кому в отдельности не обращаясь: «У меня никогда не будет детей!»

Флосс всхлипнула и сквозь слезы едва смогла произнести:

— Астон, твою мать, брось этот чертов мяч!

Ритмичный упругий стук на заднем плане прекратился.

— Виноват, — икнул Астон.

— Извини, конечно, Флосс, — сказал Мейсон, — но я пришел не затем, чтобы услаждать твое эго. Мне нужно убедиться, что «Флосстон» протянет весь сезон. Ты хочешь, чтобы у тебя был продюсер? Да? Тогда позвони Орле прямо сейчас и скажи, что она офигенно смотрелась в кадре.

Некоторое время раздавалось только шмыганье носом.

— Ладно, — услышала наконец Орла голос Флосс. — Но она должна четко понимать свою роль.

— Разумеется, — согласился Мейсон. — Вот увидишь, получится забавно, в духе «Трое — это компания»1, и зрители будут пищать от восторга…

— Я не об этом. — Флосс намеренно громко протопала на высоких каблуках по деревянному полу, подходя ближе к двери. — Я к тому, что мы все знаем, кем должна быть я, а кем она. Так?

Все дружно согласились:

— Так.

Кроме Астона, который изобразил звук трубы и сказал:

— Чего-то я не просек базар. Кем должна быть теперь Орла?

Повисла тишина. Орла представляла, как все ждут ответа от звезды.

— Ну, это, — произнесла наконец Флосс, — второстепенным персонажем.

* * *

Тем вечером Флосс заглянула в комнату Орлы. Глаза ее все еще были красны от слез.

— Пойдем куда-нибудь, — предложила она. — Вдвоем. Споем караоке. Отметим наши рейтинги. — Орле показалось, что слово «наши» прозвучало так, словно подруга поперхнулась куском битого стекла.

Они пошли в бар в Корейском квартале. Был ранний вечер, и из заведения нетвердым шагом вытекали задержавшиеся посетители «счастливых часов», отправляясь на поиски пиццы. Те, кто остался, желая приобщиться к ночной жизни города, увидели входящих девушек, заморгали и достали телефоны.

— Они пишут в «Твиттер», что мы здесь, — прошептала Флосс на ухо Орле.

Но Орла увидела, как девушка с серебряными браслетами у локтя сует телефон подруге. Экран светился белым и показывал результаты поиска.

— Вот смотри, — ликующе сказала она. — Я же говорю, это какая-то известная личность. — Они взялись под руки и направились к Флосс. — Можно с вами сфотографироваться?

Флосс улыбнулась и кивнула. Она вежливо вытянула вперед лицо, как животное в зоопарке, которое посетители кормят через забор. Та, что с браслетами, взглянула на Орлу.

— А вы не… — бодро начала она, но Флосс ее перебила.

— Орла, — громко произнесла она, — ты не откажешься сделать фотографию?

Девушка протянула ей телефон. Орла взяла его и отошла назад, считая: «Раз, два, три». Когда она закончила, парень в рубашке с глухим воротом, насквозь пропитанной потом после исполнения караоке, сунул ей свой жирный телефон и пристроился к Флосс, беззастенчиво пялясь на ее грудь.

Так продолжалось несколько минут — Флосс в объективе, Орла за кадром. Но теперь, узнав от других или благодаря поисковикам, все в клубе, казалось, были в курсе, кто такая Флосс.

— А где же Астон? — крикнул кто-то.

— А где стервозная соседка? — поинтересовался кто-то еще, и Орла подумала: «Разуй глаза. Я у тебя перед носом».

Когда к ней перестали приставать, Флосс потянула Орлу к лестнице в подвал. Мгновением раньше Орла была раздражена и даже собралась уйти отсюда, но, когда Флосс потащила ее сквозь толпу, настроение у девушки изменилось. Она много раз видела, как подружки в битком набитых барах держатся за руки, чтобы не потеряться, и ей всегда, всегда, всегда хотелось, чтобы и ее кто-то так вел.

В подвале они нырнули в отдельный кабинет, обитый уродливым звукоизолирующим материалом бордового цвета, который напоминал краску стыда. Там стоял огромный телевизор, показывающий нечеткую запись танцующих людей. На столе со следами стаканов лежала папка с ламинированными страницами, содержащими тексты песен и их код. Флосс взяла ее и принялась листать, набирая на пульте код.

Зазвучало вступление к песне — незамысловатые аккорды и синтетические ударные инструменты. Мелодия была то ли знакомой, то ли просто расхожей. Да и все равно Орла ее не слушала. Она думала о том, как днем Флосс обидно и грубо произнесла слово «второстепенный». Орла собрала весь свой гнев и стала убеждать себя, что способна сказать подруге прямо сейчас: «Я слышала тебя. Как ты могла? После всего, что мы… Ну ты и сука».

Песня продолжалась, и Орла вспомнила ее. Когда-то эту композицию исполняла одна звезда, которую уже забыли, — она сама писала музыку, а потом стала сниматься в реалити-шоу на любовную тему и изготавливать недорогую обувь для сетевых магазинов. Строка появлялась на экране, потом подергивалась синей рябью и сменялась другой строкой, и Орла обнаружила, что помнит каждое слово. Ей пришло на память, как, маясь от безделья во время летних каникул, она по телефону из дома Кэтрин заказывала на платном канале под названием «Ящик» видео с этой чувствительной балладой. Кэтрин заламывала руки, а Орла закатывала глаза и говорила: «Расслабься, твои родители и не заметят счета».

Потом Флосс убрала волосы в узел на затылок — небрежно, словно они мешали ей, — и начала петь. Орла очнулась от воспоминаний. Настоящий голос Флосс, который она искажала, напуская на себя тот или иной вид, был феноменальным: глубоким, богатым, жгуче-пронзительным на высоких нотах, недоступных рядовому певцу.

Орла подумала о безликой матери подруги, сомневавшейся в таланте дочери, и неожиданно выпалила:

— У тебя потрясающий голос, Флосс. Может, тебе лучше стать певицей, а не…

Флосс подождала, когда она закончит фразу, и, не дождавшись, грустно улыбнулась.

— Сначала я пыталась, — сказала она. — Но как стать певицей? Это совсем не похоже на то, чем мы сейчас занимаемся. Тут нет определенного рецепта. — Она пожала плечами. — Может, если сериал наберет большую популярность, мне позволят записать сингл.

— Нужно было стараться упорнее, — ответила Орла. — И сейчас еще не поздно, если забыть обо всем остальном.

Песня закончилась. Флосс опустила микрофон, взяла бокал и сунула в уголок рта красную соломинку.

— Я не хочу, — проговорила она. — Это бесплодная мечта.

* * *

Через несколько недель, когда после трех показанных по телевизору эпизодов «Флосстон паблик» аудитория сериала стала расти, Орла договорилась встретиться с матерью. Гейл приехала в город с подругами по занятиям зумбой, чтобы посмотреть мюзикл «Парни из Джерси». Женщины не впервые посещали Нью-Йорк ради культурной программы. Орла страдала от похмелья, но заставила себя перед встречей сесть за написание книги. Она давила на разные клавиши, рисуя в рукописи картиночки, которые поначалу были способом оттянуть время, но потом, казалось, обрели смысл — стали вроде как многозначительной схемой, которую можно переработать в сюжет. Орла выделила неказистый парусник, который сделала из строчных букв «г», и посчитала количество слов. Тридцать девять. Недурно.

Едва взглянув на Гейл, Орла поняла, что она привезла новости о Дэнни. Мать практически искрилась, когда собиралась поделиться свежими сплетнями.

Орла села вместе с Гейл и ее подругами в метро и, когда они вышли наружу, повела всех к Малберри-стрит. Женшины впятером шли в один ряд по тротуару, приводя Орлу в ужас, и попались на удочку первого же горлопана в Маленькой Италии, который зазывал клиентов в свою забегаловку. Дамы расселись и стали есть пасту, плавающую в жирном красном соусе. Все, кроме Орлы, объявили блюдо «божественным».

Орла попыталась напустить на себя равнодушный вид. Чем больше ей захочется услышать о Дэнни, тем дольше Гейл будет темнить. Поэтому девушка улыбалась, когда одна из маминых подруг бесконечно пересказывала эпизод из сериала «Король Квинса». Когда другая спросила у Орлы, называют ли еще этот город «Большим яблоком», она серьезно задумалась над вопросом. Когда третья завизжала и опрокинула стул, заявив, что увидела таракана, — это оказалась царапина на плитке, но женщина все же фыркнула, что им полагается скидка за испуг, — Орла принесла извинения от лица Нью-Йорка. Наконец дамы встали и направились в туалет. Орла с матерью осталась за столом.

Гейл размашисто вынула из кожаного бумажника кредитную карту и произнесла:

— Они разводятся. Возможно, тебе стоит напомнить о себе.

Орла, захваченная врасплох, вспыхнула.

— Зачем мне напоминать ему о себе? — спросила она.

Мать закатила глаза.

— Да не Дэнни, а Кэтрин. Чтобы выразить свои сожаления. — Она покачала головой. — Я никогда не могла понять, почему ты к ней так охладела. Может, продолжи вы общаться, ты бы не…

Официант без всякой необходимости долил им воду в стаканы.

— Что бы я не? — У Орлы упало сердце. Мать собиралась тратить время, обсуждая связь дочери с Флосс, вместо того чтобы разобрать по косточкам подробности развода — правда ли это? как и когда она об этом узнала? Орла чувствовала, что недовольство копилось месяцами: материнские сообщения и имейлы становились все короче и отрывистее. Еще до того, как Орлу уволили, Гейл перестала постить ее статьи у себя в «Фейсбуке».

— Ты бы не занялась — как ты называешь то, что делаешь? — Гейл наклонилась вперед. — Я видела тебя по телевизору. Ты производишь очень неприятное впечатление.

Подруги матери начали высыпать из туалета и пробираться к их столику.

— Я думала, ты хочешь стать писательницей, — завершила Гейл.

— А раньше тебя ничто не смущало? — Орла смяла в руках бумажный кармашек от соломинки. — Потому что, если честно, сейчас я занимаюсь тем же самым, просто нахожусь с другой стороны.

Гейл открыла сумочку и начала перекладывать в ней вещи. Она отвечала за билеты, и Орла знала, что мать не успокоится, пока каждая из подруг не сядет на свое место в театре.

— Поверь мне, мама, — продолжила Орла, — благодаря Флосс, благодаря знакомствам, которые дает работа с ней, я быстрее всего стану писательницей.

Тогда Гейл подняла глаза и застегнула молнию.

— Я скажу тебе то же самое, что говорила с тех пор, как тебе исполнилось десять, Орла, — тихо произнесла она, словно старалась не ставить дочь в неловкое положение. — Ничего нет хуже, чем находиться в чьей-то тени.

— Я не нахожусь в тени, — ответила Орла. Фраза прозвучала так же, как в десятилетнем возрасте: пискляво и неубедительно. — Слушай, мама, ты ничего в этом не понимаешь. Ты не знаешь, как сложно добиться успеха.

— В твоем возрасте у меня уже была ты и работа в крупной страховой компании, — возразила Гейл.

— Вот о чем я и говорю, — сказала Орла. — Ты не представляешь, как все устроено в реальном мире.

Гейл растерянно заморгала. Орла еще не видела у нее такого лица: уязвленного, ошарашенного, с совершенно гладкой кожей, словно выражавшего затишье перед бурей. Потом губы у матери задрожали.

— Правда? — спросила она. — Ты думаешь, что стала такой крутой и здесь ты среди себе подобных. Конечно! Если хочешь знать, то это и есть самое смешное. — Она придвинула стул, чтобы пропустить одну из женщин, и Орла вздрогнула от скрежета ножки по полу. — Ты действительно веришь, что твое занятие важнее, чем труд людей во всех других местах, — прошептала Гейл. — Только потому, что ты самоутверждаешься в городе, где на скамейках в парке едят крысы, а в метро гадят бродяги!

— Это было только один раз, — ответила Орла и тут же вспомнила, что испражняющихся в подземке бомжей мать видела дважды.

— Хочу тебе сказать, — проговорила Гейл, наклоняясь к дочери, — что я более интересна дома на своей кухне, чем ты когда-нибудь будешь в этом городе.

И, проговорив это, она резко отпрянула назад, словно дала Орле пощечину. Но не извинилась и не произнесла больше ни слова. Любительницы зумбы окружили их, разбирая свои сумки и громко споря, кто первый видел «Парней из Джерси».

Орле все-таки предстояло отвести их в театр. Она знала, что мать ждет этого от нее, пусть они и не могли больше смотреть друг на друга. Теперь она поняла, почему родители всегда глядели на нее с беспокойством в глазах: они думали, что она ничем не занимается. То, что Орла делала сейчас, Гейл считала возмещением родительских вложений в нее: она хорошо ориентировалась на Манхэттене, умела определять южное направление по небоскребу и находить Гудзон сразу по выходе из метро. В наше время всегда можно рассчитывать на помощь телефона, но в том, чтобы обходиться без него, была своеобразная гордость. Вот к чему приравнивалась Орла в глазах матери: к дорогому собранию инстинктов, бесполезному по другую сторону реки.

* * *

Прошло какое-то время, прежде чем с Орлой заключили официальный договор на постоянное участие в «Флосстон паблик», — предложение должна была одобрить студия, затем телесеть. Когда Орла интересовалась у Крейга, почему согласование длится так долго, он всегда бубнил об отпусках и праздниках. Послушать Крейга, так все начальники в Голливуде постоянно находились на отдыхе. Четвертое июля уступало место Дню труда. Рош а-Шана плавно перетекал в Йом-Кипур, к которому всех «как ветром сдувало». И бесполезно звонить человеку с итальянской фамилией в течение недели до и после Дня Колумба2.

Наконец договор прибыл. Орле причиталось шестнадцать тысяч долларов за эпизод — по словам Крейга, «весьма достойная оплата для актера второго плана». Орла просто кивнула — она не имела возможности торговаться. Крутя в пальцах ручку, она помедлила, вспоминая о злом взгляде матери, потом о Флосс, с такой уверенностью заявившей ей в караоке-баре, что ее настоящая мечта не стоила усилий. Это ведь не навсегда, подумала Орла. Сериал обеспечит ей оплату аренды и послужит стартовой площадкой до того времени, когда она будет готова отправить книгу в издательство и стать писательницей. Как только ее произведение разойдется в продаже, «Флосстон паблик» покажется пустяком, и с годами новые свершения планомерно отодвинут его на посвященной ей странице в «Википедии» в самое начало статьи. Когда-нибудь, будучи знаменитым писателем, она посмеется над этим опытом.

После того как она подписала договор, Астон ударил своей ладонью по ее ладони и сунул ей в ухо слюнявый палец.

Мелисса прислала ей по электронной почте свой прайс и закончила письмо словами: «Конечно, сейчас ты не можешь позволить себе мои услуги, но на будущее имей в виду». И присовокупила смайлик в виде подмигивающей рожицы. Орла взглянула на настоящее лицо Мелиссы, которая разговаривала по телефону в другом конце комнаты. Оно было каменным.

Мейсон вручил Орле очки — блестящие, широкие, в черной оправе. Она неловко взяла их, заляпав пальцами стекла, и сказала:

— Но у меня хорошее зрение.

Мейсон кивнул:

— Неважно. Мы считаем, что это поможет ярче выразить характер твоего персонажа. Ну, знаешь, в триаде ум — сила — красота.

Не было нужды уточнять, какой угол в этом треугольнике занимает она. Орла надела очки, и вокруг ничего не изменилось.

Флосс вальяжно расселась на стуле, чтобы перед следующим дублем ее подкрасили. Она подмигнула Орле и сказала таким голосом, каким обычно разговаривала только с другими людьми:

— Тебе идут очки. Образ будет офигенный.

* * *

В новом году «Флосстон паблик» стал самой популярной программой на телевидении. Рекламный постер, слоганы из которого Мелисса всегда использовала для описания шоу, выражал его фишку так: «Пара раскаленных добела безбашенных знаменитостей и саркастическая лохушка, которая живет с ними в одной квартире». В скобках после слова «лохушка» фигурировало имя Орлы.

Деньги накапливались бессмысленно. Флосс и Астон тратили по-крупному, например нанимали яхту, чтобы посмотреть на приближение редкой кометы (но все напились и забыли взглянуть на небо). Орла разменивалась по мелочам, например скупала товар на четырехзначные суммы в элитных универмагах, отбрасывая мысль о том, что ее разоблачат как мошенницу и у золотых дверей попросят вернуть покупки.

Хотя Орла и Флосс теперь могли себе это позволить, они не переезжали, а оставались в маленькой квартире, где папарацци могли их найти. Пятеро сотрудников — Орла, Флосс, Астон, Крейг и Мелисса — почти всегда находились в 6-Д, каждый был одет в соответствии со своим дресс-кодом. Флосс никогда не вылезала из нижнего белья, Астон вечно расхаживал в дизайнерской майке, Орла таскала велосипедные штаны и фуфайку с капюшоном, а Крейг и Мелисса одевались представительно и даже носили брюки с молнией. Мелисса приезжала первая, ровно в девять, и привозила кофе себе, Флосс и Астону, словно входить в комнату, где находятся четыре человека, с тремя стаканами было самым естественным делом. Астон брал свой напиток и забирался, скрестив ноги, на высокий табурет, перебирал свои кристаллы и что-то бубнил. Флосс рассматривала селфи, которые они сделали в постели утром, обычно те, где ее грудь была искусно скрыта одеялом, и спрашивала у Мелиссы, какой из снимков разместить в соцсетях (и почти никогда не следовала ее совету). Мелисса раздавала Флосс и Астону, как она это называла, «поручения» на день — например, просила их медленно прогуляться по Бронксскому зоопарку в одинаковых вязаных шапочках или в течение пятнадцати минут почерпать кукурузу в бесплатной столовой в Ист-Виллидж. На фотографиях Флосс поскальзывалась и падала рядом с ящерицами, с театральной нарочитостью украдкой пробовала кукурузу. Когда стикер с напоминанием «Не забывай об эмоциональном отклике!!!» отклеивался с дверцы кухонного шкафа, она прикрепляла его назад скотчем.

Крейг являлся попозже, часто с коробкой клубничного замороженного десерта на палочке из супермаркета в соседнем доме. Астон съедал около четырех порций каждый день. Крейг клал коробку в морозилку и бросал на Орлу раздраженный взгляд.

— Кофе есть?

Все вместе они сидели и пролистывали газетные статьи и твиты. Если попадались ядовитые отзывы, Флосс кусала ногти, а Астон просто рычал «о-о-о-о», словно кого-то вызвали в кабинет директора.

Затем в коридоре появлялся Мейсон с группой, и до обеда шли съемки. Со временем Орла заметила, что все сцены были одинаковые: Астон говорил Флосс какую-нибудь скабрезность, Флосс бросала в него подушку, а Орла фыркала и говорила: «Ну вы даете» — со своего обычного места — подушка, на которой она по требованию Мейсона сидела, теперь была помечена крестом из скотча. Единственное замечание, которое она получала, было закатывать глаза сильнее, чтобы утрировать гримасу для камеры.

Днем они ничего не делали, но других занятий у Орлы не было. Ее книга была всегда на экране перед ней, но все вокруг бесконечно ее отвлекало. Сейчас в дополнение к слежке за Дэнни она должна была следить за Флосс и за собой. Она просматривала «Твиттер» и «Инстаграм», чтобы узнать, кто стоит у их дверей; в любое время у ограждения возле дома собиралось человек десять фанатов, надеясь хоть одним глазком увидеть артистов. Теперь они приносили с собой тыквы в знак обожания, и Мелисса в своей меркантильной мудрости заставляла Флосс в сопровождении специально созванных репортеров относить тыквы в приют, расположенный на той же улице. В конце концов в приюте взмолились: пожалуйста, не нужно больше тыкв, — и их стали просто выбрасывать.

В итоге Орла часто спускалась лично взглянуть на поклонников. Пудрилась, красила губы и притворялась, будто ей есть куда идти. Увидев ждущих ее людей, она изображала удивление. Наклонялась к ним, позволяя сделать селфи с ней. Она не могла отрицать, что радость фанатов была ей приятна, хотя знала, что стоит в списке их кумиров всего лишь на третьем месте. Однажды через десять минут после встречи с девочкой, которая назвала ее своим тотемным животным, Орла оказалась за ней в очереди в киоск со свежевыжатыми соками. «Да, обидно, — говорила та кому-то по телефону. — Но нам хотя бы удалось увидеть соседку. Я забыла ее имя».

Однажды в марте Орла, сцепив руки, шла вдоль ряда фанатов, и когда дошла до конца, — невероятно — там стоял он. Его прижали к металлическому ограждению, он улыбался и стискивал перекладину так, что пальцы побелели. «Во плоти», — прозвенело у нее в голове, и она впервые что-то поняла. Нужно внимательно осмотреть его лицо и тело, чтобы убедиться, что это на самом деле он. И это действительно был он, и теперь все сомнения Орлы, не зря ли она связала свою судьбу с Флосс, рассеялись. Итак, модель упала, книга не написана, сама она уволена, а мать ею недовольна. Ну и что с того? Он здесь. Все сбылось.

— Салют, звезда, — сказал он, и она догадалась, что он репетировал эту фразу. Но ей было все равно.

Орла сняла солнечные очки, за которые недавно заплатила триста долларов. Флосс, болтая ногами, сидела на прилавке престижного универмага и поддразнивала ее. «А если я их разобью?» — спросила Орла. «Купишь другие», — ответила Флосс.

Орла на глазах у всех вытащила его из толпы, некоторые выкрикивали ее имя, и все подняли телефоны. Она знала, что нужно сначала войти в дом, но не могла больше ждать ни секунды и обняла его; солнце ослепило ее, когда она положила подбородок ему на плечо. Заговорив, она обнаружила, что Флосс не единственная, кто изменяет свои природные вокальные данные. Прозвучал ее домашний голос, который она не слышала сто лет.

— Дэнни, — произнесла она, как раньше, и горло перехватило. — Дэнни. Привет.

1 Американский комедийный сериал о трех молодых людях, живущих в одной квартире.

2 4 июля — национальный праздник США, день принятия Декларации независимости в 1776 году.

День труда символизирует конец лета, отмечается в первый понедельник сентября.

Рош а-Шана — иудейский Новый год, отмечается два дня в месяце тишрей (приходится на сентябрь или октябрь). В том же месяце празднуется Йом-Кипур, День искупления.

День Колумба — 12 октября, в честь прибытия знаменитого путешественника в Америку в 1492 году. Отмечается итальянцами, чьим соотечественником является Колумб по рождению, испанцами, которые снаряжали экспедицию Колумба, а также выходцами из этих стран во всем мире.

— Разумеется, — согласился Мейсон. — Вот увидишь, получится забавно, в духе «Трое — это компания»1, и зрители будут пищать от восторга…

Американский комедийный сериал о трех молодых людях, живущих в одной квартире.

4 июля — национальный праздник США, день принятия Декларации независимости в 1776 году.

День труда символизирует конец лета, отмечается в первый понедельник сентября.

Рош а-Шана — иудейский Новый год, отмечается два дня в месяце тишрей (приходится на сентябрь или октябрь). В том же месяце празднуется Йом-Кипур, День искупления.

День Колумба — 12 октября, в честь прибытия знаменитого путешественника в Америку в 1492 году. Отмечается итальянцами, чьим соотечественником является Колумб по рождению, испанцами, которые снаряжали экспедицию Колумба, а также выходцами из этих стран во всем мире.

Прошло какое-то время, прежде чем с Орлой заключили официальный договор на постоянное участие в «Флосстон паблик», — предложение должна была одобрить студия, затем телесеть. Когда Орла интересовалась у Крейга, почему согласование длится так долго, он всегда бубнил об отпусках и праздниках. Послушать Крейга, так все начальники в Голливуде постоянно находились на отдыхе. Четвертое июля уступало место Дню труда. Рош а-Шана плавно перетекал в Йом-Кипур, к которому всех «как ветром сдувало». И бесполезно звонить человеку с итальянской фамилией в течение недели до и после Дня Колумба2.

Глава десятая

Марлоу

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2051

Когда Марлоу открыла глаза, она была над Нью-Йорком, в иллюминаторе самолета виднелось хмурое лавандовое небо. Вошел пилот и сообщил, что сейчас 5:44 утра. У Марлоу, которая раньше никогда не покидала Калифорнию, закружилась голова. Что бы они там ни делали, Созвездие отставало от нее на три часа. Она сбежала от них в следующий день.

Это было непросто. Ее машина не умела уходить от погони. По пути из города она долго стояла у каждого знака «стоп», как Марлоу ни кричала и ни стучала по рулю. Автомобиль тащился с установленной скоростью шестнадцать километров в час, ни больше ни меньше, пока не проехал под увитой плющом деревянной аркой на краю анклава. «Добро пожаловать в Созвездие», — было написано на внешней части арки, словно это был открытый город. Приближаясь к границе, Марлоу напряглась всем телом, приготовившись — к чему? Получить пулю? Увидеть военную машину, перегородившую дорогу? На контрольно-пропускном пункте человек в униформе посмотрел ей прямо в глаза. Потом высунулся из маленького окна своей будки и поднял руку, но только чтобы сфотографировать с помощью своего девайса, как она выезжает из города.

Прямо за границей Созвездия находился маленький аэропорт. Марлоу остановилась у бордюра и вышла из машины.

— Поезжай домой, — резко сказала она ей, и автомобиль, как послушное животное, развернулся и поехал в город.

В туалете Марлоу переоделась в джинсы и тонкий черный джемпер. Желтое платье она скатала и оставила под раковиной. Затем достала пачку денег, которые они с Эллисом приготовили, чтобы обменять на песо, и направилась к стойке регистрации.

Однако стоявший за стойкой робот не имел представления, что делать с бумажными деньгами. Он позвал на помощь женщину, и та с утомленным видом вздохнула, увидев протянутые купюры.

— Билеты уже лет сто не продаются за наличные, — холодно проговорила она, — кроме того, вы хотите лететь в Нью-Йорк? — Она неловко пересчитала банкноты. — Здесь недостаточно на поездку туда и обратно. — Женщина снова сложила деньги стопкой и глянула в планшет с серым экраном. — К тому же мы не получали одобренного сетью маршрута для вас.

Марлоу беспечно улыбнулась и наклонила голову, хотя сердце быстро заколотилось. Кроме наличности, рассчитывать ей было не на что: без девайса она не могла получить кредит, да и вообще сеть уже наверняка заморозила ее счета.

— Знаете, — медленно проговорила она, — билет должен был купить мой муж, поскольку он много путешествует. Эллис Триест.

Забавно было наблюдать, как изменилось лицо женщины. Оно смягчилось, но вряд ли от радости. Эллис был не из тех, кто во время полетов подмигивал стюардессам и рассыпался в благодарностях. Женщина явно испугалась, и это напомнило Марлоу, что весь мир видел ее мужа одинаково: ему стоило угождать не потому, что он был добр, а потому, что он был влиятельным человеком и не боялся играть эту роль.

— Конечно, — сказала женщина. Она быстро опустила глаза. — Он ценный клиент нашей авиакомпании. Я уверена, что одобрение появится с минуты на минуту. Давайте пока оформим вам билет в одну сторону. — Она подчеркнутым жестом сгребла предплечьем купюры и отдала Марлоу часть из них, сдачу. — Я прослежу, чтобы приняли наличную оплату. — Она постучала по экрану и кивнула. — Рейс 1361 до аэропорта Джона Кеннеди. Место 18-A. Я добавлю ваше имя в путевой лист. Приятного полета.

Марлоу подошла к выходу на посадку, где остальные пассажиры со знанием дела стояли в очереди к сканеру сетчатки. Когда каждый проходил идентификацию, робот кивал и жестом разрешал пройти дальше.

Значит, руководство узнает, что она улетела в Нью-Йорк — ее имя в списке пассажиров, и личность будет подтверждена сканированием сетчатки. Зато когда Марлоу окажется за пределами Созвездия, никто не сможет узнать, где она, уверяла себя женщина. Встав в очередь, она заметила, что к сотруднице аэропорта подошел робот. Он держал в руках планшет и пытался что-то показать на нем.

— Срочное сообщение службы безопасности, — услышала Марлоу.

Но женщина, которая пересчитывала полученные от Марлоу купюры, подняла руку и сказала:

— Помолчи. Я не могу сосредоточиться… Ну что ты будешь делать, надо начинать все сначала.

Она все еще считала деньги, когда Марлоу пошагала по коридору на посадку.

Марлоу сидела одна в восемнадцатом ряду полупустого салона. У нее захватило дух: она никогда не летала. Найдя оба конца ремня безопасности, она соединила их, дождавшись щелчка. Затем закрыла глаза и, забыв о пустом запястье, мысленно спросила: «Что делать в полете?»

Ответа не последовало. Только сейчас, через несколько часов после побега от всех, кого она знала, Марлоу почувствовала одиночество.

* * *

Когда она ждала такси, кто-то коснулся ее плеча. Марлоу обернулась и увидела, что на нее смотрят двое. Девочка-подросток в платье с глубоким вырезом не по возрасту и не для этого времени суток шаталась на высоких каблуках, разглядывая Марлоу одновременно с неуверенностью и восторгом. С ней была женщина за пятьдесят, с суровым взглядом и в футболке до колен с надписью «Я ♥ Нью-Йорк». Девочка потянулась к руке Марлоу, но мать строго глянула на нее.

— Их нельзя касаться, — прошептала она. — Существуют правила.

Марлоу почувствовала себя голой и крепче прижала к себе сумку. Эти люди — настоящие люди — никогда ее не видели, но знали, кто она. Подписчики во плоти. Она поймала себя на мысли, что на самом деле никогда не верила, будто за миллионами никнеймов скрываются живые люди, с сердцебиением и даже с багажом.

Девочка отдернула руку.

— Я ваша большая поклонница, — сказала она. — Раньше я постоянно терла себя стирательной резинкой, но теперь, — она сделала жест в сторону Марлоу, — теперь я спокойна.

Марлоу обрадовалась — к этому она была готова. У нее в запасе имелись десятки фраз, которыми она отвечала подписчикам, сообщавшим ей о своих психических проблемах; ответы были составлены рекламным отделом сети, переработаны Эллисом от имени «Антидота» и заверены сетью в качестве стандарта.

— Как прекрасно, что можно бороться с этим, — сказала Марлоу девочке, — нужна только сила воли и немного «Истерила».

Мать фыркнула. Девочка, казалось, растерялась.

— А что? — спросила она.

— Я рада, что тебе лучше, — поспешила добавить Марлоу, вдруг краснея. — Ожоги от стирательной резинки — это, наверно, очень больно. — Она говорила уже от себя, но те, кто следил за ее речами, находились далеко. При этой мысли Марлоу ощутила душевный подъем. Даже небо прояснилось. Она оказалась в мире, где за твоей жизнью никто не наблюдает. Подумать только, в данный момент ее аудитория — всего лишь два человека. Марлоу опустила сумку.

Девочка приблизилась к Марлоу, поставила ногу в туфле на высоком каблуке на бетон и капризно выставила вбок бедро.

— Но что же было дальше на вечеринке в честь оплодотворения? — спросила она. — Ваш канал закрыт. Это меня убивает!

Мать бросила на нее сердитый взгляд.

— Хватит, Донна, — отрезала она и попыталась потянуть край ее платья, но оно было таким открытым и облегающим, что мать только щипала кожу дочери.

Донна проявила настойчивость, шлепнув мать по руке.

— Правда, — прищурилась она. — Что вы здесь делаете? Где Эллис?

Марлоу почувствовала, что сердце сейчас выпрыгнет из груди на свет божий. Девочка произносила имя Эллиса в точности как она — словно он был ее хорошим знакомым.

— Мама, она не отвечает, — пожаловалась Донна. — А у вас будет мальчик или девочка? — задала она следующий вопрос. — Скажите нам хотя бы это.

Марлоу понятия не имела, что ответить. Она застыла на месте, а на лице у девушки отразилось разочарование, потом раздражение, и мать наконец увела ее прочь, таща в руках оба чемодана. Марлоу повернулась к ряду такси, притворяясь, что не слышит окончания диалога.

— Не нравится она мне, — говорила мать. — Знаешь, у ее одноклассницы остался ужасный шрам.

Марлоу словно ударили холодным кинжалом в грудь, и у нее потемнело в глазах. Гнев напомнил ей о ее возрасте, и привилегиях, и преимуществах дальней дороги. Она встретит еще много таких людей. Они повсюду, ее подписчики, уязвимые по определению. Невозможно постоянно хамить им.

Хотя вот этим ответить не помешало бы.

Она окликнула удаляющуюся пару.

— Кто в наше время имеет шрамы?

Те немедленно остановились и уставились на нее. Мать, как бы защищая, привлекла к себе дочь. Но Марлоу не понизила голос.

— Никто, — громко продолжила она. — Только те, кто не хочет от них избавиться.

* * *

Марлоу заключила, что ее первые впечатления от Нью-Йорка неоригинальны: полно народу. Причем живого. Она ошеломленно смотрела из окна стоящего в пробке такси: всю работу роботов выполняли люди. На бойком перекрестке полицейский управлял движением; у какого-то дома женщина махала метлой, собирая мусор на совок. Марлоу вздрогнула, когда стоящий у одного магазина лохматый голубой зверь — она надеялась, что хотя бы он механический, — расстегнул комбинезон, из него появился потный мужик и оперся о железную ограду.

— Жуткое пекло, — пробормотал он топтавшемуся рядом супергерою.

Тот пожал плечами:

— Мартовская жара.

Сидя одна в такси, Марлоу слушала их разговор. В остальных отношениях Нью-Йорк был спокойным. Ее такси, так же как и остальные, лениво, не спеша двигалось в вежливом молчании, ожидая, пока запруженная транспортом улица освободится. Пожарная машина с высоко поднятым корпусом и широко расставленными колесами, чтобы можно было проезжать над другими автомобилями, приблизилась сзади так беззвучно, что Марлоу заметила ее, только когда она проскользнула над головой, на мгновение затмив небо. Люди, шаркающие по Тридцать седьмой улице, в основном были увлечены своими девайсами, качая головой в такт музыке, которую она не слышала, разговаривая с людьми, которых она не видела. Марлоу обратила внимание на их расслабленные лица, развязные позы, отвисшие животы. Вот как оно бывает, когда людей не снимают постоянно на камеру, подумала она. Из ресторана быстрого питания выбежала издерганная женщина, таща одной рукой собаку на поводке, а в другой засовывая в рот лепешку с начинкой. При этом она закатывала глаза и нетерпеливо дрыгала ногами, раздраженная словами собеседника, с которым ругалась через девайс. Вдруг, забыв про свою еду, она гневно вскинула руку вверх, и начинка веером рассыпалась по тротуару. Крупная капля соуса упала женщине на грудь, и она остановилась, чтобы стереть ее. От этой картины Марлоу занервничала. Ей пришлось напомнить себе, что у этой женщины нет подписчиков, нет целой армии вуайеристов, которые стали бы беспощадно издеваться над тем, как вязкая жижа впитывается ей в рубашку. Тем временем ее собака — Марлоу ахнула и закрыла рукой рот — стала испражняться прямо на улице. Марлоу не сразу догадалась, что это была живая псина, а поняв это, почувствовала себя чуть ли не оскорбленной. Зачем держать настоящее животное здесь, где нет даже травы? Кто будет соскребать фекалии с тротуара? Есть же маленькие роботы-собачки, которых можно разрядить, когда уезжаешь в отпуск!

Марлоу доехала до Таймс-сквер с ослепительной мозаикой знакомых лиц. Изображения актеров Созвездия были повсюду, парили как призраки среди рекламы модной одежды и ресторанов быстрого питания на знаменитых голограммах перекрестка. С одной из них, расположенной на круглой крыше отеля, кокетливо смотрела, потягивая сиреневатый сок, Жаклин — как заметила Марлоу, с существенно зауженной талией; логотип производителя плясал у ее плеча. Справа, на здании из зеленого стекла, под названием таблоида-еженедельника «Созвездие» проецировалось несчастное лицо Иды. «ИДА БРОСИЛА СЕМЬЮ», — кричала подпись. Нос у нее был высотой в весь этаж. Такси проехало несколько метров вперед, и Марлоу увидела свое лицо, смотрящее с выцветшего и облезшего билборда. Это была старая реклама, в которой использовали фотографию с ее свадьбы, хотя Марлоу не помнила, чтобы она для нее позировала. Она безмятежно улыбалась в объятиях Эллиса, прижав голову к его плечу. «Марлоу + Эллис», — было написано около ее левого уха. А справа от подбородка более крупным шрифтом: «Навсегда. Счастье до гроба с „Истерилом“».

Вдруг все образы над головой Марлоу исчезли. Небо неожиданно стало безмятежно голубым, здания оголились до бетона. Только тогда ньюйоркцы взглянули наверх, озадаченные пустотой. Пешеходы застыли посередине улицы. Обедающая толпа на красной пластиковой лестнице оцепенела с поднятыми вилками в руках. Все ждали, и Марлоу ждала вместе с ними, когда вернется многоцветная суматоха. Затем замигала голограмма бескалорийной кока-колы, главного идола всей рекламной индустрии, и над ее логотипом появилось лицо.

Лицо Марлоу.

Марлоу сжалась в кресле и закрыла руками рот, глядя на кончики своих дрожащих пальцев. Между тем разрозненные частицы света постепенно приобретали форму: непокорная грива волос, серьезные синие глаза. Она смотрела, как ее изображение, похожее на снимок преступника — без улыбки, анфас, крупным планом, — многократно повторяется, расходясь по всему кварталу. Теперь она была там, где только что красовались Жаклин и Ида, реклама одежды и ресторанов. Ее лицо было повсюду.

Люди тоже смотрели на ее портрет, отводя глаза от голограмм, только чтобы обменяться озадаченными взглядами. Некоторые пошли дальше, с привычным равнодушием отмахнувшись от этого зрелища, но большинство так и остались стоять, ожидая, что последует дальше.

Светофор переключился с красного на зеленый, но машины не двигались с места.

Затем на идеально гладком благодаря компьютерной обработке лбу Марлоу повсюду появилась мерцающая надпись: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ: МАРЛОУ КЛИПП».

Над монотонным гулом мотора такси прокатился исступленный женский голос:

— Поклонники Созвездия! Сегодня особенный день. Пора выйти на охоту! Наша Марлоу Клипп находится где-то на Манхэттене и ждет, когда вы ее выследите. Нашедшего ждет замечательный приз. Вперед, звездочеты, вперед!

Марлоу вжалась в спинку кресла и сползла вниз.

Жаклин была права. Охота не выдумка.

А Марлоу в нее даже не верила, у нее не было на это причин. Никто из тех, кто своим отъездом мог нанести вред всей системе, никогда не покидал Созвездие, по крайней мере на памяти Марлоу. Примерно через два года после открытия анклава многие из изначального состава актеров пытались дезертировать. Некоторым из них — людям вроде Иды, которые мало кого интересовали, — позволили уехать, их каналы закрыли, а внимание их подписчиков аккуратно перенаправили на звезд с похожей внешностью и образом жизни. Других — тех, кто собирал большую аудиторию, — разными способами убедили вернуться. Им повысили гонорары или взяли в залог их сбережения — ведь всех их обслуживал Первый банк Созвездия. Было все же несколько случаев, когда у сети ничего не получилось, и Марлоу помнила, как в начальной школе во время праздников с ночевкой девочки, набившись в родительское джакузи, обменивались за камерой страшными историями. Говорили, что, если ты значим для сети и решил уехать, руководство делает вид, будто тебя отпустили, и не применяет силу. Но потом повсюду размещают твои фотографии и просят подписчиков найти тебя. Это такой трюк — охота представляется как игра. За сообщение о том, где ты находишься, и за твои снимки в бегах назначают награду. А главный приз достанется тому, кто на самом деле тебя изловит — выследит, веря, что все это шутка, схватит и доставит домой.

— Полная хиромантия, — сказала тогда Флосс, сидя на кровати Марлоу, когда малолетняя дочь поделилась с ней услышанной историей и спросила, правда ли это. — Сеть действительно иногда устраивает охоту, но это и в самом деле игра. Никто еще не пострадал. Сеть существует, чтобы защищать нас.

— А почему вообще те люди хотят покинуть наш город? — спросила Марлоу.

Флосс задумалась.

— Они слишком долго жили иначе, — ответила она наконец, — и не привыкли, чтобы подписчики наблюдали за ними постоянно.

— Но ведь вы с папой никогда не уедете, правда? — спросила Марлоу.

— Нет, дорогая, конечно нет, — заверила ее Флосс, подтыкая одеяло. — Нам с папой здесь очень нравится.

Марлоу хотелось, чтобы мама ответила: «Конечно нет, мы никогда не покинем тебя». Она помнила, что никак не могла поймать мамин взгляд, пока та говорила. А на следующее утро, собирая портфель в школу, она вдруг поняла, куда смотрела Флосс, убеждая ее не бояться. Не на дочь, а в желтую сердцевину маргаритки, вышитой в изголовье кровати, — место, известное Марлоу под названием «третья камера в спальне».

* * *

Марлоу так потрясли ее фотографии на Таймс-сквер, что она забыла, куда едет. А такси везло ее на Десятую авеню, 1000, в больницу, адрес которой дала ей Грейс. Машина остановилась, и засаленная щель в заднем сиденье проглотила двадцатидолларовую купюру. Марлоу взялась за ручку дверцы и подождала, пока поредеет проходящая мимо торопливая толпа людей. Когда поблизости почти никого не осталось, она выскочила из машины и бросилась к дремлющему в киоске торговцу, очень старому и почти слепому. Его зеркальные линзы напомнили ей очки, которые она забрала на память из дома Амаду после его смерти. Торговец даже не пошевелился, когда Марлоу положила на его столик деньги рядом со строем сувенирных стеклянных шаров с бронзовыми спиралями внутри. Она схватила синий с серым отливом хиджаб и пару огромных очков в оправе черепахового цвета. Надев покупки, она повернулась к тому зданию, где родилась.

Но оказалось, что оно исчезло. На Десятой авеню, 1000, больницы не оказалось. Адрес она перепутать не могла: он был выбит в металле над воротами забора, окружавшего поразительное сооружение: гигантскую спираль, подобную тем, что находились внутри стеклянных шаров, — бесконечную цепочку оторванных от тел переплетенных рук, покрытых бронзой. Верх конструкции уходил в облака. Пройдя через ворота и приблизившись к инсталляции, Марлоу увидела, что каждая пара рук перекрещивалась у локтей и резко обрывалась на уровне плеч. При внимательном рассмотрении оказалось, что все они уникальны. Одни были сильные, с шероховатостями, похожими на прилипшие к коже волосы, другие — тонкие, изящные, с острыми длинными ногтями или пальцами в кольцах. Марлоу с трепетом заметила и другой тип — маленькие и гладкие ручки.

Марлоу положила свои руки на пару, до которой легче всего было дотянуться, — явно женские руки, с татуировкой «ЭЙДЕН» над костяшкой левого безымянного пальца. Она наклонилась, чтобы взглянуть на внутреннюю поверхность скульптуры. На запястьях правых рук имелись штампы с указанием имени, возраста и места рождения. Рука, которой она касалась, принадлежала Ариэль Лонг, двадцати двух лет, родом из Форт-Пирса во Флориде. На полукруглых газонах, окружающих мемориал со всех сторон, тихо и печально стояли люди в шлемах, закрывающих глаза и уши. Над головой у Марлоу крошечные дроны кружили вокруг спирали и парили над информационными табличками.

Дощечка у основания памятника просто гласила: «Эти руки принадлежали американцам, погибшим от последствий Утечки». Рядом высилась горка предметов, которые люди приносили, чтобы отдать дань памяти: незажженные свечи, высохшие розы, затянутые полиэтиленом фотографии. В землю был воткнут небольшой флаг с изображением узора из белых объемных квадратов и надписью под ними: «БОЛЬШЕ НИКОГДА».

Видимо, какие-то приборы уловили, что Марлоу остановилась здесь. Перед ней появилась голограмма: стрелка указывала на узкое серебристое ячеистое здание, окруженное цепью из рук. «Хотите узнать больше про мир до Утечки? — вкрадчивым шепотом проговорил автоматический голос. — В нашем интернет-архиве расположена бывшая Всемирная паутина. Программисты десятилетиями работают над тем, чтобы восстановить информацию, потерянную или поврежденную во время Утечки, и сегодня мы с гордостью можем сказать, что экспонируем девяносто семь целых шесть десятых процента прежнего интернета, существовавшего со времени его изобретения в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году и до разрушения в две тысячи шестнадцатом».

Марлоу встала в очередь позади семьи из четырех человек. Все они были в оранжевых пончо с изображением на спинах двух серых небоскребов и американского флага под словами «Пятнадцатая годовщина 11 сентября». Девочка-подросток, как догадалась Марлоу, вела безмолвный разговор с приятным ей мальчиком. Она постоянно застенчиво касалась волос, словно собеседник мог видеть ее, и то и дело громко и визгливо хихикала.

— Хватит болтать с бойфрендом. Прояви хоть немного уважения, — строго проговорила мать. — Ты находишься на священной земле.

Девочка закатила глаза.

— Я весь день нахожусь на священной земле, — пробубнила она. — Ты обещала шопинг в реальных магазинах.

Марлоу вошла следом за ними в здание. Робот с женской внешностью в рубашке поло баклажанного цвета, находящийся в эксплуатации как минимум лет двадцать, с тусклыми кругами вокруг глаз и остатками оттертых граффити на подбородке, приветливо кивнул ей. Значит, в Нью-Йорке тоже есть роботы, что логично. Правительство скупает старые модели, списанные медиаиндустрией, и внедряет их в музеи и бесплатные школы.

— В две тысячи шестнадцатом году, — начал робот бесцветным деревянным голосом, — интернет был открытым ресурсом. Каждый мог публиковать в нем все, что хотел. Люди создавали собственные пароли, часто используя знаменательные даты или имена питомцев. Снимите, пожалуйста, солнечные очки, — произнес он, когда мимо прошла Марлоу. — Вам предстоит пройти сканирование сетчатки. Из соображений безопасности мы хотим знать личности посетителей — так мы можем адаптировать работу музея в соответствии с вашими интересами и нуждами.

Снова сканер сетчатки. Марлоу поколебалась. Учитывая объявленную на нее охоту, она не может позволить, чтобы ее опознали. С другой стороны, если реклама не врет и в этом здании действительно находится бо́льшая часть старого интернета, содержащего сведения о прежней жизни ее родителей, возможно, ей удастся узнать, кто ее настоящий отец.

Она медленно направилась к красному лучу. Люди проходили здесь как ни в чем не бывало, не прерывая разговоров, чтобы посмотреть в камеру. Дети легко проскальзывали под ней, и подержанные роботы закрывали на это глаза. В отличие от аэропорта, сканер казался здесь скорее рекомендацией, так что, подойдя к нему, Марлоу притворилась, будто уронила что-то, и поднырнула под веревку.

Когда она выпрямилась с другой стороны, ничего не случилось. Никто не настаивал, чтобы она прошла идентификацию. Кажется, ее вообще никто не заметил. Марлоу ощутила прилив гордости: у нее хорошо получалась роль отступника. Повернувшись спиной к охраннику, она на мгновение сняла очки, чтобы вытереть пот с лица.

Надев их снова, она обнаружила, что девочка-подросток из очереди пристально смотрит на нее.

— Мама, — прошептала девочка. — Мама… — Она приложила руку ко рту и склонилась к уху матери, закрытому пушистыми волосами. Женщина тут же перевела взгляд на Марлоу.

Девочка сильно ткнула маму в бок.

— Перестань, — услышала Марлоу реакцию родительницы. — Экскурсия начинается через пять минут. Не задерживайся.

— Но… — произнесла девочка и неохотно последовала за матерью.

Марлоу двинулась в другом направлении. Она отделилась от медленно шаркающей толпы и пошла по указателю, который вел к «Общему поиску». С двух сторон вдоль стен коридора выстроились роботы-охранники, все обветшалые и конусообразные, с узкими талиями, широкими плечами и предусмотрительно разным цветом кожи. Они были в одинаковых пиджаках баклажанного цвета. Марлоу прошагала через этот строй, как девушка, впервые вышедшая в свет, избегая взглядов, которыми машины дружно провожали ее, — сначала следили за ней только глазами, затем поворачивали головы.

В конце коридора стоял робот с исключительно аккуратной бородкой. На его бейдже было написано «Матео». Как только Марлоу прошла мимо него, он отделился от остальных и потопал за ней, отставая метра на два.

Семена страха и нервозности дали ростки в душе Марлоу. Может, это ничего и не значит, сказала она себе. Вероятно, это просто выборочная мера службы безопасности. Зачем роботу следить за ней? Роботы не участвуют в охоте.

Перед ней открылась гигантская пасть темной комнаты. Марлоу вошла внутрь, направилась к сиреневым квадратам, которые манили буквами WWW, и уселась перед ними на табурет. Матео прислонился к стене.

— Добро пожаловать, — произнес звонкий голос. — Интернет-контент за какой год вы желаете просмотреть сегодня?

Марлоу задумалась.

— Может быть, вы желаете найти информацию о каком-нибудь человеке или о месте? — спросил голос.

— Флосс Натуцци, — обрадовалась Марлоу. — И Астон Клипп.

И голос тут же сообщил:

— Получено сорок шесть миллионов результатов на запрос «Флосс Натуцци» и пятьдесят один миллион на «Астон Клипп». Вот некоторые теги, чтобы сузить параметры поиска.

Перед глазами Марлоу, освещая висящую в воздухе пыль, появились яркие квадраты с фразами внутри — в таком большом количестве, что они заполонили все пространство и стали уменьшаться, чтобы уместиться на нем.

Астон Клипп, новый альбом. Астон Клипп, слова песен. Астон Клипп, Инстаграм. Астон Клипп, Твиттер. Астон Клипп, Руанда, комментарии. Флосс Натуцци, Инстаграм. Флосс Натуцци, уход за бровями. Флосс Натуцци, Паулина Кратц. Флосс Натуцци, свидания. Флосс Натуцци, Астон Клипп. Флосс Натуцци, Флосстон паблик. Флосс Натуцци, прическа. Флосс Натуцци, Анна Сальгадо. Астон Клипп, пожар. Флосс Натуцци, свадьба. Флосс Натуцци, беременность.

Марлоу затаила дыхание, ожидая увидеть собственное имя. Но теги прекратились. Разумеется. Ведь эта версия интернета закончилась во время Утечки.

Марлоу стала погружать пальцы в окошки с тегами. Вызывала статьи и фотографии, пытаясь выстроить хронологию. Искала мужчин, окружавших мать, намеки на то, что их гены могут циркулировать в ее крови. И чем больше она смотрела, тем менее разумным казалось это занятие. Упоминались сотни мужчин, десятки из них появлялись регулярно, и практически все — даже очень похожие на геев — на фотографиях прикасались к Флосс так, словно были ее любовниками. С другой стороны, Астон вроде бы всегда был поблизости, ничуть не волнуясь и не стараясь подчеркнуть свои претензии на девушку, которой все хотели овладеть, потому что она отдавала ему предпочтение.

Марлоу провела за просмотром долгое время и наконец откинулась на спинку кресла и потерла глаза. Поток туристов, с усталым видом тащившихся мимо, схлынул. Марлоу собиралась остаться здесь до закрытия. А что потом? Она не имела представления, что есть, где спать, как избежать взглядов прохожих, знающих об объявленной охоте.

До темноты оставалось еще несколько часов, и Марлоу решила поменять тактику. Она попросила голограмму показать ей сведения о матери в хронологическом порядке и начала сначала.

На экране стали всплывать смутно тревожные снимки: злые молодые люди за металлическим ограждением в городском квартале и видеоряд, который Марлоу не вполне поняла, — короткий текст рядом с маленькой квадратной фотографией девушки, а под ним снимок двустворчатой двери многоквартирного дома. Марлоу прищурилась. «Твиттер», догадалась она. Флосс рассказывала ей об этой соцсети. «Вот где живет шалава, которая столкнула Паулину, — на случай, если кто-нибудь захочет прийти и выколотить из нее дерьмо. Айда, народ!»

И ниже — адрес.

У Марлоу похолодели и напряглись руки. Она нашла в сумке обрывок обоев, который дала ей Грейс, и повернула его исписанной стороной, но вдруг сообразила, что у нее нет ручки. Покопалась в сумке, отодвигая сложенные купальные костюмы и витамины для беременных, в поисках какого-нибудь предмета, которым можно нацарапать адрес, и нащупала незнакомую вещь: прозрачную пластиковую косметичку. Марлоу улыбнулась в темноте. Ну конечно. Хотя для ухода за лицом она использовала только бальзам против морщин, Флосс всегда подкладывала ей косметику в сумку или в тумбочку в ванной, словно вся жизнь дочери пошла бы иначе, найди Флосс правильный оттенок пудры или помады.

Кроме прочего в косметичке лежал карандаш для глаз. Марлоу сняла колпачок и под написанными Грейс словами мелко начирикала адрес: «Западная 21-я улица, 303».

Черный кончик карандаша раскрошился. На боку медными буквами было напечатано «ЛИЦО ОТ ФЛОСС». Дом ее родителей был забит упаковками с окаменевшей тушью и давно расслоившейся на маслянистую жидкость и мутный осадок сывороткой. Марлоу знала только, что эту линию товаров без всякой рекламы выпустили через год после Утечки. Сколько она себя помнила, подвал всегда был заставлен нераспроданными остатками партии, и ее детские велосипеды ютились возле колонн коробок высотой до потолка.

Марлоу убрала обрывок обоев. Она изучала еще только первую страницу с результатами поисков, содержащими рассказы о самых ранних проблесках знаменитости ее матери. Марлоу нажала на ссылку, ведущую к первой истории. Выскочила нечеткая фотография Флосс, причесывающей брови, как она делала всегда: с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Подпись гласила: «Итак, в чем же на самом деле преимущества самого дорогого в мире геля для бровей? Одна девушка из „Инстаграма“ выяснила это». Странно, подумала Марлоу, скользнув взглядом вниз подписи: имя автора сообщения отсутствовало. На его месте зияла только длинная белая графа, словно оттуда что-то стерли. Рядом располагалась крошечная фотография чуть улыбающейся женщины. Надо же, безымянный блогер, удивилась Марлоу. Она наклонилась ближе к изображению, погрузив кончик носа в голограмму. Лицо женщины казалось знакомым.

Марлоу перешла к фотографиям Флосс на красном ковре и почти сразу же увидела эту женщину. Она всегда стояла недалеко от Флосс, держа в руках две сумочки, — ее фигура сутулилась на нечетких краях снимков, пока Флосс надувала губы в центре фото. По обычным меркам женщина была стройной, но не с такой тонкой талией, как у матери Марлоу, и кожа ее по сравнению с цветом лица Флосс казалась бледной, почти пепельной. Марлоу с сочувствием подумала, что незнакомка появлялась на всех снимках всего лишь для контраста, чтобы продемонстрировать, как удручающе выглядит заурядность рядом с красотой. «Флосс Натуцци и гостья вечера», — гласили одни подписи; «Флосс Натуцци и ее подруга Орла», — объясняли другие. Марлоу нашла ролик, где женщина некоторое время стоит вместе с Флосс на ковре. Ее мать, сверкая платьем из чешуйчатой ткани цвета шампанского, положила одну руку на плечо Орлы, а ладонь другой приставила ко рту и что-то кричала в камеру. Слов Марлоу разобрать не могла: аудио здесь было доступно только через девайс. С досадой она отступила на шаг от дисплея и прищурилась, стараясь прочитать по губам.

Вдруг кто-то несколько раз прикоснулся к ее плечу. Она сразу поняла, что это робот: касание было почти незаметным. Машины научились ритму движений, но даже после многократного усовершенствования не умели правильно рассчитывать силу.

Марлоу обернулась. Позади нее стоял Матео и протягивал корзину с пластиковыми голубыми наушниками.

— Рад помочь, — сказал он.

Марлоу покопалась в корзине.

— Они еще работают? — спросила она.

Матео кивнул.

— Архив сейчас использует их для посетителей моложе семи лет и тех, чей доход указывает на низкий уровень жизни, — объяснил он. — Иными словами, для посетителей, не имеющих девайсов.

Марлоу сунула крошечную «пуговку» в ухо и поблагодарила:

— Спасибо.

Матео снова кивнул, заложил руки за спину и не двинулся с места.

— Это все, — сказала ему Марлоу.

— Конечно. — Матео отошел на несколько шагов назад, не отрывая от нее взгляда.

Марлоу услышала жужжание наушника, синхронизирующегося с видео на экране. Флосс застыла в кадре, раскрыв рот и прикоснувшись кончиком языка к верхнему нёбу. Марлоу нажала «Воспроизвести».

«Это моя подруга Орла Кадден, — кричала Флосс. — К-А-Д-Д-Е-Н. Она начинающая писательница». Остальные слова потонули в хаосе громких щелчков и вспышек старых камер.

Марлоу снова вынула карандаш для век и клочок обоев и записала это имя.

— Найди Орлу Кадден, — потребовала она у программы.

За долгие годы, в течение которых она принимала все, что ей говорили, за чистую монету, ей никогда не приходилось слышать подобного ответа. Голос утратил свою звонкость, словно ему испортили удовольствие.

— Ошибка четыреста четыре, — произнес он. — Не найдено.

Глава одиннадцатая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2016

В течение часа после встречи с Дэнни Орла совершила три поступка, о которых пожалела.

Во-первых, она повела его в бар. Не в один из множества ближайших заведений, которые считались популярными и где бармены знали ее и относились к ней деликатно. Нет, она хотела пойти в какое-нибудь ужасное место, где люди станут вокруг нее суетиться. И они отправились в дешевую забегаловку в районе Восточных сороковых улиц, где туристы ели начос с полурасплавленным сыром и пили «Маргариту» из стаканов объемом с волейбольный мяч. Уселись за столик на диваны из искусственной кожи с высокими стегаными спинками. Орла уже понимала, что никогда не забудет, как он сидел там напротив нее. Но она не могла предвидеть, какими памятными окажутся сами эти диваны. Меньше чем через год, когда город будет все еще приходить в себя после Утечки, Орла пройдет мимо этого заведения и обнаружит, что они выброшены на обочину улицы и приготовлены для вывоза на помойку, — по Америке прокатилась волна уничтожения старого дизайна, подобная изгнанию нечистой силы. Все пытались забыть об обитых белым стеганым материалом стенах.

Дэнни взглянул на двух девушек, пробившихся к их столику, — обе юные, обе азиатки, обе с пятнами от разлитых напитков на шелковых блузках. Они наклонились, обнимая Орлу, и вытянули руки для селфи.

— Я Флосс, — сказала та, что была справа от Орлы, втягивая щеки и делая фото.

— А я Орла, — заявила вторая. Она носила очки.

Глядя на это, Дэнни прикоснулся к своему лицу и недоверчиво помотал головой.

— С ума сойти.

После первого напитка — он внял совету Орлы и взял коктейль «Кактус» со льдом — головы у них слегка закружились. Они улыбнулись друг другу.

— Давай сразу разделаемся с неприятной темой, — предложила Орла. — Что случилось у вас с Кэтрин?

И оба театрально простонали. Это второй поступок, за который ей было стыдно.

— Сказать тебе правду? — Дэнни покрутил в руках второй коктейль. — Мне надоело, и ей надоело. Знаю, обычно разводятся по более сложным причинам, но так уж случилось. — Он сделал большой глоток и откинулся на спинку кресла. — Да, и еще я отказывался ходить в церковь. А ей только это и надо было.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Орла.

— Кэтрин теперь поумнела. — Дэнни оперся локтями о стол. — Она не маленькая ломака — ах, кто, я? — какой была в школе. — Он взглянул на людей за соседним столом, которые пялились на них, и осекся.

Орла догадалась, что он посчитал причиной их повышенного внимания свой громкий голос, но посетители таращились на нее.

— Она больше не желала быть моей женой, — продолжал он, понизив голос. — Но она ведь не идиотка. Она не собирается мне изменять — ей не хочется выглядеть злодейкой. Если в таком городке, как наш, ты изменяешь мужу — удачи в продуктовом магазине. — Он отхлебнул коктейль. — И вместо этого она пошла в церковь. Проводит там все вечера, торчит там все выходные, приходя домой, цитирует Библию и смотрит на меня с таким выражением: «Как, ты не понимаешь?» Словно я ни с того ни с сего стал негодяем, и все из-за того, что не хочу делать татуировку с изображением Христа.

Орла заметила, что он сдерживается, стараясь не сорваться с катушек во время своей тирады. Дэнни глубоко вздохнул.

— На самом деле мне повезло, — сказал он. — Ты не представляешь, сколько раз я пытался разыскать тебя, сказать тебе… — Он побагровел от напряжения, словно пытался прогнать свои мысли, считая, что напрасно тратит ее время. Потом он широко улыбнулся, так, как улыбался в пятнадцать лет. — Я всегда думал, что мы с тобой можем завоевать мир, — признался он.

Если бы Орла пила уже третий бокал или хотя бы заканчивала второй, ее бы, может, и не ужалила внезапная догадка: когда около ограждения он назвал ее звездой, эта реплика прозвучала слишком уж подготовленной. Но она еще не выпила и одного бокала, а потому отбросила эту мысль, прислушиваясь к желанию, а не к интуиции. И это было третье, о чем она пожалела.

* * *

По пути к дому Дэнни сильно отстал от Орлы, и швейцар не понял, что они вместе. Он не произнес своего обычного «Добрый вечер» с опущенными глазами, а пристально взглянул на незнакомого мужчину и по-мальчишечьи вскинул голову. Как решила Орла, он принял Дэнни за человека своего сорта, а не ровню ей. Дэнни стряхнул его руку и поинтересовался его именем. Орла услышала это, отметила про себя и, подойдя к лифту, уже об этом забыла.

Поднимаясь на этаж, она рассматривала Дэнни. Его улыбка все еще была лучше, чем у любого актера, которых она много встречала в этом году, — те с заученной готовностью скалили идеальные зубы, а Дэнни просто ослеплял спокойной приветливостью. Но он сильно потолстел, и от вида его ярко-синих джинсов со множеством карманов ей захотелось немножко умереть. Волосы у него редели, и он явно прикладывал усилия, чтобы скрыть это. Больно было думать, как Дэнни стоит перед зеркалом, кусая губу, и укладывает скудные пряди и так и этак, тогда как в юности он был неотразим без всяких ухищрений.

Квартира, по счастью, была пуста — редкий случай. Флосс и Астон снимались в сцене, происходящей за вторым завтраком, хотя по вторникам его никто не подавал. Ресторан по такому случаю был закрыт на мероприятие, и туда нагнали статистов, которым велели делать вид, что сегодня воскресенье. Накануне вечером звонил Мейсон и спрашивал, из-за чего они собираются ссориться. «На монтаже мы обнаружили, что не хватает конфликтов, — прошипел он через динамики айфона Флосс. — Так что придумайте что-нибудь, ребята. Поцапайтесь, например, из-за внешнего вида Флосс или из-за той девчонки, с которой Астон болтал на церемонии „Грэмми“…» Орла обратила внимание, как Флосс и Астон оба смотрят в пол. Раньше они всегда смеялись, если Мейсон просил их поругаться, и им приходилось выдумывать причину размолвки. Но всю последнюю неделю они лаялись как раз по тем же поводам, которые сейчас предлагал Мейсон. Когда их скандалы переливались через порог комнаты Флосс в гостиную, Орла сидела со своей стороны фальшивой стенки как мышь и удивлялась, почему только она старается, чтобы ее не слышали.

Дэнни вошел в квартиру, и глаза у него загорелись. Он взял со стола кружку, взглянул на нее с изумлением, словно на какой-то артефакт, и осторожно поставил на то же самое место.

— Помещение меньше, чем я себе представлял, — заметил он. — Но говорят, в телешоу всегда так, да?

— Вроде того, — ответила Орла. — Хотя мы здесь живем, так что тут все немного иначе. — Она бросилась в свою комнату, опередив его, и запинала клубок из нижнего белья и спортивных штанов под кровать.

Дэнни последовал за ней и встал в дверях. Поскольку больше сесть было некуда, Орла опустилась на кровать. Он тоже. Плечи их прижались друг к другу.

Он повернул к ней голову. Сердце у Орлы громко застучало.

— Какая она? — спросил Дэнни.

— Кто? — Орле не верилось, не верилось, не верилось, что они сидели так близко.

Он положил руки поверх ее рук, так же, как много лет назад в машине, и словно обнаружил под землей старый электропровод. Орла не могла унять дрожь в коленях.

— Флосс, — уточнил он.

— Ах, она. — Орла старательно пыталась думать. — Такая, какой ты ее представляешь. Что видишь на экране, то и есть. Правда, посимпатичнее. Если можно в это поверить.

Дэнни вытянул шею и кивнул на толстую кипу бумаг на столе. Верхний лист был испещрен красными пометками.

— А вот и твоя книга, — произнес он.

— Откуда ты знаешь о моей книге? — удивилась она.

Он ущипнул ее за руку и объяснил:

— Когда в сериале ты сидишь на заднем плане и что-то пишешь, я знаю, что это.

К щекам Орлы прилила кровь. Она еще не целовала его, она еще не спала с ним, но вдруг осознала, что это кульминация: ласкающее слух признание. Он наблюдал за ней так же внимательно, как и она за ним.

— Ты не ошибся, — проговорила она. — Это моя книга.

— Да, я знал это, — ответил он. — Я всегда это знал.

Он положил руки ей на щеки и притянул ее к себе. Она почувствовала ритм светомузыки на вечеринке в честь выпуска. Она почувствовала серьезный взгляд, остановившийся на ней в первый день старшей школы. Она услышала, как он спрашивает, будет ли она помнить их, — эти слова помогли ей пережить многие годы, направили ее по единственной дороге, по которой она хотела идти: назад, по особой стезе.

Она увлекла его на матрас, отодвигаясь вместе с ним от того края кровати, что касался стола, чтобы не потревожить бумаги, вызвавшие его восхищение. Листы были заполнены майкрософтской тарабарщиной, текстом-«рыбой» и прочим. Когда ее попросили распечатать книгу как реквизит, оказалось, что за все время она написала только сорок девять страниц. Стопка была слишком мала, чтобы показывать ее в кадре. «Не проблема, — сказал Мейсон, подзывая стажера. — Мы сделаем так, что выглядеть она будет внушительно».

* * *

Дэнни не собирался уезжать. Он сказал Орле, что у него накопилось бесконечное число выходных, поскольку Кэтрин не любит ездить в отпуск. Когда он сообщил, что управляет холодильным складом, Орла притворилась, будто слышит об этом впервые, хотя уже давным-давно узнала о роде его занятий в «Фейсбуке» и выслушала его объяснения, что предполагает эта работа. По его рассказам, он контролировал поступление и выдачу замороженной рыбы и медикаментов, требующих хранения при низкой температуре, носил при этом утепленную рабочую куртку, обычно трудился один допоздна, а потому солнце видел только по субботам. Орла хотела ни больше ни меньше как перевернуть его жизнь, увести его из царства холода и темноты к теплу и свету и убедиться, что он осознает: их источник у нее в руках. Она водила его повсюду: на благотворительный раут, для которого Мелисса неохотно взяла напрокат смокинг; на концерт в «Барклайс-центр», который они слушали из ВИП-ложи, и Дэнни удивленно таращился на мерцающий личный бар; на организованную женским журналом вечеринку в честь инфлюенсерши. Дэнни поинтересовался, кто такие инфлюенсеры, и Орла пожала плечами и повернулась, чтобы поздороваться с главным редактором, которая промурлыкала ей на ухо:

— Видел бы тебя сейчас этот планктон из «Дамочек»!

— Давай уйдем отсюда, — прошептал Дэнни, когда редакторша поплыла дальше. — Съедим по пицце.

Орла вспомнила, что раньше она тоже умирала с голоду на всех модных мероприятиях и не сразу научилась удовлетворяться одним мастерским укусом крекера с практически бескалорийным топингом.

— Мы уходим, — предупредила она Флосс.

Флосс, которая делала селфи, издала прерывистый вздох, не отрываясь от телефона.

— Ты теперь каждый вечер будешь срывать роль моей лучшей подруги? — капризно произнесла она в направлении Дэнни, довольно громко, так что уходящая редакторша украдкой бросила взгляд через плечо.

Орла махнула рукой, давая понять Дэнни, чтобы он не обращал внимания на Флосс. Она чувствовала, что Флосс относилась к ее любовнику со сдержанным пренебрежением, словно Орла начала носить безвкусную шляпу и Флосс оставалось только ждать, когда она перерастет эту блажь. Не будь Орла осторожной, ей бы польстила эта демонстрация собственнического чувства. Но она постоянно напоминала себе, что все это только шоу. В том, что они с Флосс были лучшими подругами, она не сомневалась, но именно поэтому знала Флосс очень хорошо — достаточно хорошо, чтобы понимать: дружба для нее — это театр. Флосс визжала от радости, когда Орла входила в комнату, и делала к их совместным фотографиям ядовито-восторженные подписи вроде «Моя лучшая подруга сексуальнее, чем твоя». Оттенок ревности по отношению к Дэнни был очередным актом этого представления, которое люди на галерке могли принять за чистую монету. Но Орла, сидевшая в первом ряду, ясно видела его природу: отвлекающий маневр, маскирующий правду блестками. Сама Флосс, может, и верила, что любит Орлу, но Орла-то знала, что она любит только себя. Она также знала, что Флосс — такой тип эгоистичной подруги, которая есть у большинства женщин в единственном экземпляре. Таких любят, но встречаются с ними всего дважды в год, о таких рассказывают остальным подругам, неизменно начиная со слов: «Знаете, я люблю ее, но…» Орла отдавала себе отчет, что рискованно иметь в качестве единственной подруги девушку такого склада, без подушки безопасности в виде других контактов, помогающих переваривать причуды эгоистки. Но никаких других отношений Орла не нажила. Так что это было все же лучше, чем ничего.

Чтобы Флосс смягчилась по отношению к Дэнни, потребовалась метель. Вьюга началась утром в первую пятницу апреля и принесла ошарашенному городу больше снега, чем за всю зиму. Поэтому все вчетвером — Орла с Дэнни и Флосс с Астоном — оказались заперты дома и потягивали ром, смешанный с растворимым какао, который кто-то нашел на дальней полке в шкафу. Электричество отключилось, что интриговало. Соседи по квартире бесконечно разговаривали.

— Вот тут мой маленький либерал считает меня чокнутым, когда я говорю, что правительство хочет отобрать у нас оружие, — вещал Дэнни. Орла гладила его по голове. — Но это не значит, что однажды они просто придут за ним. Они захотят узнать о нас все, следить за каждым нашим движением. Такое уже происходит.

— Ясен перец, чувак, — сказал Астон, выбрасывая вперед руки и спрыгивая с дивана. — Дома в Санта-Монике у меня есть очень редкий «узи», и когда я его регистрировал, это был такой пипец. Проще застрелиться. Ну, я все равно ношу его только на вечеринки.

— Ох уж эти двое, — ласково проговорила Флосс, и у Орлы подпрыгнуло сердце, когда она услышала, что Дэнни математически включен в ее тон. Она улыбнулась Флосс; та подняла глаза от секущихся кончиков волос, которые рассматривала, и улыбнулась в ответ. «Мужчины они и есть мужчины, — словно бы говорили ее глаза. — Мы с лучшей подругой проводим время со своими бойфрендами». Орла не отрывала от нее взгляда и никогда в жизни еще не была так довольна.

Неделя шла за неделей — секс, еда навынос, вечеринки, секс. Фотографии Орлы и Дэнни стали появляться повсюду и постепенно добрались до дома. Для Миффлина это была сенсация: Орла Кадден стала невероятно известной из-за близости к звезде, а потом — прикинь — вытащила какого-то чувака с холодильного склада и прихватила с собой. Переплетясь телами на диване, Орла и Дэнни просматривали посвященный им чат в «Фейсбуке». Зачитывали друг другу имейлы от бывших одноклассников, смеялись над ними и никогда не отвечали, и вовсе не из-за чванства — просто сам факт существования других людей неожиданно стал казаться им забавным.

Однако Орла внимательно следила за тем, чтобы Дэнни не видел ее входящих писем. Гейл отправляла их ей по десять раз в день. Орла игнорировала одно письмо, потом второе, пока их не набиралось столько, что сама задача прочитать их казалась невыполнимой, как бредовое поручение, на которое легче забить. Темы писем отчаянно кричали жирным шрифтом: «С ума сошла», «Это нужно прекратить», «Пожалуйста, поговори со мной», «Мы всегда на твоей стороне».

Когда через несколько недель Дэнни ненароком спросил о книге, Орла стала садиться с ноутбуком напротив него. Но стоило ей приступить к работе, как тут же наступал ступор, идеи иссякали, и большую часть времени она тратила на онлайн-покупки. Она научилась вводить цифры с кредитной карты так, что казалось, будто она печатает текст.

Порой Дэнни приносил ей очки. Орла так и не объяснила ему, что они с простыми стеклами, — поначалу забыла, а теперь уже прошло слишком много времени. Сказать правду стыдно, а вообще-то это и неважно, так что не стоит его и посвящать, думала она.

* * *

Однажды днем, когда они лежали в постели и дыхание постепенно выравнивалось, Дэнни выпростал руку из-за головы Орлы, сел и схватил с подоконника свой ноутбук. Потом снова лег, поставил компьютер себе на колени так, чтобы они оба могли видеть экран, и открыл программу для презентаций. Название первого слайда было набрано массивным шрифтом: «план мерчандайзинга. ФЛОСС НАТУЦЦИ».

У Орлы свело живот от мелькнувшего чувства обреченности, а Дэнни тихо выругался, пытаясь включить музыку.

— Что ты собираешься… — начала она, но Дэнни дал ей знак замолчать, когда началась музыка.

Нетерпеливо стуча пальцами по экрану, он открыл файл, и Орла молча прочитала отмеченные буллитами идеи украшений, одежды и небьющихся бутылок для воды — и все это под брендом, носящим имя Флосс. На слайде, посвященном косметике, слово «тушь» было написано без мягкого знака. Увидев сумбурный коллаж с помадой, Орла почувствовала, как сердце ухнуло вниз.

— Музыка пока не синхронизирована, — сказал Дэнни, — но я тебе показываю предварительный вариант. Прежде чем представить его Флосс, я все отшлифую.

Орла села, натянула на себя одеяло и взглянула на Дэнни.

— Пожалуйста, — прошептала она, — не делай этого.

— Как так — не делать?

Музыка продолжалась, хотя программа остановилась на последнем слайде с подписью: «А В БУДУЩЕМ НАМНОГО БОЛЬШЕ!»

— Знаешь, сколько я работал над этим? — хмурясь, спросил Дэнни. — Флосс нужен бренд. А то мы выбрасываем деньги на ветер.

Он дотянулся до своего потрепанного рюкзака, который валялся на полу, и вынул оттуда книгу «Создай себе имя и сколоти состояние: Как продвигать бренд». На обложке помещалась фотография автора, ливанца в костюме в тонкую полоску с выглядывающим из кармана аккуратным платком пурпурного цвета.

— Здесь все написано, — произнес Дэнни, бросив книгу Орле на живот — несколько грубо, как ей показалось. — Ты должна прочитать. Это бестселлер «Амазона».

Орла взяла книгу.

— Я знаю этого мужика. — Она не могла смотреть на Дэнни. — Он лично занимается брендом Флосс. Они начали со средств по уходу за кожей «Лицо от Флосс».

Дэнни склонился вперед и обнял свои колени.

— Да? — не сразу ответил он. — Ну все равно ей нужен кто-то из ближайшего окружения.

Орла положила руку ему на спину.

— Это занятие требует кучу времени, — сказала она. — Ты не сможешь совмещать его с основной работой.

Дэнни сурово оглянулся на нее.

— Может, я больше не буду управлять холодильником. Я подумываю о том, куда двигаться дальше.

До этой минуты их совместная жизнь складывалась просто идеально и пугающе соответствовала ее мечтам. Но теперь Орла осознала, что в ее грезах была одна странность: они простирались только до момента их воссоединения. Она сотни раз воображала, как снова встретит его, тысячи раз представляла первый поцелуй. Теперь фантазия у нее иссякла. Но возможно, намерения Дэнни распространяются дальше, чем ее мечты? Может, не только она в этой постели планировала менять жизнь и хотела услышать, что заслуживает лучшего?

— Супер, — вяло произнесла Орла.

О презентации они больше не говорили, но с того дня между ними возникла какая-то натянутость. Орла замечала, как Дэнни стискивал зубы, когда съемочная группа мельтешила по квартире, огибая его, словно предмет мебели. Однажды, когда во время приготовлений к съемке он случайно оказался рядом с ней на диване, Мейсон с раздражением рявкнул:

— Эй, Орла, твой бойфренд лезет в кадр. Убери его куда-нибудь.

Позже уязвленный Дэнни пожал плечами и сказал ей:

— Просто я хочу всегда быть с тобой.

Она взглянула на его расстегнутую на груди фланелевую рубашку с потертыми локтями и пообещала:

— Ладно. Я все устрою.

Они поехали за покупками. Амаду вез их, следуя указаниям Орлы. Она кивала, когда знакомые продавщицы, которые пускали ее в свои бутики через служебный вход, одевали Дэнни в джемперы с шалевым воротником, блейзеры, плотно обтягивавшие его плечи, узкие джинсы, плохо сочетавшиеся с его потертыми кроссовками «Рибок», зато отлично подходившие к замшевым ботинкам из другого отдела. Дэнни нерешительно гладил бледно-серый кашемировый пуловер, и Орла снова многозначительно кивала. Потом она отвела его к стилисту, который стриг волнистые патлы Астона, и Дэнни с неприкрытым восхищением наблюдал, как мастер придавал редеющим прядям на его голове вид густой шевелюры. Затем парикмахер уложил помаду и средство для придания волосам объема в маленькую белую косметичку и с улыбкой передал ее Дэнни.

— Так гораздо лучше, — заметил он.

Орла заплатила кредитной картой, как делала весь день.

Потом они встретились с остальными в ресторане на Дайнинг-стрит. Орла провела Дэнни вниз по узкой лестнице в подвал, где друзья уже сидели около кухни в отдельном теплом кабинете с кирпичными стенами и декором из орехового дерева. Орла сразу поняла, что Флосс и Астон ругаются. Флосс упиралась локтями о стол, поддерживая голову большими и указательными пальцами, а остальными закрывая глаза. Астон раскачивался на стуле, поднимая передние ножки, и хмурился как туча — пока не увидел Дэнни.

— Ну, ты совсем как новенький, чувак! — заорал он, захватив Дэнни согнутым локтем за шею.

Крейг и Мелисса, привлеченные его восклицанием, подняли головы от телефонов, осмотрели Дэнни и переглянулись, но Орле, которая опустилась на стул рядом с Мейсоном, ничего не сказали. Как только ее зад коснулся сиденья, Мейсон повернулся к ней и сказал:

— Даже не думай.

Она развернула на коленях салфетку.

— О чем ты?

— Орла. — Мейсон решительно отхлебнул вина и, глотая, поморщился. — Я не стану вводить его в сериал.

— Я не прошу для него главную роль. — Орла отхлебнула воды без газа из своей бутылки, потом потянулась за «Пеллегрино» и вылила содержимое в ближайший пустой бокал. — Просто хочу, чтобы он выглядел презентабельно. Чтобы вам не приходилось убирать его из кадра.

— Большое тебе спасибо, — ответил Мейсон. — Но я и дальше буду убирать его из кадра.

— Тише, — прошептала Орла. Она почти видела, как Дэнни навострил уши. — Почему? — с отчаянием спросила она.

Мейсон схватил из корзины на столе темно-коричневую булочку с осыпанными мукой белыми ромбами и разорвал ее пополам.

— Что Дэнни с тобой делает? — произнес он. — Я видел такое миллион раз.

— А что он со мной делает? — переспросила Орла. Она указала рукой на Дэнни, парня из ее родного города, за чей новый образ она заплатила, чтобы он вписывался в ее жизнь. — По-твоему, это он заказывает музыку?

Мейсон, словно извиняясь, наклонил голову.

— Конечно. В этом нет никаких сомнений.

Орла хотела возразить, но Дэнни стал огибать стол, чтобы пересесть поближе к ней. Пока он шел, она наклонилась к Мейсону, почти коснувшись волосами его очков, и проговорила:

— Если тебе не нужен он, может быть, тебе не нужна и я?

Мейсон грустно взглянул на нее.

— Это не исключено.

* * *

После ужина Флосс, Орла, Астон и Дэнни ехали домой вместе. Все молчали, пока Амаду вел джип на север. Флосс и Астон отодвинулись друг от друга и смотрели каждый в свое окно, а Орла подпрыгивала на самом заднем сиденье. Дэнни сидел рядом, положив руку ей на плечо.

Машина остановилась на красный свет у магазина с розово-белой маркизой. В витрине торчал безголовый манекен в элегантном мужском темно-синем костюме. Дэнни неделикатно повернул голову Орлы в ту сторону и указал на манекен.

— Мне нравится, — сказал он. — Может, наведаемся туда завтра?

Флосс повернула к нему свое безупречное лицо, подсвеченное призрачным сиянием мобильника, и проговорила:

— У тебя прекрасный новый гардероб, Дэнни. Бешеных денег стоит. — Она помолчала. — Что-то я забыла, ты ведь работаешь в большом холодильнике, да?

Орла вспыхнула.

— И у тебя почасовая оплата? — не отставала Флосс.

— Заткнись, Флосс, — буркнул Астон.

Дэнни, однако, ничуть не смутился.

— Все верно, — произнес он. — Я управляю холодильным складом. И если ты на это намекаешь, то да, одежду купила мне Орла. Очень щедрый подарок. — Он поцеловал Орлу в ухо.

«Кадиллак» остановился около дома девушек. Амаду вышел и бережно закрыл свою дверцу. Все молча ждали, когда он обойдет машину с другой стороны.

Флосс подняла палец и обвела им салон, отчего перья, украшавшие ее жакет, задрожали.

— Все это, — резко произнесла она, — подарок от Орлы. Не забывай, что ты находишься в нашем кругу только как ее приятель.

— Не обращай на нее внимания, — приказным тоном сказала Орла. — Она ревнует.

То, что произошло дальше, ее совершенно раздавило. На лице Дэнни не отразилось ни обиды, ни смущения. Орла даже могла поклясться, что в его взгляде появилась надежда. Внезапно девушка точно поняла, что, по его мнению, она имела в виду. Мысль, которую она пыталась отогнать от себя: «он использует тебя, чтобы подобраться к ней» — стала неотвратимо прокладывать себе дорогу в ее сознании.

— Ревнует не тебя ко мне, — исправила Орла свою ошибку, — а меня к тебе. Раньше я полностью принадлежала ей.

Флосс ухмыльнулась. Она тоже видела лицо Дэнни.

Дверца машины со щелчком открылась. Вышла Флосс, затем парни, потом Орла. Она оперлась на руку Амаду. От переживания ноги у нее дрожали в новых туфлях с красной подошвой и рядом лакированных кожаных бантиков темно-кровавого цвета спереди; хотя продавщица клялась, что они довольно прочные, каблук-шпилька был слишком тонким, чтобы ступать на него всем весом.

Флосс топталась на тротуаре, а когда Астон взял ее за руку, остервенело рявкнула на него.

— Меня это достало, Флосс, — услышала Орла его слова. — Катись все к чертям.

Проходивший мимо подросток обернулся и, убедившись, что видит знаменитостей, выудил свой телефон и, не останавливаясь, сделал фото.

В холле Дэнни проигнорировал дружелюбный взгляд швейцара. Он проследовал за Орлой в лифт и, нажимая на кнопку, взглянул на девушку и сказал:

— Ты должна извиниться перед Флосс.

Орла посмотрела на свое отражение в грязной металлической панели.

— Да ты никак шутишь, твою мать? — произнесла она.

— Ты ей нахамила. — Он по непонятной Орле причине все еще держал палец на кнопке. Потом стук каблуков Флосс по плитке стал приближаться, и Орла вдруг заметила, что он жал не на кнопку «6», а на ту, что препятствовала закрытию дверей. И он ждал бы Флосс столько, сколько понадобится.

* * *

Через несколько дней Орла сделала первые инъекции против морщин. Чувствовала она себя при этом продажной шкурой, но ей ничего не оставалось делать после благотворительной вечеринки в пользу Института костюма, на которую она надела платье слишком смелого фасона, полностью открывавшее бедра. Травлю возглавили «Дамочки». Отличилась в первую очередь йельская девица. Ее пост иллюстрировали фотографии ног Орлы крупным планом, нарочно привлекавшие внимание к уродливому стеклярусу на слегка прикрывающем пах клинышке подола. Но настоящей целью этой публикации было показать то, что не упоминалось в статье: совершенно белые бедра Орлы, рябые от целлюлита от таза до колен. «Не знаю, на что больше похожи ее бедра — на „Титаник“ или на айсберг, но в любом случае они безобразно толстые», — написал кто-то в комментариях. Такого рода ремарки, подумала Орла, Ингрид удаляет мгновенно. Но на этот раз она, видимо, решила сделать исключение.

Целлюлит, как и тараканов, полностью вывести невозможно. Орла это знала. Флосс уломали на криотерапию и обертывания с морскими водорослями стоимостью несколько тысяч долларов, а апельсинная корка так никуда и не делась. Поэтому Орла решила избавиться от морщин на лбу, поскольку эта задача легко выполнима.

Когда в сумерках она вернулась после процедуры с пощипыванием на лице, то услышала голоса Дэнни и Флосс и, стоя на пороге квартиры, поняла, что оба находятся по одну сторону стены. В ее комнате.

Она пошла к себе и распахнула дверь, которая поддалась легко, как кусок картона.

— Что здесь происходит? — требовательно спросила Орла.

Флосс в леопардовой ночнушке сидела на кровати, широко расставив ноги. Дэнни стоял перед ней на коленях на полу, втиснув грузное тело между кроватью и огромным кондиционером. Даже обнаружив, что они прячутся от нее, Орла чуть было не предостерегла Дэнни, что он может поцарапаться об острый угол прибора.

На кровати между ногами Флосс стоял ноутбук Дэнни, слишком громоздкий, с крошками от кренделей, засохшими между клавишами. Просто позорище на фоне целого набора блестящей серебристой техники, принадлежавшей Флосс, Астону и Орле в таком количестве, что они не всегда помнили, где чье, и не задумывались о том, сколько вещей им достается бесплатно.

Флосс вскинула голову.

— Мы готовим презентацию, — заявила она Орле. — Небьющиеся бутылки для воды. Орла, мечтала ли ты когда-нибудь, что мое имя будет на бутылках?

Дэнни повернул ноутбук экраном к себе и зыркнул на Орлу так, словно своим появлением она все испортила. Потом он перевел взгляд с одной девушки на другую и сказал:

— Позволь мне закончить.

Орла уронила ключи на стол и посмотрела на него долгим взглядом. Он снова стал мазать волосы дешевым гелем, который привез из дома. На экране моргал последний слайд: «А В БУДУЩЕМ НАМНОГО БОЛЬШЕ!»

— Похоже, что все уже закончено, — сказала Орла. — Во всех смыслах.

* * *

Лучше бы кто-нибудь в бешенстве вылетел из квартиры. Но Орла не могла этого сделать. Она здесь жила. И Дэнни не мог. Ему пришлось узнавать у Орлы, как подсоединить ноутбук к принтеру, чтобы купить и распечатать билет на автобус. А к тому времени, когда они успешно соединили устройства, напряжение из комнаты улетучилось.

— Ну что ж, — устало проговорил Дэнни под блеяние принтера. — Всех благ.

— Да, — сказала Орла. — Приятно было повидаться.

— Приятно повидаться? — пискляво хихикала Флосс через полчаса, когда они поднимались в лифте на крышу. Орла заставила себя пойти с ней.

Замок на воротах украинца был снят. Флосс так и думала. «Он знает, кем мы стали, — сказала она, предлагая прогуляться на крышу. — И думает, что мы теперь посещаем места поинтереснее».

Орла заметила, что детская машинка пропала. Посередине обеденного стола стояли две терракотовые вазы с надписями, нанесенными пальчиковыми красками: на одной «ПАПА», на другой, менее аккуратно, — «КАТЯ».

— Не переживай, — сказала Флосс, передавая Орле бутылку виски — редкого, из ограниченного выпуска, гораздо лучше того, что они пили здесь когда-то. — У меня тоже больше нет бойфренда. — Она проводила глазами круизный лайнер, скользивший к югу, прочь от острова, по участку реки, который был отсюда виден. — Астон — чертов ребенок.

— Есть немного, — согласилась Орла. — Ему же всего двадцать два года. — Сама она в двадцатидвухлетнем возрасте уже год жила в Нью-Йорке, и теперь с тоской подумала, что тогда уже ждала Дэнни. Орла представила его в очереди на междугороднем автовокзале, в облаке выхлопных газов, где она стояла, когда приезжала домой. Когда она еще приезжала домой. Она отмахнулась от всплывшего перед глазами лица Гейл. — Сколько времени я потеряла, — пробормотала она, надеясь, что Флосс догадается, о чем речь.

Флосс кивнула.

— Я не понимаю, — сказала она, — как можно столько лет иметь мечту и не составить плана ее осуществления.

Орла подумала о том, как тщательно Дэнни упаковал одежду, которую она ему купила. Не спеша складывал вещи, словно имел на это полное право, словно он привез их с собой. Поразительная мелочность — он вовсе не скрывал, что для него важно в данный момент. С другой стороны, рассудила она с внезапно обострившимся чувством вины, покупка одежды — это меньшее, что она могла для него сделать. Не она ли много лет назад дала ему прочитать умную книгу? Не она ли верила, что он лучше, чем ему кажется, и заставила его так думать? Потом он приехал сюда, разоблачил ее блеф и попытался раскрыть перед ней свои возможности. А Орла показала ему, как оценивает его на самом деле: конечно, он незауряден, умен и слишком хорош для Миффлина, но не настолько незауряден, умен и хорош, как она. «Я закончу свою чертову книгу в этом месяце, — пообещала себе Орла. — И пойду на свидание с тем парнем из офиса Крейга, у которого попугай. Переступлю через свои предрассудки и смирюсь с этим попугаем». Она глубоко дышала и ждала, когда Флосс повернет разговор в свою сторону.

— Ну, раз покончено с Астоном, значит, всему конец, — тихо произнесла Флосс. — Меня знают как его девушку. Я даже часть общего имени — Флосстон.

— Скажи спасибо, что не Фаллостон, — заулыбалась Орла.

Потом вдруг, лениво всмотревшись в окно соседнего здания, Орла заметила девушку, на которую обратила внимание Флосс много месяцев назад. Снова одна в своей комнате, в спортивном топе, работает допоздна над осуществлением своей мечты. Снова смотрит в экран, сдвинув брови, в раздумье стуча пальцами по подбородку. Потом выражение лица у девушки переменилось. Она улыбнулась и помахала кому-то на экране. С кем-то разговаривает, не отрываясь от своей цели, догадалась Орла. Она опустила глаза на неидеальный животик, который слегка трясся, когда девушка смеялась. Незнакомка выглядела раскованной — без утягивающего белья и норковых ресниц, без фотофильтров и заботы об эмоциональном отклике. Полная противоположность всему, что день и ночь занимало Орлу и Флосс. Орла не могла оторвать от девушки глаз: она была прекрасна. Она была настоящей. И тут в голову Орле пришла смелая мысль.

— Куда ты там все смотришь? — спросила Флосс.

Орла перевела взгляд на подругу. Флосс была далека от совершенства, но больше у нее никого не было. Это что-то да значит. И их дружба не потеряет значения даже позже, когда случившееся в дальнейшем вроде бы должно будет затмить все предыдущее.

— Я знаю, как тебе стать знаменитой самой по себе, — сказала Орла.

Флосс хлопнула в ладоши.

— Выкладывай, — потребовала она. — Я сделаю все что угодно.

* * *

Через двенадцать часов Орлу разбудила Мелисса. Она, видимо, думала, что Орла уже не спит, потому что, когда девушка очнулась, Мелисса с жаром объясняла ей что-то.

— Трагедия, — низким жестким голосом говорила она. — И, как всегда в таких случаях, все ищут виноватого. — Она помолчала и, удовлетворенная тем, что Орла проснулась и слушает, перестала ее трясти и сделала шаг назад. — Факт в том, — сказала менеджер, — что она мертва. Факт в том, что это чревато последствиями и с каждой минутой все сильнее пахнет жареным. Так что срочно вставай.

— Кто умер? — спросила Орла, приподнявшись на локте. — О чем ты говоришь?

Мелисса словно не слышала ее, как будто собиралась закончить приготовленную речь во что бы то ни стало.

— Не думай, что я пытаюсь запугать тебя. И я не утверждаю, что ты виновата. — Она приподняла ладони и стала поднимать и опускать их, имитируя весы. — Но в то же время, — заключила Мелисса, — нельзя сказать, что ты не виновата.

Глава двенадцатая

Марлоу

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2051

Марлоу стояла в холле архива, ища человека или робота, способного объяснить ей, что значит код «404, не найдено». Вдруг среди фотографий, которые одна за другой проецировались на стену, она увидела знакомое лицо и приросла к месту.

Это была Хани. Повзрослевшая Хани со светлыми кудрями, которые спадали тщательно уложенными в салоне волнами, стояла в центре толпы хлопающих в ладоши людей. Она поднесла очень большие лакированные ножницы к ленте и приготовилась разрезать ее. Лента была натянута поперек входа в помещение, где Марлоу сейчас находилась в поисках отца.

В нижней части снимка развернулась подпись: «Известная благотворительница Хани Митчелл открывает отдел своего имени, пространство ценой 65 миллионов долларов, полностью посвященное общему поиску интернет-архива».

Марлоу снова подняла глаза на фото. Женщина в аэропорту была права: на щеке Хани резко выделялся неприятного вида блестящий рубец, пурпурный внутри, выцветший до розовато-белого по краям. Марлоу сделала шаг назад. Она внезапно почувствовала себя обреченной, словно Хани оказалась перед ней во плоти. Хани, которая всегда была такой убийственно находчивой. Хани, в чье логово она была втянута по наивности.

Забудь об ошибке 404, об Орле Кадден, о настоящем отце — пора уходить. Марлоу повернулась и увидела ожидающего ее Матео. Он стоял так близко, что, собираясь бежать, она почти столкнулась с ним.

— Марлоу Клипп, — сказал он, и ее обуял страх. Робот знал, кто она. — От имени мисс Митчелл я прошу вас следовать за мной.

Марлоу посмотрела ему в глаза. Матео любезно моргнул. Она услышала тихое жужжание — он готовился повторить свои слова.

Марлоу обошла робота и побежала.

— Марлоу, — окликнул ее робот, ничуть не повышая голоса.

Путь к двери преграждала толпа, которую Марлоу принимала за группу туристов, пока не поняла, что все эти люди направляются к ней.

— Вот она! — крикнула девочка в первом ряду — та, которая раньше опознала беглянку.

Это были не экскурсанты, а охотники. Марлоу развернулась и ринулась прочь от них, обогнув Матео, который и не подумал остановить ее, но неторопливо поплелся следом. Марлоу слышала, как кричала девочка, посылая толпу за ней в погоню, слышала скрип и топот. Когда она добежала до коридора, где роботы стояли, как рыцари, вдоль стен, преследователи ввалились туда же с противоположной стороны. Остановившись посередине, Марлоу оглянулась. Матео, уверенно и без малейшей спешки, приближался со спины.

— Марлоу Клипп, — произнес он, — пожалуйста, не спешите, чтобы избежать травм или столкновений.

— Хватит! — гаркнула девочка с другого конца коридора. — Бессмысленно убегать. Я должна получить приз! Я выиграла эту охоту честно и справедливо!

Марлоу споткнулась и оперлась левой рукой на стену. Вдруг на периферии зрения моргнул мягкий синий свет — три слова на стене чуть поодаль: «Посторонним вход воспрещен».

— Служба безопасности Архива призвана защитить вас, — выкрикнул Матео.

Марлоу подскочила к двери, толкнула ее и оказалась в маленькой комнате со столом и кофе-машиной. Мгновение она растерянно постояла в невзрачном помещении, затем ринулась в следующую темную комнату с экранами, показывающими записи с камер видеонаблюдения, и выскочила из нее в дверь под красным знаком «Выход».

Она оказалась в неизвестном квартале и, дрожа, стала озираться вокруг, тревожно наблюдая за поведением людей. Но никто на нее даже не взглянул. Никто не подошел ближе, чтобы рассмотреть ее лицо за очками. Пока она крутила головой по сторонам, пытаясь понять, куда идти, какой-то мужик пнул ее носком кроссовка в лодыжку.

— Встала как столб, ни проехать ни пройти! — пробормотал он, огибая ее.

У тротуара стояло такси. Марлоу похромала к нему, рывком распахнула дверцу и нырнула в салон.

— Пожалуйста, четко назовите адрес, — проговорил вкрадчивым голосом автомат.

— Просто поезжай вперед, — резко сказала Марлоу. — Куда-нибудь.

Голос немного помолчал.

— Машина не поедет, пока вы не назовете адрес.

Марлоу выглянула в окно и увидела, что преследователи высыпали из главного входа и, расталкивая людей на улице, разбивались на группы, кричали и оглядывались. Девочка-предводительница раскраснелась и чуть не билась в истерике — мать хлопала ее по плечу, стараясь вразумить.

Теперь с ними был и Матео. Пока люди вокруг него пытались выяснить, куда делась Марлоу, он, моргая и не шевелясь, смотрел прямо на машину, в которой та сидела.

— Пожалуйста, четко повторите адрес, — подсказал голос.

Адрес. Не было у нее адреса, но требовалось срочно убраться отсюда. Марлоу прижала пальцы к вискам; надо просто придумать его, но почему же ничего не приходит в голову? Как называется улица, где она находится сейчас? Какой номер дома назвать, чтобы уехать как можно дальше? Марлоу лихорадочно сунула руку в карман и достала обрывок обоев, на котором записала адрес, найденный в старом интернете.

— Западная Двадцать первая улица, триста три, — выпалила она.

Такси отъехало от тротуара и, миновав перекресток, увезло ее от преследователей.

Зазвучало приветственное сообщение, которое Марлоу уже слышала: мэр Шарлотта Мезвински выражала свое «добро пожаловать». Всю дорогу Марлоу старалась выровнять дыхание, чтобы унять бешено стучащее сердце. Она слушала непрерывную трескотню рекламы — и, кроме прочего, ей каждые пять минут напоминали о вознаграждении за ее голову.

* * *

Дом триста три на Западной Двадцать первой улице оказался строением из закопченного светлого камня с вставками из кирпича — красными полосками, напомнившими Марлоу о запекшейся крови на запястье, на месте вросшего в кожу девайса. Многоквартирный дом располагался в западной части города (Марлоу заключила, что смутно различимая голубая башня — это южная оконечность острова). Вдалеке, через несколько длинных кварталов виднелась мерцающая поверхность Вестсайдского канала. Жители пригородов в каяках, снующих по водоему в обе стороны, расстегивали гидрокостюмы на груди и стряхивали с волос воду.

Марлоу вошла в дом и увидела почтовые ящики. Открыла невидимкой замок, поднялась наверх и упала на выцветший от солнца диван в странной, словно населенной призраками квартире 6-Д. Она лежала там, оторвавшись на некоторое время от погони, но не избавившись от своих раздумий. Ей не давали покоя мысли о Хани.

Марлоу прокручивала в голове вечер, который изменил ее жизнь, тысячи раз, и это не считая снов. До «Истерила» — и теперь после него — тот день снился ей постоянно, и она всегда просыпалась с горечью во рту.

Она познакомилась с Хани Митчелл, когда обеим было по четырнадцать лет. Хани прошла через обмен. В начале каждого учебного года Созвездие принимало учеников из какого-нибудь другого населенного пункта, обычно из пришедшего в упадок задымленного городишки. Посвященные программе обмена буклеты превозносили чистейший воздух Созвездия и не имеющую себе равных систему питания — детям из непривилегированных семей была обещана прекрасная экология и отличные условия для взросления и процветания.

Но свежий воздух тут был ни при чем. Обмен являлся просто еще одним способом продвижения миссии Созвездия: привлечь больше людей, которые станут делиться своей жизнью с подписчиками. Хани приехала в город примерно через десять лет после того, как правительство взяло контроль над интернетом и запустило Созвездие, чтобы заманивать пользователей в новую Сеть. И все же федеральный интернет во всех отношениях потерпел неудачу. Граждан десятилетиями убеждали совершать с его помощью самые необходимые операции — обмениваться сообщениями, искать информацию, отслеживать местонахождение друг друга. Но каждое действие, которое пользователи себе позволяли, сопровождалось подозрениями и многочисленными предосторожностями. В имейлах они прибегали к кодовым словам, о которых договаривались при личной встрече. Настоящие запросы маскировали двадцатью фейковыми, чтобы правительство оставалось в неведении относительно предмета их подлинного любопытства. Отец объяснял Марлоу, почему его ровесники предпочитают прятать свой онлайн-след: они выросли в те времена, когда интернет не зависел от правительства или хотя бы притворялся, что не следит за людьми. Но это было до Утечки, а теперь Министерство информации высказывалось прямолинейно: да, в новой Сети постоянно собираются данные. Они будут храниться вечно и при необходимости использоваться на усмотрение правительства. А что еще им оставалось? Они стремились обеспечить гражданам безопасность. Астон с горькой иронией говорил, что, по его впечатлениям, новый американский интернет будет функционировать так же, как китайский.

Ладно уж, неохотно соглашались люди. Они отнеслись к этому нововведению так же, как давным-давно к необходимости снимать обувь в аэропорту. Но и делиться своей частной жизнью больше, чем требовалось, не собирались. Определенно никто не хотел жить под прицелами камер. Все насмехались над проведенной Министерством информации дебильной заменой старых социальных сетей новой платформой. Министерство внедряло молчаливую рекламу через новые девайсы прямо в мозг: «Наведите свое запястье с девайсом на какой-нибудь мимолетный образ, сделайте фотографию и разместите ее в „Америграме“!» И при этом «Америграм» с его полосатым красно-бело-синим фоном использовался до грусти мало. «Тухлятина», — ехидно говорила мать Марлоу, когда видела усеянный звездами экран.

Нежелание людей делать свою личную жизнь публичной раздосадовало правительство, как пересохший оазис страдающего от жажды путника, объяснил Астон Марлоу. Министерству информации нужно было, чтобы компании покупали рекламу в интернете, пополняя относительно тощий федеральный бюджет, который им выделялся. Но компании не желали покупать рекламу, поскольку теперь не имели представления, чего хотят пользователи.

«А как они узнавали об этом раньше?» — спросила Марлоу отца. В ответ полился поток непонятных терминов: люди «любили» те или иные вещи, люди «схватывали» какие-то вещи, люди обсуждали вещи вслух, а их смартфоны тихонько лежали себе рядом и подслушивали.

В любом случае, какие бы призывы ни исходили от Министерства информации, американцы держали свои предпочтения при себе и учили детей тому же. Это весьма пугало правительство. Что, если интернет, который они создали, прослужит всего одно поколение? Вот тут-то и появилась Хани. Программа обмена была предпринята с целью выудить подростков из остальных частей страны и перевоспитать их. Если ребенок приезжает в Созвездие и проводит год под камерами, вкушая внимание, высока вероятность, что и дома он продолжит делиться своей жизнью с подписчиками. А может быть, даже начнет пользоваться «Америграмом» и подсадит на него друзей.

Только спустя много лет Марлоу поняла, что название «обмен» звучало издевательски: со своей стороны Созвездие никуда не отослало ни одного ребенка.

Хани клялась, что приехала из городка под названием Война в Западной Виргинии. Там она ходила в жуткую религиозную школу из тех, о которых Марлоу и ее друзья знали лишь понаслышке, — с картинами, изображавшими людей с печальными глазами в коридорах и чудовищными статуями в классах: мужчина на кресте с текущей из бока кровью и женщина под вуалью, чью девственность оспаривали постоянно, даже дети, даже в молитвах. Родители Хани пережили Утечку, но умерли от ее последствий. Когда девочка училась в четвертом классе, они сильно напились на вечеринке и разругались. Отец застрелил мать, потом себя.

После этого Хани и ее братьев забрали к себе бабушка и дедушка. Все мужчины в их роду, включая деда, работали на шахте в Маунтин-Лорел. Теперь она была закрыта и разорена, и на ее месте под землей открыли парк аттракционов, где дед по-прежнему служил. Он носил красную шляпу с надписью «Семейный парк развлечений „Маунтин-Лорел“» и весь день управлял американскими горками.

Марлоу помнила, как на уроке в восьмом классе учительница хотела дать Хани слово, поскольку та много знала об истории Америки: о заводах и подземных городах, о закопченных электростанциях. Хани тогда уставилась на учительницу ледяным взглядом и сказала: «Это для вас история, потому что вы живете здесь и не бедствуете». Ей не улыбалось стать аргументом в защиту чистой энергии. Она приехала в Созвездие в поисках другой энергии — абсолютной власти.

Ее стратегия по достижению цели была в лучшем случае обрывочной, но внешность играла ей на руку. Чего только не сделает новая девочка в городе, когда пешками в игре являются девятиклассники. Особенно обезоруживающе красивая девочка. Спустя годы после запуска программы обмена руководство Созвездия возлагало большие надежды на ребят, которые прошли через нее: они обычно были грубыми, или толстыми, или с бугристыми коленками, покрытыми кожей цвета мертвечины. И неизменно с кривыми зубами.

Но Хани являла собой само совершенство. Бархатная персиково-кремовая кожа, светлые волосы, спадающие по спине густыми кудрями, которые подпрыгивали и блестели, когда она смеялась. Несмотря на ее низкий рост, ноги казались длиннющими, а грудь была сформировавшейся и высокой. Марлоу все еще помнила, какое уважение испытала, когда впервые увидела эту грудь. Она считала, что такие пышные формы означают наличие незаурядных знаний.

Другие красотки из класса рвались стать посредницами между новой королевой и мальчишками. «Хани ненавидит, когда ты так делаешь» или «Хани считает тебя симпатичным, так что можешь рискнуть», — передавали они воздыхателям. Так парни не могли полностью игнорировать их, все еще плоских девчонок, рядом с которыми они выросли.

Но Хани не хотела иметь дело с популярными в школе воображалами. Ее привлекали те, кого любила аудитория сети. Хотя в восьмом классе Марлоу и ее лучшая подруга Грейс считались серыми мышками, в тот год они пользовались большой известностью в стране. Как обычно, трудно было сказать почему; в то время как поклонники взрослых звезд проявляли относительную последовательность в предпочтениях, несовершеннолетние зрители отличались меньшим постоянством, совершенно непредсказуемо приобретая и теряя интерес к юным актерам. Всплеск популярности Грейс мог объясняться тем, что она перепевала, дыша в прямо в камеру в своей спальне, композиции для акустической гитары, но тем же самым занимались десятки других детей. Марлоу же, хотя и делала все возможное, чтобы обособиться от Флосс, сетевой приколистки с пикантным декольте, — красилась черной помадой, носила ботинки в стиле милитари и безжалостно туго заплетала две косы, — ее рейтинг всегда рос вместе с материнским, резко взлетая, когда Флосс была в своем репертуаре, например заваливалась по пьяному делу в куст или покупала обнаженную скульптуру для лужайки перед домом. Выкинув очередной вульгарный фортель, мать сразу же проверяла количество просмотров у себя и у Марлоу и, как сумасшедшая мамаша, бормотала: «Сегодня мы с тобой просто молодцы, детка».

В первый день во время ланча Хани с подносом в руках подкатила к Грейс и Марлоу, остановилась рядом и стала переводить взгляд с одной на другую, ожидая, кто заговорит раньше. Марлоу не отрывалась от своего тофу. Ее не интересовала Хани Митчелл. Не хватало ей развязной и самоуверенной, как и ее мать, ровесницы; одна только ее грудь порождала у Марлоу комплекс неполноценности.

Но Грейс подвинулась на скамье — довольно глупо, поскольку, кроме них, за столом никто не сидел. Хани глянула на шипы на ботинках Марлоу, потом подняла глаза на застенчивую щербатую улыбку Грейс. Нетрудно было заметить, какая из подруг была податливее, из какой легче что-нибудь вылепить.

Хани села. Она потыкала свой тост с авокадо и заговорила о том, что произошло в классе раньше, пока Марлоу была в туалете, — у одного мальчика треснул голос, и он заговорил, как их директорша. Рассказывая об этом, Хани глядела исключительно на Грейс, и Марлоу оставалось только смотреть ей в ухо. Когда Марлоу попыталась вступить в разговор, Хани выгнула брови и сказала Грейс:

— Слышала бы ты это.

После уроков в тот день Хани ушла с мальчиком, чья семья взяла ее к себе жить, — играющим на пианино застенчивым юным дарованием, которого Марлоу жалела: надо же, довелось спать в комнате по соседству с обладательницей таких буферов. Марлоу и Грейс двинулись в другом направлении. Хани бросила через плечо:

— Пока, Грейсик!

— Грейсик? — удивилась Марлоу.

— Ну да, она меня так называет. — И подруга стала изучать землю под ногами.

К следующему утру Хани и Грейс сплотились в союз, в котором Марлоу не было места. По выходным она видела издалека, как пара входила в спа-салон или выходила из кафе-мороженого. В школе она не обращала внимания на их шутки, происхождения которых не знала. Грейс выглядела виноватой, только если сталкивалась с Марлоу одна, как в тот раз, когда они вдвоем оказались в туалете и Марлоу солгала, с чего все и началось.

Она мыла руки у раковины, когда Грейс вышла из кабинки позади нее. Их глаза встретились в зеркале. Грейс посмотрела на бывшую подругу, и Марлоу заметила про себя, что скорее утопится в унитазе, чем станет с ней разговаривать.

— Можешь пойти сегодня с нами, если хочешь, — произнесла Грейс, но Марлоу видела, как сильно та надеется на отказ.

И она сказала, что у нее не получится, и добавила первое, что пришло в голову: она договорилась провести вечер в другой компании.

— С кем? — поинтересовалась Грейс.

Марлоу почувствовала тревожный толчок в груди.

— С Евой, — не задумываясь, ответила она. Это имя было отчеканено на прикрученной к стене над раковиной емкости с розовым сопливым мылом.

Грейс бросила взгляд на диспенсер и снова посмотрела на Марлоу.

— С какой Евой?

Кто бы знал, как ей в голову пришла столь нелепая фамилия.

— Три, — услышала свой голос Марлоу и молча произнесла все возможные ругательства, какие вспомнила.

— Ева Три? — Грейс вынула из кармана блеск для губ мандаринового цвета. По рекомендации Хани она теперь красилась им каждый день.

— Ты ее не знаешь, — сказала Марлоу. Она наклонилась над раковиной, пытаясь скрыть от зеркала свое горящее лицо. — Мои родители дружат с ее предками. Она только что переехала в Пизмо-Бич. Из Парижа.

Через неделю после того, как Марлоу выдумала Еву Три, в школе состоялась первая в году дискотека. Марлоу не хотела идти, но Флосс настояла.

— Моя обязанность — воспитать тебя сильной, — сказала она. — Я не позволю, чтобы ты сидела в четырех стенах из-за того, что Грейс такая гадюка. — Железная материнская логика. Однако Марлоу заметила панику в глазах Флосс: девочка знала, что у матери были планы на вечер, и она совсем не хотела, чтобы дочь их нарушила.

И потому Марлоу пошла на танцы и стояла в стороне одна, прислонившись спиной к щербатой стене спортзала. Вошли Хани и Грейс в одинаковых нарядах, выбранных Хани: платья из ткани с розовыми индийскими огурцами, на бретельках и с тремя перламутровыми пуговицами на груди.

Когда за час до окончания вечеринки Грейс подошла к Марлоу, та уже знала, что ей следует сказать. Злоба копилась у нее в душе весь вечер, и пора было выпустить ее подышать воздухом.

— Такое же платье, как у Хани? — проговорила она, целенаправленно глядя на плоскую грудь подруги, подчеркнутую глубоким вырезом. — Подозреваю, это была не твоя идея.

Грейс опустила глаза на носки белых кроссовок, оформленные в виде раковины.

— Я хотела спросить, не согласишься ли ты продолжить вечер после танцев, — сказала она. — Можно пойти к тебе?

Так они проводили пятничные вечера до появления Хани: лежали на кровати Марлоу, свесив головы и подметая густыми длинными волосами ковер, и писали мальчишкам дразнящие сообщения. Сердце у Марлоу сжалось от неожиданной надежды, и она дала слово той стороне натуры, которую пыталась задавить.

— Ладно, — ответила Марлоу. — У нас полно чипсов и прочей ерунды. Я готова идти в любой момент.

— Супер, — сказала Грейс. Она подняла глаза, и Марлоу увидела в них вину.

— Супер, — повторила Хани, появившись словно из-под земли, и взяла Грейс под руку. — Я скажу парням. — И добавила: — И Еву Три тоже пригласи.

Они впятером пошли к дому Марлоу. Она впереди. За ней два мальчика, всеобщие любимцы, которые никогда не замечали Марлоу и Грейс до приезда Хани. Каждый из них некоторое время шел рядом с Марлоу, оценивая, представляет ли она интерес. Но ее тошнило от страха, а потому не хотелось ни улыбаться, ни флиртовать, и скоро оба отстали. Один раз Грейс прикоснулась к руке Марлоу, и та обернулась, чтобы услышать, что подруга скажет в свое оправдание. Но Хани тут же заканючила: «Грейсик, иди сюда», и Грейс снова пропала в тени.

Дошли до дома Марлоу, и все выстроились полукругом позади нее на ступенях крыльца. Марлоу скользким от пота пальцем набрала код на панели. Что скажет ее отец, увидев дочь в такой компании: Грейс с помадой странного цвета, мальчики, которых он не знает, и почти зрелая женщина из Аппалачей?

Но в доме было темно. Со сведенным судорогой животом Марлоу обходила с пультом в руках комнаты, включая свет. Странно, что Астона не было: она слышала, как родители договаривались, что он останется дома. Она была уверена, что, заметив выражение ее лица, он найдет причину вышвырнуть гостей вон. Она на него рассчитывала.

Когда Марлоу неслышно вошла в кухню, парни стояли у широко раскрытого холодильника, лившего призрачный свет и распространявшего холодок, доставали отцовское пиво и рассматривали этикетки.

— Уйма стариковского эля, — пробормотал зеленоглазый, театрально закатывая глаза. Его звали Тейлор. Качок, как и второй — Энджел, подстриженный высоким ровным «ежиком». Он закрыл холодильник и передал бутылку Хани.

Даже себе не взял, заметила Марлоу. Жалкое подобострастие. Некоторое время назад она увлекалась Энджелом, и сейчас ее так и подмывало вызвать в голове дневник, чтобы смахнуть оттуда все пассажи, касающиеся его гладких бицепсов и глаз орехового цвета. Она постоянно редактировала свой дневник.

Марлоу взглянула на Грейс. Она была занята тем, что всегда делала сразу же, как только входила в дом к Марлоу: забиралась на высокий табурет у стоящего в центре кухни стола и перекладывала фрукты в низкой деревянной миске. Встречаться с Марлоу взглядом она избегала.

Хани приложила гофрированный край крышки от пива к столу, наклонила бутылку к себе и основанием ладони сильно ударила. Крышка отскочила и упала на пол. Одновременно дождем посыпались мелкие кусочки столешницы.

— Ну так как, — произнесла она над струйкой пара, — Ева присоединится к нам или что?

Марлоу села на разделочный стол и отрывисто проговорила:

— Я написала. Она не может. Застряла дома, присматривает за братом. Билли, — добавила она, чуть не смеясь над собственной беспечностью. Где, черт возьми, отец?

— Без проблем, — сказала Хани. Не отрывая глаз от Марлоу, она подняла бутылку и начала жадно пить из нее. Прошло десять секунд, двадцать, а она все не останавливалась. Пиво текло из уголков рта Хани и струилось по щеке к декольте. Глаза Тейлора алчно следили за ручейками, но зато Марлоу заметила, что Энджел нахмурился и отвернулся. В тишине кухни раздавались только размеренное приглушенное бульканье, словно некое крошечное существо умирало в каком-то мешке. Марлоу не сразу сообразила, что это ритмичные глотки Хани.

Наконец бутылка опустела. Хани отняла ее от губ и рыгнула с такой силой, что по лицу пробежала дрожь. Тейлор заржал, словно ничего смешнее в жизни не слышал.

— Давай поедем к ней домой, — заявила Хани.

— К кому? — спросила Грейс. Казалось, никто не помнил, что было до того, как Хани вылакала пиво.

— К Еве, — нетерпеливо пояснила Хани. Она швырнула бутылку в раковину и пересекла кухню. Не спрашивая, какая дверь ведет в гараж, она сразу схватилась за ручку, словно бывала в доме много раз. Видимо, давняя подписчица, подумала Марлоу. Преданная поклонница.

* * *

Хани выбрала одну из любимых машин Астона. Еще бы, черт возьми: серебристый винтажный «лендровер», оснащенный системой автоматического управления.

Сама Хани взгромоздилась на сиденье, которое все еще называлось водительским. Грейс хотела было сесть рядом, но Хани поколебала устои выстроенного ею мира, жестом прогнав Грейс и поманив Марлоу. Так что Грейс оказалась на заднем сиденье, между Энджелом и Тейлором, которые положили руки на обивку так, что их мизинцы касались бедер девушки.

— Поехали, — приказала Хани машине. И спросила у Марлоу: — Где она живет?

Марлоу запаниковала. Она не отрывала глаз от закрытой двери гаража.

— Марлоу.

Она почувствовала кончики пальцев Грейс на своем плече.

— Просто скажи правду, — тихо произнесла Грейс. — Скажи, что Евы не существует.

— О чем это она говорит, Марлоу? — Хани прижала ладони к рулю и выпрямила руки. Она ждала.

Марлоу потянула на себя ремень безопасности.

— Я не знаю точного адреса.

Грейс вздохнула.

— Посмотри по карте, — ответила Хани.

— Она… — Марлоу выпрямила спину. Она уже зашла далеко, и ей понравилась мысль, пришедшая в голову в следующий миг. — Ева не отмечает свое местоположение на карте. Во Франции так не принято.

Тейлор на заднем сиденье заржал.

— Ладно. — Хани медленно тронула машину.

У Марлоу сильно застучало сердце. Датчики у двери гаража уловили движение, и дверь поднялась. Хани свернула с подъездной дорожки налево и выехала прямо на автомагистраль.

— Грейс говорит, что, по твоим словам, она живет в Пизмо-Бич. Пизмо-Бич, — громко сказала она навигатору.

— Домой, — возразила Марлоу так же громко, и машина притормозила.

— Отменить последнюю команду, — сказала Хани.

Машина снова двинулась с места.

— Хани. — Марлоу оперлась на приборную панель, надеясь, что никто не заметит, как она дрожит. — Не знаю, что ты задумала, — сказала она, — но мы не станем красть отцовский «лендровер» две тысячи четвертого года и не поедем ни в какой Пизмо-Бич. Ты понимаешь, что это опасно? Мы не знаем, как управлять автомобилем.

Играя пальчиками над рулем, Хани повернулась к Марлоу и посмотрела на нее.

— Что именно тебе нужно знать?

Тогда в машине что-то изменилось, и воздух застыл так же, как в ту минуту, когда Хани хлестала пиво. Марлоу знала, что все они — Грейс, и Энджел, и Тейлор, — скорее всего, думают об одном и том же: почему сеть до сих пор не вмешалась? Она прикинула и решила, что, возможно, руководство смотрит иначе на последствия выпитой бутылки пива. Но кража машины? Отдел безопасности не позволит, чтобы это случилось, правда?

Марлоу размышляла, что сказать. Ее ждут неприятности с родителями, их всех ждут неприятности с сетью, если она на камеру упомянет, что их снимают. Но пока Хани выводила машину на шоссе и набирала скорость девяносто километров в час, Марлоу раздумывала, реально ли спасти их жизни, напомнив нахальной девице, что за ней наблюдают.

Потом Хани вдруг взбила волосы руками и подмигнула приборной панели — там находилась встроенная камера.

В животе у Марлоу все похолодело. Хани хочет, чтобы за ней наблюдали, догадалась она. Замысел вздорной одноклассницы теперь открылся ей так же ясно, как дорога впереди. Она представила Хани дома: она сгорает от желания, чтобы ее заметили, но в ее комнате в Западной Виргинии нет возможности добиться этой цели. И тогда она принимает решение захватить самую крупную платформу страны, столицу славы — Созвездие. Она приехала сюда, чтобы стать знаменитостью, и вот настал ее звездный час.

— Домой, — снова приказала Марлоу машине неровным надтреснутым голосом.

Хани взглянула на нее так, словно она была самым скучным человеком на Земле.

— Отключить автоматику, — сказала она, потом схватила руль и нахмурилась. — Фу, какая пыль.

— Слушай, — подал голос Энджел. — Что ты творишь?

— Веду машину, — ответила Хани. — Кое-кто еще знает, как это делается. — И в качестве доказательства она стала выписывать зигзаги, смеясь над тем, как пассажиров швыряет по салону туда-сюда.

Тогда Марлоу заорала и перешла к угрозам. Пообещала вызвать копов, потом отказалась от своих слов и заявила, что уже позвонила им. Астон установил на все машины противоугонную сигнализацию, предупредила она. И уже наверняка знает о краже.

— Ну, значит, он не против, — ответила Хани.

Марлоу отстегнула ремень безопасности. Не раздумывая, она схватилась за руль и потянула его на себя. Передняя часть машины вильнула к краю дороги, а заднюю занесло на середину. Грейс оглушительно завизжала от страха.

Хани сильно толкнула Марлоу в грудь, отпихнув назад на сиденье, и выровняла ход «лендровера».

— Эй, ребята! — воскликнула она, глядя в зеркало заднего вида. — Если не умеешь управлять машиной, очень опасно баловаться на такой скорости. Кажется, у Марлоу истерика. Нужно ее утихомирить, пока мы не разбились.

Марлоу тяжело дышала, прижавшись к дверце.

— Что значит «утихомирить»? — неуверенно произнесла Грейс. — Может, мы просто остановимся?

— Ни за что, — ровным голосом произнесла Хани. — Так что давайте позаботимся о нашей безопасности. — Она снова бросила взгляд в зеркало. — Почему бы вам, ребята, не связать Марлоу своими ремнями по рукам и ногам, для ее же пользы, пока она не угомонится?

— Ты с ума сошла, — дрожащим голосом произнесла Грейс.

— Ничего подобного, — ответила Хани. — Скорая помощь именно так и поступает в подобных ситуациях. Поверь мне. — Она взглянула в зеркало на Тейлора. — У вас ведь есть ремни, парни, правда?

Тейлор и Энджел переглянулись.

— Я не знаю, нужно ли… — начал Энджел.

— Выхода нет, иначе мы разобьемся, — настаивала Хани. — И потом, для нее так будет лучше. — Она повернула голову, чтобы встретиться с Тейлором глазами в зеркале. — До пляжа уже недалеко, — добавила она. — Жду не дождусь, когда смогу скинуть это платье.

Марлоу услышала, как забренчали расстегиваемые пряжки.

* * *

— Мы останемся здесь, пока ты не свяжешься с Евой, — сказала Хани, выключая мотор. «Лендровер» легко преодолел дюны и остановился на темной полоске песка около воды.

— Просто скажи ей, — в сотый раз прошептала Грейс, наклоняясь к уху Марлоу и держа двумя руками ее голову.

Марлоу не ответила. Она решила больше ничего не говорить. Когда она проверяла последний раз, количество зрителей выросло вдесятеро. Пусть остальные, включая Грейс, выглядят законченными подонками. Марлоу останется спокойной и невинной. Она втянула живот, пытаясь не выглядеть перед камерой как бесформенный мешок, поскольку ее положили на заднее сиденье.

— Все на выход, — услышала Марлоу голос Хани. — Она отдохнет, и ей полегчает.

И Марлоу осталась в машине одна, посчитала, как четыре раза хлопнули дверцы, и прислушалась к доносящемуся снаружи гулу океана. Руки были связаны на животе коричневым ремнем Энджела. Она с усилием подняла ноги, чтобы увидеть их. Черный ремень Тейлора обхватывал лодыжки. Через некоторое время Марлоу села, до боли напрягая мышцы живота, и увидела, что Хани недооценила прилив: волны начали плескаться о колеса, и пена оставалась в бороздках шин.

Впереди на пляже сидела в одиночестве на песке Грейс, обхватив руками колени. Энджел сидел на корточках у края прибоя, опустив голову на грудь и тыкая палкой в песок. Тейлор был в воде вместе с Хани. Верная своему слову, она сняла платье и прыгала в промокшем лифчике и трусах, дрожа всем телом. Тихий океан холодный, идиотка, подумала Марлоу. Она вспомнила, как в третьем классе узнала об Атлантике. Прямолинейный учитель не стеснялся в выражениях, словно океан у Восточного побережья был командой соперников. «Мутный, загаженный, теплый как моча», — с презрением перечислял он уничижительные эпитеты.

Марлоу осторожно подняла руки, наблюдая, как запястья двигаются словно один сустав. Ремень начал натирать кожу. Снаружи Хани вдруг прыгнула на руки Тейлору, и он пошатнулся под ее весом.

Марлоу пришло на ум, что опасно оставлять ребенка в машине с открытыми стеклами. Относится ли это еще к ней? Сейчас она не чувствовала себя ребенком, но была уверена, что никто из них пока не повзрослел. Будь они взрослыми, ничего бы этого не случилось — кто-нибудь один имел бы смелость возразить Хани. Марлоу помнила, как учитель, поносивший Атлантику, объяснял, почему во время Утечки погибло так много подростков. Дело не только в том, что они практически жили в интернете. И не в том, что, в отличие от родителей, не помнили мира в доцифровую эпоху. Ни привычки, ни время рождения здесь ни при чем. Они умерли в основном из-за вечных качеств неоперившихся юнцов, которые не изменились за всю человеческую историю, — еще не сформировавшегося мозга и бешенства гормонов. «Подростки не понимают, что жизнь существует и за пределами текущего мгновения, — говорил учитель. — Знаете выражение „Я скорее умру“? Так вот, тинейджеры употребляют его вовсе не в переносном смысле». В тот же год его уволили за излишнюю откровенность, и он исчез из анклава.

* * *

Марлоу заснула сидя. Через некоторое время она проснулась, услышав прерывистое дыхание. Все снова сидели в машине. Она различала только силуэты: Хани и Тейлор вместе втиснулись под руль и лежали, откинув спинку кресла. Энджел аккуратно сложился на пассажирском сиденье. Грейс сидела сзади рядом с Марлоу, прижавшись щекой к стеклу.

Марлоу услышала плеск где-то около бедра: вода, видимо, достигла колесных ниш. Внезапно девайс дернулся в запястье, давая знать, что связь прервалась. Она подумала, что камеры здесь, на мелководье у океана, тоже могут потерять сигнал.

Марлоу выглянула на улицу — это было все равно что закрыть глаза. За окном царила беспросветная темень. Ни огней на берегу. Ни луны. Так вот что значит чувствовать себя брошенной, подумала Марлоу. Она любила родителей, правда. Любить отца было легко, а мать — трудно. Но с раннего возраста, возможно с того раза, когда она выбралась из кроватки, заползла в гостиную, где они устраивали вечеринку, и увидела глубокое разочарование на их лицах, она понимала, что ни мать, ни отец не способны на сильные родительские чувства. Ей все равно удавалось любить их, потому что она знала, что ее защищает кое-кто еще: сеть. Ее подписчики. Когда Флосс говорила, что задерживается по делам и появлялась только через два дня с загаром, полученным явно на яхте, или когда Астон получал сообщение якобы от своей матери, но улыбался слишком уж плотоядно, — Марлоу ощущала, что камеры рядом. То же самое происходило и по ночам, когда родители обычно отсутствовали. Марлоу должна была сама запереть дверь и лечь спать; она долго не могла научиться пользоваться пультом, чтобы не ходить по комнатам в темноте. Но она никогда не боялась, точно так же как, немного повзрослев, не боялась гулять по пустым улицам или на вечеринке оказаться с неподходящим парнем за закрытой дверью. Всю жизнь Марлоу была уверена, что, случись с ней что-нибудь, сеть ее защитит. Но вот она сидела связанная в тонущей машине, и никто не спешил на помощь.

Она убедила себя, что камеры не работают. Иначе и быть не может — сеть не оставила бы ее в беде. Там ценили драматические повороты, но обычно не рисковали актерами. Вещание на ее канале должны были прервать, заявив о технических проблемах, а в это время придумать, как ей помочь.

Вдруг над головой раздался глухой звук — на крышу опустился какой-то предмет.

Остальные пошевелились, но не проснулись. Марлоу прислушалась. Что-то ползло по машине. Сколько ног? Две? Четыре? Нет, пять. Она подняла глаза, как раз когда неизвестное существо прижалось серебристым животом к стеклянному люку. Послышалось звяканье стекла о стекло, и вдруг Марлоу увидела глаз с чернильным зрачком, который наблюдал за ними.

Внезапно вспыхнул ослепительный свет. Марлоу разглядела то, чего не видела в темноте: спутанные блестящие волосы Тейлора и Хани, почти одного светлого оттенка. Покрасневшее лицо Грейс с коричневыми разводами, словно она проплакала много часов. «Ежик» Энджела, топорщившийся над спинкой кресла.

То, что сидело на крыше, имело голос, пророкотавший через стекло:

— Эта машина числится в угоне. Выходите с поднятыми руками.

Остальные зашевелились, побледнели и стали потягиваться. Но Хани в ужасе застыла.

— Что-это-что-это? — кричала она, закрывая глаза.

— Полицейский дрон, — снова и снова повторял Тейлор и в конце концов перешел на бешеный крик. Объяснение, казалось, напугало Хани еще больше.

Дрон соскользнул к окну у водительского кресла, ища виновника, и Хани вдруг бросилась на заднее сиденье и, трясясь, съежилась около Марлоу.

— Отвали от меня на хер, — сказала Марлоу. Выругавшись, она почувствовала, что стало легче, напряжение ослабло, и позволила себе еще одно запретное словцо — настолько была уверена, что ее не снимают. — Развяжи меня, сука, — рявкнула она Хани, толкнула ее плечом, но та только визжала и сильнее прижималась к ней.

Остальные по команде дрона неуверенно вылезли из машины и побрели, подняв руки, к направлявшимся к ним живым копам с ружьями наизготовку. Еще больше полицейских бороздили песок на броневике, утюжа гусеницами пляж. Позади них еле-еле тащился по берегу красный «порше» Астона с низким днищем. Наконец машина стала буксовать и сдалась. Не выключая ни мотора, ни фар, отец выбрался из салона. Морской бриз и ветер, поднятый пропеллером дрона, трепали ему волосы. Через мгновение пассажирская дверца открылась, несколько раз осторожно подергалась, и из машины вышла женщина. Марлоу не могла ее разглядеть, но заметила, что она стройная и ни во что не вмешивается. А значит, это определенно не мама.

Вода стала просачиваться в «лендровер» через плохо закрытую Грейс дверцу. Марлоу посмотрела, как вокруг их ног собирается лужа, и с презрением процедила, обращаясь к Хани:

— Ты что, никогда полицейских дронов не видела?

Шваль деревенская. Ей не пришлось произносить эти слова — тона оказалось достаточно. И Марлоу почувствовала: Хани поняла, что именно ей хотелось добавить.

— Нет, — тихо ответила Хани, и в этот миг она казалась ничуть не старше остальных. Но потом девушка долгим и заинтересованным взглядом посмотрела в окно и повернулась к Марлоу, словно дуло пистолета, в котором осталась одна пуля. — А что это за женщина с твоим отцом? — Она наклонилась так близко, что коснулась своим носом носа Марлоу. На нижнюю губу Марлоу брызнула ее слюна, а связанная девушка не могла ее стереть.

Два копа бежали к машине, лучи фонариков просвечивали золотым светом сквозь кудри Хани.

Прямо в ухо Марлоу она прошептала:

— Интересно, а Астон, вообще-то, тебе отец или кто? Ты на него нисколько не похожа, а твоя мать всегда была еще та шлюха.

Марлоу напрягла руки и ноги, снова стараясь избавиться от ремней. В душе у нее что-то забурлило. Это напомнило ей тот случай, когда через щель в полу подвала в их доме стали подниматься нечистоты. Астон висел над водопроводчиком и говорил: «А нельзя просто закрыть дырку?» Сантехник, прищурившись, посмотрел на него, одним взглядом оценив клиента: богатый, бестолковый, беспомощный в житейских делах, и сказал: «Можно. Но говно найдет другую дорогу».

Кожаные браслеты на запястьях и лодыжках не поддались, и Хани с хохотом откинулась на спинку.

— Еще та шлюха, — повторила она, отодвигаясь.

Марлоу открыла рот, словно хотела закричать, и, схватив зубами щеку Хани, остервенело стиснула их. Зубы погрузились в мягкую плоть между скулой, намазанной румянами, и длинным изгибом челюсти. Хани ахнула, потом дернулась и застыла. Она визжала, выкрикивала что-то невнятное, словно это у нее был занят рот.

— Марлоу, дрянь, прекрати!

Когда она вырвалась, во рту у Марлоу что-то осталось. Все еще стискивая зубы, Марлоу увидела искаженное ужасом лицо Хани, карабкающейся на другую сторону сиденья. На лице у нее выделялось маслянистое розовое пятно с рваными, неровными краями. Кровь не просто текла, а хлестала из него.

Марлоу еще не выплюнула кусок кожи, когда полицейские подошли к машине и стали вытаскивать Хани. Марлоу ждала своей очереди. Окровавленный лоскут в ее зубах тоже ждал, когда она выплюнет его или уж проглотит.

* * *

Выяснилось, что большинство камер в машине не работали. По мере того как Хани увозила их далеко от Созвездия, они теряли сигнал и отключались от Сети. Но в приборной панели была аварийная камера, с низким разрешением и без записи звука, которая все еще передавала изображение. Угол ее обзора не позволял видеть, как жестоко связывали Марлоу. В кадр попала только ее голова, лежащая на коленях у Грейс, — без звука казалось, что подружки просто дурачатся. Однако камера не была так же слепа в тот момент, когда Марлоу накинулась на Хани. Она зафиксировала, как Хани испугалась полицейского дрона, задрожала и прижалась к Марлоу. Потом — как Марлоу в диком порыве, словно в фильмах про живую природу, напала на нее и вцепилась зубами в щеку, а затем укушенная Хани упала назад. Даже Марлоу слегка подташнивало, когда сотрудница Отдела безопасности показывала ей эту запись. Она еще никогда не видела себя на экране — актерам Созвездия запрещалось смотреть производимый ими контент, — так что поначалу Марлоу почти убедила себя, что это другая девушка, просто похожая на нее, посягнула на лицо Хани. Но глубоко в душе она знала, что сама сделала это: она помнила вкус.

«Вышвырнуть ее из эфира! — написал негодующий зритель. — Я смотрю свои каналы после долгого дня НАСТОЯЩЕЙ работы в НАСТОЯЩЕЙ Америке. Я включаю их, чтобы посмеяться, а не любоваться маленькой извращенкой-психопаткой».

«Слышала какая-то девушка ела другую перед камерой ужасно разочарована это было ЛОЛ», — высказалась еще одна представительница возмущенной общественности.

Кто-то просто прокомментировал: «Ты монстр».

Все хотели выгнать семью Марлоу из Созвездия. На следующей неделе Марлоу не пустили в школу. Родители выстроились на парковке в шеренгу, преграждая ей путь в здание.

— Завистливые ничтожества! — кричала им Флосс с багровым лицом, давая обратный ход, тогда как Марлоу сгорбилась на заднем сиденье. Астон в тот день был в городской администрации, где ему устроили головомойку.

— Переедем куда-нибудь в другое место, — сказал он, вернувшись домой. — В Лос-Анджелес или в Нью-Йорк, и…

— И будем искать работу? — спросила Флосс.

Марлоу сидела за кухонным столом, опустив голову. Она слышала, как Флосс произнесла слово «работу» — густым от неуверенности голосом; так же она говорила, когда притворялась, что знает французский. Потом мать встала и вышла из дома.

Много дней после этого Марлоу сидела у себя в комнате и думала о том разговоре родителей. Из-за этого к ней неожиданно пришли самые ранние воспоминания — смутные картины жизни до Созвездия. Заглянув в туманное прошлое, она увидела отели, в которых они жили, когда она была маленькой: сначала престижные, где Флосс все узнавали и ей это нравилось, потом затрапезные, где люди подходили к ней, а она делала вид, что ее с кем-то спутали. Марлоу вспомнила игры в прятки, как Астон набрасывался на нее из-за автомата со льдом, как поздно ночью она сидела у Флосс на руках на ржавом шезлонге. Флосс пела Марлоу, чтобы та скорее уснула, — но, когда девочка засыпала, как будто обижалась. «Я пою только тебе, учти это, — говорила она. — Ты не считаешь, что у мамы очень хороший голос?» Марлоу нравился голос матери, но тогда она не знала, что он особенный. Она думала, что у всех мам красивые голоса — ради чего же тогда не спать? И потому клевала носом под мамино пение, а потом под ее бормотание — Флосс пыталась уговорить себя продолжать. «Посмотри на эту девочку у тебя на руках, — шептала она. — Она такая симпатичная, и она твоя. — Хэштег „благословенная“. Так что соберись ради нее, Флосс. Черт тебя дери, соберись».

Марлоу помнила, что отели становились все хуже и хуже, пока семья не поселилась в такой грязной гостинице, что Флосс сорвала с кроватей простыни и выбросила в разбитое окно. Потом взяла полотенца с тележки горничной и постелила на пол, выложив дорожку от кровати к ванной и запретив Марлоу ступать на голый пол. Думая, что дочь спит, она спросила Астона:

— А как насчет твоей матери?

И он откликнулся:

— О, никаких проблем. Только сначала мне придется развестись с тобой. А как насчет твоей?

Флосс не ответила.

Марлоу помнила, что тот последний номер от накопившегося внутри давления, казалось, раздувался, как шар, она буквально видела, как стены выгибаются наружу. И потом однажды, когда чудилось, что атмосфера вот-вот взорвется от напряжения, Флосс ввалилась в комнату со свежим макияжем и новой сумочкой и встала в дверях, уперев кулаки в бока.

— Нас взяли, — сообщила она Марлоу и Астону.

— Им понравилось видео? — скептически спросил Астон. Они с Марлоу играли в двадцать одно на тумбочке, бросая карты на мозаику из бранных слов, вырезанных на ореховой столешнице. (Когда отец первый раз увидел матерщину, он повернулся к Марлоу и сказал: «Ты ведь еще не умеешь читать? Пусть так и остается. Не пытайся произнести эти слова вслух».)

Дверь в комнату Флосс оставила открытой и теперь стояла, похожая на супергероя, на фоне туманных выжженных холмов, по которым бежало меланхоличное калифорнийское шоссе.

— Ужасно понравилось, — ответила она.

Марлоу посмотрела на свои карты. Ей они ни о чем не говорили; обычно Астон заглядывал в них и сообщал, близко ли она подошла к двадцать одному очку. Но всегда продолжал играть честно, словно не знал ее карт.

Флосс оттолкнула с пути лежавшие на полу полотенца и направилась к мужу и дочери через комнату.

— Та вечеринка в честь дня рождения стоила каждого пенни, — сказала она, опустившись на продавленную кровать.

Марлоу обняла мать за талию. В душе она была не согласна. Празднование ее пятого дня рождения несколько месяцев назад было очень странным: приглушенный свет, музыка в стиле даунтемпо. В гости пришли совершенно незнакомые дети, тоже не очень понимавшие, что они тут делают. Пугающая толпа мужчин снимала все на камеру. Марлоу заметила, что, хотя виновницей торжества была она, мужчин больше интересовала ее мать. Это подозрение подтвердилось позже, когда она увидела запись, которую мама одержимо смотрела неделями — Марлоу так и не выяснила, что она на ней искала.

— Мы переезжаем в другой город, — сообщила Флосс дочери, порывисто обняв ее. — Там еще никто никогда не жил. Его построили специально для нас. А когда мы поселимся в новом доме, то снова станем знаменитыми. И ты тоже.

Тогда Марлоу ничего не сказала. Новость не казалась из ряда вон выходящей. Флосс говорила о былой славе, и о нынешней славе, и о путях достижения новой славы так же буднично и часто, как другие мамы жалуются на отсутствие молока.

Вскоре после того, как они устроились в новом доме на Питт-стрит, Марлоу сидела за кухонным столом со Стеллой, клоунессой с радужными волосами, которая старалась втолковать самобытность Созвездия живущим в нем детям. Она объясняла Марлоу, что повсюду в Америке люди смотрят на нее, болеют за нее.

— Даже те, кого я не знаю? — спросила девочка, у которой чуть скрутило живот.

Стелла отложила свой увенчанный звездой жезл и нежно взяла личико Марлоу в руки.

— Может, ты и не знаешь их так, как маму и папу, — выдохнула она, — но подписчики — твои друзья, особенные друзья. Чем более радостной и интересной ты будешь, тем больше приобретешь особенных друзей; а чем больше у тебя будет особенных друзей, тем радостнее и интереснее будет твоя жизнь. — Белый грим на лице у Стеллы трескался, когда она улыбалась. — Никто не любит тебя больше, чем подписчики, — заключила клоунесса.

* * *

Через несколько недель после того, как Марлоу укусила Хани, Флосс вошла в комнату дочери. Лицо ее выражало ту же решительность, что и тогда в мотеле, много лет назад, когда она сообщила семье, что они прошли отбор в Созвездие.

— Вставай, — сказала она. Потом пошла в гардероб и выбрала наряд: жесткое нежно-розовое платье, которое Марлоу никогда не носила, и белую вязаную кофту, из которой она выросла. На возражения дочери Флосс внимания не обратила и только натянула ей на голову белую повязку. Вихры Марлоу немедленно отвергли ее, сдвинув на лоб.

Мать с дочерью поехали в Маунтин-Вью и замедлили ход на охраняемой дороге, ведущей к «Антидот фармасьютикал». Представительница руководства сети и сценарист встретили их на парковке. На Марлоу они не смотрели и близко к ней не подходили, зато рассыпались в благодарностях перед сотрудником «Антидота», который присоединился к ним в переговорной. Когда Флосс заговорила, все по очереди принялись прерывать ее.

— Раньше за Марлоу ничего такого не водилось, — убеждала их Флосс. — Она всегда была доброй девочкой, никогда не проявляла агрессию. Ну нет, однажды в детстве она бросила свой шлем во время игры в софтбол, но, думаю, она просто прониклась духом игры. Девочки, когда играют, они… — Флосс выбросила вперед руки c прижатыми к бокам локтями и издала гортанный звук.

Женщина из руководства с темными коротко стриженными волосами наклонилась вперед, заслонив вид на Флосс представителю «Антидота».

— Марлоу всегда была образцовой ученицей, — сказала она. — И создавала превосходный контент. Если честно, в обычных условиях инцидент подобного рода служил бы поводом для прекращения контракта с актером. — Она улыбнулась представителю фармацевтической компании, который откинулся на спинку стула, сложив руки домиком и прижав их к губам. — Но «Антидот» всегда был для нас очень ценным партнером. И когда мы услышали о ваших сложностях с распространением «Истерила», то подумали, что это судьба.

Скрипнув стулом, мужчина наклонился вперед. Некоторое время он изучал Марлоу.

— Привет, Марлоу, — поздоровался он, словно она только что вошла. — Значит, ты любишь софтбол?

— Нет, я бросила, — ответила она.

— Зато она занимается балетом, — вставила Флосс.

— И его я тоже ненавижу, — добавила ее дочь.

Мужчина улыбнулся.

— Понимаю, — проговорил он. — Марлоу, тебе когда-нибудь казалось, что… — он помолчал, словно подбирая нужное слово, — что жизнь слишком трудна?

— Что? — Марлоу глянула на него через стол.

Все присутствующие приняли нейтральный вид, не желая помогать девочке с ответом. Флосс моргала ей почти с умилением, словно слушала, как дочь играет на пианино.

— По-моему, у меня в жизни все хорошо, — медленно произнесла Марлоу.

Антидотовец задумчиво кивнул.

— Но ведь даже хорошая жизнь бывает сложной, разве нет? — возразил он. — Жизнь по определению не увеселительная прогулка, и мы ничего не можем с этим поделать. Но тебе так повезло родиться в наше время — сейчас можно контролировать чувства. — Он махнул рукой куда-то через плечо.

На экране позади него появились кадры: мальчик, ровесник Марлоу, кидает в рот капсулу, запивает его большим глотком воды из бутылки и выскакивает на бейсбольное поле. С трибуны за ним с мудрым видом наблюдает мать. Поверх изображения появляется слоган: «Представьте, что ваш сын всегда будет пай-мальчиком!»

— Эта таблетка, о которой мы говорим, — «Истерил», — пояснил человек из фармацевтической компании, — она действует как… Ну вот знаешь, как проводится апгрейд программы для твоего девайса? Отнесись к «Истерилу» как к апгрейду своих чувств. А ведь в наших чувствах определенно много вирусов, правда?

Взрослые засмеялись, и Марлоу представила, как сталкивает их всех головами. Белая повязка сползла на лоб тысячный раз за день, и она поправила ее.

— «Истерил» создан специально для твоих ровесников, — продолжал заливаться соловьем мужчина. — С учетом потребностей растущего организма. Здесь, в «Антидоте», мы мечтаем о будущем, в котором все твое поколение, начав принимать «Истерил» в подростковом возрасте, станет самым счастливым, самым уравновешенным и уверенным в себе поколением в истории Америки.

Женщина из руководства повернулась к Марлоу и с таким счастливым выражением лица изогнула брови, словно предыдущий оратор перечислял строчки из десертного меню.

— Но новое всегда пугает, — фонтанировал агитатор. — Люди всегда с сомнением воспринимают перемены, даже если они к лучшему. — Он плотно сжал губы и выдержал почтительную паузу. Потом поставил галочки в списке, который держал в руках: — Мой сосед по комнате из университетского общежития за неделю до выпуска. Младший ребенок в семье, жившей по соседству. Любимый ученик моей матери.

Марлоу выпрямилась на стуле и опустила голову, как научили ее делать, когда взрослые говорили об Утечке.

— Ах, если бы тогда, в две тысячи десятые годы, у нас был «Истерил»! — не унимался мужчина. — Они все остались бы живы.

Из-под полуприкрытых век Марлоу увидела, как женщина из сети подтолкнула локтем сценариста. Тот кивнул и постучал по столу.

— Может быть, все, что надо людям, — это история, — начал он. — Увидеть, как лекарство помогает девочке, которую они уже знают и любят. Проследить ее путь от гневных выходок и чувства незащищенности к… — сценарист повел рукой, — счастью. С помощью «Истерила».

Мужчина из фармацевтической компании кивнул. Подумал, улыбнулся и повернулся вместе со стулом в сторону Марлоу.

— Звучит неплохо, — сказал он. — Правда?

Марлоу посмотрела на мать. Интересно, что за сделку, по представлениям Флосс, они должны здесь заключить? Не использовать же ее организм для продакт-плейсмента, в самом деле? Она откинулась на спинку стула и стала ждать, когда мать заорет на этих жуликов и обзовет их толпой дебилов.

Но, к своему ужасу, она услышала, как Флосс повторяет фразу, которую репетировала утром в ванной, когда прихорашивалась, принимая вид, неброский только на ее взгляд.

— Мы счастливы, что вы сочли Марлоу достойной такой возможности, — проговорила мать, накрыв ладонью руку дочери. — Мне кажется, это замечательно.

Глава тринадцатая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2016

Когда Орла вошла в гостиную, Крейг раздавал бублики с совершенно сумасшедшими начинками. Ей досталась черника с луком-шалотом. Два бейгла с изюмом, грецкими орехами и всякой всячиной лежали на диване, между далеко отсевшими друг от друга Флосс и Астоном, который пробрался в квартиру после того, как Орла легла спать.

— Что происходит? — спросила Орла. — Кто умер? Что вообще за черт?

Мелисса взглянула на Крейга.

— Нужно сказать им сейчас, — произнесла она. — Ты можешь оставить в покое эти дурацкие бублики?

Крейг рассматривал бейгл с шоколадной крошкой и переливающимся куском копченого лосося между половинками.

— Фигня какая-то, — пробормотал он. — Я такое не заказывал.

Мелисса вздохнула и отвернулась от него.

— Около часа назад, — сказала она, — мы узнали о чрезвычайно неприятном инциденте. — Она обвела взглядом Флосс, Астона и Орлу. — В ближайшие дни мы все должны помнить, что Флосс намеревалась сделать свои фотографии манифестацией женской красоты. Жизнеутверждающим посланием от настоящей богини реальным девушкам со всего мира. Верно, Флосс?

— Именно. — Флосс уже говорила так, словно защищалась. — Орла сказала…

— Нет. — Мелисса подняла руку. — Орла не имеет отношения к данной идее. И это важно.

Орла положила свой бублик рядом с телевизором.

— Очень даже имею, — возразила она. Идеи всегда принадлежали ей. Разве они все еще не знают своих ролей?

Три минуты. Столько понадобилось, чтобы снимки обнаженной Флосс взорвали «Инстаграм». Флосс еще даже не успела одеться, когда Орла обновила страницу на телефоне подруги и экран показал ей серое понурое лицо.

— Готово, — заключила она. — Ты прославилась сама по себе. Для этого тебе не понадобился Астон. Даже одежда не понадобилась.

— Ага, — откликнулась Флосс.

Через мгновение на экране телефона всплыло окно с сообщением, что ее страница в «Инстаграме» закрыта. Поэтому Орла дала Флосс свой ноутбук и назвала пароль. Флосс вошла в «Инстаграм» от имени Орлы, чтобы узнать реакцию. Когда Орла легла спать, Флосс все еще сидела по другую сторону стены, пила «Моэт» и читала комментарии.

* * *

Теперь они сидели в тишине, а Мелисса зачитывала вслух статьи. Ни одно из средств массовой информации, по-видимому, не владело полной картиной, но каждое взахлеб рапортовало о том, что удалось обнаружить. А потому именно собравшимся в этой тихой квартире предстояло свести все воедино.

Анне Сальгадо было семнадцать лет, и жила она на Статен-Айленде.

У нее была черная полоса в жизни. Все без исключения, начиная с ее плачущих родителей и заканчивая журналистами с глубокомысленными лицами, непременно указывали на этот факт. Ее никто не пригласил на выпускной. Она пыталась сама пригласить парня, который нравился ей на протяжении всех старших классов, но он ответил, что у него уже есть девушка, и поспешил позвать лучшую подругу Анны. Сделал он это торопливо, сообщением, и случайно включил в чат Анну, однако ни он, ни подруга об этом не догадывались. Так что Анна видела, как ее подруга откликнулась: «Разве ты не с Анной идешь?», а парень ответил: «О нет» — и прикрепил смайлик — пухлое розовощекое желтое лицо с двойным подбородком, — намекая, что Анна толстушка.

Анна заявила родителям, что не пойдет на выпускной, поскольку это старомодное мероприятие.

Когда в день бала они предложили дочери поехать в ее любимую «Калифорнийскую пиццерию», она ответила: «Нет, спасибо, лучше я почитаю в своей комнате». В тот вечер Анна схватила телефон и стала листать фотографии подруг в нарядных платьях и с тугими кудрями, и вдруг среди снимков радостных одноклассниц случайно затесалось нечто поразительное: Флосс, голая. Анна уставилась на ямочки на ее бедрах, на вопиющие изгибы ее фигуры и ощутила родство с этой девушкой. Флосс совсем не была похожа на тощих девчонок из школы, которые монополизировали представление парней о привлекательности.

Эти фотографии Анну вдохновили. Видимо, чтобы по-своему отдать должное поступку Флосс, она разделась донага, оперла телефон о стопку антиутопий в мягких обложках и повторила позу сериальной звезды. Раньше она никогда не втягивала так щеки, заметила позже ее мать — женщина даже не сразу узнала свою дочь на снимке. Недолго думая, Анна опубликовала свою фотографию в «Инстаграме».

Как и во всех трагедиях, ключевую роль сыграло стечение обстоятельств. Обнаженная Анна продержалась онлайн целых десять минут — даже дольше, чем Флосс, вероятно, потому, что хипеж, порожденный выходкой Флосс, взбаламутил всю платформу и отвлек внимание от новых публикаций. Если бы все знакомые Анны не собрались в одном месте и не остановили свои потные танцы, предшествующие сексу, и не сгрудились над телефонами, чтобы поржать, фотографии, может, и не распространились бы так быстро. Если бы ее одноклассники не одурели от возбуждения и пива, купленного старшими братьями, их комментарии, может, и не были бы такими грубыми. Если бы вечеринка в честь выпускного не была такой скучной и учителя не пытались соблазнить бывших учеников подвижными играми, вчерашние школьники, может, вскоре забыли бы об этой истории и не забрасывали бы страницы Анны в соцсетях безобразными репликами еще долго после того, как ее снимки были удалены.

А потом Флосс написала комментарий.

— Что? — Флосс покрутила головой, когда Мелисса сказала это. — Я не писала никаких комментариев.

Глядя на стоявшую на столе пустую бутылку из-под шампанского, Мелисса сказала:

— Писала-писала.

Кто-то успел сделать скриншот фотографии Анны до того, как она была удалена. «Обожаю Флосс Натуцци за то, что показала НАСТОЯЩЕЕ тело латиноамериканки, — подписала Анна снимок. — Мечтаю с ней как-нибудь познакомиться! #королева#натуральная красота#праваженщиныэтоправачеловека».

Ниже были десятки комментариев, но скриншот сосредоточился на двух подряд:

бунтюности2016: сдохни ШМАРА жирная корова

орлакадден: это флосс и я согласна. отличная мысль!

Орла уставилась на свое имя, объявившееся там, где она его не писала, рядом со словами, которые ей не принадлежали. Она забыла, что накануне вечером Флосс пользовалась ее аккаунтом, после того как ее собственный заблокировали из-за обнаженки. Под комментом пользователи поставили двести восемь лайков.

— «Я согласна, — громко процитировала Мелисса, — отличная мысль».

— Я говорила по поводу подписи, — сказала Флосс. Краска стала заливать ее снизу вверх начиная с ключиц, — что отличная мысль — познакомиться!

Крейг стоял у раковины, разрывая бублик на части и пытаясь смыть кусочки в сток. Он резко обернулся и буркнул:

— Но она, блин, восприняла это иначе.

У Флосс отвисла челюсть. Она по очереди посмотрела на каждого из присутствующих и дрожащим голосом произнесла:

— Это была ошибка.

— Пипец, — пробормотал Астон и надвинул бейсболку на глаза.

— Дело не только в том, что написала Флосс, — продолжала Мелисса. — После этого народ завалил Анну комментами. Те, кого она знала и кого не знала.

Она показала еще несколько комментариев, и Орле пришлось отвернуться.

Родители Анны не хотели ей надоедать, поэтому миссис Сальгадо не заглядывала к дочери до поздней ночи, когда уже после трех часов она брела из гостиной, где задремала на кушетке, к себе в спальню. Анна лежала в постели, натянув на голову одеяло. Ничего подозрительного в комнате не было, но мать почувствовала неладное. Миссис Сальгадо включила свет и увидела на полу пустую бутылку из-под водки — хотя Анна никогда ее не пила — и пустую же баночку из-под сильного обезболивающего, которое недавно назначили миссис Сальгадо после удаления зубного нерва. Боль тогда быстро прошла, и таблеток осталось довольно много.

Мелисса повернулась к Орле и схватила пульт от телевизора, словно он тикал.

— Иногда, если подробности выходят на свет медленно, — сказала она, — репортеры сосредоточиваются на какой-нибудь ерунде.

Мелисса включила телевизор и сообщила, что сегодня получила имейл от продюсера утренних новостей. Он хотел предупредить: они снимают сюжет об Орле — «женщине, которая за этим стоит», ведь это ее ник использовала Флосс Натуцци, советуя девушке покончить с собой.

— Они копают всерьез, — пояснила Мелисса, — изучают твои статьи про Флосс в «Дамочках», разбираются, как тебе удалось воспользоваться сайтом журнала, чтобы сделать ее знаменитой. Хотя тут, конечно, нет ничего нового.

Орла взглянула на безмолвную рекламу на экране телевизора, бесхитростный ролик о пожилом человеке, который поднимается по лестнице в кресле, скользящем по перилам.

— Вот именно, ничего нового, — согласилась она. — Куча народу в курсе — мне пишут об этом в «Твиттере». Почему сейчас-то это стали муссировать?

— Полагаю, потому что теперь всем интересно перемывать тебе кости, — вздохнула Мелисса. — В связи со смертью той девушки. Смаковать будут каждую деталь. — Она взглянула на свой телефон. — Продюсер сказал, что на программу пригласили троих людей, которые сыграли большую роль в твоей жизни. Кто бы это мог быть?

Орла не имела представления.

— Мне нужно позвонить родителям, — сказала она. Но реклама уже закончилась, и продолжилась передача.

— Сделай погромче, — глухо произнес Крейг.

На экране напротив насупленной блондинистой ведущей сидели Ингрид и йельская девица. Орла заметила, что бывшая начальница сменила яркую помаду на благородный естественный цвет, но ее нынешняя подчиненная, видимо, намеревалась выделиться: на ней была блуза цвета лайма с каплевидным вырезом на груди, а веки накрашены тенями с блестками.

Бегущая строка внизу экрана гласила: «юная поклонница натуцци покончила с собой в результате кибертравли».

— Сегодня утром, — начала ведущая, — после самоубийства Анны Сальгадо, издание «Дамочки» опубликовало заявление, согласно которому оно больше не будет освещать жизнь Флосс Натуцци. Не кажется ли вам, что это все равно что погодный сайт станет открещиваться от грозы?

— Кажется, Кейт, — усердно кивая, ответила йельская девица. — Но Флосс Натуцци — кстати говоря, она еще не сделала никаких заявлений по этому поводу, Кейт, — так вот, как мы полагаем, она самым явным образом доказала, что опасна для молодых женщин. А это наша целевая аудитория, Кейт.

Ингрид прочистила горло.

— Мы считаем нашим долгом выразить свое мнение, — сказала она. — Видите ли, «Дамочки»… — Она чуть замялась, сложив губы гузкой, потом начала снова: — «Дамочки», к сожалению, сыграли основополагающую роль в появлении феномена Флосс Натуцци.

Орла, вне себя от возмущения, смотрела, как ее собственная фотография просыпалась, как песок на экран.

— Женщина, которую вы видите, — говорила ведущая за кадром, — Орла Кадден, бывший блогер «Дамочек». Сейчас она, как это, актерствует в реалити-шоу. Знакомое имя? Это ее ник в «Инстаграме» использовала Натуцци, чтобы побудить девушку к самоубийству.

— Думаю, на самом деле… — начала Ингрид, но одновременно йельская девица выпалила:

— Именно.

По лицу Ингрид пробежало мимолетное раздражение.

— Орла раньше работала у нас, — продолжила она. — Писала о Флосс и вдруг, без нашего ведома, свела дружбу с Флосс и сговорилась с ней с целью сделать ее известной. Она использовала свою платформу блогера, чтобы освещать появления Флосс на публике, когда та только начинала. Теперь Орла задействована в «Флосстон паблик» в качестве этакой второй скрипки.

— За что мы ее уволили, — ляпнула йельская девица.

Ингрид положила руку на стол перед ней.

Ведущая покачала головой, ровно обрезанные кончики ее волос синхронно закачались.

— Итак, — сказала она, когда камера взяла ее крупным планом, — что же за человек способен на такое? — Она сделала глубокий вдох. — Сегодня с нами в студии старый друг Орлы Кадден.

— О боже, — ахнула Орла. — Дэнни.

Но это оказался не он. Камера отъехала и показала третью женщину, севшую за стол. Она конфузливо одернула плохо сидящий жакет, а ведущая кивнула ей и сказала:

— Спасибо, что пришли.

— О чем речь! — произнесла Кэтрин. Лицо у нее пылало.

* * *

Произошло то, чего она боялась больше всего на свете: ее имя было запачкано, и его трепали на каждом углу.

Однажды Орла сидела в такси, застрявшем в пробке на Таймс-сквер, — она ехала на сеанс к жеманному психологу, куда отправил ее Крейг, — и видела на экране с национальными новостями зловещую «молнию», втиснутую между сюжетами о президентской гонке, до которой Орле не было никакого дела: «Семья Сальгадо может выдвинуть обвинения против Натуцци и Кадден». При мысли о родителях Орла спала с лица от стыда. Она замарала фамилию, написанную на коряге, висящей в их доме в кухне над плитой: «Семья Кадден, основана с любовью в 1985 году, в Миффлине, Пенсильвания». С Гейл и Джерри Орла не общалась со дня смерти Анны Сальгадо и смогла бы с ними заговорить, только появись они на пороге ее квартиры, а родители пока этого не сделали. Орла перевела телефон в режим полета. Не проверяла электронную почту. Удалила свои аккаунты из соцсетей. Перестала смотреть телевизор — сначала не могла пережить, что она во всех новостях, потом — что ее там больше нет. Непостижимо, как весь мир может пойти дальше и оставить ее справляться с этим финалом в одиночестве.

Узнавая ее на улице, люди теперь смотрели на нее волком и обзывали тварью. Орлу столько раз называли так в интернете, что ей казалось, слово уже лишилось всей оскорбительной экспрессии. Но когда однажды она в спортивном костюме выскочила в магазин за туалетной бумагой, кто-то неожиданно произнес его вслух, и оно снова сильно ранило ее. Как-то раз, когда Орла, спеша домой, проходила мимо косметического салона на первом этаже, стоявшая на тротуаре женщина с сепараторами для педикюра на ногах процедила это ругательство, плюнула ей вслед и вернулась к разговору по телефону, словно подобное выражение презрения было самым будничным делом и не требовало от нее никаких усилий.

После этого Мелисса купила Орле бейсболку с логотипом «Янкис» и велела перед выходом из дома обязательно ее надевать. Предварительно она ударила кепкой о край стола, потом натянула ее на теннисный мячик и обвязала резинкой для волос.

— Чтобы не выглядела слишком уж новой, — объяснила она.

Орла молча кивнула. Она заметила, что Мелисса поправилась. Орла знала, что она не ходила на тренировки со дня смерти Анны, уже почти месяц, и этого явно хватило, чтобы мраморные формы, которые она лепила много лет, начали таять.

Что касается остальных, то Мейсон по-прежнему являлся ежедневно. Он боялся сказать своему мужу, что телесеть приостановила выпуск «Флосстон паблик» на неопределенное время и многочисленные ходатайства Крейга оставались без внимания. Крейг тоже почти каждый день наведывался в 6-Д без каких-либо явных причин. Слонялся по комнатам, похожий на сломанную игрушку, болтал или часами молчал. Лил кофе мимо чашки, оставлял дверцы кухонных шкафов открытыми. То и дело приходилось ему напоминать, что Астона здесь нет.

Астон же снова переехал в отель «Бауэри» и не выходил из номера. Не отвечал ни на чьи звонки и сообщения, но постоянно писал в «Твиттер».

Анна С. была красоткой. Могла бы сняться в моем ролике (после 18-ти, кнчн)

Сердцем я вместе с ее семьей и друзьями

В голове у меня громко стучит почему я должен молчать

Я думал, я пользуюсь миром, а оказалось, мир использовал меня. Это все деньги, деньги сделали из меня чудовище

Но деньги скора закончатся

*скоро

Эй, народ, обожатели Астона — не забудьте скачать мое приложение! Месяц бесплатно! Давайте выведем его на первую позицию в App Store!

забудьте про ПОСЛЕДНИЙ ТВИТ! Меня взломали

— Тебя не взламывали, — сказала Мелисса, случайно поймав его по телефону. — Это предварительный рекламный твит. Я тебя умоляю, повесь трубку. Разве ты не едешь?

Все ждали в квартире, включая Амаду, опиравшегося рукой на башню из чемоданов Флосс. Через час Флосс, Астон и Мейсон должны были улететь на Бали из аэропорта Тетерборо. Телесеть хладнокровно пыталась избавиться от них, однако Мейсон согласился профинансировать выездные съемки стоимостью двадцать одна тысяча долларов в надежде, что, посмотрев сделанное в отпуске видео, руководители сети вспомнят, почему раньше им нравилась эта команда.

— Переключи Астона на громкую связь, — сказала Флосс Мелиссе.

Та покачала головой, но выполнила просьбу.

— Астон, детка, — заворковала Флосс. — Я знаю, что у нас тяжелый период, но сейчас мы должны быть вместе.

Астон проигнорировал ее мурлыканье.

— Крейг там? — визгливым неровным голосом спросил он.

— Да, я здесь, дружище. Что случилось? — прыснул Крейг.

— Я слышал, родители Анны могут подать в суд, — проговорил Астон.

Крейг открыл было рот, но Мелисса подняла руку.

— Не волнуйся, Астон, — сказала она. — Это наша забота.

— Я не волнуюсь, — ответил он. — Я хочу, чтобы мое имя было упомянуто в качестве… — Послышалась какая-то возня — Астон что-то листал. — В качестве ответчика, — закончил он.

— О чем ты говоришь, братан? — Крейг закрыл глаза ладонью. — Иск… Скорее всего, иска не будет, но в любом случае они говорили только о Флосс. И об Орле, надо полагать, поскольку коммент пришел с ее аккаунта.

— Орла не попала бы в эту историю, не познакомься она с Флосс, — бесцветно произнес Астон. — А Флосс не стала бы знаменитостью, не познакомься она со мной. Так что если подумать, то все это моя вина. — Послышался шелест бумаги. — Я позвонил Харри.

— Своему бухгалтеру? — Крейг уронил руку. Глаза у него вылезали из орбит.

— Да, — ответил Астон; в его ватный голос прокрался намек на гордость. — Харри говорит, что у меня на счету пятьдесят девять миллионов долларов.

— Ты стоишь этих денег, — сказал Крейг. — Это другое.

— Надо же, я начал делать полную чушь онлайн и заработал такие деньжищи, — мечтательно произнес Астон.

Орла непроизвольно скривилась. Плечи у нее напряглись и медленно поднялись к ушам. Оглядев комнату, она увидела, что остальные сделали то же самое, словно услышали первый раскат грома.

— Пятьдесят девять миллионов долларов, — повторил Астон. — А Анна совершила только один глупый поступок онлайн! И она мертва. Это несправедливо, это…

Послышался сдавленный звук, похожий на мычание, потом что-то разбилось. Все в квартире вздрогнули.

— Я хочу отдать свои деньги ее семье, — пробормотал Астон. — С меня хватит. Я их не заслуживаю. Она умерла. Знаете, как я к этому отношусь? Совсем не так, как все вы.

Все молчали. Астон часто дышал, так по-детски, что Орла чуть не заплакала.

— Пятьдесят девять миллионов долларов, — снова произнес он. — Если они не подадут на меня в суд, я переведу им эти деньги.

— Он спятил, — одними губами сказала Мелисса Крейгу, а потом прочистила горло. — Это был бы очень щедрый поступок, Астон, — успокаивающим тоном сказала она. — Но прямо сейчас мы не можем сделать пожертвование семье Сальгадо. Пока идет расследование, это может исказить…

В разговор вмешался Мейсон:

— Давай поговорим об этом при встрече, Астон. Пожалуйста. Нас ждет самолет.

— Какой самолет? — раздраженно спросил Астон.

— На Бали, детка. — Флосс наклонилась к телефону. Она прибегла к своему капризно-сексуальному тону, но Орла заметила, что подруга дрожит. — Нам очень нужна эта поездка.

Астон нарочито засмеялся, словно не верил своим ушам.

— С тобой? Я не еду на Бали. — Он продолжал смеяться. — Ни на какой сраный Бали я не еду, — отрезал он.

Раздался легкий отдаленный стук, потом все услышали, как Астон бросил телефон. Едва различимый голос с вежливостью гостиничного персонала о чем-то спросил Астона.

— Нет, — ответил визитеру Астон. — Ничего хорошего. Из-за моей известности умерла девушка. А вайфай у вас тут ни хрена не фурычит.

* * *

Позже в тот же день Орла осталась в квартире одна. Мейсон и Флосс улетели на Бали без Астона, а Крейг и Мелисса разошлись по домам. Орла прилегла вздремнуть. После смерти Анны она очень много спала.

Время от времени в качестве епитимьи она по одному прослушивала сообщения, которыми был забит автоответчик. Часто повторялось слово «тварь», но иногда встречались и более замысловатые варианты: звонившие высказывали предположение, что у нее нет души, или предлагали изнасиловать дубиной.

Однажды она наткнулась на такое формальное и беззлобное сообщение, что ей едва ли не показалось, что оно на иностранном языке. «Орла Кадден? — спросила женщина, нетвердо произнося имя, словно читала его в первый раз. — Я звоню, чтобы… Вы присылали мне письмо в начале года. Вернее, это было в прошлом году, ну, как минимум год назад. Извините, что так долго не отвечала. Если вы еще не нашли представителя, давайте договоримся о встрече. — Женщина помолчала. — Да, это Мария Хасинто. Я литературный агент».

* * *

Помощница Марии пригласила Орлу прийти на следующий день в одиннадцать часов. Утром девушка натянула легинсы, которые сидели на ней теснее, чем раньше, хотя в последнее время она почти не могла есть, и полученную бесплатно слишком свободную блузку с принтами в виде сов из магазина одного хипстера, который не угадал с размером и явно переоценил экстравагантность Орлы. Не забыла она и про бейсболку с логотипом «Янкис».

На улице было тепло, солнце припекало. Орла только сейчас заметила, что на дворе июнь, а потом, бросив изумленный взгляд на часы в витрине аптеки, осознала, что на самом деле уже почти июль.

После смерти Анны около дома снова стали собираться толпы: возмущенные агрессивные люди вперемежку с преданными фанатами, выкрикивающими слова поддержки. После того как суета сошла на нет, полицейские убрали ограждения насовсем. Впервые почти за год весь тротуар на Двадцать первой улице был свободен. Теперь квартал выглядел так же, как до появления в доме Флосс.

Сегодня, однако, Орла выглянула из-под изогнутого козырька и увидела женщину, сидящую там, где раньше стояло ограждение. Ей было около пятидесяти, и она выглядела смутно знакомой. Латиноамериканка со спутанными волосами, выкрашенными в медно-оранжевый цвет, глаза с растушеванными вокруг ярко-синими тенями. Она царапала цифры в клеточках судоку, и ее мягкие плечи при этом слегка тряслись. Женщина принесла с собой складной стул со спинкой и мягким сиденьем — Гейл ставила такой к столу, если на ужин забредал неожиданный гость. Когда Орла вышла из подъезда, женщина подняла голову и закрыла брошюру с головоломками.

У Орлы было еще время заскочить в «Старбакс». Ей хотелось кофе, но она обнаружила, что от этой мысли ее затошнило. Видимо, от нервов. Орла в нерешительности остановилась под навесом с русалкой. Вдруг в стекле витрины она увидела буквально в двух шагах позади себя ту самую женщину. Орла продолжила путь. Пересекла Двадцать третью улицу и оглянулась через плечо. Женщина не отставала и смотрела Орле прямо в глаза.

Орлу прошиб пот. Она хотела поймать такси и сбежать, но улица была плотно забита транспортом до самого «Медисон-сквер-гарден». Чтобы успеть на собеседование, придется сесть в метро. Орла ускорила шаг, перешла через Восьмую авеню и направилась к Седьмой. Женщина следовала за ней без всяких усилий, практически плыла позади.

Когда обе спустились в метро на Двадцать восьмой улице, преследовательница немного отстала, отойдя на платформе чуть в сторону. Непосредственно перед тем, как поезд вполз на станцию, Орла украдкой взглянула на незнакомку, пытаясь вспомнить, где видела ее. И вдруг в мозгу у нее вспыхнула картинка с экрана телевизора: мужчина обнимает за плечи женщину с опущенными глазами, она всхлипывает и разражается рыданиями. Остальные воспоминания всплыли на поверхность и до такой степени потрясли Орлу, что у нее закружилась голова. Двери поезда открылись, Орла в рассеянности замешкалась и влетела внутрь в последний миг перед их закрытием. Женщина уже сидела в другом конце вагона, снова раскрыв свои судоку. Это была миссис Сальгадо. Мать Анны.

Глава четырнадцатая

Марлоу

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2051

Марлоу сидела в квартире 6-Д, думая о Хани и глядя на бумагу со своим именем у верхнего края, когда услышала в коридоре шаги, ритмично топающие в ее сторону. Она встала и увидела, как поворачивается ручка входной двери. Человек или робот? Робот или человек?

Робот. Это был Матео из Архива, и Марлоу в сердцах плюнула в знак протеста, отступив от него к невзрачному окну. Если Марлоу приписан к Архиву, как он сюда добрался?

И тут она поняла, что объяснение вот-вот последует: Матео придерживал дверь для кого-то еще.

Странно: перед появлением Хани Митчелл Марлоу не слышала шагов — она как будто материализовалась в дверном проеме из разрозненных искрящихся атомов. Хани пару секунд постояла на пороге, осматривая квартиру: остановила надменный взгляд на диване, на лампе в виде столбика, на неряшливом выцветшем ковре. Где-то в середине осмотра — между кухонными столами и сломанным домофоном, висящим на стене у двери, — она взглянула на Марлоу, так же безразлично, как и на предметы мебели.

Наконец она прочистила горло и быстро произнесла:

— Давай не будем здесь надолго задерживаться. Эта грязища меня нервирует.

Как по приказу, Матео сбросил свой пиджак и накрыл им барный табурет. Хани осторожно забралась на него. Марлоу глядела на нее, избегая смотреть в лицо, на щеку, от которой когда-то отхватила кусок. Хани была в белой накрахмаленной блузке, заправленной в белые бриджи для верховой езды. Белый кашемировый шарф был несколько раз обернут вокруг плеч. Белая шляпа, отдаленно напоминавшая ковбойскую, с белым плетеным кантом, сидела на затылке поверх большого светлого пучка волос. На руках были белые кожаные перчатки, на ногах белые кожаные ковбойские сапоги, безукоризненно чистые. Хотя Марлоу находилась в Нью-Йорке меньше суток, она понимала, признаком какого рода привилегий служит здесь незапятнанная обувь. Икры самой Марлоу были забрызганы уличной грязью.

Наконец она уперлась взглядом в шрам. В этой комнате он казался даже симпатичным — блестящее пятно, словно специально предназначенное улавливать свет. Но Марлоу понимала, что впечатление может быть обманчивым. Однажды она в приступе окрашенного сожалением интереса задавала своему девайсу бесконечные вопросы о шрамах и узнала, что цвет их может меняться, темнеть и бледнеть в течение дня, варьироваться под влиянием различных эмоций, а некоторые из них никогда полностью не теряют своей злой яркости. Возможно, рубец на лице у Хани сейчас не сильно выделялся, потому что с виду она была совершенно спокойна.

— Откуда тебе известно про это место? — спросила Марлоу. Она все еще стояла, оцепенев, в нескольких шагах от дивана, не зная, что делать, сесть или нет. Непрошеные гости чувствовали себя свободнее, чем она. — Как ты узнала, что я здесь?

Хани поморщилась, взглянув на серое пятно на пальце перчатки, появившееся, когда она коснулась табуретки.

— В Нью-Йорке сейчас каждая собака знает, что ты здесь, — проговорила она, махнув рукой в сторону улицы. — Я услышала, что тебя чуть не поймали в Архиве, и попросила посмотреть записи с камер. Мне, знаешь ли, не отказывают. Я очень щедра. — Хани улыбнулась Матео, но робот этого не заметил — он вежливо смотрел в пустоту. — Я видела, как ты записывала этот адрес в зале со старым интернетом. Камеры помогли разобрать твои каракули.

Марлоу покраснела. Она полагала, что в Нью-Йорке, с таким количеством людей, сутулых и безобразно жующих на ходу, видеонаблюдение не очень распространено. Но теперь поняла: их беззаботность говорит лишь о том, что никому не интересно наблюдать за ними. Но это не значит, что их не снимают.

— Это вторжение в частную жизнь, — рявкнула Марлоу.

Хани захохотала. Задорный смех, наполнивший квартиру, напомнил о том, что здесь когда-то жили люди. Потом она вдруг замолчала и задумалась. Она изучала Марлоу так пристально, словно та только что ожила и наконец стала интереснее, чем покрытая пылью мебель.

— Я рада, что ты так думаешь. — Хани встала и хлопнула в ладоши. — Тогда пойдем, — сказала она. — Наверняка кто-то из службы безопасности Архива уже продал информацию о твоем местонахождении.

Марлоу никогда еще так не злилась на саму себя. Надо же было ей писать адрес! Неужели она не могла его запомнить? (В том-то и дело, что не могла. С того дня, когда на нее надели девайс, ничего запоминать уже не требовалось, и теперь соответствующая часть мозга не функционировала.) Чутье ее не подвело: от бумаги одни неприятности. Она взяла с дивана рукописное письмо, неловко сложила его и сунула в карман джинсов.

— Когда я в прошлый раз ездила с тобой, моя жизнь оказалась разрушена, — сказала она Хани.

— Для меня, знаешь ли, та прогулка тоже обернулась не праздником, — ответила Хани. — И все же я пытаюсь помочь тебе.

Она спрыгнула с табурета и подвела Марлоу к окну. Внизу, на Восьмой авеню, сновали туда-сюда люди, все выглядели целеустремленными и вроде бы безразличными к местонахождению Марлоу. Но затем она увидела одно за другим два такси с мерцающей на крышах голограммой ее лица.

— Короче говоря, — сказала Хани, — люди уже в курсе, что ты находишься по этому адресу. Полагаю, ты догадываешься, что будет, если ты выйдешь отсюда одна. Моя машина за углом, у черного хода. Понимаю, что ты мне не доверяешь, но я твое единственное спасение.

Марлоу отвернулась к окну и посмотрела в потолок, притворяясь, что взвешивает несуществующие варианты. Над головой она заметила ряд белых зубцов — остатки снесенной или рухнувшей стены, которая когда-то, видимо, защищала диван от солнца, в конце концов обесцветившего обивку.

Хани наблюдала за ней. Марлоу взглянула ей в глаза.

— Мне было бы легче, — произнесла она, — если бы ты сказала, что тебе надо. Какой твой интерес.

Хани фыркнула.

— Вы, ребята из Созвездия, не видите ничего за пределами сценария. Здесь, в реальном мире, мы иногда делаем что-то просто так и ждем, что будет дальше.

Марлоу внезапно вспомнила урок этнографии в средней школе. Учительница долго распространялась о какой-то стране, где жители поливают спагетти соусом с перцем чили; это сомнительное сообщение вызвало лишь пустые взгляды, поскольку дети из анклава никогда не пробовали ни того, ни другого. Вдруг один ученик спросил у преподавательницы, что уникального, по ее мнению, в Созвездии, какие обычаи существуют только там. Конечно, очевидным ответом было бы «круглосуточная съемка и вещание на миллионную аудиторию». Но поскольку учительница не могла сказать это на камеру, она пустилась в рассуждения о городской архитектуре. У Марлоу имелся другой ответ, хотя она и не подняла руку, чтобы выразить свое мнение. «Мы видим сюжет кристально ясно, — думала она. — Мы относимся к людям как к персонажам. Вот что дает такой образ жизни. Вот что отличает нас».

Может быть, пришло теперь в голову Марлоу, она сумеет использовать эти навыки для собственной выгоды. Ведь она хорошо знала: обычно самый простой сюжет и есть самый лучший. Захватывающие повороты только откладывают неизбежное. Все элементарно. Марлоу изуродовала лицо Хани. Пусть Хани и не признается в этом, она наверняка мечтает о мести. И поскольку Марлоу это известно, она может идти на шаг впереди сюжета. Хани будет персонажем в истории Марлоу, а не наоборот. Марлоу твердо это решила.

— Ладно, — согласилась она. — Идем. — И неохотно добавила: — Спасибо.

Когда они шли следом за Матео к лифту, Марлоу старалась не поворачиваться к Хани спиной. Это ключевое условие, чтобы выбраться из передряги, заключила она, — никогда не терять Хани из виду.

* * *

Здание, где жила Хани, напоминало прямой зеркальный рог цвета розового золота, а квартира располагалась на самом верху. Благодаря стеклянным стенам возникало впечатление, что жилище окутано небом. Все внутри было белым: пол из выбеленного дерева покрывали белые ворсистые ковры, на них стояли белые замшевые диваны. Столы — обеденный, кофейный и журнальный — были в виде кубов из ослепительного цемента с узорчатыми мраморными столешницами. В противоположных концах помещения располагались гигантские островные камины из белой стали. Кухонная утварь фосфоресцировала перламутром. Перед холодильником склонился мужчина и с трагическим видом полировал его. Увидев Хани и Марлоу, он выпрямился и спрятал тряпку за спину, словно чтобы ее неприглядный вид не нарушал всеобщей белизны.

— Здравствуй, Дэвид, — приветливо обратилась к нему Хани. — Это Марлоу. Когда-то она откусила кусок от моей щеки.

Марлоу повернулась и удивленно уставилась на нее.

Но Дэвид только вежливо кивнул.

— Здравствуйте, мисс Марлоу, — ответил он и указал на холодильник. — Хотите воды или содовой?

Марлоу попросила воды и, когда Дэвид принес ее, пригляделась к красным прожилкам в его глазах и к неровной линии волос. Во сколько же Хани обходится живой домработник? Их теперь почти не сыщешь. Марлоу знала, что Хани работает комментатором в средствах массовой информации, — Жаклин, которая маниакально вела учет взлетам и падениям всех, кто когда-либо встречался им, еще много лет назад сообщила подруге, что Хани «этакий Христос для белого отребья — читает, понимаешь, проповеди, навязывает определенный образ жизни». Марлоу тогда поинтересовалась, какой именно образ жизни имеет в виду Жаклин, — к чему призывает Хани? Подруга не смогла вспомнить. Что бы то ни было, подумала Марлоу, потягивая воду, платят за это, прямо скажем, недурно.

Хани выдвинула для Марлоу стул из-за обеденного стола и, когда они уселись, обратилась к Дэвиду:

— Сделай нам, пожалуйста, чизбургеры. Марлоу никогда их не пробовала.

— Ничего подобного, — возразила Марлоу.

Хани пропустила ее замечание мимо ушей. Похожая на мышку чернокожая визажистка с птичьими ножками и падающими на лицо кудрями подошла и схватила Хани за руку.

— Здравствуй, Эльза, здравствуй, дорогая, — поприветствовала Хани девушку. — Знаешь Марлоу? Она укусила меня за щеку.

Эльза почти незаметно прерывисто вздохнула, но не отвлеклась от работы: она осторожно снимала девайс Хани с помощью медицинского спирта. Таким способом можно сделать это безболезненно, если никуда не спешишь, вспомнила Марлоу.

— Приятно познакомиться, — без всякого выражения произнесла Эльза.

— Мне тоже, — ответила Марлоу. — Она меня спровоцировала!

— Конечно! — засмеялась Хани. — В юности я обожала кого-нибудь подразнить.

Эльза не ответила. Она отдала девайс Хани Дэвиду, который отнес его на кухню и положил в ящик стола. Эльза начала натирать белый квадрат на запястье Хани губкой, смоченной в лосьоне для загара.

— Ну так вот, — сказала Хани Марлоу, — ты думаешь, что пробовала чизбургер? На самом деле ты ела толченых сверчков с витаминизированным кешью на булочке из киноа. Поднимите руки, кто бы застрелился, если бы пришлось питаться такими чизбургерами, — повысив голос, произнесла она, крутясь на стуле.

Эльза и Дэвид механически подняли руки, словно это была одна из их обязанностей.

Марлоу почувствовала, как дух противоречия берет над ней власть, словно головная боль.

— Не вижу ничего хорошего в мясе, — рявкнула она, — если только ты не хочешь сократить себе жизнь. — Она и сама услышала, как невесело это прозвучало, насколько мрачной особой она казалась по сравнению с остальными людьми, проворно суетившимся в комнате. Но мясо… в самом деле, мясо — это отвратительно. Она всегда это знала.

Так почему же тогда жадно втягивала металлический, какой-то даже чувственный запах жареного, поднимавшийся от шкворчащей сковороды на плите?

Дэвид поставил перед ними бургеры. Котлета сочилась прозрачным розоватым, как разбавленная водой кровь, соком, который лужицей стек вокруг лежащей на тарелке булочки. У Марлоу свело живот, и ей смертельно захотелось попробовать угощение. Она взяла бургер и вонзила зубы в хлеб, а затем в говядину, соленую и податливую. Когда она оторвалась от чизбургера, от него роскошными нитями потянулся сыр. Марлоу откусила еще и еще, поворачивая голову так и этак, чтобы подобраться к лакомству с удобной стороны. Увидев, что бургер сократился на две трети, она почувствовала, как печаль тоже стремительно идет на убыль. Она подняла голову и увидела, что Хани наблюдает за ней, весело, но с какой-то настороженностью, словно за животным, которое, вопреки здравому смыслу, принесла в дом.

— С ума сойти, — пробормотала она, посверкивая глазами.

— Ты была права, — прочавкала Марлоу с набитым ртом. — Это… Я никогда… — Доев, она вытерла рот и, стараясь говорить будничным тоном, спросила: — Полагаю, у вас тоже обычно едят только по одному бургеру?

Хани засмеялась и дала знак Дэвиду принести Марлоу еще.

— Тебе нужно набраться сил для сегодняшней вечеринки, — заметила она.

Марлоу посмотрела, как Дэвид положил на тарелку очередную лоснящуюся булочку с аппетитной начинкой. Трудно было оторвать от нее взгляд.

— Какую вечеринку? — спросила она Хани. — Я никуда не пойду. Мне нельзя показываться людям на глаза.

Хани пожала плечами.

— Ой, не волнуйся. Мы наденем маски. — Она покрутила запястьем, которое Эльза уже закончила натирать. Бледное пятно на месте девайса полностью мимикрировало под цвет окружающей кожи. — И никаких девайсов, чтобы никто тебя не узнал. А если и узнают, то все равно не смогут тебя сдать.

— Я лучше останусь в своей комнате, — твердо проговорила Марлоу. Потом, осознав, что ведет себя нахально, чуть толкнула ногой сумку, лежащую у ног, и добавила: — Если, конечно, ты пригласишь меня переночевать.

Хани засмеялась.

— Я выделю тебе комнату. Но мои вечеринки обычно распространяются по всей квартире. Спрятаться на самом деле негде. В толпе тебе лучше быть в маске. — Она встала и направилась на кухню, где они с Дэвидом стали обсуждать подготовку к приему гостей; он показал ей коктейльные бокалы, и она объяснила, почему они не подойдут.

Марлоу впилась зубами во второй бургер. «В маске», — подумала она и представила, как инкогнито убивает время на вечеринке, — возможно, она даже проведет здесь достаточно времени, чтобы те люди потеряли интерес к охоте. А если потребуется или появится такая возможность, то выскользнет из квартиры Хани вместе с другими гостями, скрытая толпой, маской и покровом ночи. Сядет в такси, придумает адрес в соседнем штате — нужно, кстати, выяснить, какие поблизости есть штаты, — и поедет, покуда машина не увезет ее далеко отсюда.

Эта вечеринка положит начало — она не знала, чему именно. Но идея стать невидимой, замаскироваться и сделаться неотличимой от остальных, очень привлекала. Как это, интересно, бывает? Наверно, немножко похоже на жизнь вне камер.

Эльза все еще сидела вместе с ней за столом, вынимала из косметичек баночки и расчески и ждала, когда Хани вернется и она сможет возобновить работу.

— А вы идете на вечеринку? — спросила ее Марлоу.

Эльза часто заморгала и быстро оглянулась через плечо. Хани и Дэвид увлеченно обсуждали, какие постелить скатерти. Когда Эльза снова встретилась глазами с Марлоу, всю ее кротость как рукой сняло. Почти со злобным взглядом она мягко провела двумя пальцами по краю лица с безупречной черной кожей.

— Я? — ухмыльнувшись, ответила она Марлоу. — Вряд ли. Я не вписываюсь.

Глава пятнадцатая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2016

— Извините, — сказала Мария Хасинто, пережевывая кусок слоеной булочки, когда Орла села напротив нее. — Утро выдалось хлопотное. Я не успела позавтракать. — Она склонилась над рукописью, которую Орла накануне прислала ее ассистенту.

— Ничего, — ответила Орла. Она пригладила взлохмаченные кепкой вихры и уставилась на макушку Марии с просвечивающей через редеющие рыжие волосы кожей. Хотелось надеяться, что встреча займет весь день. Когда девушка направлялась к крутящимся дверям здания, миссис Сальгадо вошла в расположенный рядом сетевой обувной магазин, куда, по твердому убеждению Орлы, ни одна женщина за покупками не пойдет, а значит, преследовательница намеревалась ждать ее там.

Мария с энтузиазмом откусила от булочки. По странице рукописи рассыпались крошки.

— Что ж, — сказала она. — Это…

— Скажем так, повесть. — Орла наклонилась вперед, собираясь произнести подготовленную речь. — Сначала я задумывала роман, но мне кажется, лаконичность соответствует замыслу, поскольку это рассказ о девушке с большими амбициями, которая в итоге не добивается вообще ничего.

Мария сморщилась, словно от острой боли.

— В первоначальном варианте у меня там был персонаж, которого воспитали ортодоксальным евреем, — добавила Орла. — Я могу в любой момент вернуть его, если вы считаете…

Мария откинулась на спинку кресла и сложила руки на листах бумаги.

— Это моя вина, — сказала она. — Когда вы согласились прийти на собеседование, я подумала, что вы представите другой проект. Я знаю, кто вы, Орла. И я в курсе, что вы не даете интервью.

Орлу как обухом по голове ударили.

— Хотите сказать, что ожидали увидеть рукопись книги о Флосс? И об Астоне? И… — она понизила голос до шепота, опасаясь, что сквозняк отнесет ее слова в обувной магазин, — об Анне?

Мария села ровно и сложила руки на груди.

— Скажите, зачем вам писать о выдуманной героине, с которой ничего не происходит, когда вы можете рассказать о себе — настоящей девушке с сумасшедше динамичной жизнью?

Орла покачала головой.

— Это не моя жизнь. Это просто нелепая случайность. Странный выдался год. — Она указала на свою рукопись. — Может, я расскажу вам о некоторых событиях, лежащих в основе…

— Но мне это неинтересно, — ответила Мария таким тоном, как будто констатировала, что ее булочка не с черникой, а с сыром. — А вот о той, другой, идее я готова разговаривать.

Орла опустила глаза. Легинсы так плотно облегали бедра, что ткань лоснилась.

— У меня есть только эта книга, — произнесла она. — И все.

Мария пожевала и проглотила кусок булки.

— Если передумаете, звоните, — сказала она.

* * *

Миссис Сальгадо проделала вместе с Орлой обратный путь. У дома она снова уселась на свой стул, а Орла, ни слова не говоря, вошла в подъезд. В квартире она обнаружила Мелиссу, которая рьяно делала уборку.

— Ужасный срач, — сказала она Орле, указав на ржаво-коричневое от грязи бумажное полотенце, которым протирала стол. — И в холодильнике все стухло.

Она подняла над столом бело-голубой пластиковый контейнер. Вспомнив, что это привезенная Гейл несколько месяцев назад курица, Орла чуть не заплакала и отвернулась, чтобы глотнуть воздуха. Мелисса в своих желтых перчатках словно разбередила все, что гнило в этой квартире, и внезапно Орла ощутила все эти запахи: заплесневелая занавеска в ванной, переполненное ведро с преющими помоями под раковиной, вонючие останки курицы в руках у пиарщицы.

— За мной следит мать Анны, — сообщила она.

Мелиса опустила контейнер.

— Что?

— Она сидит у входа в дом на стуле. — Орла указала в окно. — А когда я вышла, она увязалась за мной. Туда и обратно.

Мелисса не стала подходить к окну, а сняла перчатки и аккуратно положила их на край раковины, а потом повернулась к Орле.

— Хочешь совет? — мягко проговорила она. — Не бери в голову.

— Да как же это? — В глазах у Орлы встали слезы. Она рассчитывала на разумный ответ от Мелиссы, которая умела трезво анализировать проблемы.

— Люди справляются с горем по-разному. — Мелисса подошла к кофе-машине, которую уже вымыла и зарядила. Достала из шкафчика две кружки и осторожно наполнила их. — Если бы она собиралась причинить тебе вред, то не стала бы ждать. А она явно хочет тебе что-то сказать, неизвестно, что именно, но после всего, что мы ей сделали, после всего, что ей пришлось пережить… — Она отхлебнула из одной кружки и подтолкнула другую Орле. — Послушай меня — нужно просто быть почтительной.

Орла взяла кружку, понюхала кофе, и ее вырвало в раковину.

— Что такое? Тебя тошнит? — спросила Мелисса, словно это не было очевидно.

Орла покачала головой.

— Это все из-за кофе, — дрожащим голосом ответила она. — Этот запах…

Она увидела, как лицо Мелиссы медленно исказилось ужасом. Сначала она сжала губы, потом нахмурилась, затем широко раскрыла глаза.

— Нет, этого не может быть. — Сердце застучало у Орлы в ушах. — Ерунда какая-то.

В голове у нее вихрем пронеслись воспоминания обо всех соитиях с Дэнни — ночных, дневных, в подпитии, в хмельном беспамятстве, блаженных, окрашенных злостью, скучных. Ни одно из них не выделялось и не могло привести к зачатию.

Мелисса вылила кофе Орлы в раковину.

— И тем не менее, — вздохнула она, — сомнений нет.

* * *

В тот день Мелисса осталась с ней. Орла позволила ей взять инициативу в свои руки и навести порядок. Мелисса разобрала продукты на кухне и выбросила все, что Орла не могла есть и пить: колбасу из индейки, сыр бри, странный чай, оставленный Астоном. Она попросила медицинский полис Орлы и помогла ей найти врача. Когда Орла снова почувствовала утомление — усталость теперь словно жалила все тело, — Мелисса посоветовала ей прилечь и поспать, но не на спине, а на боку.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила Орла, помедлив на пороге своей комнаты.

Мелисса ответила не сразу.

— Я однажды была беременна, — сказала она потом.

Орла вспомнила, как в баре она кричала, что у нее не будет детей, и больше ничего не спрашивала.

Когда она проснулась, Мелисса работала за кухонным столом. Рядом стоял пакет с аптечным логотипом.

— Все необходимое для беременных, — объяснила она, кивнув на пакет. — И соленые крекеры. Они помогут от тошноты.

Орла опустилась на табурет рядом с ней.

— Ты видела мать Анны? — поинтересовалась она.

Мелисса кивнула и взглянула на Орлу поверх экрана ноутбука.

— Она что-нибудь тебе сказала? — спросила Орла несчастным голосом.

— Нет. — Мелисса резко дернула головой влево, вскинув подбородок. — Она красила ногти, — добавила она со звуком, напоминающим смешок.

У Орлы зажужжал телефон, и она посмотрела на экран. Гейл.

Мелисса тоже увидела, кто звонит.

— Тебе лучше поговорить с родителями, — посоветовала она. — К врачу ты записана на среду. Почему бы не съездить к ним? Думаю, тебе полегчает.

Орла представила, как сидит за столом в родительском доме, смотрит в окно-фонарик и видит, как миссис Сальгадо пробирается между деревьями у берега.

— Как ты думаешь, она не… — начала она.

Мелисса покачала головой.

— Нет, Орла. Вряд ли она поедет за тобой в Пенсильванию.

* * *

На всякий случай Орла вышла из здания через черный ход. Линус, сын управдома, проводил ее до дверей с уверенностью городского ребенка.

На автовокзале она встала в очередь к выходу девятнадцать и оказалась позади пары, которая рассматривала на световой панели старую рекламу с полосатым сине-серым автобусом «Грейхаунд», гордо припаркованным около газона.

— Какая приятная фотография, — произнес мужчина с легким польским акцентом и без доли иронии.

Орла достала телефон и написала матери сообщение: «Привет, мама. Я еду домой». Она посмотрела, как колеблется серый пузырь, означающий, что мать пишет ответ. Наконец пришло сообщение: «Хорошо. Отец тебя встретит».

* * *

Родители Орлы пили редко, так что объясняться не пришлось. Но, вопреки обыкновению, Гейл вдруг купила на ужин суши. Ради этого она сходила в новый ресторан на главной улице Миффлина.

— Там вообще нет окон, — сообщила она. — А я не доверяю заведениям, из которых невозможно выглянуть наружу.

Однако она все равно купила суши и теперь отложила вилку и уставилась на Орлу, которая возила по тарелке ролл с желтохвостом.

— Я думала, ты любишь суши, — сказала Гейл.

— Мама волнуется, — пробормотал Джерри.

— Не говори ерунды. — Гейл развернула и понюхала «Калифорнию». — Ничего подобного.

— Люблю, — ответила Орла. — Я просто плохо себя чувствую.

Гейл и Джерри переглянулись. Гейл погладила дочь по руке.

— Не расстраивайся, дорогая, — проговорила она и встала из-за стола. Орла догадалась, что она собирается произнести заготовленную речь. — Я никогда не понимала, почему ты связалась с той девушкой, — начала мать, — но, зная тебя, предполагаю, что ты увидела в ней способ осуществить свою мечту. — Она взглянула на Джерри, который подбадривал ее кивками. — Но ты найдешь другой путь, Орла, — продолжила она. — Все пройдет, и ты начнешь заново — здесь, в Нью-Йорке или где захочешь. Ты можешь многого достичь где угодно. — Последнюю фразу она произнесла с особым выражением, тщательно выговаривая слоги, и Орла догадалась, что мать думала об их последнем споре в ресторане. Видимо, она репетировала эту речь с тех самых пор. Вот как все устроено, пришло в голову Орле: родителям иногда приходится извиняться завуалированно, а дети порой не извиняются вообще.

Джерри положил одну ладонь на руку дочери, а другую — на руку жены. Орла смотрела на их руки, на их лица, повернутые к ней, к тому месту, где она сидела всегда. Это на нее они возлагали надежды и в нее вкладывали скромные средства на протяжении двадцати девяти лет. Орла уже и забыла, как приятно быть центром чьего-то внимания, а не второстепенным персонажем.

Мать улыбнулась и предложила:

— Может, лучше съешь курицу по-охотничьи? Я приготовила на всякий случай.

Орла кивнула, хотя от одной мысли об охотничьем соусе ее начало тошнить, и она поняла, что никогда не сможет признаться им в своей беременности. Она все еще их ребенок. Они сидят здесь каждый вечер с тех пор, как она уехала в университет, стараясь не смотреть на пустой стул, и все это время она в основном избегала отвечать на их звонки и по большей части игнорировала сообщения. Она обязана как минимум уберечь их от душевной боли, позволить и дальше надеяться, что из нее что-нибудь выйдет, даже если — она вспомнила, как Мария Хасинто с крошками на губах отвергла ее усилия, — этого никогда не случится.

После ужина Орла поднялась в свою детскую комнату, и там ее вырвало в мусорное ведро с изображением птенца Твити. Вытирая рот, она разогнулась и со слезами на глазах посмотрела на дверь. За последние десять лет Гейл постепенно поменяла обстановку — убрала подростковые вещи, сложила принадлежавшие Орле коллажи и негативы фотографий в обтянутые тканью коробки, сняла постельное белье с детским рисунком. Но дверь не трогала. К ней все еще были приклеены пожелтевшим скотчем школьные фотографии знакомых, с которыми Орла больше не общалась: Иэна, в чьем доме устраивались вечеринки; Джей-Си Крауса, симпатичного защитника из футбольной команды, учившегося на год старше, — однажды он подбросил в воздух стопку своих снимков и стал наблюдать, как девушки дрались за них. А на карточке покрупнее — ее размер говорил о близкой дружбе — была Кэтрин с распущенными ради снимка светлыми волосами, аккуратно разложенными по плечам. Нехарактерная для нее улыбка выглядела нарочитой, но Орла помнила, что в тот год Кэтрин хотелось похвастаться своими зубами. Брекеты, в которых Орла до сих пор представляла подругу, ей сняли тем летом.

Что же рассказала о ней Кэтрин по телевизору в то утро, когда умерла Анна? При виде бывшей подруги, кивающей в камеру, Орла так растерялась, что чуть не упала в обморок. «Так что, она уже в школьные годы была сомнительной личностью?» — влезла в бессвязное выступление потерявшая терпение ведущая. «Точно, — ответила Кэтрин. — Всегда вела себя как невинная овечка, но… — Она заложила пряди волос за уши и, прищурившись, взглянула на ведущую. — Она считала себя лучше остальных, думала, что заслуживает большего. По-своему она была жестокой».

Под фото Кэтрин на двери был снимок Дэнни в голубой футболке с абстрактным рисунком и широкой красной полосой на груди. Орла улыбнулась, вспоминая, как юный Дэнни указывал на эту полосу и говорил: «Да, крутая футболка».

Конечно, легко сходить по кому-то с ума, когда твое главное занятие — поддерживать имидж, а удачной подколки, или футболки с изображением группы, или книги, которая нравится обоим, достаточно, чтобы влюбиться. Теперь она видела, что выстроила свою жизнь на основе ошибочного предположения. Она верила: в ту ночь Дэнни коснулся в машине ее руки, потому что в глубине души считал, будто они предназначены друг для друга. Но на самом деле, в реальности, причина могла быть какой угодно: скука, подростковая сексуальная озабоченность, опьянение, даже простая случайность.

Поняла она также, почему не искала с ним встреч десять лет, хотя и думала, будто страдает по нему: потому что ей нужен был только вот этот Дэнни-старшеклассник. Зачем она следила за ним, хотела знать, как складывалась его жизнь? Назад дороги нет.

Орла перевернула снимок. Она была уверена, что он подписал фотографию, намекнув на какую-нибудь понятную только им двоим шутку. Но кроме водяных знаков, на обороте ничего не обнаружилось.

* * *

Орла вернулась в Нью-Йорк утром перед назначенным визитом к врачу. Когда автобус за спиной у родителей отрыгнул выхлопной газ, Гейл и Джерри крепко обняли ее.

— Запомни, мы всегда готовы тебе помочь, — не уставала повторять Гейл.

Пустой складной стул миссис Сальгадо нес караул у дверей дома Орлы. Девушка ринулась внутрь. Мать Анны, скорее всего, ушла за газировкой в магазин через дорогу. Как-то раз Орла уже видела ее там — женщина оживленно болтала с кассиром и смеялась.

В квартире она обнаружила вернувшуюся с Бали Флосс, которая растянулась на диване в гостиной. Как только Орла вошла, подруга вскочила, рассыпав по полу целый пакет чипсов, и бросилась ей на шею.

— Я так по тебе скучала, — сказала она. Флосс была в похожем на саван платье цвета моха из какой-то холстины. — С ума сойти, да? — спросила она, заметив удивленный взгляд Орлы. — Как будто его шили сорок слепых монахинь.

— Ух ты, — отозвалась Орла. — На Бали, судя по всему, неплохо?

— Я просто ожила. — Флосс покружилась по комнате и снова хлопнулась на диван. — Тебе тоже надо съездить. У тебя будет повод, потому что я почти уже решила туда переехать.

Орла поставила пакет с едой от матери на кухонный стол. Всю дорогу от метро его пришлось нести прижимая к себе, поскольку полиэтиленовые ручки вытянулись и порвались.

— Сняли что-нибудь интересное? — поинтересовалась она.

Флосс пожала плечами.

— Ну, типа того. Я притворялась, будто потеряла на пляже кулон. Мейсон заставил меня заплакать. Но когда это попало в эфир, никто не поверил, потому что выглядело все очень меркантильно, и после этой поездки, говорю тебе, я презираю всяческий вещизм. — Тут Флосс широко распахнула глаза и удивленно раскрыла рот. — Фигасе, что случилось?

Орла вдруг поняла, что плачет, — слезы быстро падали на футболку с логотипом футбольного клуба Миффлина. Она прижала ладони к глазам, а когда отвела их, увидела, что Флосс, замерев на месте, смотрит на нее.

— Я беременна, — объяснила ей Орла. — Черт бы все это подрал.

Флосс без колебаний обняла Орлу за талию и позволила выплакаться в произведение сорока слепых монахинь.

— Что-нибудь придумаем, — пообещала она. — Как всегда.

* * *

Орла представляла, что на приеме у врача ей намажут живот гелем и покажут на экране что-то вроде мерцающего головастика. Но не было ни геля, ни головастика — не было даже врача. Только медсестра с шершавым голосом заставила ее подписать дюжину бланков и, когда Орла закончила, сложила их ровной стопкой. Потом она вручила Орле папку с плохими ксерокопиями страниц, изображающих задумчивых женщин и аистов, попросила назвать дату начала последних месячных и покрутила маленькое картонное колесо; с помощью подобного приспособления школьный психолог определял, кем Орле следует стать, когда она вырастет. («Что-то имеющее отношение к лесничеству, распространению или к другому роду занятий, предполагающему показатели и всякое такое», — сказала тогда психолог. «Всякое какое?» — переспросила Орла.)

Медсестра поднесла колесо к очкам и произнесла:

— Одиннадцать недель. Уже почти три месяца. Родите к Рождеству!

Орла подняла руку, как ученица, и спросила:

— А еще не поздно…

Сестра взглянула на нее, сняла очки и протерла их подолом медицинского халата.

— Нет, — ответила она. — Время еще есть. Я могу… — Она покопалась в ящике, нашла еще какую-то черно-белую распечатку и передвинула ее по столу к Орле: — Вот. Тут указано, как это сделать.

Орла кивнула и встала, собирая все бумаги.

— Если вы приняли такое решение, то остальное вам не нужно, — сказала сестра.

Орла положила бумаги на стол.

На обратном пути миссис Сальгадо, сидевшая в другом конце вагона метро, явно недоумевала, где они сейчас были. Одна за другой они подошли к дому. Орла, ошеломленная визитом в клинику, забыла об осторожности и, подойдя к двери, встретилась с преследовательницей глазами.

— До встречи, — пробормотала она.

Миссис Сальгадо кивнула и впервые заговорила с ней с характерным акцентом Статен-Айленда.

— До свидания, Орла, — произнесла она.

* * *

Вечером накануне аборта, как только село солнце, в комнату Орлы ворвалась Флосс, громко постучав по перегородке.

— Полюбуйся. Вот дерьмо! — Она показала свой телефон.

Усевшись вместе на кровати Орлы, они стали смотреть, как Астон плачет в прямом эфире на глазах у миллионной аудитории. Он сидел где-то на коврике и смотрел в высоко расположенную камеру.

«Я вложил сюда все свои деньги до последнего пенса, — говорил он. — В память об Анне. Ну, мне и правда нужно где-то пожить в ближайшее время. Наши с отелем „Бауэри“ пути действительно разошлись. Но я не собираюсь задерживаться здесь надолго. Я намерен отдать эту квартиру семье Анны. Хотят — пусть живут здесь, а нет — могут продать, или проводить тут отпуск и что там еще, не знаю. — Астон пожевал губу. — Я не получил от них ответа. Подозреваю, что сейчас они меня смертельно ненавидят».

Астон встал и пропал из кадра. Камера дрогнула, затем обвела квартиру. Орла поднесла экран ближе к глазам. Квартира была пуста, если не считать десятков — нет, сотен — зажженных свечей, стоящих прямо на полу; воск стекал по ним и собирался лужицами вокруг. Позади пламенеющих фитилей Орла увидела вид на Мидтаун с его зубчатым силуэтом, от которого захватывало дух.

— Он купил квартиру на Сто пятьдесят седьмой улице, — сухо произнесла Флосс, словно прочитав мысли Орлы. — Совсем спятил.

Орла знала это здание — недавняя постройка из стекла у Центрального парка, дерзко взмывающая на головокружительную высоту.

Астон снова сел перед камерой и уставился в нее.

«Видите? — сказал он. — По одной свече на каждого из вас, мерзавцы, кому понравился комментарий по поводу самоубийства Анны. — Голос у него задрожал. — Всего двести восемь штук. Монстры». — Он сорвал с себя рубашку и, отшвырнув ее за кадр, прижал колени к груди и зарыдал.

Флосс резко бросила телефон на покрывало.

— Не могу здесь находиться, — проговорила она.

И Орла, мучившая себя вопросом, не порожден ли трепет в ее животе отчаявшимся зародышем, посылающим сигнал бедствия, почувствовала то же самое. Когда Флосс направилась к двери, не объясняя, куда идет, Орла встала и пошла вместе с ней.

* * *

В итоге они завернули в бар на крыше, куда раньше ходили на второй завтрак, пока не стали посещать более престижные заведения, и сели за свой прежний столик. Обе надели новые бейсболки с логотипом «Янкис» — оказалось, что у Флосс тоже была такая кепка, хотя она и не натягивала ее на глаза, как велела Мелисса. Девушки заказали напитки у официанта, который кипел праведным гневом в тот день, когда они просидели здесь целую вечность, а потом сбежали, не заплатив.

— Он не помнит нас, — заметила Орла, когда молодой человек с улыбкой принял заказ.

— И не узнаёт, — добавила Флосс. — Но вот они узнают. Эти кепки ни хрена не защищают. — Она кивнула на компанию привлекательных парней со Среднего Востока. Самый высокий из них указывал на Флосс и Орлу группе светловолосых девушек-южанок. Голос одной из них донесся до ушей Орлы:

— Никогда бы не подумала, что они появляются на людях. Они ведь теперь, типа, злодейки, да?

Официант вернулся с напитками, и Флосс подняла свою рюмку текилы.

— Что ж, за злодеек, — без выражения произнесла она.

Орла чокнулась с Флосс, но не могла собраться с силами отхлебнуть джин с тоником и наблюдала, как восточные мужчины флиртовали с блондинками. Одна из них, в перевязи с надписью «#ПодружкиНевесты», возбужденно указывала куда-то на улицу, и все остальные девушки сгрудились вокруг нее, желая увидеть, что привлекло ее внимание. Парни последовали их примеру, прижимаясь к красоткам.

— Это девичник, — сказала Орла Флосс. — Кто из них выходит замуж?

Флосс не ответила. Она окаменела, чуть приоткрыв рот, и следила за направлением взглядов девушек и парней, покупавших им напитки. Она повернулась. Все в баре теперь смотрели туда, куда указывал палец девицы с перевязью, — на расположенное далеко к северу здание. Тонкая стеклянная башня почти сливалась с сумеречным небом. Большинство этажей были темными, так что небо просвечивало сквозь комнаты и кухни, придавая голубовато-серый оттенок всему зданию сверху донизу — почти всему. Прямо под пентхаусом в башне зияла рана — ярко-оранжевое окно. Внутри бушевал, то затихая, то снова разгораясь, огонь.

Флосс вдруг встала, ударив своим стулом стул за спиной.

— Это же… — Она диким взглядом посмотрела на Орлу и простерла руку в сторону горящего здания.

— Что? — Орла тоже встала. Вид размахивающей руками Флосс напугал ее. Вскочив, она и сама все поняла.

— Там Астон, — произнесла Флосс. — Свечи.

Орла схватила со стола телефон Флосс и снова открыла то окно, где они оставили Астона плачущим на полу. «Прямая трансляция закончилась». Орла постучала по экрану, попыталась позвонить Астону. Сразу же включился автоответчик.

— Астон, это Орла, — сказала она в телефон, повышая голос, чтобы перекричать внезапный хор сирен внизу. — Астон, мы волнуемся.

На другом конце крыши подружка невесты обхватила себя руками и громко завопила, потом повернулась и принялась рыдать в пиджак одного из парней.

— Это очень похоже на одиннадцатое сентября, — заливалась она. Потом подняла лицо, шмыгнула носом и уставилась на мужчину. — Без обид.

Девушка, которая выходила замуж, подняла с глаз дешевую вуаль.

— Народ, я знаю, что это пипец, — тихо сказала она, — но какой красивый вид.

Глава шестнадцатая

Марлоу

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2051

В половине девятого Хани постучала в дверь гостевой комнаты и вошла, не дожидаясь ответа. Марлоу, которая до этого дремала, приподнялась на локте и взглянула на нее. Хани была в белом комбинезоне из джерси и без лямок, волосы выпрямлены и зализаны назад. Она осторожно поставила на кровать золотой поднос, на котором уместились бокал с прозрачным напитком, пара белых кожаных полусапожек, сложенный белый шелк — платье, как предположила Марлоу, — штук пять серебристых тюбиков помады, покачнувшихся, когда поднос опустился на одеяло, и белая маска, закрывающая только верхнюю половину лица, с расправленными крыльями по краям.

Марлоу села и осторожно коснулась бокала; внутри медленно перемещались кубики льда, от напитка поднимался запах мяты и лайма.

— Я бы лучше выпила красного вина, если есть, — попросила она.

Хани фыркнула.

— Рискуя разлить? — спросила она. — Тебе не по карману заменить обивку на моем диване. — Она кивнула на губную помаду. — И если будешь краситься, делай это, пожалуйста, над раковиной.

Марлоу осмотрела предложенную косметику — красивые цвета: красно-коричневый, красновато-лиловый, оловянный и даже старомодный алый.

— Я не крашу губы, — ответила она. — Не люблю.

— Да? — подняла брови. — И это ты так решила?

Марлоу закатила глаза.

— Да, Хани, это я так решила.

Какое правдоподобное утверждение: я решаю, что люблю или не люблю, — и все же у нее было чувство, что Хани понимает: это неправда.

Много лет назад Марлоу раздумывала, нравится ей губная помада или нет, и как раз в то время встретила Эллиса. На одном из первых свиданий он как бы невзначай упомянул, что терпеть не может, когда девушки пользуются помадой, — это напоминает ему о вечной клоунессе Стелле из детства. Его мнение и определило решение Марлоу. Однако подписчики выражали сомнение.

«Вся эта речуга про помаду, — написала одна из них в комментариях после свидания, — полная брехня. Его последняя девушка даже спала при полном макияже. Чувак просто играет по правилам компании. Сама подумай: ребята из „Истерила“ не хотят привлекать ни малейшего внимания к твоим губам — это навевает воспоминания, БАЛДА! Почему, по-твоему, ты до сих пор не пользовалась помадой? Одна только Флосс пыталась всучить ее тебе 128 913 291 003 раза!!!!!!!»

«Потому что она мне не нравится», — подумала Марлоу, но потом ей в голову пришла другая мысль: от помады ее отвращало то, что она постоянно ее теряла. Позже она снова вернулась к этим рассуждениям, после свадьбы, когда Эллис жаловался, что она мажет губы бесцветным блеском. В ту ночь она улизнула из дома во время перерыва в съемках, пробралась в дом родителей, в свою бывшую комнату и перевернула ящики комода с приставшими к ним блестками. Она нашла множество других вещей, которые считала пропавшими, но ни одного тюбика помады.

Теперь Марлоу, чувствуя неловкость, взяла бокал и попробовала напиток. Ледяной, со слабым мятным привкусом, крепкий, даже десны свело. Может быть, стоит выпить бокальчик, чтобы расслабиться, перевести дух после всех приключений. Она осушила половину одним глотком.

Хани одобрительно кивнула. Судя по доносившимся из коридора звукам — шепоту, смеху, восторженным приветственным возгласам, — квартира начала заполняться людьми. Хани встала и разгладила комбинезон.

— Увидимся на вечеринке, — почти зловеще произнесла она и пошагала к двери походкой женщины, выполняющей важную миссию, звонко топая шпильками по темному полу.

Марлоу оделась, втиснула ноги в сапожки и осторожно застегнула урчащую молнию платья. Маска оказалась эластичной и теплой. Через аккуратные прорези для глаз можно было следить за Хани. Нос и рот маска не прикрывала. Марлоу в прямом смысле слова могла дышать спокойно.

* * *

Дэвид перехватил Марлоу в конце коридора, перед самым входом в гостиную. Он протянул ей планшет с серым экраном, на котором было что-то набрано крошечным шрифтом — как оказалось, контракт, — и попросил скрепить его, приложив палец.

— Обычная подписка о неразглашении, — объяснил он. — Ничто не должно выйти за пределы этой квартиры. На вечеринках у Хани не разрешается делать съемку, посылать сообщения, отмечать на карте свое местоположение. Собственно, нельзя пользоваться девайсами. Гости хранят в секрете, что они здесь. — Он одобрительно кивнул, когда Марлоу показала запястье с запекшейся кровью.

— И никто меня не выдаст? — спросила она.

Дэвид покачал головой.

— Нет, иначе юристы Хани сломают этому человеку жизнь. — Он деликатно поднял руку Марлоу к планшету и указал на пустую строку.

В комнате находилось не меньше пятидесяти человек в белых одеждах и в масках. Они чего-то ждали, крутя в руках бокалы и беспокойно вертясь. Марлоу не сразу поняла, чего не хватает. Все гости до единого — она вспомнила усмешку Эльзы — были белокожие. Когда Марлоу появилась на пороге, все повернулись к ней, внезапно прервав разговоры. Марлоу испугалась, что ее узнают в этой маске, лишь частично скрывающей лицо, что соблазн получить награду за удачную охоту пересилит чей-нибудь страх перед адвокатами Хани. Но она увидела лишь разочарование — ждали явно не ее. Похоже, подумала расслабленная выпивкой Марлоу, здесь для нее действительно безопасно. Лучшее место, чтобы спрятаться в Нью-Йорке, — толпа, интересующаяся только Хани.

И вот она появилась под всеобщий рев, ступив в луч света, упавший на нее неизвестно откуда. Все зааплодировали. Марлоу отошла к стене и стала наблюдать за присутствующими. Мужчины смотрели туманными взглядами. Женщины подпрыгивали на своих каблуках. Хани поприветствовала всех, подняв бокал.

— Здравствуйте, друзья, — произнесла она. — Рада вас видеть.

Все головы опустились, словно началась молитва.

— Я еще помню времена, когда частная жизнь оставалась частной, — сказала Хани. Она сунула свободную руку в карман комбинезона и стала чуть раскачиваться. — Я родилась перед самой Утечкой. Федеральный интернет был запущен, когда мне было пять лет, в две тысячи двадцать первом году. Да, я немолода. — Она сделала жест рукой с бокалом в сторону кучки молоденьких, слегка за двадцать, девушек, и те захихикали. — Мои родители, как и большинство людей, не доверяли ему, — продолжала Хани. — Хотя им нравилась возможность следить за моим местоположением по карте. — Она улыбнулась с хорошо отработанным выражением озорства. — Около дома моего дяди рос высокий платан, и мама никогда не разрешала мне на него забираться. Но я всегда проскальзывала мимо нее и все равно влезала на чертово дерево. Это дерево придало мне смелости. Это дерево сделало меня сильной. Но после того, как ввели в действие новый интернет, правительство получило возможность всегда знать, кто где находится. И моя мама стала знать, где я. Больше я никогда не забиралась на дерево.

Марлоу оглядела толпу, чтобы понять, заметил ли кто-нибудь еще, что Хани начала говорить с сильным южным акцентом. Но люди горестно качали головами, словно история с деревом была самым грустным событием, о котором они слышали в жизни.

— А потом, когда мне было четырнадцать лет, — продолжила Хани, — я поехала в Созвездие. Вы все помните, что там произошло, правда?

Марлоу оторопела. Вокруг нее все сочувственно зашептались. Одна женщина приложила все десять пальцев к губам и послала Хани проникновенный воздушный поцелуй.

— Меня спасли, — заявила Хани, сверкая глазами. — Спасли от той жизни, к которой я тогда ошибочно стремилась. Куда бы я ни смотрела, я видела ту старую рекламу, помните? «Американцы, поделитесь своими историями». А я была девочкой с оформляющимися симпатичными сиськами и думала — к чему скрывать — то же, что думают многие девушки: пусть на меня смотрит как можно больше народу. Я размышляла: «Почему не я? Почему я не могу стать знаменитой?» — Хани засмеялась и потерла шрам на лице. — Но в ту ночь на берегу, на глазах у всех вас, я понесла, несомненно, заслуженное наказание. И поняла, что правительство неправо. Я осознала, что делиться своей жизнью с другими совсем не нужно и что мое настоящее призвание — вернуть американцам личное пространство. И вот почему вы сегодня здесь, верно?

Толпа разразилась воплями. Тела слегка затрепетали, поощряя Хани усилить накал.

— Всю жизнь вам лгали, — тихо произнесла Хани. — Лгали, когда говорили, что единственный способ предотвратить очередную Утечку — это отдать управление Сетью в руки правительства и вести публичный образ жизни. Лгали, когда утверждали, что смартфоны разрушали мозг, а девайс, который доносит информацию непосредственно в мозг, безопасен. Никто не акцентировал внимание на том, что он может наблюдать за вами. И говорить совсем как вы! «Я должна сделать пять шагов на восток — мне нужно увлажнить кожу». Это не ваши мысли. — Хани открыла рот, словно только что подумала об этом и пришла в ужас. Потом она продолжила: — И как выглядит ваша жизнь теперь? Посмотрим. — Она выставила вбок бедро. — Начнем с того, что по цвету вашего публичного профиля все знают, какой у вас доход. Хотя конкретно данное обстоятельство меня не слишком беспокоит. У меня — приятный оттенок платины.

Громовой смех. Хани, облизывая губы, подождала, пока раскаты стихнут.

— Но у меня тоже есть свои причины для недовольства. Мой девайс постоянно сообщал моему врачу: «Ах, Хани снова объелась ньокками! С двойной порцией пармезана!» Мой девайс постоянно докладывал моему бойфренду: «А знаешь, Хани сымитировала оргазм». Послушайте, я занятая женщина. — Хани в притворном возмущении вскинула руки. — Если я хочу притвориться удовлетворенной и вернуться к своим занятиям, это мое дело!

Конфузливые взгляды мужчин. Экзальтированный визг женщин, такой громкий, что Марлоу захотелось прикрыть уши.

— Вот почему я отказалась от девайса, — объявила Хани. — Перестала выставлять свою жизнь напоказ много лет назад.

Марлоу глянула в сторону кухни, на ящик шкафа, куда Дэвид сунул девайс Хани, спрятав его за стопкой белых столовых полотенец. Она допила свой бокал и схватила с подноса проходящего мимо официанта другой.

— Вот почему я выбрала приватность, — добавила Хани. Она подняла кулак и стала выбрасывать его вверх, подчеркивая каждое слово: — Вы. Тоже. Можете.

Аплодисменты — такие бурные, словно люди готовили их весь вечер, всю жизнь.

— Жить только тогда, когда за вами наблюдает бабушка, — разве это похоже на землю свободных? На родину храбрых? — выкрикивала Хани.

— Нет!

— Хотите узнать, что такое настоящая свобода?

— Да!

— Готовы почувствовать приватность?

— Да!

— Хорошо, тогда… — Хани постучала по губе пальцем, словно о чем-то раздумывала. — Посмотрим. Вы сняли свои девайсы. Мы вывели из строя всю технику в этой квартире, вплоть до датчиков безопасности. — Она поднесла руку ко рту, театральным шепотом выдавая секрет: — Мне хотелось бы вырвать чертовы штуки из стен. Но, увы, я всего лишь квартиросъемщик. Иногда меня так и тянет налить на датчики текилы — вы же знаете, что так их можно повредить, правда? По крайней мере, мне так сказали. Хотя текила, которую я держу дома, слишком хороша, чтобы тратить ее на такие шалости. — Она хлопнула в ладоши. — О чем я забыла?

Все вместе без колебаний ответили:

— О шторах!

Марлоу вздрогнула.

Хани кивнула и подняла палец:

— Именно!

На каждом окне стали спускаться бархатные занавески цвета слоновой кости. Марлоу сделала шаг вперед — одна из занавесок, как призрак, задела ее, устремляясь к полу. Марлоу взглянула на свой бокал. Он тоже уже был пуст. Сеть установила для актеров лимит — два бокала, если только опьянение не прописано в сценарии. Когда кто-то пробовал обратиться за третьим — а Жаклин предпринимала такие попытки постоянно, — подсобные рабочие на корточках подкрадывались к актеру в его собственном доме и похищали бокал в тот момент, когда его ставили на стол.

Так что дома Марлоу пришлось бы остановиться.

Но она не дома, подумала Марлоу, поймав взгляд направлявшейся к ней официантки. И останавливаться ей не нужно.

* * *

Следующим утром она проснулась в своей пижаме, так чинно лежа в гостевой кровати, словно задремала над книгой. Но волосы надо лбом взмокли, а желудок так пульсировал, словно туда переместилось сердце. Что же касается сознания, то вспомнить события вчерашнего вечера не удавалось. Все часы между речью Хани и рассветом, который пришел на смену неохотно уступающей ему серости за окном, провалились в яму беспамятства.

Марлоу втянула воздух и попыталась собрать кусочки ночи воедино.

Люди начали узнавать ее даже в маске и желали ей удачно скрыться от погони. Рассказывали свои истории, связанные с «Истерилом».

— Я начал принимать его после того, как не получил первый приз на школьном конкурсе красоты, а это было просто смешно, — поделился один парень. — Все подстроил другой чувак, который меня ненавидел. — Он помолчал и допил свое пиво. — Короче, корону надели на другого парня, а мне родители сделали такую же на заказ.

В какой-то момент она оказалась в толпе на кухне рядом двумя мужиками, приземистыми, густобровыми и словно скроенными по одному лекалу.

— Ты что здесь делаешь? — спросил один другого. — Мама тебя убьет.

— Нет, что ты здесь делаешь, Барри? — огрызнулся другой.

Первый придвинулся ближе и зашипел:

— Я тебе не Барри. Меня зовут Шейн.

В углу лицом к закрытому шторами окну сидела женщина и ужасным голосом пела песню — совсем не ту, что грохотала в это время в квартире.

Кто-то обратился к Марлоу:

— По-моему, ты психическая, но все равно тебе надо это попробовать.

Марлоу взяла то, что ей вручили, — тонкий черный предмет в форме ракеты — и втянула воздух из отверстия в нем. Он имел землистый кислый вкус.

В середине комнаты стояла белая картонная модель гипотетического города любителей приватности, где люди перестанут следить друг за другом, откажутся от девайсов и в буквальном смысле сосредоточатся на себе.

— Похоже на захолустный поселок, — с огорчением сказала двадцатилетняя блондинка, и Марлоу засмеялась, сама не зная почему.

Через несколько минут они с блондинкой, взяв друг друга под руки, пили мохито.

— Однако я думаю, что смогла бы полностью уйти в частную жизнь, — сказала блондинка, когда они опустили стаканы.

Ее высокая подруга взбила волосы и фыркнула:

— Не заливай, Дженна. Ты даже адреса своего наизусть не помнишь. Куда тебе полное «четыреста четыре».

— «Четыреста четыре», — рассеянно повторила Марлоу. Где-то она это слышала, но мысли были затуманены содержимым запотевшего стакана. — Что это значит? — спросила она.

Высокая девушка начала отвечать, но тут блондинка Дженна наткнулась на модель будущего города и раздавила рукой целую улицу.

Хани весь вечер бродила между компаниями и повторяла свою речь частями. Размахивая пустым хвостом креветки, она напоминала гостям: если им нравится сегодняшнее самоощущение и они хотят чувствовать себя так всегда, то им следует стать пайщиками в одном из пятидесяти коттеджных поселков, которые строятся в данный момент. Тамошние жители, обещала Хани, полностью выключены из Сети. Больше никаких девайсов. Никакого федерального интернета. Все взаимодействия с правительством — налоги и прочее — проводятся без огласки через главный офис: эта услуга включена в плату за проживание вместе со стрижкой лужаек и уборкой снега.

— Город приватности в каждом штате, — говорила Хани. — «От моря до сияющего моря». Условия и цены можно уточнить у Дэвида.

— Есть и более доступные варианты, — слышала Марлоу объяснения Дэвида. — Вы можете не менять место жительства, но полностью отказаться от привычных средств коммуникации. За тысячу триста девяносто девять долларов вы получите материалы, которые помогут в этом: книги Хани о переходе к частной жизни, диски с ее лекциями и мощную машину для их просмотра.

Чуть позже, когда женщина с жутким голосом все еще пела, Марлоу случайно обнаружила, что танцует. На столе. Увидев ужас на ее лице, один из братьев засмеялся и протянул к ней руки, чтобы помочь спуститься.

— Шейн, — горячо прошептал он Марлоу в ухо и прижал ее к стене. — Тебе никогда не казалось странным, что дети рождаются, когда пожелают, так же как вторник приходит, когда все на работе? — спросил он. — Или как люди могут умирать в солнечный день, когда в соседней квартире играют дети?

Его маска немного съехала набок, и Марлоу не видела его глаз, но он скрипел зубами, словно злился на нее, как будто это она должна была исправить эти несовершенства мира. Марлоу позволила Дженне увести себя в коридор и, уходя, увидела, как Шейн-а-не-Барри осоловело схватил воздух там, где она только что стояла.

В туалете Марлоу пропустила Дженну вперед, подняла маску и посмотрела на себя в зеркало. Волосы выглядели так, словно она спала на шаре. Цвет потной кожи насторожил: он был сероватым, как будто изнутри наружу пробивались тени. Она казалась старухой, пустившейся в развлечения не по возрасту. Внезапно Марлоу осознала, что не может держать глаза открытыми больше секунды. Она сказала Дженне, что подождет за дверью, осторожно забралась в скользкую цементную ванну и откинула голову назад.

Дверь снова открылась. Из тускло освещенного коридора в крахмальный свет ванной шагнул Шейн-а-не-Барри.

— Пытаешься меня отшить? — спросил он. — Не выйдет.

Марлоу помнила, как он тоже забрался в ванну. Она смеялась над тем, что двоим в ванне неудобно, хотя ей было совсем не весело. Шейн издал какое-то мычание и навалился на нее всем телом. Она пробормотала: «Лучше не надо», но не сразу и, видимо, слишком поздно: Шейн-а-не-Барри захихикал и открыл кран у нее над головой, и вода потекла прямо ей в рот.

— Оживи немножко, — сказал он.

Теперь, когда она вспомнила, как все закончилось, сердце у нее похолодело.

Спас ее гнев.

Как странно, подумала она, что заработок стольких людей — самой Марлоу, родителей, Эллиса, его коллег, работников сети — зависит от ее самообладания изо дня в день. Сколько усилий и денег потрачено на то, чтобы она сохраняла спокойствие, в то время как свой истинный характер — вот этот — она должна была подавлять.

Когда Шейн открыл кран, в Марлоу что-то щелкнуло. Дело было не в том, что она стала захлебываться водой, а в том, как резко он повернул барашек — без малейших колебаний, словно нисколько не сомневался, что это сойдет ему с рук.

Марлоу встала из-под струи и стиснула руки у него на шее. Она хорошо помнила свои мысли: «Придушу его слегка, всего пару секунд, чтобы знал, что я настоящая», — но она не помнила, чтобы вела счет времени.

Потом рядом оказалась Хани, которая, стоя на коленях, разжимала пальцы Марлоу по одному. Шейн-а-не-Барри шлепнулся из ванны на пол, как рыба, с криком «Шизанутая стерва!». Он угрожал всеми возможными карами, но Хани просто подняла руку и напомнила ему о подписанном договоре. Несколько высоких мужчин вошли и вывели его.

— И дайте ему сначала таблетку, — велела им Хани. — Дэвид знает какую.

Марлоу помнила, как бормотала, что хочет лечь спать. Но Хани не обратила на это пожелание внимания и снова вытолкала ее в гостиную, не позволив даже поправить прическу.

— Пожалуйста, не трогай волосы, — сказала она. — Они выглядят идеально.

Когда Марлоу и Хани вошли, все обернулись к ним. Торжествующе поддерживая вялое тело Марлоу за подмышки, словно добычу на охоте, Хани сорвала с нее маску. По толпе пронесся дружный вздох: звезда, за чьей жизнью все наблюдали годами, казалась больной, потрепанной и отчаявшейся.

— Видите? — крикнула Хани гостям. — Видите, что бывает, когда за твоей жизнью следят?

* * *

На завтрак снова было мясо. Собственно говоря, мысленно поправила себя Марлоу, осматривая кухонный стол, одно только мясо: колбаски, бекон, ветчина. Хани — непостижимо — ела жареную курицу. Не успела Марлоу ничего сказать, как хозяйка дома слизала блестящий жир с большого пальца и встала.

— Доброе утро, солнце, — поздоровалась она. — Клади себе еды на тарелку и бери с собой. Я хочу тебе кое-что показать.

Марлоу прошла за ней к двери в конце квартиры и по лестнице поднялась на крышу.

— Не может быть, — сказала она. Там стоял персональный дрон стоимостью миллион долларов — гигантский мускулистый жук с ветровым стеклом цвета грозового неба. От вида сердитых маленьких пропеллеров у Марлоу захватило дух.

Хани самодовольно улыбнулась:

— Кого сейчас удивишь дроном? — Она забралась в кабину — подол белого платья развевался на ветру — и постучала по пассажирскому сиденью.

Когда поднялись в воздух, Хани внимательно осмотрела лицо Марлоу и, словно удовлетворившись увиденным, кивнула.

— Хорошо, — сказала она и украла колбаску с тарелки своей гостьи. — Я волновалась, что ты разозлишься на меня за то, что я использовала тебя как пример.

— Я злюсь, — ответила Марлоу, — или разозлюсь позже. Но пока все усилия трачу на то, чтобы меня не вырвало.

Они пролетали мимо башни, напомнившей ей о телескопе, который был у нее в детстве: он состоял из сужающихся частей, на вид готовых сложиться друг в друга.

— Насколько я понимаю, ты привыкла, когда тебя используют для рекламы, чтобы что-нибудь продать, — нажимала Хани. — Ты на самом деле изменила мир — ты знаешь это, Марлоу? Дети теперь не кончают жизнь самоубийством. Чаще слышишь о детях, умирающих от рака.

Марлоу хотела съесть кусочек бекона, чтобы дать себе возможность обдумать ответ, пока будет жевать, но опасалась, что еда полезет назад.

— Дети не убивают себя по многим причинам, — сказала она. — Теперь их создают без суицидальных наклонностей. — Она с тошнотой подумала о так и не законченной модели их с Эллисом ребенка. — И, кстати, у них больше нет секретов, — добавила она.

— Ты так говоришь, как будто это хорошо. — Хани ухмыльнулась. — Но признайся: вчера ты не возражала против того, чтобы остаться неузнанной. — Она заговорщически повернулась к Марлоу и подобрала колени, словно они были на детской вечеринке с ночевкой. — Похоже, ты хорошо провела время.

Марлоу взглянула на Хани, и гнев снова начал подниматься на поверхность.

— Да, я была просто в восторге, — рявкнула она. — Особенно когда меня чуть не изнасиловали.

Хани отщипнула от последнего кусочка бекона на тарелке Марлоу.

— Не драматизируй, — ответила она. — Ты прекрасно справилась. Я уверена, что никто не озаботился сказать тебе это — все были слишком заняты, заставляя тебя глотать таблетки и носить кофты, но… Марлоу, ты превосходно умеешь постоять за себя.

Марлоу резко повернулась к окну. Она не хотела, чтобы Хани заметила, как много для нее значат эти слова, даже из уст человека, которому на нее наплевать. Хани могла использовать ее слабость в своих целях.

Хани взяла обе тарелки и куда-то убрала.

— Знаешь, я поехала в Созвездие специально чтобы схлестнуться с вами, артистами, — проговорила она так просто, как другой произнес бы «я поехал туда, чтобы изучать машиностроение». — Я имею в виду, в детстве.

— Да, я поняла, — ответила Марлоу. — Примерно в то время, когда ты завезла машину моего отца в океан. — При слове «отец» она почувствовала укол в сердце. Но это ведь все еще был Астон, правда? Даже если она узнает, кто ее настоящий родитель, тому уже поздно становиться ее отцом.

— И после той истории глупо было бы ехать домой. — Они приближались к статуе Свободы, и Марлоу могла поклясться, что Хани коротко кивнула ей, как коллеге. — Я получила инерцию, неожиданно сделалась знаменитой. Но, понимаешь, известности было недостаточно. Я хотела чего-то большего. Тогда я не могла бы сформулировать чего именно, но теперь я важная персона, и у меня богатый словарь. — Она улыбнулась. — Влияние — вот чего я хотела.

Она продолжала говорить, и чисто теоретически Марлоу ужасно хотелось ее прервать. Но тут зашевелилось другое ее вновь открытое качество: любопытство. Она жаждала подробностей. А потому позволила Хани продолжать, и Хани продолжала: после того как Марлоу укусила ее, она не вернулась в Войну к братьям, дядьям и потенциальным женихам с одинаковыми насупленными бровями и с грязной пылью в морщинах. Она не хотела возвращаться на ранчо с его щурящимися и незатыкающимися вдовами. К обмелевшему ручью в дальнем конце ранчо, вода в котором не покрыла даже прах ее родителей, когда она развеяла его над руслом. В девять лет Хани приходилось возвращаться в дом, чтобы с различными ухищрениями наполнить ведро из крана в раковине прачечной.

Вместо того чтобы ехать домой, она направилась на остров, проплывающий сейчас под их ногами, где ведущие передач, наморщив накрашенные губы, сидели напротив нее и задавали вопросы. Все хотели увидеть ее как можно скорее, не дожидаясь, пока заживет рана. Интересовались, какие мысли пронеслись у нее в голове, когда она осознала, что делает Марлоу. Спрашивали, не кажется ли ей, что Созвездие — грандиозный и гуманный эксперимент, созданный, чтобы поднять дух разоренной Утечкой страны, снова романтизировать реалити-шоу, — на самом деле (здесь они делали паузу и поднимали безупречные брови) несет опасность.

Их вопросы, собственно, не имели большого значения. Хани уже подготовила ответы.

— Я прошерстила старые интервью, — рассказала она Марлоу, — научилась себя вести, узнала, как сказать то, что хочешь, независимо от формулировки вопроса. — Она ухватилась за Н-образный руль дрона, хотя он летел сам по себе, и подергала его из стороны в сторону. — Разворот, разворот, разворот, — проскандировала она.

Хани коварно пользовалась возможностью высказаться, когда люди останавливали ее на улице, чтобы выразить сочувствие по поводу укуса. Созвездию в то время было десять лет, и этот несущийся на всех парах состав уже способен был раздавить кого угодно. Теперь у нее появился повод нанести ответный удар: она, юная, невинная (как все считали) девушка, пострадала от Созвездия — и здесь была не только вина Марлоу, не так ли? Кусачая девчонка явно съехала с катушек, но дело не только в этом. Разумеется, в мире, где людей дни напролет снимают камеры, должно было произойти что-то ужасное. И вина лежала в том числе и на подписчиках — ведь они пристрастились к просмотру и ослабили бдительность. От таких ресурсов, как «Америграм», отказались, зато приохотились к каналам сети Созвездия. Выражали восторг от ожерелья звезды или удачного словечка. Отдавали частичку себя, когда писали комментарии. Дарили все это правительству. Теперь же рана на лице Хани — вот что бывает, когда входишь в эту систему, делясь своей жизнью со зрителями, — подтвердила давние подозрения по отношению к провоцирующим, требовательным действиям этой новой Сети.

О, не будем тебя задерживать, говорили люди Хани, стискивая ее руку. Но сначала: не думает ли она, что всем было бы лучше в офлайне? Без всякого интернета, и точка? Так, как жили в двадцатом веке?

Хани выслушивала доброхотов с большим интересом и читала между слов крик души: все жаждали появления лидера, который поможет им сбежать от интернета. Америка нуждалась в отступнике от сетевой религии, святом покровителе приватности. И если она возьмет на себя такую роль, ей наверняка не придется возвращаться в Западную Виргинию.

Так что, когда журналисты спрашивали про Марлоу, Хани делала резкий разворот. Она рассказывала, как мечтала стать такой же известной, как дети в Созвездии, как купилась на распространившуюся после Утечки пропаганду — жизнь онлайн теперь благо, жизнь онлайн теперь безопасна. Она высказывала сомнения в том, что правительство лучше защищает данные, чем делали это до Утечки «Фейсбук», «Твиттер», банки и страховые компании. Слово «приватность» она использовала снова и снова; иногда просто твердо говорила: «Приватность — хорошо, Сеть — плохо». Повышая голос, чтобы слушатели забыли о ее нежном возрасте, произносила: «Единственный способ убедиться, что сведения, которыми вы делитесь с правительством, защищены, — это не делиться ими с правительством вовсе».

И это сработало. Она была юной, голубоглазой, воинственной и недавно изуродованной, и люди называли ее храброй. Говорили, что она задает вопросы, которые и им тоже приходят в голову. Хани приглашали выступить в клубах для трудных подростков, посетить званые вечера, посидеть на заседании совета в качестве почетного младшего члена в различных благотворительных организациях. Каждый вечер на кабельном новостном канале ей предоставляли час, чтобы покричать в камеру. Ее имя появлялось в списках самых заметных людей года.

— Мое, — сказала она Марлоу, тыча себя во вторую пуговицу пижамы, — мое.

Нуждавшаяся в деньгах женщина с детьми быстро написала от лица Хани книгу, и Хани усиленно продвигала ее как свою. Она вела программы с караоке поздними вечерами и детские передачи, в которых дроны забрасывали ее липкой зеленой массой. Но в основном она повторяла и повторяла свою основную мысль, пока не стала больше, чем звездой, — не просто человеком, на которого смотрят, а человеком, которому подчиняются.

Как-то раз руководитель телесети, передающей передачу с ее участием, пригласил Хани погостить. Они с женой жили в Сентрал-Парк-Саут.

— У меня была собственная ванная, — сказала Хани. — Прямо крышу сносило от этой ванной.

У пары не было детей, и, хотя Хани уже исполнилось семнадцать лет, они официально ее удочерили. Она звала их папа Боб и мама Бринн. Двадцать первый день рождения Хани отмечала в отеле «Плаза». Отказали ей приемные родители лишь однажды — когда она хотела сделать пластическую операцию. Мама Бринн коснулась шрама и сказала: «Дорогая, это часть твоей личности». Папа Боб был менее деликатен.

— Он выразился в том духе, что это моя торговая марка, — объяснила Хани. — И с тех пор так оно и есть.

Сейчас, поскольку Хани не умылась после вечеринки, Марлоу заметила, что она наносит макияж вокруг шрама, а не поверх.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — поинтересовалась Марлоу.

Хани посмотрела на нее таким пронзительным взглядом, что Марлоу вздрогнула.

— Я пытаюсь показать тебе, как много усилий мне пришлось приложить, чтобы заслужить славу, которая тебе досталась просто так, — прошипела она. — Ты получила миллионы подписчиков только потому, что росла в определенном районе. Ты ничего для этого не делала. Так что да, Марлоу, конечно, некоторые мои фанаты, кто хочет перейти к частной жизни, кто приходит на мои вечеринки — вроде того господина, с которым ты оказалась в ванной… — Хани устало выдохнула, — они предпочитают традиционные ценности. Безусловно, приватность привлекает тех, кому есть что скрывать. — Она наклонилась к Марлоу и ткнула ее пальцем в грудь. — Но это движение, эти люди, мое место в этом мире — все, что у меня есть, Марлоу. Так что если я вдруг вижу другие пути, то действую не раздумывая. Разумеется, как говорили у нас в католической школе, моя душа не столь бела и чиста, как бутылка молока. Но меня устраивает небезупречная жизнь, Марлоу. Пара пятен — небольшая цена за то, что я имею.

Марлоу хрипло засмеялась, и у нее даже запершило в горле.

— Как ты можешь жить с пятнами на душе? — переспросила она. — Ты не выносишь даже пятен на диване.

К ее удивлению, а потом и ужасу, Хани тоже засмеялась.

Дрон маневрировал между зданиями. Шпили наводили Марлоу на мысль об иголке в волшебной сказке, где принцесса уколола палец и заснула на много лет, то есть пропустила всю жизнь.

— Ты еще общаешься с приемными родителями? — спросила она.

Хани быстро повела рукой, указывая на здания внизу.

— Нет, — коротко ответила она. — Помутнение. Они в интернате.

— Мои тоже, — сказала Марлоу. — Точнее, отец. Он уже давно потерял связь с реальностью. Матери получше. Она может жить одна.

Хани покачала головой.

— Странно это происходит, — проговорила она, и Марлоу уловила дрожь в ее голосе. — Мама Бринн выполняла все, что было предписано для профилактики: медитации, маски на глаза, настольные игры. Питались мы всегда одной сладкой картошкой. Она даже не смотрела на экран будильника. А вот папа Боб никогда не следовал рекомендациям. Он пользовался своими экранами, пока однажды не забыл, как это делается. Но закончили они совершенно одинаково.

— Они едят? — спросила Марлоу. — Мой отец нет. Мне даже иногда представляется, как он жует сэндвич или уплетает большую тарелку супа — как приятно было бы на это смотреть. — Лицо у нее вдруг вспыхнуло. Она много раз хотела признаться в этом матери, но так и не нашла возможности сделать это при выключенной камере. В эфире она не могла о таком говорить — Астон был бы унижен в глазах всего мира.

— Я не знаю, едят они или нет, — вздохнула Хани. — Никогда их не навещаю. Они все равно меня не узнают, и не забывай, что я… — Она вызывающе подняла глаза на Марлоу, чтобы предупредить осуждение. — Однажды я уже потеряла родителей. Пройти через это дважды невыносимо.

Марлоу отвернулась и посмотрела прямо на статую. Она не догадывалась, что дрон подлетел так близко. Припыленный целомудренный взгляд женщины заполнил ветровое стекло, один пустой глаз уставился на Марлоу, другой на Хани.

— Мне очень жаль, Хани, — произнесла Марлоу. Эти слова были уместны при упоминании потерянных родителей. Но Марлоу сказала их не ради пустой формальности. Она провела всю жизнь, защищаясь от обвинений в укусе: «она меня спровоцировала, я была вынуждена, руки у меня были в буквальном смысле связаны». Но теперь, когда она повзрослела и смогла узнать точку зрения Хани, то поняла: конечно же, она была не права. Она хотела объяснить все это, уточнить, почему ей жаль, но ей помешала гордость.

— Так происходит с реальными людьми, — пожала плечами Хани. — Они болеют, забывают твое лицо, умирают, разочаровывают. — Она замолчала и отвернулась к окну. Солнце боролось с сумерками за наступающее утро, окрашивая небо вокруг медной женщины в сулящий надежду персиковый цвет. — Я никогда не сдам тебя, Марлоу, — продолжила Хани, — но считаю, что ты поступишь глупо, если не вернешься в Созвездие. Ты сбежала сюда, бросив своих фанатов, чтобы посмотреть на реальных людей? Найти настоящих родителей?

— Только одного, — поправила ее Марлоу. — Отца.

Хани нахмурилась, отвернулась от Марлоу и, сунув руку в щель между своим креслом и стенкой дрона, пошарила в кармане дверцы.

— Не знаю, не знаю, — произнесла она.

А когда повернулась к Марлоу, в руках у нее было письмо из квартиры Орлы Кадден. Во рту у Марлоу внезапно пересохло.

— Не сердись, — быстро сказала Хани. — Оно выпало у тебя из джинсов вчера вечером, когда я искала твою пижаму.

Марлоу схватила конверт, и Хани без сопротивления отдала ей письмо со счастливым самодовольством человека, который уже знал его содержание.

— Но ты не могла прочитать его, — возразила Марлоу, взглянув в лицо Хани. — Оно написано от руки.

— Слушай, это меня задевает, — вздохнула Хани. — Я слежу за тобой с детства и знаю о тебе все до мельчайших подробностей. Но ты ничего обо мне не знаешь. Я ведь только что сказала, что училась в католической школе.

Марлоу спросила:

— И какое, черт подери, это имеет значение?

Как оказалось, огромное.

Глава семнадцатая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2016

В тот вечер, когда Астон сжег дотла свою новую квартиру за пятьдесят девять миллионов долларов, Орла и Флосс находились в больничном крыле со стенами чахлого розового цвета и ждали в комнате, которую им выделили, чтобы их присутствие не отвлекало персонал от работы. Девушки дремали на пластиковых стульях, прислонившись друг к другу головами. Утром их разбудила сестра, и они пошли навестить Астона. Врач сказал, что ему повезло, но по его виду Орла так не сказала бы. Ли Кумон сидела у окна, гневно зыркая на них через палату.

Зазвонил телефон, и Орла даже не сразу поняла, что это ее мобильный. Она заново привыкала к его пиликанью, поскольку отключила режим без звука лишь недавно, когда травля, длившаяся несколько недель, наконец поутихла. Девушка вышла в коридор, чтобы послушать сообщение на автоответчике. Еще раньше, чем женский голос начал говорить, Орла впервые в тот день взглянула на часы на стене и поняла, кто это. Она пропустила прием у врача.

Орла уже собиралась перезвонить, чтобы записаться на другой день, но тут в коридор вышла плачущая Флосс и сунула свой мобильник под нос подруге, показывая ей имейл.

— Это от телесети, — объяснила она. — Нас официально закрыли. Я, конечно, знаю, что они приняли решение в ту самую минуту, когда девочка умерла, но… — Она кивнула в сторону палаты Астона и с горечью произнесла: — Теперь, из-за всего этого спектакля… они говорят, что сомневаются в нашем здравом рассудке.

Проходившая мимо медсестра глянула на Орлу через плечо и покачала головой, выражая бескомпромиссное осуждение всей ее сущности, словно она не имела права находиться здесь, да еще и с Флосс, и вообще жить на свете.

Орла оттолкнула телефон подруги.

— Тебе сейчас больше не о чем беспокоиться, кроме сериала? — спросила она. — Господи, тебя никогда не тошнит от самой себя?

Уязвленная Флосс икнула и заморгала.

— Что ты на меня взъелась? — гнусаво протянула она.

— Это все ненастоящее. — Орла щелкнула пальцами, схватила воздух, ущипнула что-то невидимое. — Разве ты не понимаешь? Все, что ты делаешь, — это пшик.

Флосс не вытирала слез, которые затекали в рот и катились по подбородку. Не зря она славилась, кроме прочего, уродливыми рыданиями.

— Сериал — это и твоя работа, если ты забыла, — ревела она. — Наверно, ты не боишься потерять ее, потому что считаешь себя особенной, да? Собираешься стать писательницей?

— Я стану писательницей. — Орла услышала в своем голосе оттенок отчаяния, высокий и тонкий, но проигнорировала его. — Для меня с прошлым покончено. Ты прославилась благодаря своей настырности, а я собираюсь пробиваться за счет таланта, он у меня есть. И в этом разница между тобой и мной.

Флосс резко развернулась и удалилась, шлепая сандалиями. На двери в конце коридора висела табличка «НЕ ВХОДИТЬ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», но она решительно шагнула внутрь и исчезла.

Мать Астона высунула из палаты злое лицо, дотянулась до ручки двери и захлопнула ее.

Орла положила ладони на поясницу и прислонилась к рейке на стене, массируя ноющую спину. «Я права, — подумала девушка, подкрепляя свою уверенность, — она уже автоматически сомневалась в себе. — Я все сказала правильно».

Но она заблуждалась. Права она была не во всем: Орла ошиблась, сказав, что для нее с прошлым покончено и она может вернуться к старой жизни, словно последний год ее ничуть не изменил. В действительности все наоборот. Как бы это приключение ни разрешилось, у Флосс все будет хорошо. И у Астона, как заверяли доктора, все будет хорошо. У Крейга все будет хорошо. У Мелиссы все будет хорошо. У Дэнни все будет хорошо. Существовало лишь одно крошечное и неотвратимое доказательство того, как они прожили этот год. На этой неделе оно было размером с авокадо и жило внутри Орлы.

* * *

Было так много способов избежать того, что случилось потом.

Если бы она явилась на аборт.

Если бы она перенесла день операции, а не вешала трубку каждый раз, когда во время звонка в регистратуру приходилось ждать очереди, снова и снова, пока наконец срок не достиг пяти месяцев и аборт уже был просто невозможен. И это произошло не потому, что она хотела ребенка, не потому, что испытывала чувство вины, но по той же причине, почему с ней вообще случалось что-то в жизни: она не могла принять решение.

Если бы социальный работник, с которой она встречалась по поводу усыновления, не задержала на ней взгляд и не перепроверила имя в бланке. Если бы она не сказала со вздохом в середине разговора: «Сначала пары не будут знать, кто вы, но потом вы с ними встретитесь и тогда будете разбираться… с проблемой».

Если бы Мария Хасинто согласилась издать книгу Орлы, а не вышвырнула ее, чавкая своей булочкой.

Если бы Дэнни любил ее.

Если бы она любила Дэнни.

Но ничего этого не случилось. А произошло вот что: через три недели после пожара Астон взял такси от больницы до их дома и уткнулся в колени Флосс, как дитя. Орла слышала из своей комнаты, как оба плакали целый час. Потом месяц она слышала из своей комнаты, как они вернулись к прежнему ужасному ритму жизни, снова загаживая квартиру, которую после их разрыва Орла надраила с хлоркой и рассчитывала, что в жилище наконец-то воцарятся чистота и порядок. Иногда она слышала, как в комнате Флосс они планируют следующий актерский проект. Они тихо шептались, так что Орла не знала подробностей и чувствовала одновременно обиду и облегчение. Слава богу, она больше не имела к этому отношения.

Однажды «Гугл» оповестил ее о новом телеинтервью, которое дали Флосс и Астон. Орла нажала «Воспроизвести», уменьшив звук на своем ноутбуке, чтобы соседи по квартире не знали, что она их смотрит. Флосс, сидевшая на черном фоне, выглядела разбитой и подавленной, и Орла иронически подумала, не найдет ли она, открыв шкаф, стикер с надписью: «Покажи раскаяние!!!»

— Это я виновата во всем, что произошло в ночь смерти Анны, — сказала Флосс, когда репортерша подняла эту тему. — Моя подруга Орла не имеет к случившемуся никакого отношения.

Репортерша коснулась ручкой губ и задала Флосс один из множества вопросов, которые Орла никогда не решалась произнести.

— А зачем вы вообще этим занимаетесь, Флосс? — поинтересовалась она. — Зачем вы хотели стать звездой реалити-шоу, привлечь такое количество поклонников — какой в этом смысл, с вашей точки зрения? К чему вы стремились?

— К чему я стремилась? — повторила Флосс. Она взглянула на Астона, который сидел опустив голову. Хотя Орла и не видела его ниже талии, она была уверена, что он трясет ногой.

— Вас травили в детстве? — поднажала репортерша. — Вам недоставало родительской любви? Почему вы так жаждали одобрения, внимания?

Флосс сделала глубокий вдох и ответила хорошо известным Орле «умным» голосом, отчего ее слова прозвучали еще ужаснее:

— Дело не в том, что я жаждала славы. Я считала, что заслуживаю успеха. Я думаю, я интересна, у меня увлекательная жизнь. Думаю, я особенная.

Астон поднял голову и посмотрел на интервьюершу, затем в камеру, потом поверх нее и скривился.

Журналистка улыбнулась, обнажив темный ряд зубов.

— Мне нравится, что вы отвечаете честно, — проговорила она.

— Я хочу сказать, что каждый человек по-своему особенный, — быстро добавила Флосс. Она покраснела и стала теребить волосы. — Но чем больше людей за мной наблюдали, тем больше мне это нравилось. Ну правда — каждый способен на такое, если захочет, верно? — Она вскинула голову, глядя на журналистку, и выглядела при этом неподдельно смущенной. — Так ведь? Разве нет?

* * *

Интервью, по-видимому, возымело действие. Орла просмотрела комментарии и посты в блогах, разбирающие его: благодаря своей честности Флосс вернула себе интерес публики. Как оказалось, каждый в самом деле считал себя по-своему особенным. Все снова порой стали чувствовать родство с Флосс Натуцци. Орла слышала, как Флосс и Астон опять начали выходить в свет — похоже, их куда-то приглашали и явиться нужно было вовремя. Теперь они не могли позволить себе заставлять других ждать.

Однажды утром Флосс впорхнула в комнату Орлы, словно они и не ссорились. Она вскинула руку над головой и села на корточки, изгибаясь, как стриптизерша у невидимого шеста.

— Угадай, с кем ты нонче обедаешь, — сказала она.

— Нынче, — поправила Орла. — И я ни с кем не обедаю.

— А вот и неправда. — Флосс вскочила и покрутила бедрами. — С Полли Каммингс.

Орла выпрямилась.

— Ты не знаешь Полли Каммингс.

— Ну как же, это агентша. Крупная женщина, блондинка, с парижским флером. — Флосс качалась с ноги на ногу. — Я встретила ее вчера в одном месте. Рассказала ей о твоей книге. Собственно, я все о тебе рассказала, кроме того, что ты облизываешь ее визитку с детских лет.

У Орлы громко застучало сердце.

— Да иди ты, — отмахнулась она. — Я тебе не верю.

— Извини, я знакома с людьми из книжного мира, — ответила Флосс. — Тоже кое-что почитываю.

Орла знала, что у Флосс было ровно три книги, которые лежали на подоконнике в ее комнате. Все их написала дочка богатого папочки, носившая обтягивающие платья и раздававшая советы о том, как получить все и сразу. Однажды Орла заглянула в одну из них, и переплет издал треск, поскольку книгу ни разу не открывали.

— Что я тебе говорила? — сказала Флосс. — Агент сам найдет тебя. Так что вставай. Обед в час. Нужно подобрать наряд.

* * *

В конце концов Орла оделась так же, как и на встречу с Марией Хасинто. Нельзя сказать, что наряд был идеальным. Чтобы застежка черных брюк не расходилась, Флосс пришлось продеть в нее шнурки, блузка с совами сидела так тесно, что через ткань проступал пупок. Туфли на плоской подошве с каждым шагом крякали, сопротивляясь опухшим ногам. Увидев миссис Сальгадо, дремавшую около подъезда на складном стуле, Орла прокралась мимо на цыпочках, чтобы скрипящая обувь ее не выдала.

Полли Каммингс Орла заметила, как только ступила в ресторан — она сидела спиной ко входу в конце освещенной стыдливым светом гостиной, расположенной чуть ниже основного зала, и изучала меню. Кончики густых светлых волос, подстриженных в каре, загибались вперед. Мощные, как у полузащитника, плечи были обернуты шарфом оливкового цвета. Орла чуть помедлила, вытирая пот со лба и шеи, и метрдотель встал, вопросительно уставившись на нее. По выражению его лица девушка догадалась, что он решил, будто она зашла попроситься в туалет. Орла высоко подняла голову и проследовала мимо него.

Она остановилась у столика Полли, глядя на женщину, которую видела только в журналах и на фотографиях с вечеринок. Агентша подняла глаза и захлопнула меню.

— Орла Кадден, — констатировала она. — Садитесь.

Под меню лежала стопка бумаг с приклеенным сверху стикером, на котором было написано имя Орлы. Девушка посмотрела на текст под клейким листком, и у нее закружилась голова. Это была ее книга. Видимо, Флосс влезла в ее ноутбук и отправила Полли рукопись, не спросив разрешения и ни слова ей не сказав.

Орла тяжело опустилась на стул напротив агента. Полли, казалось, пересчитала каждую вставшую торчком прядь на голове Орлы, каждый катышек на ее блузке. Когда ее глаза опустились на живот, девушка выпалила, в основном чтобы отвлечь внимание от своей беременности:

— Это большая честь — познакомиться с вами, но, основываясь на опыте, я сразу хочу кое-что объяснить.

Полли поморгала и дотронулась до очков в очень тяжелой, словно вырезанной из камня, зеленой оправе.

— Валяйте, — согласилась она.

Помощник официанта налил им воды, элегантно придерживая галстук.

— Я не хочу писать о Флосс, — сказала Орла. — Натуцци, — покраснев, добавила она на случай, если Полли не смотрит телевизор.

Полли кивнула.

— Спасибо, Даррелл, — поблагодарила она юношу и обратилась к Орле: — Ничего. Меня не это в вас интересует. — Агентша постучала по стопке бумаг. — Многообещающе, — проговорила она, и Орла чуть не засмеялась: тем же самым словом помощница Полли охарактеризовала ее рукопись много лет назад, когда Орле было семнадцать. Когда она еще умела доводить дела до конца.

— Мне нравится первая глава, — продолжала Полли. — И здесь определенно есть смелые решения. Элемент эксперимента — рисунки, лирика. Ортодоксальный еврейский персонаж, который метафорически остается непрописанным, — я нахожу это довольно любопытным, хотя нужно подумать, как достичь той же цели по-другому. «На перспективу» — это канцелярит, вам не кажется?

Сердце у Орлы упало почти до пола. «Элемент эксперимента». Видимо, Флосс отправила старую версию, дикую, написанную еще при Дэнни и наполненную текстом-«рыбой», ошибками, пропусками и, кроме прочего, вспомнила Орла, опасаясь упасть в обморок, с парусником из букв «г».

— Ой, — слабо проговорила она. — Позвольте вам объяснить…

— Думаю, это будет яркий дебют, — перебила Полли. — Мне не нравится выражение «новое слово в литературе», мне оно кажется пошлым, но… — Она подняла брови. — Вероятно, чтобы оценить масштаб, можно сказать и так.

— Вы шутите? — Орла удивленно уставилась на нее.

Полли покачала головой и опустила глаза на салат, который поставил перед ней официант. Он даже не взглянул на Орлу и не поинтересовался, будет ли она есть. Полли покосилась на руколу и со вздохом взяла вилку.

— Хотя я полагаю, — произнесла она, прокалывая помидор, — что у вас могут возникнуть проблемы организационного характера. — И снова скользнула взглядом вниз.

Орла разложила на животе салфетку.

— Вы имеете в виду беременность? — запинаясь, спросила она. — Извините. Я не…

Полли вытерла рот.

— Ну, я просто хочу знать, — проговорила она, — насколько серьезно вы настроены стать писательницей. Готовы ли вы тратить на это время.

Орла взвесила свои варианты. Интересно, как отреагирует Полли, если выложить ей всю правду как на духу. «Я отношусь к перспективе стать писателем не менее серьезно, чем к самой жизни, — хотелось ей сказать. — Вот почему я застряла здесь на многие годы. Вот почему я заставила себя вести блог о шортах длиной выше ягодичной складки. Раньше, после школы, я писала, пока ноги не затекали. В последнее время я действительно обленилась, отвлеклась, стала упиваться одиночеством да еще и забеременела. Но это очень короткий период в моей жизни. А вообще я никогда не переставала быть той увлеченной писательством девочкой».

— У меня в два часа встреча, — холодно напомнила о себе Полли.

— Я настроена серьезно, — быстро сказала Орла. — Очень серьезно. — К ней вдруг пришло ясное и прозрачное, как тончайшие пустые бокалы, расставленные на столе, понимание: она сделает что угодно ради своей книги, что бы Полли Каммингс ни сочла целесообразным. Она так долго приносила жертвы: уступила Дэнни Кэтрин, потратила десять лет на слежку за Дэнни в интернете, отдала Флосс почти все, что у нее было. У нее осталось только одно: ее давняя мечта, — и она намеревалась сохранить ее. Неважно, какие поступки придется совершить в погоне за своей целью, — отказаться от нее она не могла.

Орла посмотрела Полли в глаза и сказала:

— Я что-нибудь придумаю.

* * *

К ее удивлению, Амаду ждал ее напротив входа в ресторан. Орла не видела его с тех пор, как после смерти Анны пришлось урезать расходы, да и все равно они больше никуда не ездили.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Орла, обнимая его и глядя на свое отражение в его зеркальных очках.

— Мисс Флосс попросила меня приехать и забрать вас, — объяснил Амаду. — Сделать вам сюрприз.

На заднем сиденье его «кадиллака» она нашла в углублении под ручкой дверцы серьги.

— У меня нет постоянных клиентов, — быстро проговорил Амаду, словно Орла могла расстроиться, услышав, что он их на кого-то променял. — Я никого особенного не вожу. — Он медленно тронул машину и поехал по Сорок второй улице.

Когда он свернул на магистраль ФДР, Орла наклонилась вперед.

— Куда мы едем?

— О, — вздохнул Амаду. Он поправил навигатор, словно тот сполз по ветровому стеклу. — В одно новое место.

* * *

Орла никогда не была в районе Бруклин-Хайтс. В жутковатой тишине стояли плосколицые дома с закрытыми жалюзи окнами и фонари из детских сказок.

Амаду остановился около массивного трехэтажного дома, обшитого серой доской и с темно-синей дверью между толстыми белыми колоннами. Из оконных ящиков свешивались бордовые и светло-зеленые папоротники.

Орла вышла из машины и ступила на тротуар из маленьких гладких плиток, так непохожих на перепачканный всяческим дерьмом бетон Челси. Повернув голову налево, она с удивлением обнаружила, что всего через несколько домов улица обрывалась и открывался вид на реку. За ней, на противоположном берегу, высились здания Финансового квартала.

— Где это мы? — спросила Орла.

Амаду ответил точно:

— Пайнэпл-стрит, тринадцать.

В это время распахнулась входная дверь, и Флосс перегнулась через порог. Она была в очень странном платье: цвета клубники со сливками, с высоким квадратным воротом, оборчатой юбкой и короткими рукавами с буфами. Темные волосы она свернула в два валика по обеим сторонам и закрепила гребешками с вставками из рога носорога. На ногах у нее были белые кожаные балетки. В целом ее вид напомнил Орле бабушкину сестру, какой она с сигаретой в руке изображена на фотографиях шестидесятых годов.

— Добро пожаловать. — Флосс сделала что-то вроде книксена.

— Куда? — поинтересовалась Орла, взбираясь по ступеням.

— В наш новый дом. — Флосс впустила ее и закрыла дверь.

Орла вошла в холл и медленно осмотрелась. Перед ней была широкая лестница орехового дерева, ведущая на площадку второго этажа с маленьким шестиугольным окном. Справа находилась гостиная с тяжелыми золотистыми шторами и длинным бархатным диваном изумрудного цвета. В камине с барельефами — фрукты, пшеница, мужчины в париках — горел огонь. Слева располагалась столовая, представляющая собой сине-белую мозаику: вазы в китайском стиле на круглых лакированных столиках, полосатые лазурно-кремовые занавески, посуда из хрусталя и молочного стекла в треугольных горках, встроенных в углы. В одном серванте внимание Орлы привлек какой-то зеленый предмет, выбивающийся из общего тона. Она узнала урну с прахом Бисквит.

Орла взглянула на Флосс, которая внимательно за ней наблюдала.

— Если это розыгрыш, то я не в настроении шутить, — сказала она.

Тогда появился Астон, мягко ступая босыми ногами по толстой ковровой дорожке в коридоре, и направился прямо к ней. Орла покраснела до ушей: с чего это она предположила, что «наш» значит ее и Флосс?

Астон был в брюках и в кофте на молнии, и то и другое из бледно-серого кашемира. На груди выше застежки молнии Орла увидела свежие розовые шрамы.

— Разве ты не должна сиять от счастья? — спросил он. — Новоявленный автор бестселлера! Полли только что звонила Флосс.

— Правда? — Орла переводила взгляд с одного на другую.

— О да, Полли — она такая, — туманно выразилась Флосс. Она схватила Орлу за руку и потащила ее по коридору. — Надеюсь, ты проголодалась. Я приготовила обед.

Они вошли в кухню такого рода, которую Орла не ожидала увидеть в нью-йоркском доме, даже богатом, — она была стилизована под загородную. Бесконечный разделочный стол, большая посудомоечная машина, настоящая печь у стены, выложенной плиткой с изображением лимонов. В дальнем конце кухни располагались окна, выходящие в узкий наклонный двор, а под ними длинная встроенная скамья с мягкими сиденьями из ткани в цветочек. Флосс указала Орле на нее, приглашая сесть. Астон отодвинул стол, чтобы его край не давил ей на живот.

Флосс стала метать на стол блюда, бесконечный парад разносолов, запрещенных беременной женщине, — заправленный майонезом салат из морепродуктов, сэндвичи с индейкой, которые хозяйка, не заботясь об эстетике, оставила в пластиковых контейнерах. Они говорили о Полли. Флосс отказывалась извиняться за то, что послала ей рукопись без ведома Орлы. «Потому что я оказалась права — ты ей очень понравилась!» Астон интересовался, не даст ли им Орла выжимку для тех, кому в романе «многабукав».

— Типа, краткое содержание — я всегда его читаю, если не могу осилить всю книгу, — объяснил он, прыгая на стуле.

Может ли она поверить в свою удачу, спрашивали они снова и снова, и позже Орла пришла к выводу, что они, видимо, проверяли, осознает ли она, что случилось.

Флосс принесла три бокала для шампанского и села. Один, с более темным напитком, она придвинула к Орле.

— Газированный яблочный сок.

Орла щелкнула по бокалу.

— В порядке исключения могу выпить и шампанского, — сказала она. — Один бокал ребенку не повредит.

Флосс и Астон притихли и переглянулись.

— Ух ты, — удивилась Орла. — Вы, ребята, сильно переменились здесь, в Бруклине. Ладно. Полбокала.

— Лучше не надо, — произнес Астон, как ребенок, играющий во взрослого.

Флосс пожала плечом в пышном рукаве.

— Наверно, лучше перестраховаться?

Орла сделала досадливую гримасу и потянулась за шампанским. Флосс схватила бутылку за горлышко и отобрала ее. Потом встала и, качая юбкой, унесла шампанское на разделочный стол, словно ставила точку в споре.

— Хорошо. — Орла наклонилась настолько близко к столу, как позволял ей живот. — Выкладывайте, что, черт возьми, вы задумали?

— Давай перейдем к делу, — пробурчал Астон Флосс. Плечи у него поникли. — Это ведь Орла. Я не понимаю, почему мы должны устраивать спектакль. — Он отодвинул вазу с гвоздиками, которая мешала Орле смотреть на него.

— Потому что, — ответила ему Флосс, — это важное событие, и я, типа, хочу, чтобы все прошло в парадной обстановке.

Флосс и Астон переплели пальцы и положили соединенные руки на стол. Орла удивленно ахнула. Ошеломленная домом и платьем Флосс, она умудрилась не заметить кольцо с огромным бриллиантом в виде слезы, которое душило безымянный палец левой руки подруги.

Флосс и Астон начали по очереди говорить, как взволнованные подружки невесты, вдвоем произносящие тост.

— Мы женимся, — сказала Флосс. — Скоро.

— И это еще не все, — продолжил Астон. — Мы теперь вроде как стали новыми людьми.

— В буквальном смысле, — подхватила Флосс. — В тот день в больнице ты была так права, Орла. Мне нужно было строго взглянуть на себя. Чтобы узнать, что реально, а что нет. И я это сделала, а потом мы решили переехать сюда — вроде хотели стать проще. Мы сняли дом с мебелью, — добавила она таким тоном, словно они построили его по кирпичику и вручную вырубили стол, за которым сейчас сидели.

— Здесь начинается наша новая жизнь, — провозгласил Астон.

Орла посмотрела на Флосс.

— Так, значит, вы переезжаете из моей квартиры? — уточнила она.

Флосс кивнула.

— За остальными моими вещами рабочие приедут завтра.

Но и это было еще далеко не все. Они бросили пить, гордо сообщили жених с невестой, конечно, кроме вина и шампанского за едой. Записались на акупунктуру. Сфотографировали свою ауру. Полностью погрузились в изучение катартического движения.

— Это такие упражнения? — поинтересовалась Орла.

Оба резко ответили:

— Нет.

Они объяснили, что три раза в неделю ходят в лофт в Трайбеке, чтобы хлопать руками по бедрам и кричать о том, чего они заслуживают. Флосс сунула Орле под нос телефон и показала фотографию учителя. Орла не сразу, но вспомнила, где видела это лицо. Их гуру была нервная расфуфыренная худышка, которую Орла встретила на красной ковровой дорожке в тот день, когда Флосс впервые заговорила с ней. Она подумала, не упомянуть ли об этом, но Астон очень увлекся рассказом, отчего розовые шрамы у него на груди запульсировали, отражая свет люстры.

— Ну вот, урок заканчивается, — вещал он, — а мы с Флосс просто стоим там. Сил совершенно нет, горло дерет, мы все мокрые от пота, рубашки хоть отжимай. Все остальные ушли. А мы просто смотрим друг на друга и думаем об одном и том же. И тут мы одновременно произносим. — Он просиял улыбкой. — «Давай заведем ребенка».

— Мы — к Эмили — это учитель — и рассказываем ей, что произошло, — подхватила эстафету Флосс, размахивая руками. — А она такая: «О, у вас случилось совместное озарение. Обычное дело. Такое здесь происходит постоянно!»

— Ну так вот, — снова вступил Астон. Он обнял одной рукой Флосс, а она склонилась к нему. — Мы занимаемся этим вопросом.

— Что ж, здорово, — ответила Орла, чуть помолчав. — Так что, ты тоже беременна?

Астон угрюмо мотнул головой, а Флосс закусила губу.

— Нет, — сказала она. — Когда-то мне делали операцию по удалению кисты, и что-то пошло не так. У врача руки из жопы росли. Суть в том, что я не могу забеременеть.

— А я все равно хочу кого-нибудь усыновить, — поспешил заявить Астон. — Я бы с удовольствием. Очень люблю детей, Орла. Вроде как я чувствую с ними большую связь, чем со взрослыми. — Он положил ладонь на руку Орлы. — Думаю, я буду очень хорошим отцом.

Позже, обращаясь мыслями к этому моменту, Орла вспоминала, как события замедлились, словно в каком-то бреду. Она отчетливо помнила все подробности: как взлетали похожие на острые клинки ресницы Флосс, как морщилась кофта Астона от его дыхания. Возможно, она всего этого и не видела. Возможно, ее мозг просто искал детали, за которые можно уцепиться, чтобы доказать, что все произошло на самом деле, что Флосс действительно сделала вдох и сказала:

— И мы подумали: как все отлично складывается, раз ты все равно собиралась делать аборт.

Повисла такая тишина, что Орла слышала стук часов, висевших в столовой над сервантами. Сердце ее стучало в два раза быстрее, чем тикали часы.

— Но не сделала, — произнесла она.

— Но сделала бы, — сказала Астон, — не окажись я в больнице. Так что, может, ты просто притворишься, будто бы сделала, как-то так.

— Что? — переспросила Орла.

Флосс бросила на Астона недовольный взгляд.

— Мы знаем, что так не принято, — попыталась она сгладить неловкость.

Орла встала. Она забыла, что беременна и зажата столом в дальнем углу. Наткнувшись на край столешницы, снова села.

— Я знаю, что вы очень утруждали себя, покупая эти сэндвичи, — сказала она. — Но нет. Нет! Странно, что мне вообще приходится это говорить, но я не отдам вам своего ребенка.

Флосс сделала сочувствующий голос.

— Когда мы обсуждали это с Эмили…

— Вы обсуждали это с Эмили? — Стерва с красной ковровой дорожки, перевоплотившаяся в специалиста по ягодицам и судьбе, обсуждала будущее ее ребенка с Флосс и Астоном. — Честное слово, Флосс, ты совершенно краев не видишь!

— Ну, я же не говорила ей, как тебя зовут, и всякое такое, — стала оправдываться Флосс, виновато пожимая плечом. — Я назвала тебя Пэт, как нашу вымышленную агентшу, помнишь?

— Я не имею в виду, что кому-то станет об этом известно, — ответила Орла, — я говорю, что ты подключаешь к своим проблемам весь свет.

Ее давно распирало. Каждый план, который они осуществляли вместе, каждая бутылка, которую распивали вместе из горла, не брезгуя передавать ее друг другу, каждая поездка домой по пьянке, когда ноги одной лежали на коленях другой, — для Орлы все это имело большое значение, но для Флосс было только средством.

На сей раз Орла встала, толкнула стол, ударив краем их в грудь, и направилась к выходу.

Астон побежал за ней, бесшумно ступая по ковру; она не знала, что ее преследуют, пока он не вытянул руку вперед, мешая ей открыть дверь.

— Мы просим только, чтобы ты подумала, — сказал он. — Сейчас, когда появилась Полли и ты можешь опубликовать свою книгу, у тебя важный период. Мы знаем, что ты ищешь пути решения, и — мы ведь уже стали семьей, ты, я и Флосс. Неужели это действительно такая уж безумная затея? Хуже, чем отдать девочку незнакомцам?

Орла уставилась на его руку, лежащую на двери, и заметила еще один шрам: свекольно-красный валик на костяшках, испещренный глубокими белыми отметинами.

— Я еще не знаю пола ребенка, — ответила она. — Я не выясняла.

— Ну, а я думаю, что это девочка, — проговорил Астон. В его голосе прозвучала теплота, которая на мгновение заставила Орлу колебаться. В голову пришла непрошеная мысль: он был бы лучшим отцом, чем Дэнни. На первый взгляд это казалось глупостью: Дэнни представлялся неискушенному наблюдателю настоящим мужиком, на каких мир держится, а Астон олицетворял собой упадок американской культуры. Но он мог измениться к лучшему, Орла была уверена. Отбросив сомнения, она протиснулась мимо Астона к двери. Он не стал ей препятствовать. Когда она спускалась по ступеням крыльца, он только крикнул ей вслед:

— Держись за перила. И вообще будь осторожна.

Улица была пуста, поездка-сюрприз явно предполагала путь только в одну сторону. Орла посмотрела направо и налево в поисках входа в метро. Потом вынула телефон и попыталась сосредоточиться на медленно загружающейся карте. Выходя из-за стола, она заметила на бутылке яблочного сока оранжевый ценник. Сок стоил всего три доллара девяносто девять центов, и они даже не сняли стикер. Орла подхлестнула свое возмущение, стараясь с его помощью подавить чувство, искрящееся под ним, как янтарь, — сознание, что она неожиданно нашла выход. Если только захочет им воспользоваться.

Глава восемнадцатая

Марлоу

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2051

В небе, в тени статуи Свободы, сидя в кабине дрона, Хани расшифровала рукописный текст и прочла его Марлоу.

5 января 2022 года

Орла!

Серьезный вопрос: кем, черт возьми, ты себя возомнила?

Нет, правда, я бы хотела знать, каков был твой план. Что ты собиралась делать — сидеть с детьми, жующими кексы, и рассказывать свою грустную историю?

Как ты намеревалась объяснить имениннице, кто ты? Мысль о том, что ты приблизишься к Марлоу, вызывает у меня желание выследить тебя и надавать пощечин. Это сполна окупило бы расходы на перелет. Блин, я бы даже полетела экономклассом. Короче, тебе повезло, что я не знаю, где ты. (Это, между прочим, полный тупняк. Я отдала тебе долбаную квартиру! Так живи там! Она свободна! И ты свободна!)

И кстати, Орла, об этой бумаге. Что я хочу сказать… Я пишу на ней сейчас, только чтобы ты поняла, что она попала ко мне, а не к ней.

Я не вредничаю. Я разорвала первый вариант письма, потому что он получился стервозным, а ты и так наверняка считаешь меня гадиной за то, что я выгнала тебя с дня рождения. Но я мать, Орла, и поступаю как все матери — они не канителятся, когда их детям угрожает опасность.

Мне казалось, кто-кто, а уж ты-то должна это понимать!?!

(Такое впечатление, что выходит еще хуже, чем в первом письме. Но у меня уже руку сводит, так что наплевать. Я не собираюсь начинать заново.)

Хочу сказать тебе еще кое-что. Это не то чтобы «извини». Я не большая любительница извиняться — живу без сожалений. В отличие от Астона. Он, кстати, так и не затыкается по поводу Анны. Будь у нас деньги, он бы по-прежнему пытался всучить их ее семье. В карманах у нас свистит, но у меня не иссякают идеи. Все думают, со мной покончено, а вот фигушки. Собственно, сейчас мы ждем отклика на один проект, который может все изменить. Я обеспечу ей прекрасную жизнь, и тогда ты увидишь.

Так вот, что я хотела сказать. Я вижу, что у тебя все вышло хреново. Но, признаться честно, это был сценарный ход. Мы с тобой к ним привыкли. Сеть продемонстрировала то, что хотела. Люди увидели то, что хотели видеть. Ты не носила очков, но надела их. Мы не мытьем, так катаньем забрали у тебя Марлоу, и как по мне, так подробности не важны. Я думала, что свадьба ничем не будет отличаться от остальных событий, которые мы пережили вместе. Ложь никогда не смущала нас обеих.

Забавно — вроде бы я даже скучаю по тебе иногда. Порой мне кажется, что даже сильно. Но когда я увидела тебя на вечеринке, увидела выражение твоего лица — меня это задело, Орла. Я понимаю, что ты передумала. Ты сама развязала эту ситуацию, когда сделала выбор в свою пользу. Но теперь ты считаешь себя жертвой, или героиней, или и той и другой. Хотя не будем забывать, что ты буквально чуть не убила ее. (Гордишься мной за то, что я к месту использовала «буквально»?!?)

Ты намного умнее меня, но я понимаю одну вещь, которая тебе всегда была недоступна. Нет никаких героев, или жертв, или злодеев. Ни в нашей ситуации, ни вообще. Я знаю, что в глубине души ты это осознаешь: все дело в монтаже или, если хочешь, в редактуре.

Флосс

— Откуда мне знать, что ты прочитала все как есть? — огрызнулась Марлоу, стоило Хани замолчать. — Ты меня за нос водишь? Если да, то я могу освежить эту штуку у тебя на лице.

Хани медленно подняла руки, словно чтобы не испугать Марлоу.

— Я не вожу тебя за нос, — произнесла она.

У Марлоу застучала кровь в висках. Она представила, как ее мать в молодости сидит и пишет это письмо.

Мать, которая не была ее матерью, если Марлоу все поняла правильно.

Но ведь Грейс не сказала, что Флосс не ее биологическая мать…

Потому что Марлоу попросила дизайнеров не брать ее гены.

Потому Грейс и заметила только то, что ее отец ей не отец.

Она видела только половину картины.

А эта женщина, Орла Кадден? На запрос о которой в Архиве Марлоу получила призрачный ответ «404, не найдено». Она сопоставила факты: Орла была подругой матери, соседкой по квартире, сателлитом в ее жизни. И она пришла к Марлоу — на какой день рождения? Ах да. Она вспомнила. На тот, который Флосс снимала, чтобы отослать запись в Созвездие. Марлоу похолодела от мысли, что Орла была там, стояла в холле так близко, что можно было коснуться ее.

Так эта женщина, а не Флосс была ее настоящей матерью?

Марлоу смяла и снова разгладила листки, глядя на рукописный текст.

— Ты знаешь, что такое «четыреста четыре»? — спросила она Хани.

Хани указала на письмо.

— Применительно к ней? Она четыреста четыре? — Марлоу кивнула, и Хани со вздохом ответила: — Это значит, что она живет в Атлантисе. Это недалеко отсюда, но, разумеется, попасть туда невозможно. — Марлоу, видимо, смотрела на нее пустым взглядом, потому что Хани спросила: — Ты ведь знаешь про Атлантис?

Марлоу подумала, но ничего не пришло в голову.

— А, ну да, может, и не знаешь, — сказала Хани. — Вас, наверно, этому не учили. Было бы нецелесообразно.

Марлоу провела большим пальцем по тисненным на верху листа маргариткам.

— О чем ты думаешь? — мягко поинтересовалась Хани.

Теперь Марлоу смотрела на бумагу иначе, чем на Двадцать первой улице. Тогда она относилась к ней как к краденой вещи, теперь же знала, что это подарок. Письмо по праву принадлежало ей. Сейчас она думала, что в детстве ей бы понравилась эта бумага.

* * *

Когда они вернулись в квартиру Хани, Дэвид, по приказу хозяйки, весь день крутился вокруг Марлоу, стараясь всячески утешить ее. Непрестанно приносил ей вегетарианскую еду, травяной чай и натуральные масла для втирания, так что Марлоу в конце концов сама себе опротивела.

Атлантис. Она снова и снова прокручивала это название в голове вместе со словами Хани: «Это недалеко отсюда». Она не знала, как попасть туда, но вознамерилась сделать это во что бы то ни стало. И Марлоу начала собираться.

Вошла Хани, чтобы осведомиться, как она себя чувствует, взглянула на вещи, потом на лицо Марлоу и сказала:

— Я все устрою.

— Совсем необязательно, — начала Марлоу, но остановилась: Хани сделала выпад в ее сторону. Это был неистовый и пугающий рывок. Однако она каким-то образом умудрилась, подняв в движении руку, перераспределить силу и коснулась плеча Марлоу непринужденным дружеским жестом, хотя от глаза Марлоу не ускользнуло, что она сильно, до белизны костяшек, сжала кулак.

Хани издала неестественный смешок.

— Ой, брось, — произнесла она слишком громко. — Разве ты знаешь, как добраться до Атлантиса? Вряд ли.

У нее есть один знакомый, объяснила она, который сможет отвезти Марлоу к Орле. План был такой: парень заберет ее завтра перед восходом солнца. К рассвету они доберутся до Атлантиса и преспокойно пересекут границу, а охрана даже не пикнет, поскольку машина будет послана от имени Хани Митчелл, принцессы приватности. Руководители Атлантиса ценят ее работу, даже если она слегка напоминает коммерческий вариант их собственной.

Днем тот самый парень приехал на квартиру к Хани. Пожимая руку Марлоу, он сдержанно кивнул. Потом вручил ей маленькую бумажную карту и показал толстым заскорузлым пальцем дорогу, по которой они поедут. На случай непредвиденных обстоятельств, которые могут разделить их в пути, рассказал о запасных планах, о том, каким общественным транспортом она может воспользоваться и где находятся места посадки. Когда парень встал, собираясь удалиться, Хани поблагодарила его.

— Я ужасно хочу, чтобы Марлоу увидела Атлантис, — сообщила она проводнику. — Я уже рассказала ей, какой это красивый город.

Как только за гостем закрылась дверь, Хани обернулась к Марлоу:

— На самом деле это вонючая дыра. Говорю тебе это как человек, выросший в доме без водопровода. Но решено, ты едешь. Если тебе нужно что-то для путешествия, иди сейчас в магазин и купи все на мой счет. В ящике у плиты есть силиконовый отпечаток моего большого пальца. Темные очки на туалетном столике. Гардероб с париками в коридоре, третья дверь направо. Не волнуйся, — сказала Хани. — Все пойдет по плану.

Насколько знала Марлоу, все всегда следует плану, только не она.

Вместо того чтобы выполнять распоряжения Хани, она ждала в темноте, пока не убедилась, что хозяйка дома уснула. Тогда она отважилась на ряд отчаянных, захватывающих дух поступков.

Нашла у Хани бутылку дорогой текилы и медленно полила датчик сигнализации у входной двери, чтобы улизнуть из квартиры незаметно. Синий огонек сенсора замигал и погас.

Выскользнула из дома.

Заставила человека на улице остановиться и посмотреть ей в глаза. Понадобилась не одна попытка, несколько раз она обращалась с просьбами, расшаркивалась и терпела обескураживающую неудачу. Наконец кто-то с раздраженным видом замедлил шаг и сказал ей, где находится автобусная остановка.

Она увидела автобус.

* * *

Марлоу не стала действовать по плану, потому что вскоре после ухода проводника решила принять предложение Хани и сходить за покупками. С накрытого фетром столика в комнате хозяйки она взяла пару солнечных очков — массивных и бесформенных, закрывающих всю верхнюю треть лица. Встала перед гардеробом с париками, с восхищением глядя на спускающиеся волнами от потолка к полу прически, задрожавшие, как призраки, когда она открыла дверь, и задумалась, какие волосы у Орлы Кадден. В конце концов она выбрала прямое каре, завязала свои волосы на затылке и глубоко натянула парик.

Марлоу прошла уже половину квартала к торговому комплексу, куда направил ее Дэвид, когда поняла, что забыла отпечаток пальца Хани, с помощью которого могла получить доступ к кредитному счету.

Она повернула назад и вдруг на Хадсон-стрит заметила Хани. Марлоу показалось невероятно странным, что она шла пешком, а не ехала в машине. По противоположной стороне улицы Хани направлялась на север, одетая в ослепительный наряд: белые кроссовки, белые галифе, белая водолазка, белый шарф на голове и очки-авиаторы в белой оправе. Надежная маскировка, ничего не скажешь.

Где-то в мозгу у Марлоу тихо прозвенел колокольчик.

Она пошла следом за Хани, отставая на полквартала и держась вплотную к витринам магазинов, чтобы в случае необходимости можно было скользнуть в ближайшую дверь. В середине квартала Хани резко свернула и исчезла в стене.

Подойдя ближе, Марлоу увидела, что Хани входит в ворота парка, откуда ни возьмись появившегося в этом микрорайоне. В конце гравийной дорожки, затененной изогнутыми ветвями с белыми цветками, у толстой кирпичной колонны стояла скамейка. Хани села на нее, широко раскинула руки и ноги, заняв все сиденье, и тяжело нетерпеливо вздохнула, как человек, который давно кого-то ждет.

Марлоу обошла квартал, ища другой вход, и на Барроу-стрит обнаружила ворота. Оттуда она направилась к колонне. Когда она распласталась по кирпичу с противоположной стороны так, чтобы Хани ее не видела, та уже с кем-то беседовала.

— Только подумай, это очень выгодно, — говорила она. — Нам обоим.

Последовало молчание. Потом послышался мужской голос:

— Я благодарен тебе за то, что ты со мной связалась. Я готов… сотрудничать. Но не знаю как.

Дрожь пробежала по шее Марлоу, по спине, по ногам. Она прижала руку ко рту. Совсем рядом, в двух шагах, стоял ее муж. Эллис.

— Вот что я думаю, — сказала Хани. — Когда Марлоу вернется в Созвездие, она забеременеет. Потом будет кормить грудью. Может, даже сразу родит второго, если рейтинги вашего ребенка окажутся высоки.

— И… — В голосе Эллиса уже слышалось нетерпение.

— И в обозримом будущем не будет принимать «Истерил». Ей понадобится новый спонсор. И я подумала, если я верну ее тебе… — Хани глубоко вдохнула, — ее новым спонсором могу быть я.

Возникла долгая пауза.

— Ты? — спросил наконец Эллис.

Как странно, пришло на ум Марлоу, что лицо мужа расплывается у нее в сознании и она никак не может точно вспомнить его черты, в то время как лицо Хани ей видится предельно ясно, вплоть до неровных краев шрама.

— Ты поборница приватности, — медленно произнес Эллис, словно считал Хани феноменально тупой, — а хочешь, чтобы я передал тебе главную рекламную компанию Созвездия, которая существует, чтобы продвигать реалити-шоу.

Марлоу услышала тихий скрип кроссовок по гравию. Хани не обезоружил его ответ, она встала и предприняла новый натиск.

— Это очень просто, — сказала она. — Тебе нужна только подходящая история, и половина ее уже разыгралась. Мы с Марлоу встретились через столько лет. Примирились. Она видит, чем я занимаюсь. Она делает открытие. Она приехала сюда, чтобы взвесить достоинства приватности.

Эллис фыркнул, но с заметным по его тону любопытством спросил:

— И что потом?

— В конце концов она не принимает частную жизнь, — объяснила Хани. — Возвращается домой. Выбирает Созвездие, но то, что я ей рассказала, меняет ее. Она считает, что ее подписчикам — шестнадцати миллионам тремстам тысячам, по моим последним подсчетам — сам бог велел сделать тот же выбор. Итак, я становлюсь ее спонсором, и ее фанаты волей-неволей узнают все обо мне и о приватности. — Послышался скрип гравия — Марлоу представила, как Хани поворачивается, чтобы взглянуть на Эллиса сверху вниз.

— Можешь ты мне объяснить, — нетерпеливо буркнул Эллис, — что именно я буду с этого иметь? Зачем тебе я? Учитывая объявленную охоту, она здесь надолго не задержится, сама вернется домой.

— Полагаю, ты ее недооцениваешь, — ответила Хани. — Я провела с Марлоу пару дней, и знаешь, что я тебе скажу? Ей нравится приватность. Она рассердилась из-за того, что ее снимали, когда она записывала сведения в Архиве. Она вовсю отрывалась на офлайн-вечеринке, которую я вчера давала. Думаю, есть риск потерять ее безвозвратно.

— Да нет, не потеряем, — усмехнулся Эллис, и Марлоу чуть не расхохоталась. «Не потеряем». Значит, с точки зрения Эллиса, Хани имела в виду, что сеть рискует лишиться актрисы. Потеряет ли ее лично он, видимо, беспокоило его гораздо меньше.

— Как там вообще дела, Эллис? — Голос Хани стал ниже и приобрел угрожающие нотки. — Потому что я вижу вот что. Я смотрю записи из «Антидота» с тех пор, как Марлоу сбежала. Твоя компания идет ко дну — из-за твоей жены. Как это отражается на деле? Что думают в «Либерти» обо всем этом бардаке? Дай догадаюсь — слияние приостановлено? А назначения «Истерила»? Слышала, они уже сокращаются? Люди видят, что таблетки так и не вправили ей мозги. — Хани низко и пронзительно присвистнула. — Хреновое зрелище бродвейского масштаба, Эллис. А твое имя в бегущей строке.

— Ничего, охота поможет… — начал Эллис.

— Охота провалилась! — крикнула Хани. — Два жалких сообщения на многомиллионный город. Это очевидно: только я знаю, где Марлоу. А раз так, позволь мне высказать свое мнение: вряд ли она сама вернется домой.

Марлоу затаила дыхание. Солнце садилось в расщелину за ее спиной. Она закрыла глаза и, сжавшись у стены, позволила закатным лучам окатить ее вечерним теплом.

— Ты во всем права, — сказал Эллис. — Кроме последнего. Неправда, что я недооцениваю Марлоу. Я хорошо знаю, на что она способна. У меня ее яйцеклетки. Это тебе не приходило в голову? Нет? Рано или поздно она вернется. В конце концов, она женщина и не бросит своих детей.

Хани презрительно фыркнула.

— Яйцеклетки — это еще не дети.

— А попробуй сделать детей без них, — спокойно произнес Эллис.

Прижавшаяся к стене Марлоу тряслась так сильно, что кирпичная крошка испачкала ей джемпер. Она вспомнила о том, как Эллис был с ней в кабинете врача. Один из документов, которые она подписывала, гласил, что в ее долгое отсутствие Эллис может распоряжаться замороженными яйцеклетками, как сочтет нужным.

— Если ты не согласишься на сделку, Марлоу уедет в Атлантис, а оттуда она не вернется, — пригрозила Хани. — Ты никогда ее больше не увидишь и всю жизнь будешь играть свое нынешнее дерьмовое шоу. Но скажи только слово — и, когда завтра утром появится водитель, я отправлю его вместо Атлантиса к твоему отелю.

— Ей не добраться до Атлантиса, — уверенно заявил Эллис.

— Глупое предположение, — ответила Хани. — Говорю тебе, похоже, что ее биологическая мать там. Марлоу хочет ее найти. Инстинкт — мощная движущая сила.

— Именно на инстинкт я и полагаюсь, — возразил Эллис. Голос его, как показалось Марлоу, слегка ослабел — видимо, Эллис удалялся. — Уверен, что она захочет увидеть мать, или кто там ей эта женщина, — добавил он, — но не ценой потери ребенка.

— Эллис, — окликнула его Хани. — А если Марлоу не хочет детей?

Вопрос прозвенел в ушах Марлоу, и она обхватила себя руками. А что, если так и есть? Как характеризует ее тот факт, что она не знает ответа, что она ни разу не подумала о своих яйцеклетках, лежащих в морозилке на другом берегу континента? Они не будут храниться вечно. Должна ли она запаниковать и вернуться, как ожидает Эллис? Марлоу мысленно ощупала темный колодец своих дум, разыскивая инстинкт. Ничего не найдя, она почувствовала, как ее ярость впервые обращается против нее самой, и впилась зубами в губу. Решай!

Эллис открыто предупредил ее, что любит играть на человеческих недостатках. И теперь он как будто читал ее мысли сквозь стену.

— Может, и не хочет, — ответил он, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Но она этого не поймет. Такая уж у нее натура, и потому я знаю, что она подчинится. Она не умеет формулировать свои желания. Девочка нуждается в руководстве.

Глава девятнадцатая

Орла

Гроз-Иле, Сент-Люсия

2016

Орла уезжала на Сент-Люсию двадцать третьего декабря, вечером накануне свадьбы Флосс и Астона. Согласно подписанному договору, под покровом темноты.

Амаду подвез ее прямо к трапу маленького белого самолета, который ждал в аэропорту Тетерборо. Когда он открыл дверцу, Орла не смогла сама выбраться из машины и оперлась на протянутую руку шофера. Они поднялись по трапу ко входу, ветер хлестал их по лицам и раздувшемуся животу Орлы. Она заметила, что Амаду озабочен и отпускает ее с неохотой. Но Орле нужно было лететь. На этом настояла Флосс, уломав врача согласиться с ней и нацарапать разрешение.

— Ты полетишь частным самолетом, — пообещала Флосс Орле, — и врач будет находиться с тобой круглосуточно. Для тебя это совершенно безопасно, к тому же кто сказал, что на поздних сроках нельзя летать? Женщины еще не на такое способны.

После того как Амаду помог ей войти в салон, попрощался и дверь закрылась, Орла села и стала кивать пилоту, который показывал ей карту. Она первый раз летела на Карибы и представляла, что все страны там теснятся рядом друг с другом. Но, когда пилот указал на Сент-Люсию, Орла увидела, что летит очень далеко, почти к самой Южной Америке. Позже она уверилась в том, что Флосс выбрала этот остров именно из-за большой удаленности.

* * *

Орла согласилась не сразу. Она неделями не отвечала Флосс и Астону, хотя они писали ей каждый день: короткие умоляющие сообщения с вопросами о ее здоровье, длинные умоляющие имейлы о том, как они преобразились и стали основательными людьми, о комнате на втором этаже, которую они держат на всякий случай. Однажды Флосс прикрепила к письму фотографию, и Орла не устояла. Комната была крошечная, уже выкрашенная в лавандовый цвет, с круглым витражным окном с резной розой посередине.

Астон оказался прав: Орла носила девочку. Во время осмотра на шестом месяце медсестра проговорилась и назвала плод «она».

— Простите ради бога, — чуть не плача, извинилась сестра. — Но что вы чувствуете сейчас, когда знаете пол? — Она вытерла склизкую жижу с живота Орлы. — Девочка — это замечательно, правда ведь?

Орла кивнула. Но чувствовала она только страх. Не зря она оттягивала этот момент: теперь все сразу стало реальным.

По чистой случайности Флосс и Астон в тот же день прислали ей розовые пионы. На карточке не было ничего, кроме их имен. Орла задвинула квадратную вазу в дальний конец стола и взяла ноутбук. Она подумывала написать Дэнни в «Фейсбук» и сообщить ему о беременности. Но потом она совершила ошибку: посмотрела новые фотографии, которые он разместил. Она сама была из Миффлина и понимала его логику: он хотел искупить свое пребывание в ее гламурном мире, где он создал впечатление деревенского жлоба. Снимки показывали, что он приобрел пикап и высоко поднял корпус. На заднем стекле красовалась наклейка с надписью: «Поднимай повыше пушку, чтоб не допрыгнула толстушка».

— Нет, — вслух сказала она, увидев это, и навсегда рассталась с идеей рассказать Дэнни о ребенке.

Полли прислала ей с курьером замечания по книге. Страницы испещряли пометки красными чернилами: безжалостные двойные обводки, недоверчивые вопросительные знаки. Глаза Орлы затуманились слезами. Она сунула бумаги назад в оранжевый пакет, перевернула его и обнаружила, что к нему приклеен еще один листок: чек с оплатой аренды квартиры за следующий месяц.

Внизу в холле управляющий Мэнни сидел с сыном Линусом, только что пришедшим из школы. Орла заметила, как взгляд мальчика скользнул к ее груди, когда она спросила, почему ей возвратили чек.

— Потому что ваша соседка купила квартиру, — ухмыльнулся Мэнни, изгибая губу над темнеющим передним зубом. — Разве вы не знали?

«Я просто не хотела, чтобы ты волновалась насчет аренды и всего такого, — написала Флосс, когда Орла спросила ее, правда ли это. — Считай, что квартира твоя до конца жизни».

«„Я“, — подумала Орла, — а не „мы“». Едва ступив на Пайнэпл-стрит, она заподозрила, что весь этот банкет — на деньги Флосс. Аренда дома в Бруклине, покупка обшарпанной квартиры в Челси… Флосс уже много лет хлестала бесплатную водку и брала напрокат платья, как будто жила ни о чем не заботясь. В действительности она всегда знала, что делает. Она копила на стоящие покупки.

«Независимо от того, какое решение ты примешь», — добавила Флосс, когда Орла не ответила.

«Ладно», — написала наконец Орла. Она прошла по коридору и заглянула в комнату Флосс в первый раз с тех пор, как грузчики забрали оттуда ее вещи. Какая она большая! А ведь Орла поселилась здесь раньше Флосс. Почему ей никогда не приходило в голову взять ее себе?

«Как сказал Астон, — продолжила Флосс, — мы семьей».

Пальцы Орлы сами напечатали ответ, исправляя ошибку:

Семья

А мне кажется, семьей

Нет, МЫ (есть) семья

Знаю, я просто дурачу тебя

Орла не придумала, что написать дальше. Флосс начала другую мысль, маленький серый пузырь с текстом колебался, исчезал, снова появлялся. Когда Орла больше не могла на него смотреть, она снова спустилась в холл. Мэнни ушел, но Линус сидел там, медленно крутясь на отцовском стуле.

— Я хочу снести в своей квартире стену, которую построила, чтобы приспособить помещение для двоих, — сказала она мальчику. — Не знаешь, что твой отец говорит на это жильцам?

Линус взял со стола визитку и протянул ей.

— Обратитесь к этому мужику, — сказал он. — Думаю, это будет стоить тысячу двести долларов.

— О нет. — Орла покачала головой. — Я платила вперед.

— Ага. — Линус печально улыбнулся. — Они берут тысячу двести, чтобы построить стену, и тысячу двести, чтобы ее снести.

— Да ты издеваешься, — возмутилась Орла, потом спохватилась: — Извини. — Она на минуту забыла, что это просто подросток. — Слушай. — Она изменила тон и наклонилась к нему, выставляя вперед грудь. — Совсем о другом. Можно позаимствовать у твоего отца топор?

Через час стена была снесена. Она лежала на полу кусками, которые, падая, неправдоподобно позвякивали. На потолке и настоящей стене остались зубчатые края, напоминавшие о былом сооружении. В воздухе висел туман из частичек гипса, пляшущих в солнечных лучах, которые впервые за долгое время освещали обстановку гостиной — диван, ковер. Все казалось еще более потертым и дешевым, чем представлялось Орле.

Ее телефон зажужжал. Орла сняла с лица шелковый шарф от «Эрмес», который использовала вместо респиратора, вытерла пальцы о тренировочные штаны и взяла мобильник. Ее ждала целая колонна сообщений от Флосс, пришедших, пока она крушила стену.

Не хочу забегать вперед, но я придумала классное имя, если это девочка. Хочешь узнать какое

Марлоу

Потому что в нем есть все буквы твоего имени

Типа, ты всегда будешь с ней

Просто вариант, конечно

Орла заплакала. Так она не плакала со школьных лет. Ее рыдания отражались от стен по-новому пустой квартиры. Внезапно ей пришла в голову благая мысль, которая ускользала от нее всю жизнь. Есть только один способ принять решение: сделать это быстро.

«Мне нравится Марлоу, — ответила Орла. — И да, будет девочка».

И сразу, пока не успела передумать, добавила:

Собственно

Можешь приехать?

* * *

Время между до и после прошло как в тумане: оформление документов, встречи, согласование условий. И снова и снова Орла соглашалась. Она подписала все стандартные договоры, отказавшись от родительских прав, и множество других бумаг, составленных специально для этого случая. Когда дошло дело до обязательства не выходить из дома последние два месяца беременности, Орла подняла взгляд со своего места за столом, где сидела одна напротив толпы людей, и проговорила:

— Это уже слишком.

Все ее визави — Флосс и команда юристов Астона числом шесть человек — улыбнулись. Кто-то терпеливо объяснил: предполагается, что после рождения Марлоу девочка и приемные родители будут сниматься на обложку журнала с эксклюзивными откровениями по поводу нового «экстраординарного предприятия», как требовала называть это Мелисса. Случайный снимок Орлы, сделанный не в меру ретивым папарацци, усложнил бы переговоры. Им повезло, что беременную Орлу до сих пор никто не сфотографировал.

Так Орла оказалась запертой в доме. Она изучила пометки Полли и дополнила рукопись новыми эпизодами. Когда делать было нечего, она спускалась, чтобы забрать рекламу из почтового ящика, и, выглянув наружу через стекло входной двери, смотрела, на месте ли миссис Сальгадо. Орла не покидала дома, а мать Анны — свой пост. Она сидела на вечном садовом стуле и вязала шарф. Порой, когда по Двадцать первой улице гулял ветер, край вязанья поднимался и тянулся в сторону двери, и Орла видела его из холла. Шарф выходил симпатичный.

* * *

В самолете на Сент-Люсию Орла, притворяясь спящей, в конце концов заснула. Проснулась она оттого, что врач осторожно тряс ее за плечо. Орла поморгала, раскрыла глаза и взглянула на него. Он был моложе, чем она ожидала, — высокий индиец, на вид слегка за сорок, с аккуратной, стройной талией и темными глазами с вежливо полуопущенными веками.

— Орла, — сказал он, — я доктор Кодали. Не возражаете, если я вас осмотрю? И не могли бы вы встать на минутку, чтобы восстановить циркуляцию крови. — Он чопорно предложил ей руку, чуть заметно улыбнувшись, словно приглашал на танец.

Скоро они приземлились и, попрощавшись с пилотом, спустились по трапу к ожидавшему их «линкольну». Как только доктор Кодали захлопнул дверцу, машина рванулась с места и помчалась по извилистой дороге, прижимающейся к горам. Ребенок внутри Орлы перемещался на крутых поворотах.

Ехали долго и наконец стали спускаться и миновали длинные аллеи, ведущие к известным курортам. На склоне холма водитель снизил скорость. Листья банановых деревьев подметали крышу машины. Когда деревья расступились, «линкольн» выехал на кирпичную подъездную дорогу и скоро остановился у кремового здания в испанском стиле. Навстречу вышла женщина в идеально отглаженной белой рубашке поло и достала из багажника сначала чемодан Орлы, потом сумку доктора Кодали. Неся поклажу так легко, словно она ничего не весила, женщина обогнула фонтан с чашей из голубой плитки и повела гостей по мощеной дорожке к вилле, расположенной отдельно от главного здания курорта. Все это время она что-то тихо говорила. Орла догадалась, что она рассказывает о распорядке дня и достопримечательностях курорта, но не слышала ни слова, да ей это было и не нужно. Она имела строгие указания не выходить из дома и даже на балкон, отдыхать, а если понадобится куда-нибудь пойти, сразу звонить доктору Кодали.

Женщина остановилась под лампочкой, освещавшей вестибюль виллы, и вручила каждому по ключу. Дверь доктора Кодали была слева, Орлы — справа.

— На веранде второго этажа у каждого из вас есть гидромассажная ванна, — прошептала она.

— Вам нельзя ею пользоваться, — напомнил доктор Кодали Орле.

Она кивнула:

— Знаю. — Она еще не включила свой телефон после полета и потому спросила, который час.

— Половина двенадцатого, — ответила женщина. — На час позже, чем в Нью-Йорке.

Орла поблагодарила ее и сунула ключ в замочную скважину. В городе Флосс и Астон ложатся спать. Их свадьба назначена на девять утра с последующим дневным приемом. Поженятся прямо с утра в пятницу и будут счастливы как никогда. Сияя от радости, Флосс во время очередного ультразвукового обследования сообщила Орле новость: одна кабельная сеть согласилась передавать их свадьбу в прямом эфире. Флосс возвращалась на телевидение.

* * *

Шторы на окнах виллы полностью затемняли комнаты, а Орла теперь все время чувствовала усталость. Она бы благополучно проспала всю свадьбу, если бы не спазм в икроножной мышце. Когда боль стала утихать, ее затошнило, и, посмотрев на часы, стоящие на тумбочке, она увидела, что бракосочетание должно начаться ровно через семь минут.

Мармеладные мишки в мини-баре стоили одиннадцать долларов, но Орла решила, что будет праздновать. Она села на кровати в одном бюстгальтере и положила пакетик на шарообразный живот. Кожа на нем натянулась так сильно, что стала прозрачной. Под поверхностью виднелись, кажется, тысячи кровеносных сосудов. Как ни трудно было поверить, что внутри у нее растет новая жизнь, еще невероятнее представлялось, что это существо может выскользнуть из ее тела, снова оставив ее одну.

Она включила телевизор — древний ящик с плохим изображением, из тех, что остались, наверно, только в отелях, — и нашла нужный канал. В конце высокой открытой площадки сидели в полотняных креслах два ведущих, похожих друг на друга как две капли воды, за исключением того, что один был мужчиной, а другая женщиной, — оба худые, загорелые, с рыжеватыми крашеными прядями в волосах, с белыми до голубизны зубами. Позади них суетились взбудораженные люди в черном, а гости в мехах и блестках направлялись к своим местам, притворяясь, будто не догадываются, что расхаживают в кадре.

Первым, что насторожило Орлу, была солома. Повсюду были расставлены тюки сена. Она не узнавала витиеватые изгибы банкетного зала «Плазы», который Флосс показывала ей несколько недель назад. «Темой будет изысканный отпуск в стиле ретро, — заявила Флосс, обведя курсором тяжелую люстру. — Все такое красное, зеленое, золотое, хрустальное и парчовое. Как у Джеки Кеннеди на вечеринке в Белом доме. Платье в стиле Джеки, ты не находишь?» У платья Флосс был такой прозрачный лиф, что ей стоило сделать эпиляцию живота. В прежние времена Орла бы упомянула об этом, но теперь просто кивнула. Она смертельно устала.

Через минуту ведущие представились — Джианна и Чип — и защебетали, что «ведут прямую трансляцию из литейного завода на Лонг-Айленде, Нью-Йорк». Орла перестала жевать, зажала пресного зеленого мишку между зубами и проверила телефон. От Флосс и Астона не было ни слова, но что-то явно пошло не по плану — возможно, в «Плазу» вторглись полчища папарацци или в последнюю минуту прорвало трубы.

Глаза у Джианны были красными и слезились.

— Как мы понимаем, на свадьбе молодожены сделают важное заявление. — Она шмыгнула носом и добавила: — Прошу прощения у зрителей — у меня аллергия на сено. Мы не знали, что здесь оно будет.

— Конечно, нет, Джианна, — фыркнул Чип. — Как мы можем определить тематику оформления? Изысканная ферма?

— Вероятно, да, Чип, — хрипло дыша, ответила Джианна.

Трансляция прервалась на рекламу. Орла написала Флосс: «Только что видела, что вы на литейном заводе. Надеюсь, все в порядке». Она помедлила — хотелось добавить какое-то теплое пожелание, но что еще можно пожелать человеку, чью свадьбу смотрят по телевизору матери-домохозяйки за вторым кофе? «Ни пуха ни пера, счастливого бракосочетания», — добавила она, чувствуя себя сухой и заурядной. Мессенджер показал, что сообщение прочитано, но ответа не последовало.

Орла сходила в туалет и, пока мыла руки, решила, что ей снова нужно пописать. Когда она вернулась в комнату, на экране мелькала нарезка, демонстрирующая «умопомрачительную дорогу „Флосстона“ к вечности». Потом смонтированные кадры сменились живыми съемками пустого алтаря — грубой деревянной конструкции, также заваленной сеном.

— Мы прерываем нашу программу, — произнесла Джианна тоном военного корреспондента, — поскольку здесь, на литейном заводе, где с минуты на минуту должна начаться свадьба Астона Клиппа и Флосс Натуцци, происходит что-то интересное. — Она помолчала. — Маленькая лошадь… пони…

— Мне кажется, это ослик, — заверещал Чип. — Ослик!

— По проходу ведут ослика, — продолжила Джианна.

Камера быстро повернулась. Действительно, грузная женщина вела на красном поводке серого ухоженного осла.

— Я в полной растерянности, Джианна, — признался Чип.

Его напарница прижала палец к наушнику.

— Мне сообщают, что за осликом идут вол и несколько овец.

— Да, мы их уже видим, — сказал Чип. — Вот они. Может быть, мотив сегодняшнего праздника — зоопарк?

— Я в восторге, — вздохнула Джианна.

Орла наклонилась вперед, стараясь разобраться, что происходит, и пакет с мишками соскользнул ей под копчик.

— А теперь мы видим, как по проходу идет жених, — прокомментировал Чип.

Камера следила за Астоном, приближавшимся к алтарю. Он был в тунике до колен с длинными рукавами и шнуровкой на груди. Наряд сшит из какой-то мешковины. На ногах простые коричневые сандалии.

Джианна постучала ногтем по карточке с подсказками и взглянула на Чипа.

— Обещалось, что Астон будет в смокинге от «Гуччи», — произнесла она. — Я не понимаю, что…

Она умолкла, поскольку по толпе пробежал изумленный ропот. Чип и Джианна одновременно привстали со стульев, пытаясь увидеть, чем вызвано удивление. Джианна неуверенно смотрела на что-то происходящее за камерой, тогда как Чип вскочил, сделал несколько шагов, вышел из кадра и быстро вернулся, часто дыша. Когда он снова уселся, край брюк задрался, обнажая ногу поверх носка. Орла увидела настоящий цвет его кожи — болезненно-бледный, не имеющий ничего общего с загорелым лицом и руками.

— Уму непостижимо! — произнес, задыхаясь, Чип. — Даже для этой пары выходка настолько смелая… Потерпите, мы работаем над тем, чтобы показать вам всю картину…

У Орлы сильно забилось сердце. Папарацци, которые до этого смирно стояли по краям, бросились в середину прохода, загораживая вид. В кадр вошли широкоплечие охранники в серых пиджаках и стали расталкивать фотографов. Наконец Орла увидела в конце прохода Флосс, и челюсть у нее упала.

Невеста, освещенная сзади, как ангел, была вовсе не в своем похабном наряде. На ней было простое платье-колонна из белого шелка, перехваченное в высокой талии плетеным золотым шнуром. Густая непрозрачная вуаль цвета яиц дрозда спускалась до пола. На ногах были такие же сандалии, как и у Астона.

Флосс сделала шаг, ткань зашевелилась, и обнаружилось, что впереди нее движется большой высокий круглый живот. Такой же, как у Орлы.

Забыв о своем положении, Орла вскочила, подпрыгнула к телевизору и буквально прижалась к нему носом. От разноцветных пикселей глаза у нее заслезились. Может, эта старая рухлядь искажает изображение?

Потом она услышала, как Джианна сказала:

— Народ, это невероятно. Флосс Натуцци каким-то образом умудрилась скрыть от всего мира, что носит ребенка, и теперь я наконец понимаю, какой лейтмотив у этой свадьбы: это Рождество, рождение Иисуса. — Она засмеялась. — Судите сами, ребята!

— И знаешь что, Джианна? — Чип помахал другой карточкой. — Похоже, что наше начальство было в курсе, вот ведь плуты. Сейчас мне говорят, что это за важное сообщение, которого мы все ждем: зимой Флосс и Астон вернутся на телевидение с новым шоу — «Флосстон с ребенком».

Орла подумала, что у нее галлюцинации, поскольку в углу экрана выскочил анимированный рисунок: изображения Астона и Флосс, превращенных с помощью фоторедактора в инопланетян, а между ними розовый безлицый сверток.

Орла попятилась к кровати, упала на ее край и съехала на пол.

На экране ее подруга вышагивала по проходу, сложив руки под круглым животом, и блаженно кивала — Орла не сразу поняла, что ей аплодируют! Когда Флосс дошла до алтаря, Астон взял ее за руки, задержав на мгновение нежный взгляд на животе. Между ними, широко улыбаясь, встал Крейг. Это была единственная деталь из первоначального сценария свадьбы, которая сохранилась неизменной: совершать обряд предстояло Крейгу. Мелисса должна была сидеть в первом ряду. Но когда камера мельком захватила его, Орла с расстояния больше трех тысяч километров разглядела, что пиарщицы там нет, а на ее место уселась статистка — незнакомая вертлявая блондинка с избыточным макияжем и в чрезмерно короткой юбке.

— Чтоб вам всем провалиться! — закричала Орла и бросила пустую бутылку из-под воды в экран. Она ударила невесту прямо в нос. Флосс улыбнулась.

Орла повернулась спиной к телевизору и схватила телефон. «Твиттер» разрывался. Среди непрерывного потока околесицы внимание Орлы привлек вроде бы осмысленный заголовок.

Свежая новость: флосс также пишет книгу

Она кликнула на него и стала ждать, пока пост загрузится.

— Давай-давай-давай, — бормотала она, тряся телефон.

Экран заполнил пресс-релиз. Наверху красовался приятный логотип издательского дома.

«Флосс Натуцци, звезда реалити-шоу, инфлюенсер и будущая мать, выпускает книгу эссе и мудрых афоризмов», — возвещал верхний абзац.

Сделка, оцениваемая в семизначную сумму, осуществлена при посредничестве Полли Каммингс.

Бронзовый телефон на тумбочке зазвонил так громко, что Орла уронила мобильник на одеяло. Дрожащей рукой она сняла трубку верещащего аппарата.

— Алло?

— Это Мелисса. — Орла услышала, что пиарщица плачет. — Я узнала только сегодня утром и тут же уволилась. Они чудовища.

— Но зачем они это делают? — Орла прижала рот к трубке. — Почему?

— Это все телесеть, — объяснила Мелисса. — Крейг, слюнтяй, все мне выложил. Несколько месяцев назад Флосс и Астон обратились к руководству сети, умоляли дать им еще один шанс и спрашивали, что для этого нужно сделать. Там предприняли мозговой штурм. Полное обновление. Новая глава истории. Семья. Ребенок. Телебоссы выражали нетерпение. Возражений Крейга по поводу усыновления или лечения Флосс, что бы там с ней ни было, они не слушали. Сказали, что ребенок уже есть. Что твой ребенок готов. — Мелисса горько выдохнула в трубку. — А потом появилась Полли, — сказала она. — Жаль тебя расстраивать еще больше, но они подписали на это Полли.

— Что ты имеешь в виду? — Орла перевела взгляд на экран. Крейг отступил назад. Флосс и Астон целовались.

Мелисса вздохнула.

— Полли знает, что книга, написанная Флосс, принесет хренову кучу денег, — объяснила она. — Ради этого она бы мать родную продала. И тогда они рассчитали: если ты будешь думать, что наконец-то станешь публиковаться, то скорее согласишься на всю эту авантюру. И Полли им помогла. Пообещала сделать вид, будто готова представлять твой роман. Она провела тебя. О господи, — всхлипнула Мелисса. — Сейчас же открой свой ноутбук и перешли мне документы, которые подписывала. Все до единого. Хорошо?

— Но я сделала все, что они хотели, — проговорила Орла. — Они получили все, что им нужно. Зачем они теперь притворяются, будто это она беременная?

— А, это… — Мелисса горько засмеялась. Орла поняла, что означал этот смех: Мелисса проклинала всю свою жизнь. Хоть бы она никогда не встречала Орлу, никогда не работала на телевидении, никогда не любила английский больше, чем математику. — Потому что сети не понравился сюжет. Их не устраивало, что это будет чей-то чужой ребенок, и они велели Флосс и Астону исправить это. И, как видишь, эта пара не разочаровала работодателей.

Орла вцепилась в трубку.

— Так, значит, они никогда ей не скажут, что она моя? — прошептала она. — И она никогда не узнает, что я ее мать?

Мелисса прерывисто дышала на другом конце провода.

— О, я уверена, что это не так, — проговорила она. — Это ведь просто телевидение. Наверняка в реальной жизни…

Орла повесила трубку. Она надела единственные туфли, которые еще налезали на нее, и подтащила свой чемодан к выходу.

Доктор Кодали открыл дверь не сразу. Он стоял на пороге в плавках и завязывал пояс гостиничного халата. С голеней стекала вода и собиралась лужицами на жжено-оранжевой плитке.

— Извините, что пришлось подождать, — сказал он. — Я испытывал гидромассажную ванну. Что-нибудь случилось?

— Мы уезжаем, — ответила Орла. — Немедленно.

* * *

После ужасных событий, которые раскалывают время, за одну ночь превращая настоящее в давнее прошлое, люди спрашивают: «А где вы были, когда это случилось?» Когда первый самолет врезался в башню Всемирного торгового центра, Орла училась в девятом классе и была на первом уроке геометрии. «Какая жалость, — произнесла учительница, прищурившись и склонившись над бежевым компьютером на своем столе. — Похоже, маленький двухместный самолет влетел в здание в Нью-Йорке. Или что-то в этом роде. Так, на чем мы остановились вчера? Призма».

С Утечкой все было иначе. Вопрос всегда звучал: «На что вы смотрели?»

Орла смотрела на микроволновку. Последний раз она видела ее в 6:17 вечера. Она только что вернулась домой с Сент-Люсии и сидела на диване перед телевизором. Все новости в канун Рождества были посвящены свадьбе Флосс и Астона. Мнимой беременности Флосс. Бредовому тосту Астона: с пафосом, который придавал ему вид умалишенного, он заявил, что они с Флосс «усовершенствовали историю рождения Иисуса Христа. Мы сделали ее страстной. Мы сделали ее сексуальной». На этих словах Крейг хлопнул его по спине и отобрал микрофон.

Телефон Орлы, лежавший на кровати, подал голос. Услышав журчащий сигнал, означающий, что пришло новое голосовое сообщение, она заставила себя встать. До невозможности опустившийся живот уже касался верхней части бедер. Она подумала о том, как Флосс выплясывала на свадьбе, как прыгала на танцполе словно козочка. Неужели ни у кого не возникло подозрений, что женщина на сносях так скакать не может? Неужели никто из присутствующих на торжестве никогда не рожал?

Сообщение пришло от невесты. Флосс говорила на фоне гула приглушенных голосов, Астон с кем-то разговаривал веселым тоном, каким обычно давал понять обслуживающему персоналу, что он такой же, как они.

«Я просто думаю о тебе, — говорила Флосс. — Мы скучаем тут без тебя. Смотришь трансляцию? Не уверена, что в Сент-Люсии показывают здешние каналы. — Она помолчала и откашлялась. — Если смотришь, то могла заметить, что мы пошли по другому пути».

«Могла заметить!» — мысленно возмутилась Орла.

Флосс продолжала: «Сеть и Мейсон, не знаю… Они в последнюю минуту как-то странно себя повели. Сказали, нужно все поменять, а иначе это будет выглядеть так, будто мы использовали тебя. Я не хотела этого делать. Ну, ты видела этот живот? Я плакала. Кому приятно выглядеть толстухой на собственной свадьбе? — Флосс шмыгнула носом. — Ну так вот, я надеюсь, ты не разозлилась и развлекаешься на курорте. Наверно, тебе делают потрясающий массаж для беременных или типа того. А в Нью-Йорке снег, морозильник. Мы только что прибыли в свой люкс в „Сент-Ридже“, и я надела гигантский свитер. Ладно. Передай Марлоу поцелуи от мамочки».

Орла подошла к окну. Флосс была права: шел снег. Густые хлопья лениво падали на землю. Орла оперлась о подоконник, прижавшись животом к краю кондиционера, и смотрела на людей, спешащих с поднятыми воротниками по Восьмой авеню. Поймав свое отражение в стекле, она удивилась, как много позади нее пустого пространства. Про снесенную стену она все время забывала. Теперь от окна можно было видеть кухню, освещенную отвратительной потолочной лампой. Квартира казалась выхолощенной. Еще недавно здесь было не повернуться: люди, их обувь, телефоны, провода, пища, ссоры и слезы. Одеяла Флосс валялись брошенные на диване. Клубничный десерт Астона покрывался инеем в морозилке. Спортивная сумка Крейга перегораживала дверь. Ноутбук Мелиссы загромождал разделочный стол на кухне. Бесплатные товары от рекламодателей и увядшие букеты от подхалимов, холодильник, увешанный рисунками фанатов, присланными по почте или переданными через ограждение. Телевизор, всегда включенный и чаще всего орущий разными голосами.

— Грустно-то как, — вслух сказала Орла, вспомнив, что с ребенком нужно разговаривать. — После такого чудовищного вранья она все еще думает, что будет твоей мамой.

Завтра Рождество, день чистых тротуаров и поздравительных сообщений. Найти фотографа или связаться с блогером по телефону будет невозможно. Но она решила, что сразу после Рождества отыщет кого-нибудь, — если нужно, бросится в ноги Ингрид — и расскажет людям всю правду. «Ожидаю со дня на день! Девочка. Марлоу. Что-что? Знаю! Я не имела представления, что Флосс тоже беременна! Посмотрим, что из этого получится».

Заставить их поливать ее грязью, преследовать ее. Заставить их спустить с поводка своих юристов. Орла не боялась. Она-то знала: их бояться не следует. Это просто горстка людей, которые приняли свои шкурные интересы за большую мечту.

Она сунула телефон в карман фуфайки, легла на диван и закрыла глаза.

Сколько проспала, она не знала. Ее разбудил громкий стук в дверь, и первое, что она увидела, лежа на боку, были часы стоявшей вдалеке микроволновки. Цифры на дисплее исказились, как-то расплылись. Сначала она подумала, что отключили электричество, но свет горел.

Орла крикнула стучащему, что сейчас откроет, и поковыляла к двери, ее опухшие ноги оставляли следы на гипсовой пыли, оставшейся от снесенной стены. Это напомнило ей о муке, рассыпанной по всей квартире в первый день съемок. Что бы она ни делала, избавиться от нее никак не удавалось.

По пути к двери Орла снова взглянула на микроволновку и, разглядев маленькие зеленые цифры с острыми углами, остановилась в изумлении.

На часах было 6:66.

Глава двадцатая

Марлоу

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2051

Парк опустел, сгустились сумерки, а Марлоу так и не смогла разобраться в своих чувствах из-за утраты яйцеклеток. Но одно она осознала четко: хватит ходить на поводу у других людей.

Итак, ночью, пока Хани спала в соседней комнате, а Эллис в гостинице на окраине города, Марлоу выскользнула из квартиры и нашла остановку автобуса. Она не знала, чем закончились их переговоры, и, к собственному удивлению, обнаружила, что ее это и не волнует. Чем больше она удалялась от дома Хани, тем меньше эти двое занимали ее мысли.

На автобусе она добралась до железнодорожной станции, и поезд увез ее из Нью-Йорка, проехал под рекой и промчался по безымянному участку Нью-Джерси, с изрисованными граффити скалами и зданиями с выбитыми окнами. Хотя стояла глубокая ночь, Марлоу надела серебристый парик Хани и теперь радовалась этому решению: повернув голову направо, она увидела где-то вдали билборд с голограммой, извещающей об объявленной охоте. На нем была ее фотография, которую, вероятно, сделала девочка в Архиве. Обновленные сведения указывали, что главный приз увеличен втрое. Между двумя объявлениями о беглых преступниках крутили яркую рекламу — видимо, программист был достаточно сообразительным и понимал, что разницы нет.

Марлоу прибыла туда, где дороги сходили на нет, исчезая в высокой густой траве на конечной станции, обозначенной как Абсекон. Дальше она двинулась пешком. Маршрут прокладывала по маленькой бумажной карте, которую дал ей знакомый Хани, — на юго-восток от Нью-Йорка, к месту, которое называют Побережьем. Карта понадобилась ей ненадолго. Не заметить массивную цементную подкову, окружающую Атлантис, было невозможно. U-образная стена, надежно отгораживающая бухту от остального штата, на сотни метров вдавалась в океан, разрезая волны. Между оконечностями буквы «U» прыгала россыпь буйков. За ними дрейфовали лодочки мятного цвета с надписью «Береговая охрана Атлантиса» на бортах.

За стеной жались друг к другу башни; старые эмблемы на их вершинах в основном потрескались или отвалились. Марлоу огляделась на людей, идущих вместе с ней. Нетрудно было догадаться, кто, так же как и она, намеревается проскользнуть через границу незаметно. Лица у таких попутчиков были нарочито безучастны, глаза смотрели строго в землю. Они шагали осторожно и размеренно, специально чтобы не привлекать ни малейшего внимания. Марлоу пристроилась позади пожилой пары, слишком проворной для своего возраста. Им было за восемьдесят, и они представляли собой монолит — оба широкобедрые, темнокожие и с густыми седыми волосами. Когда мужчина кивнул Марлоу, она увидела переднюю часть его кепки: лычки всех цветов и вышитое желтым «Корея II». Вместе, но по отдельности Марлоу и старики направились к правой стороне стены, туда, где она изгибалась и уходила в океан.

Вентнор, последний городишко перед стеной, представлял собой странное сочетание курортной безвкусицы и пограничного угрюмства. Бетонные отели справа от Марлоу были исполосованы ржавчиной. С балконов свисали яркие пляжные полотенца. Слева находились крошечные киоски из хрупкого пластика, которые уже закрылись на ночь. Марлоу подошла к одному из них и заглянула внутрь, щурясь от света голой дежурной лампочки. Стеклянные стопки и елочные украшения с изображением все еще новой американской границы — песок, море и возвышающаяся над ними стена, отбрасывающая длинную суровую тень. Футболки с надписями безыскусным шрифтом: «Гуд-бай, любимая, я уехал в Атлантис». Акваручки с плавающим внутри крошечным пограничником с ружьем и в неоново-желтых очках. Марлоу внезапно обернулась, испуганная напоминанием. Но единственный находившийся поблизости человек в форме, казалось, весь сосредоточился на том, чтобы ее не замечать. Когда глаза их случайно встретились, он развернулся и сделал несколько шагов в другом направлении.

До стены оставался еще квартал, когда Марлоу и пара, за которой она шла, оказались в темноте. Марлоу подняла голову и увидела дрона-осветителя, лениво качающегося метрах в тридцати у нее над головой. Когда она сделала еще один шаг к стене, он бросился вперед и тут же отпрянул, словно наткнулся на что-то. Потом повернулся и снова улетел в глубь страны. Марлоу постояла, привыкая к скудному свету уличного фонаря и ожидая, что предпримут дальше ее пожилые спутники. Они помедлили, а затем направились к лачуге в конце улицы. Сначала вывески на ней Марлоу не видела. Вдруг над крышей зажегся свет, три раза медленно мигнул и снова погас. В этих вспышках Марлоу успела прочитать: «Экспресс „С утра пораньше“». Алкокруиз. Пара, оглядываясь, поспешила к лачуге. Марлоу тоже.

За прилавком стояла женщина в гидрокостюме, собранная и приветливая, словно сейчас была середина дня и она вела нормальный бизнес. Она протянула руку ладонью вверх. Марлоу не знала, сколько денег дала ей. Но было темно, а значит, женщина тоже не могла пересчитать купюры. Она сунула их куда-то под разбитый прилавок, на который опиралась.

— Ждите рассвета. Встречаемся на пляже на Дадли-авеню, — сказала она. — Два квартала в том направлении.

Марлоу убила час, прислонившись спиной к задней стенке лачуги, наблюдая, как чайки собирают крошки пиццы, и иногда задремывая. Едва небо начало проясняться, она встала и направилась к пляжу.

Качавшаяся на волнах вблизи берега лодка напоминала большую игрушку: бело-голубая, на вид словно пластмассовая, над рубкой вялый флаг с черепом и костями, а на борту рисунок усатого пирата с черной повязкой на глазу. «На абордаж!» — было написано в небрежно очерченном комикс-облаке.

Марлоу сняла обувь и побежала к небольшой группе людей, собравшихся вокруг женщины в гидрокостюме. Женщина бурно жестикулировала, указывая то на лодку, то на спасательный жилет, который держала в руках, но говорила совсем о другом — о том, как они будут пересекать бухту. Экспресс «С утра пораньше» привезет их прямо к песчаной косе и бросит там якорь. Ровно через двадцать минут мимо проследует катер, доставляющий продукты в Атлантис с британской баржи.

— Мы быстро поднимемся на борт, — объясняла женщина, — баржа продолжит путь в Атлантис и доставит нас в док. Я провожу вас к ресторану возле гавани и отведу в подвал, где вы переоденетесь в форму официантов. Владельцы ресторана раньше жили в Коннектикуте. Они так и не смогли смириться с потерей родных, а потому помогают нам много лет. — Она осмотрела группу. — После этого вы действуете самостоятельно.

Тут по берегу подъехал, рыча и взрывая песок, джип, за рулем которого сидел водитель в униформе и с осоловелым взглядом. На дверце было написано: «БЕРЕГОВАЯ ПОГРАНСЛУЖБА ВЕНТНОРА». Увидев машину, женщина развязно вильнула бедрами и визгливо закричала:

— Ну, кто готов надраться с утра пораньше? — Когда джип отъехал, она пробормотала: — Извините, конспирация. — И продолжила инструктаж: — И последнее: информация мелким шрифтом. Полагаю, раз вы здесь, то знаете об этом, но я все равно должна вам напомнить. Государственный департамент США запрещает поездки на территорию, которая теперь называется Атлантис, а раньше именовалась Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси. Выезжать оттуда также не разрешается. Вы должны отдавать себе отчет в том, что совершаете незаконные действия. Вы проникнете в другую страну, с которой у Америки нет дипломатических отношений. Если вас поймают по эту сторону границы, вы попадете в тюрьму. Если вас поймают там, вы никогда не вернетесь домой. — Она мотнула головой, указывая через плечо на конец стены, расположенный в нескольких сотнях метров от берега. — Смотрите, как далеко она тянется, — сказала женщина, и Марлоу проследила взглядом вдоль каменного сооружения, край которого терялся в дали океана. — И все же. — Женщина улыбнулась, и Марлоу увидела, что у нее золотой зуб, совсем как у пирата на борту. — Все же, — повторила женщина. — Мы можем ее обойти, не так ли? У стен есть слабое место: они где-то заканчиваются.

На борту лодки Марлоу стояла на палубе у леера, держа в руках коктейль: все здесь притворялись, что пьют. Когда окончательно рассвело, она сняла парик и бросила его в воду. Потом огляделась, проверив, не узнал ли ее кто-нибудь. Но все пассажиры с бокалами в руках решительно смотрели в небо, делая вид, что любуются рассветом. Это был один из отвлекающих маневров.

Но Марлоу зрелище в самом деле очаровало. Она смотрела, как цвета зари просачиваются сквозь небо на горизонте, и представляла отца в его комнате. Представляла мать, уродливую от рыданий из-за бегства дочери, но сидящую к камере более выигрышной стороной, — и хотя эта мысль должна была вызвать у нее отвращение, она внезапно поймала себя на том, что сильно, до дрожи в коленях, скучает по Флосс. Интересно, поддался ли Эллис на уговоры Хани, не пошатнулось ли его железобетонное мнение о характере Марлоу и не решил ли он в конце концов согласиться на сделку. Она вообразила, как Хани в пижаме стоит в своем роскошном холле и машет руками, спрашивая у водителя: что значит — Марлоу не появилась? Ее мать, и муж, и теперь знаменитая бывшая одноклассница — все они будут думать одно и то же: как это возможно, чтобы Марлоу отправилась куда-то по собственной воле?

А она здесь. Разрезает волнующиеся мутные воды, удаляясь от всех них и приближаясь к правде. Ее научили, что существование в реалити-шоу ее кормит, что нет лучшего образа жизни. Но на тротуарах Нью-Йорка она видела никому не известных счастливых людей, которым не надо круглосуточно бороться за повышение рейтинга. Они были толстоваты, что-то бормотали себе под нос, но выглядели более живыми, чем актеры Созвездия, и их вид заставлял Марлоу жалеть Флосс и Эллиса с их нескончаемым спектаклем, и Хани с ее армией невежественных адептов. Даже если они получат всех поклонников на свете, то никогда не перестанут искать новых.

Марлоу больше не будет жить под прицелом тысяч глаз. Теперь она сама наблюдала и наконец видела мир по-другому. Любуясь рассветом, она разглядела все цвета, которых таблетки лишали ее многие годы: обожаемый ею оранжевый; желтый, напоминавший о том времени, когда он был ее любимым цветом; розовый, оказавшийся не таким уж и пошлым. И еще в той части сознания, которую обычно заполнял ее девайс, она слышала новый голос, убеждавший ее идти вперед.

Марлоу перегнулась через леер, подставила лицо брызгам и прислушалась к этим увещеваниям. Она была почти уверена, что это ее собственный голос.

Глава двадцать первая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2016

Следом за управляющим Мэнни Орла вышла из лифта и направилась к его квартире 1-А.

— Большинство жильцов разъехались по домам на Рождество, — сказал он. — Так что у нас достаточно места для тех, у кого нет часов. Думаю, нам всем лучше соблюдать меры предосторожности и держаться вместе. Похоже, что вырубило весь квартал.

— И ни одни часы не работают? — спросила Орла. — Ваши показывают то же самое?

Мэнни кивнул.

— Если их включить в розетку, будет черт знает что.

Тогда Орла вспомнила о своем телефоне, нащупала его в кармане на животе и вынула.

— Но ведь можно пользоваться… — начала она, но тут же умолкла, взглянув на экран. Обои — фотография ее и Флосс годичной давности — заменилась странным расплывчатым изображением. Экран был покрыт белыми квадратами со скругленными углами — обитая мягким материалом стена, догадалась Орла, какие бывают в психиатрических лечебницах. Не было ни времени, ни даты, ни иконок — только белые квадраты, которые запирали их снаружи, а не внутри.

— Взгляните. — Орла показала экран Мэнни.

Он скривился.

— Да, они все так выглядят. — Он открыл дверь.

Войдя, Орла заметила, что он запер замок.

Вид кухни вызвал у Орлы дежавю. Она была такой же, как кухня в ее квартире в первые два года, пока ее не обновили: желтый свет еще хуже, чем скупой белый, появившийся позже, шкафы с фасадами из фальшивой сосны.

Орла сделала несколько шагов вперед. Около десяти соседей сгрудились вокруг кухонного стола, двигаясь, чтобы дать друг другу место на диване винного цвета. В середине развалилась злая пожилая женщина, которая обычно целыми днями сидела на скамье с кожаным сиденьем в холле и приставала с болтовней к швейцарам.

— Шпана хулиганит, или какой-то сбой, — бормотала она сейчас, ни к кому конкретно не обращаясь. — Не нужно паники.

На зеленый в крапинку разделочный стол оперся сосед со второго этажа, мужчина за пятьдесят, чей бостон-терьер носил в зубах свернутые трубочкой газеты.

— Вот именно, — сказал сосед. — Я жил в центре, целый год дыша мертвечиной. Так что не знать времени — это еще не конец света.

В гостиной сидели дети с четвертого этажа, мальчик и девочка непонятного Орле возраста; в лифте всегда валялись детали от их ярких игрушек. Оба уставились в телевизор, на экране которого — пульс у Орлы помчался вскачь — были те же белые квадраты, что и в ее телефоне. Их мать, в такой же пижаме карамельного цвета, как и ее отпрыски, повернулась к ней и сказала:

— Так уже давно. Но мы на всякий случай не выключаем.

Мускулистый латиноамериканец, который раньше выходил по утрам на работу одновременно с Орлой, помогал сыну Мэнни Линусу задвинуть рождественскую елку в угол, чтобы освободить побольше места. Орла кивнула Линусу, но мальчик не встретился с ней взглядом. Она подумала, что его пугал ее огромный бюст, но потом он поднял голову, и девушка увидела его красные от слез глаза. Он боялся.

Подошел Мэнни и положил руки на плечи сыну.

— Итак, пока ничего не известно, — обратился он ко всем присутствующим. — Электричество есть, но что-то произошло со временем. На всех часах шесть-шесть-шесть. Интернета нет, телевизор не показывает. Всякие гаджеты просто… зависли. Телефон случайно ни у кого не ожил?

Все жадно поводили пальцами по экранам телефонов и покачали головами. Нет.

— К счастью для всех нас, — бодро сказал Мэнни, — я старомоден и еще пользуюсь стационарным телефоном. Вызову копов, пусть разбираются, что происходит. — Он приложил к уху трубку висящего на стене телефона, нахмурился и тихо повесил ее обратно.

— Мисс, — мягко окликнул Орлу мужской голос, — хотите сесть?

Орла обернулась. В каминном кресле с накинутой на спинку кружевной салфеткой расположился широкоплечий белый мужчина со спокойными, широко расставленными глазами за очками в серебристой оправе. Из расстегнутого ворота мятой белой рубашки выглядывал край пожелтевшей майки и рыжеватые курчавые волосы на груди. Орла не сразу узнала его: это был украинец из пентхауса, в чьем садике они с Флосс когда-то давно пили — Флосс придавала уверенности безупречная задница, а Орле придавала уверенности Флосс. Она поблагодарила украинца и села в предложенное кресло.

Послышался слабый стук в дверь. Все обернулись. Мэнни посмотрел в глазок и, качая головой, отпер дверь. Орла услышала, как он говорит:

— Извините. Я пускаю только жителей этого дома.

— Понимаю, — ответил женский голос. — Но я ненадолго, только погреться. Я живу на Статен-Айленде и не могу попасть домой. Транспорт не ходит. Ни автобусы, ни метро. Туннели и мосты тоже закрыты. Никому не разрешают выходить на улицы.

— Правда, что ли? — прошептал кто-то позади Орлы. — Ужас какой.

— Не могу, — ответил Мэнни.

— Пожалуйста.

Голос женщины показался Орле знакомым. Она встала и посмотрела, кто это. Увидев пушистые крашеные волосы над флисовой повязкой, девушка подошла к двери и коснулась плеча Мэнни.

Миссис Сальгадо без выражения, ничего не ожидая, взглянула на нее.

— Она со мной, — сказала Орла.

Мэнни недовольно скривил губы.

— Мы не можем принять всех, — проговорил он, но потом вздохнул и, оставив без внимания красноречивый взгляд жены, впустил мать Анны.

* * *

Они провели вместе всю ночь в ожидании каких-то перемен.

Когда взошло солнце, Мэнни вышел на улицу и вернулся с нарезанным хлебом, арахисовым маслом и невнятными новостями, собранными у полицейских и дерганых кассиров, вынужденных подсчитывать сдачу в уме. Все копы использовали одну формулировку: тотальный взлом. Сигналы джи-пи-эс прерваны, все кабельные сети, телефонные компании и интернет-провайдеры выведены из строя, резервные копии уничтожены. Один коп рассказал Мэнни, что в тихом городишке на севере штата, где некоторые еще пользуются услугами местного провайдера, паре человек удалось выйти в интернет, они набрали адреса всех известных им сайтов и обнаружили, что ни один из них не действует, а другие и вовсе исчезли.

Больше всего людей пугало вторжение в электрораспределительную сеть: это означало, что хакеры — виртуозы своего дела. Они сумели вмешаться в систему подачи электрического тока. Вот почему даже самые старые и замшелые приборы, включающиеся в розетку, больше не отсчитывали время правильно. Мэнни слышал, что руководство полиции Нью-Йорка и ФБР, мэр и губернатор — все они обосновались на Центральном вокзале под старыми часами с четырьмя опаловыми циферблатами. Кроме того, подтвердились слова миссис Сальгадо: транспорт находился в коллапсе. Таймеры светофоров вышли из строя. Поезда стояли неосвещенные и бесполезные. Самолеты или бездействовали на аэродромах, или кружили в воздухе, ожидая, когда диспетчеры сверятся с бумажными картами.

Город практически пуст, сообщил Мэнни. Люди просто сидели по домам и пережидали, как делали бы в любом случае, учитывая долгий обильный снегопад. Правда, признался Мэнни, часто пожимая плечами, чтобы не слишком напугать своих гостей, ему пришлось идти в магазин на соседней улице, поскольку ближайший продуктовый «немножко грабили».

Потом погас свет. В комнате воцарился такой же голубовато-серый сумрак, как и за окном, где стояло хмурое утро.

Все долго молчали, словно, если не упоминать о тьме, свет мог снова зажечься. Но в конце концов пришлось признать факт отключения электричества, и украинец со вздохом сказал, почесывая ухо:

— Вообще-то сегодня Рождество.

* * *

Все чувствовали, что жену Мэнни стесняет толпа народу в доме. Она стала собирать стаканы из-под воды и складывать их в раковину. Поэтому все начали шептаться о том, чтобы вернуться ненадолго в свои квартиры, помыться и отдохнуть, пока за окном светло, а на закате снова собраться.

Орла так привыкла, что миссис Сальгадо ходит за ней, что не сразу осознала: женщина намеревается идти к ней домой. А куда еще? Сначала Орла предложила ей принять душ и выдала легинсы и фуфайку, чтобы переодеться.

Миссис Сальгадо взяла одежду и взглянула на распухшие лодыжки Орлы.

— Лучше ляг и подними ноги повыше, — посоветовала она. — Когда тебе рожать?

— Сегодня, — сказала Орла. — Но сегодня это не случится. Я не ощущаю ничего особенного. — Она произнесла это твердо, желая, чтобы ребенок ее услышал. Она была настроена держать Марлоу внутри, пока все это не закончится. А когда вернутся на свои посты фотографы и заработает интернет, люди отвлекутся от аварии и смогут услышать ее заявление: Флосс пытается украсть у нее дочь.

Миссис Сальгадо взглянула на нее и скривила губы.

— Ты думаешь, все случится так просто? — спросила она. — Однажды утром ты проснешься и почувствуешь себя матерью?

— Я только имею в виду, что схваток нет, — ответила Орла.

— К твоему сведению, ничего особенного не будет, — продолжила миссис Сальгадо, словно не слышала ее. — Ребенок рождается, а ты все ждешь, когда почувствуешь, что твоя жизнь изменилась. Годами. Всегда думаешь: вот однажды я проснусь и почувствую себя… — она пощелкала выключателем в ванной, но света не было, — способной, — сказала она, — способной защитить это маленькое сокровище. Но этого никогда не происходит. И ты всегда боишься не справиться. И потом однажды так и происходит.

Орла взглянула ей в лицо — сухое, изборожденное морщинами, с черными кругами под глазами — и подумала: какие следы переживаний появились при жизни Анны, а какие после ее смерти? И за какие в ответе она сама?

— Зачем вы ходите за мной? — спросила Орла.

Миссис Сальгадо повернула голову и стянула со спутанных волос повязку. Она так сморщилась, словно смотрела на солнце.

— Я не хотела верить, что ты чудовище, — объяснила она. — Я видела тебя только по телевизору и подумала: если увижу, как ты идешь по улице, или едешь в метро, или покупаешь еду в магазине, не знаю, может, даже наступаешь в лужу, то ты покажешься более реальной. Я пыталась отнестись к тебе как к чьей-то дочери.

У Орлы сжалось сердце. Она подумала о родителях, которые заканчивали полуторамесячный тур по Европе, подаренный Орлой, несмотря на то что это почти удвоило сумму долга (противные красные цифры) на ее кредитном счете. Путевки она заказала много месяцев назад, желая отослать мать с отцом из страны на время последнего триместра, чтобы они никогда не узнали о ее беременности и родах. У Гейл возникли сильные подозрения — «тридцать семь лет совместной жизни — это не юбилей, дорогая», — но она приняла подарок.

— И как? Получилось? — спросила Орла у миссис Сальгадо.

Женщина взяла Орлу за руку, похлопала ее, погладила. Потом ответила:

— Нисколько.

* * *

После душа Орла заснула неглубоким и беспокойным сном, в котором слышала собственный стон. Когда стемнело, миссис Сальгадо разбудила ее, и они снова пошли на первый этаж. По пути к двери Орла заметила, что одна из книг богатой наследницы, оставленных Флосс при переезде, лежала на кухонном столе. Миссис Сальгадо заложила ее меню доставки из ресторана, словно собиралась вернуться.

В рождественскую ночь толпа соседей была меньше: за столом сидели только Орла, ее преследовательница, пожилая женщина, украинец и семья Мэнни. Ели запеченную свиную ногу с рисом и голубиным горохом, которую жена Мэнни приготовила на газовой плите. Она все время бормотала, что этого недостаточно на всех, откуда ж ей было знать, и все постоянно бормотали в ответ, что вполне достаточно и, конечно, она не могла знать, но все равно очень вкусно. Украинец принес водку и разлил ее всем, кроме Орлы, даже Линусу. Мальчик посмотрел на мать, и она удивила всех, сказав:

— Если сможешь выпить — давай.

Она надела украшения, которых утром на ней не было, — цепочку с кулоном, серьги в виде капель, широкий браслет, — и они, кажется, немного подняли ей настроение. Хорошо, что Мэнни заранее позаботился о подарке, с одобрением подумала Орла.

Убирали со стола все вместе. Орла вытирала тарелки, пока миссис Сальгадо не забрала у нее полотенце и не велела сесть. Украинец отвел пожилую даму, полусонную и раскрасневшуюся после ликера, к дивану.

Все уселись, думая, как заметила про себя Орла, определенно об одном и том же: что делать теперь? И вдруг все услышали доносящийся с улицы рев. Он звучал волнами, усиливался и стихал, и была в этом звуке устрашающая сила. Но люди не столько испугались, сколько устали от неопределенности, а потому зажгли вынутые женой управляющего из шкафа свечи и вышли на улицу.

Оказалось, это было пение.

На Восьмой авеню собрались люди. Задрав головы, они глядели на человека в сувенирных рождественских очках, который опасно свесился из окна третьего этажа невысокого дома. Он широко жестикулировал, дирижируя поющей толпой. В одной руке он держал огромный бокал с мартини, то и дело выплескивая напиток, в другой — огромный пурпурный фаллоимитатор с подсветкой. Размахивая им, мужчина руководил исполнением гимна «О, святая ночь».

— Какая прелесть, — заулыбался Мэнни.

Его жена, сурово глядя на вульгарный жезл, возразила:

— Ничего прелестного не вижу.

Орла оглядела квартал. «Старбакс» был разгромлен. Диск с изображением русалки, который обычно качался на штыре над дверью, теперь валялся на тротуаре лицом вниз с торчащими из задней поверхности проводами. Чуть дальше к северу, на здании «Медисон-сквер-гарден», молчаливо чернели рекламные мониторы. Погасшая башня Эмпайр-стейт-билдинг разрезала темным шпилем луну. Звуки, к которым Орла привыкла, — автомобильные гудки, сирены, рев моторов — исчезли. Она почти обрадовалась, когда мужчина с диким взглядом протолкался на углу Двадцать шестой улицы через толпу, горланящую про Иисуса.

— Слишком поздно! — говорил он поющим. — Слишком поздно!

Дойдя до Орлы, он остановился и, машинально сделав шаг назад, уставился на нее.

— Вы промокли, — произнес он совершенно будничным голосом.

— Что? — Орла стала хлопать себя по бокам и бедрам.

— Я говорю, у вас брюки все мокрые, — уточнил незнакомец.

Она подумала, что он имеет в виду сырой низ штанин, замызганных в уличной слякоти, но миссис Сальгадо опустила свою свечу.

Орла увидела, что ее тренировочные брюки мокры в паху и темное пятно сползает вниз по штанинам.

— У тебя отошли воды, Орла, — всплеснула руками миссис Сальгадо. — Нужно отвезти тебя в больницу.

— Нет, — запротестовала Орла. Сегодня еще не пора, это, должно быть, что-то другое. Потом в пояснице появилась острая тянущая боль, отчего в глазах замелькали искры. — Я хочу еще подождать.

Но никто ее не слушал. Миссис Сальгадо уже звала Мэнни, а тот, стараясь перекричать пение, звал полицейского. Его голос вплелся в общий хор, и управляющий стал соревноваться с толпой. «Йо, святая ночь, — нам нужна помощь, — о, святая ночь, — у нас тут женщина рожает. — О, святая ночь».

* * *

Генераторы в «Маунт-Синай-Уэст» уже садились. В приемном отделении было темно, потом вспыхивал ослепительный свет, потом снова темнело, как в ночных клубах, которые Флосс всегда любила, а Орла всегда ненавидела. В сопровождении миссис Сальгадо она пробиралась к регистратуре.

Когда сестра вела Орлу и миссис Сальгадо мимо палаты новорожденных, электричество снова замигало. Младенцы — нет младенцев, младенцы — нет младенцев. Груднички, неотличимые друг от друга в своих чепчиках и хлопчатобумажных конвертах, казалось, не замечали моргания света.

Как только Орла легла на кровать, пришел новый приступ боли.

— Дыши, — приказал кто-то, но она больше не могла вдыхать.

Медсестра вынула из клубка часов, лежащего в небольшой корзине, одни и передала их миссис Сальгадо. Одетые в белые перчатки лапы Микки-Мауса показывали четверть девятого.

— Следите за частотой схваток, — велела сестра матери Анны.

К кровати Орлы подошла врач, держа руки в карманах больничного халата.

— Извини, дорогая, эпидуральной анестезии не будет, — сказала она. — У нас не хватает сотрудников. Но ты справишься. Миллионы женщин переносят роды без обезболивания. Твоя мама с тобой, так что все будет хорошо.

— Мне, вообще-то, сорок шесть лет, — фыркнула миссис Сальгадо.

Врач сунула пальцы внутрь Орлы, которая едва удержалась от вскрика.

— Три сантиметра, — заключила акушерка.

Три часа спустя шейка матки раскрылась только на четыре сантиметра, а сердцебиение ребенка стало замедляться. Врач позвала на помощь коллегу, и они отошли совещаться в угол комнаты, где с потолка свисал сетчатый гамак с шаром для йоги. Обменявшись с коллегой мнениями, врач хлопнула в ладоши.

— Итак, — обратилась она к Орле. — Придется делать кесарево сечение. А это значит, — пропела она мелодичным голоском доброго доктора, — что ты все-таки получишь анестезию. Наконец-то, да?

Когда Орлу завозили в операционную, миссис Сальгадо склонилась над каталкой.

— Если эти часы идут правильно, то сегодня еще Рождество, — сказала она Орле. — Твой ребенок родится до полуночи — ты и не заметишь, как быстро все случится. Мне тоже делали кесарево. — Она осторожно протянула руку и отодвинула кудряшки со лба Орлы.

Свет снова погас. Небольшая процессия, направляющаяся в операционную, остановилась и стала ждать.

— Мне очень жаль, — произнесла в темноте Орла. — Мне очень, очень жаль.

На некоторое время воцарилась тишина. Потом сестра, стоящая за левым плечом роженицы, проговорила:

— Забавно… Обычно тут так говорят мужья.

Когда свет зажегся, миссис Сальгадо уже не было. Орла подняла голову и стала искать мать Анны.

— Ничего страшного, — успокоила ее сестра. — Она будет рядом, когда ты очнешься после операции.

Но ее не было. Миссис Сальгадо хотела остаться, но ей пришлось уйти, когда ее стали терзать мысли об Анне — Анне, вынутой из нее, когда она лежала на точно таком же столе, о первом громком крике Анны, мокрых, колотящих воздух кулачках Анны, красновато-лиловой грудке Анны, делающей первое дыхание. Орле об этом никто не говорил. К тому времени, когда она пришла в себя и Марлоу положили ей на грудь, это было уже не нужно. Она была матерью. И она понимала.

От миссис Сальгадо в ее жизни осталась только аккуратная стопка шерстяных вещей, оказавшаяся на стуле в палате Орлы: крошечные штанишки, крошечный свитерок, крошечная шапочка. Орла узнала пряжу: еще недавно это был шарф, который миссис Сальгадо вязала последние несколько недель, сидя около дома Орлы. Но поскольку Гейл тоже умела вязать, Орле было известно, что опытная рукодельница может в любой момент распустить одно изделие и смастерить другое.

* * *

В первый день жизни Марлоу мир был все еще напуган и лишен времени. Но в палате Орлы царила безмятежность. Девочка спала, и переутомившиеся медсестры смотрели на нее с облегчением. Девочка хорошо кушала, и не в меру любопытная консультантша по грудному вскармливанию улыбалась и громко произносила «слава богу». Орла в ответ сияла. Смотрите, что она произвела на свет. Никогда больше она не будет одинока.

В обычных условиях молодую мать не стали бы так надолго оставлять с новорожденным ребенком. В обычных условиях Марлоу бы купали, брали у нее анализы и увещевали бы Орлу соблюдать постельный режим, чтобы глубокий разрез на животе заживал. «Но в нынешних обстоятельствах…» — постоянно повторял персонал, и смысл слов был в следующем: они не следят за состоянием роженицы и младенца. Орле посоветовали вставать осторожно. Ей показали, как снимать и надевать на ноги антитромбозные манжеты. Ей сказали звонить, если она почувствует головокружение, и сохранять спокойствие, если сестра не придет сразу. Кроме прочего, ей предложили прислушиваться к своему телу.

От нечего делать Орла вычислила регулярность перебоев с электричеством. Они происходили каждые двадцать минут и длились около тридцати секунд. Всякий раз, когда темнота и тишина опускались на отделение, сестры бросались с поста к пациенткам, присоединенным к аппаратам жизнеобеспечения. Потом генератор снова включался, подача электричества возобновлялась, и работа отделения возвращалась в привычное русло.

Позже в тот же день, когда Марлоу спала в чистой плетеной кроватке, Орла ясно услышала бодрый ритм рингтона. Она подошла к двери, приоткрыла ее и выглянула в коридор. На посту все сестры скучились вокруг брюнетки, постриженной перьями, которая несколько минут назад просила Орлу подуть в цилиндр.

Брюнетка держала в руках мобильник. По голубой подсветке жирного подбородка женщины Орла поняла, что телефон работает и на экране демонстрируется видео. Позади брюнетки два сестры переглянулись и попятились.

— Что? — вдруг закричала хозяйка телефона, обращаясь к кому-то, хотя на другом конце линии явно никого не было. — Эйва видит это? Что за… Ой нет, о черт! — Она встала. Остальные сестры разлетелись в стороны, как голуби. Брюнетка в бесшумных тапочках подошла к выходу на лестницу и двумя руками толкнула дверь.

— У нее что, работает телефон? — выкрикнула пациентка из соседней палаты.

— Вернитесь все в кровать, пожалуйста, — резко сказала другая медсестра, и Орла поняла, что не одна она подглядывала — все роженицы высунулись в коридор. Она снова легла в кровать и надела на ноги манжеты. Через пять минут незнакомая сестра с детским лицом и мелкими черными кудрями вошла в палату. Не глядя на Орлу, она взяла губку с полочки маркерной доски, стерла с нее имя брюнетки и написала свое. Потом молча вышла и вернулась к остальным, сбившимся в кучу позади высоких перегородок и шепотом обсуждавшим произошедшее.

Орла успела покормить дочь дважды, поменять ей подгузник и снова уложить спать, и тут осознала, что никто из сестер не заходил к ней уже несколько часов. Ей давно должны были принести белую чашечку с таблетками: операционный шов жгло от боли, и под ним в животе все мучительно ныло. Похоже было, что они с Марлоу больше никого не интересовали, словно провалились в какую-то пропасть.

Она уже хотела нажать на кнопку и попросить дать ей болеутоляющие, когда ее осенила ужасная мысль. Безумная, невообразимая, но от этого лишь более соответствующая положению вещей.

Она сняла палец с кнопки.

— Просто убежала, и все, — говорила сестра за дверью своей сменщице, только что заступившей на дежурство. — Это как-то связано с роликом и с тем, что его видела Эйва. Ей ведь всего девять, да?

Орла медленно поднялась, ухватилась за спинку кровати и побрела в ванную. Там она посмотрела на себя в зеркало и подумала, что, возможно, пропасть, в которую они с дочерью провалились, была на самом деле выходом.

Морщась от боли, она натянула поверх медицинского корсета одежду. Все средства из ванной комнаты она смахнула в сумку, даже те, назначения которых не понимала: длинные пакеты со льдом, комически огромные прокладки, мягкие пластиковые бутылочки с насадкой на горлышке. Потом она подошла к кроватке и собрала все вещи оттуда тоже: подгузники, салфетки, рубашечки на кнопках, в большом количестве лежащие вокруг кукольного тельца ребенка, запасную шапочку, крошечную расческу, грушу для прочистки носика. Остановившись, она наклонилась над Марлоу, чтобы проверить, все ли хорошо. От близости материнского дыхания девочка вздрогнула и сморщила носик.

Орла подошла к двери, повернула ламинированную табличку с просьбой не беспокоить, потому что она кормит грудью, и тихо закрыла дверь.

Потом она положила Марлоу на кровать и развернула одеяльце, в очередной раз удивляясь маленьким ручкам и ножкам, которыми девочка, почувствовав свободу, сразу начала сучить, крепкому животику, затягивающейся пупочной ранке с почерневшими остатками канатика, соединявшего их. Пока Орла возилась с памперсом, снова и снова переклеивая желтые липучки, Марлоу лежала тихо.

— Вот молодец, хорошая девочка, — похвалила ее Орла.

Она с благодарностью отметила для себя, что ползунки, которые связала миссис Сальгадо, были с носочками. Затем она медленно, сантиметр за сантиметром, натянула через голову Марлоу свитерок.

— Мы едем домой, — сказала она дочери и снова положила ее в кроватку.

Свою небольшую сумку Орла затащила в логово из простыней, и это движение отозвалось жгучей болью, словно ее ножом полоснули по животу. Большинство вещей, которые она принесла с собой и которые собрала, к счастью, были мягкими. Она сдвинула одежонку и памперсы к краям, освободив место посередине.

Потом взяла Марлоу и дождалась следующего затемнения.

Пластиковые браслеты у них обеих имели одинаковый номер и сенсоры. Если они пройдут через качающиеся двери до отключения электричества, датчики поднимут тревогу, сказала ей одна сестра, и двери больницы будут заблокированы. «Кроме тех периодов, когда не работают генераторы, — понизив голос, добавила она. — Но они отключаются только на пару секунд. Шансов мало».

Наконец лампа над кроватью Орлы погасла. В комнате похолодало и стало совсем тихо.

Орла открыла дверь, высунула голову в коридор и взглянула на сестринский пост. Все сестры вскочили и побежали в палаты с тяжелыми больными. По коридору разносилось многоголосое «Ну как вы тут?».

Орла закрыла дверь, вернулась к кровати и взяла Марлоу на руки, положила девочку в сумку и на три четверти застегнула молнию.

Она поспешно прошла по коридору, при каждом шаге ощущая адскую боль, но не отрывая глаз от двери. Приблизившись к выходу с отделения, Орла в панике спросила себя, что это она творит, и тотчас же получила ответ: следует интуиции. Прислушивается к своему телу.

Орла толкнула дверь и ступила за порог. Она приготовилась к ужасному, но единственным звуком был тихий свист закрывающихся дверей.

Она беспрепятственно спустилась на первый этаж, к указателю «ВЫХОД В ГОРОД», и тут свет зажегся снова. Но Орла уже распахнула дверь, и через мгновение она была на свободе, они обе были на свободе, на сыром тротуаре, который теперь невероятно радовал глаз, под строительными лесами, которые казались величественными, на легком влажном ветру, который представлялся дуновением новой жизни. Свободная и необремененная, она стояла на Пятьдесят восьмой улице.

В городе было меньше снега и меньше копов, чем накануне. Навстречу Орле шел человек в деловом костюме — никто так не одевается во время чрезвычайных событий, подумала она. Он держал в руках банан. Банан! Словно это был совершенно обычный день и мужчина собирался перекусить на ходу. Взглянув на фрукт, Орла чуть не заплакала.

И тут появилось еще одно чудо: к ней приближалось такси, единственный автомобиль на улице. Орла машинально подняла руку.

— Мне пришлось сбежать из дома, дамочка, — когда она села, сказал водитель, указывая на счетчик: экран был черный. — Денег я с вас не возьму, но не повезу ни в Бруклин, ни в Куинс. У меня четверть бака бензина, и я должен растянуть его подольше. Елки-палки, этот технический апокалипсис не мог случиться до того, как приехала моя свекровь?

— Ладно, — ответила Орла. — Угол Двадцать первой улицы и Восьмой авеню.

Она намеревалась вернуться к Мэнни и спрятаться там, пока не придумает способ выбраться из города и уехать в Пенсильванию. Гейл и Джерри еще не вернулись из путешествия, но она могла поселиться в родительском доме. Они с Марлоу окажутся в безопасности, лишь только за ними закроется дверь крытого крыльца. Запасной ключ был спрятан в горшке искусственной гортензии на цветочной подставке. Все ее прежние желания побледнели перед нынешним пылким нетерпением скорее взять в руки этот ключ.

Орла расстегнула молнию сумки и с колотящимся сердцем посмотрела на уютно устроившуюся среди тряпок и пакетов Марлоу. Глаза новорожденной были закрыты, но когда Орла поднесла к ней палец, она сразу стала его сосать.

— Ай какая девочка, — прошептала Орла. — Моя девочка.

Таксист останавливался у каждого перекрестка, высматривая машины справа и слева, но все равно это была самая быстрая поездка домой из Мидтауна за все время жизни в Нью-Йорке. В барах и ресторанах на Девятой авеню даже в такой ранний час толпился народ, людские потоки вытекали из их узких дверей. Когда машина медленно пробиралась мимо раскрашенных витрин, Орла подумала, что никогда не видела столько людей с поднятыми головами и не освещенными экранами телефонов лицами. Сейчас посетители смотрели на высокого бородатого парня, который стоял на барной стойке. Он пел и бренчал на гитаре, слегка подгибая колени, чтобы не касаться головой потолка. Слушатели в радостном единстве выбрасывали вверх руки — вероятно, гитарист стал исполнять известную всем песню.

Марлоу чуть приоткрыла глаза и вздохнула. Крошечный кулачок стиснул шов огромных сетчатых штанов, которые женщины надевают в больнице после родов. Орла погладила пальцем дочку по щеке.

— Чуть подальше, — попросила она водителя, когда тот остановился за полквартала до ее дома. В другой день или в другой год она могла бы выйти из такси где угодно. Но теперь она говорила за двоих. Миссис Сальгадо ошиблась в предсказаниях, подумала Орла. Она уже чувствовала, что изменилась.

Таксист как будто не слышал ее. Голова его была опущена, и Орла внезапно поняла, что он смотрит в свой телефон, который сбросил белую плитку и показывал некий документ. Даже с заднего сиденья Орла различала рваные строчки плотного текста и характерные символы — это была переписка по имейлу, и водитель судорожно пролистывал ее.

— Извините, — окликнула его Орла. — Я была бы вам очень благодарна, если бы вы подъехали ближе. Если не возражаете…

Мужчина вышел из машины, оставив включенный мотор и открытую дверцу, и пошел по направлению к Девятой авеню. Орла проводила его взглядом через грязное заднее стекло. Дойдя до здания старой пожарной части, он остановился и стремительно повернулся лицом к красным арочным воротам, через которые когда-то проезжали конные повозки. Немного поколебавшись, он вдруг бросился вперед и стал пинать дверь, колотить в нее кулаками. Флаг над воротами дрожал.

Орла быстро, насколько позволял ее шов, вылезла из машины и забрала Марлоу. Прежде чем направиться к своему дому, она вспомнила, что таксист экономил бензин. Она дотянулась до водительского сиденья и выключила зажигание, оставив теплые ключи качаться в замке.

* * *

Мэнни не открывал. Орла качала Марлоу и одновременно стучала ладонью в дверь. Скоро девочка заплакала.

— Ш-ш-ш, Марлоу, — сказала она. — Тише, малышка.

— Орла.

Она обернулась и увидела в конце коридора направлявшегося к ней украинца. Он нес полиэтиленовый пакет из продуктового магазина. Орла удивилась, что он знает ее имя; она все еще не имела представления, как его зовут. Он взглянул на Марлоу и снова посмотрел на Орлу.

— Их нет, — произнес он.

— Нет? — Орла согнула и снова выпрямила колени, пытаясь успокоить ребенка, который заплакал сильнее. — Куда они могли уйти?

Украинец кивнул.

— Да, ты же была в больнице, — проговорил он. — А тут, понимаешь, бог знает что происходит. — Он поставил пакет с покупками на пол, закатал рукава и протянул к ней руки. — Ладно, — произнес он, перекрикивая крещендо Марлоу. — Пойдем. Спешить некуда.

Орла в растерянности уставилась на соседа.

— Я понесу тебя, — сказал он. — А ты держи ее.

— Дело в том, что я не могу вернуться в свою квартиру, — объяснила Орла. Она представила ждущую около дверей Флосс, которая, сложив руки на груди, нетерпеливо барабанит пальцами по плечам.

Украинец сделал шаг вперед и стал бережно ее поднимать.

— Тогда пойдем ко мне, — сказал он.

— В пентхаус? — спросила Орла, когда ее ноги оторвались от пола.

Прижимая ее к груди, он дышал с усилием, как тяжелоатлет.

— Всего девять этажей, — ответил он.

— Ладно.

Орла крепче обняла Марлоу. Ей почему-то всегда казалось, что дом выше. По пути к лестнице она посмотрела вниз и увидела, что по коридору раскиданы украшения, которые Мэнни подарил жене на Рождество. Цепочка с кулоном растянулась у плинтуса, браслет валялся на ковре оборотной металлической стороной вверх. Одна серьга хрустнула под ногой украинца, другая лежала впереди в ожидании той же участи. Словно какая-то злая рука специально бросила их на его пути.

* * *

Как оказалось, украинца звали Андрий. Первое, что заметила Орла, когда он поставил ее с ребенком на пол в своей квартире, был будильник на карточном столе около дивана. Он показывал 11:18 утра. Орла удивилась и указала на часы.

— Это правильное время? — спросила она.

Андрий, широко улыбаясь, кивнул.

— Ток восстановили, — рассказал он, отдышавшись. — Я проснулся — будильник моргает и показывает двенадцать. Я вынес его на улицу и спросил у человека время, поставил его, и часы идут.

Орла поднесла к часам ребенка.

— Смотри, Марлоу, — сказала она.

Андрий повел рукой в сторону телевизора, который по-прежнему транслировал белые квадраты.

— Говорят, это следующее. Есть надежда.

— А куда уехали Мэнни и его семья? — поинтересовалась Орла.

Марлоу снова начала кукситься. Орла сунула ей в рот палец, раздумывая, где можно покормить девочку в чужой квартире.

Андрий перестал улыбаться.

— Я пока не понял. Говорится, это еще не все. В тот раз погасло электричество, все данные пропали — это только начало, кулиса, за которой они действуют. Сегодня утром, когда я выходил с часами, Мэнни и его жена кричат так, что слышно даже на лестнице. — Андрий поднял руки, словно говоря, что он здесь ни при чем. — А на улице то же самое: люди орут, плачут — те, у кого заработал телефон.

Он рассказал, чему стал свидетелем. Прохожие останавливались из-за звонков в карманах. К этим звукам все так привыкли, но после недавних событий они стали опасными. Украинец таращил глаза и широко раскрывал рот, изображая, как несчастные сначала радовались своим ожившим мобильникам, а потом испытывали потрясение. Зеваки собирались вокруг мерцающих аппаратов, заглядывая через плечо их владельцам. Дальше все происходило одинаково: включившись, экран сразу же показывал текст, имейл, картинку, документ, видео или аудиофайл. И исступленное ликование владельцев перерастало в другие чувства — страх, панику или гнев. Андрий видел, как одна молодая женщина сорвала с телефона футляр в виде кролика и разбила его о край металлического мусорного контейнера, потом села в сугроб и заплакала.

— Я пытаюсь утешить ее, — печально добавил он. — У моей дочери такое же футляр.

В продуктовом магазине он встретил еще много примеров подобного поведения. Долговязый рыжий кассир с асимметричной стрижкой отсканировал половину выложенного Андрием на ленту товара, и тут его телефон, лежавший у кассы, стал издавать стоны и вздохи. Андрий увидел на экране эротическую сцену, которая проигрывалась на полной громкости.

— Два мужчины, оба седые, и пенисы одного размера, — доложил он Орле. — Я не специально разглядывал, просто качество было очень хорошее.

Когда кассир ушел, Андрий перенес свой товар на другую ленту, к испанке с серьгами в виде дверных молоточков, которая притворялась, будто не заметила, что случилось с ее коллегой. Она пробивала покупки, не глядя Андрию в глаза и лопая пузыри жвачки. Вдруг у нее на талии что-то зазвенело. Она опустила голову. Прямоугольник белого света брезжил сквозь тонкий сиреневый хлопок фартука.

Девушка медленно вынула телефон и взглянула на экран. Провела по нему раз, два, потом отложила и взяла с ленты пакет сухофруктов, который покупал Андрий.

— Что вы там смотрите? — спросил он ее. — Почему все сходят с ума?

— У всех разное, — ответила кассирша. — Я слышала, что у них для каждого что-то припасено.

— Что припасено? — не понял Андрий. — У кого «у них»?

Девушка пожала плечами.

— Никто не знает, — ответила она. — Тут есть один парень, типа из ФБР, так он говорит, у кого включается мобильник, у тех сразу крыша едет. Сначала ты видишь то, что не хотел бы никому показывать, а потом — по каким адресам это разослали. — Она подносила упаковки к сканеру, хотя он не работал. — Например, мне сказали, что послали моей матери все то дерьмо, что я о ней говорила. А там действительно черт-те что — я призналась, что мечтаю, чтобы она умерла.

— Вы это кому-то написали? — уточнил Андрий.

Девушка покачала головой. Она была странно спокойна.

— Это копия записей моего психоаналитика, — ответила она и показала ему экран. — Видимо, эти ребята вездесущи — они проникли даже в медицинскую документацию. Похоже, они умеют выискивать секреты. — Она потыкала пальцем в калькулятор, подсчитала сумму и зажала в руке сдачу. — Так что, если вам есть что скрывать, приятель, покайтесь сами. Пока они вас не спалили.

* * *

Андрий выразил сожаление: в пентхаусе с тремя спальнями не было кроватей. Тогда, много месяцев назад, Флосс была права: он жил в Делавере, рядом с бывшей женой и дочерью, и когда приезжал в город на работу, спал на диване. Но в углу самой большой комнаты было кресло-мешок. Орла села в него, и все тело закричало от боли, поскольку опереться спиной было не на что. Она дала Марлоу грудь и беспокойно огляделась. Стены комнаты были увешаны постерами, которые напомнили Орле общежитие: модели в чисто символических купальниках и нижнем белье, стоящие на коленях на пляже или растянувшиеся на кроватях. В колледже парни крепили их к стенам пластилином, но Андрий повесил свои в рамках.

Он сделал Орле безвкусную яичницу-болтунью и положил рядом с тарелкой две таблетки ибупрофена. Больше ничего нет, сказал он. Спасибо и на этом, ответила она.

Они ели за столом, а Марлоу спала на диване, окруженная подушками, как крепостными стенами. Они уже почти закончили трапезу, когда экран телевизора потемнел, потом стал синим, и вдруг появилось изображение, резанувшее Орлу по глазам. Анонс передач выглядел так, словно вещание и не прекращалось. Андрий вскочил и бросился к пульту, лежащему на кофейном столике. Почти не замечая, что ее набитый едой рот открыт, Орла наблюдала, как он двумя большими пальцами жмет на кнопки.

Большинство каналов не вернулись в эфир. Они показывали темноту, или радужный спектр, или остановившиеся кадры из программ, которые демонстрировались во время сбоя. Когда Андрий нашел живой канал, они оба вскрикнули, как дети. На экране сидел за столом угрюмый человек. Голос тоже был слышен. Обычного новостного антуража — титров, бегущей строки, небольших часов в углу — не наблюдалось. От этого мужчина казался голым. На столе стоял таймер для приема лекарств — коричневый пластиковый корпус под дерево и красные цифры.

— Эмоциональный терроризм, — говорил диктор. Он замолчал и взял бумаги. Немного подождал и продолжил: — Если вы с нами, значит, мы возобновили прямое вещание после того, как почти три дня не были в эфире. Сегодня двадцать седьмое декабря две тысячи шестнадцатого года, и… — он гордо сверился с часами, — в Нью-Йорке час двадцать дня.

Орла встала, подошла к дивану и осторожно, чтобы не потревожить Марлоу, села рядом с Андрием.

— Нация подверглась беспрецедентному нападению, — продолжал диктор, — на энергосеть, коммуникационные системы, и, как теперь становится ясным, на неприкосновенность частной жизни и безопасность. Давайте рассмотрим факты. — Он выждал момент, поморгав, но ничего не появилось. — Дебра, — обратился он к кому-то, — у нас есть график? — Он вздохнул и перевернул верхнюю страницу из стопки. На ней от руки была нарисована временная шкала. — Вот что нам известно, — сказал он, стуча пальцем по схеме. — Поздним вечером двадцать четвертого декабря хакеры совершили беспрецедентную атаку на Америку, отмеченную так называемой остановкой времени. Преступники сумели вывести из строя электрораспределительную сеть таким образом, чтобы модифицировать подачу электротока, который используют приборы, чтобы показывать правильное время. — Мужчина расставил пальцы, приготовившись считать. — В то же время они взломали сети всеобщего интернета, кабельного вещания и провайдеров телефонной связи. Они проникли в медицинские и банковские базы данных и в системы других крупных источников персональной информации. Они вмешались в систему спутниковой связи джи-пи-эс и подорвали ее. Атака была быстрой, всеобъемлющей и сокрушительной. И сейчас, по всей видимости, разворачивается следующий этап диверсии. Мы получаем множество сообщений от людей, чьи мобильные телефоны и другие устройства таинственным образом включаются, и затем их владельцы узнают, что хакеры вскрыли факты их личной жизни, зачастую скандальные, и предали их гласности или переслали заинтересованным лицам. «Эмоциональный терроризм» — вот термин, которым мы…

Речь диктора была прервана отдаленным рингтоном, смутно напоминающим стук дождя по подоконнику. Он поднял глаза и спросил у кого-то за камерой:

— Мой? — Выглядел мужчина при этом испуганным. Он встал и вышел из кадра.

Через несколько секунд в кресло скользнула наспех накрашенная женщина с безжизненными волосами без укладки.

— Я Дана Маршалл, — представилась она, — и я заменю Билла. Моему мужу только что стало известно, что я солгала насчет рака груди. Так что можете быть уверены: я останусь с вами на весь день. — Она покрутилась на стуле, собирая бумаги Билла: когда он выскочил из-за стола, они разлетелись.

Орла взглянула на Марлоу и увидела, что девочка проснулась и лежит, не издавая ни звука. Она сильно пучила глазки и явно смотрела в глаза матери. Так они переглядывались, и Орла почувствовала, что, хотя часы снова заработали, время опять ускользает от нее.

И тут громче, чем голос по телевизору, прозвучали три сильных удара в дверь.

Орла обняла Марлоу всем телом и посмотрела на Андрия, который выключил телевизор и приложил палец к губам. Медленно и тихо он выдвинул ящик кофейного столика и вынул маленький выкидной нож. Потом подошел к двери и приложился к глазку.

Когда он обернулся к Орле, то даже дрожал от облегчения и держался одной рукой за грудь.

— С ума сойти, — сказал он с улыбкой. — Она сумасшедшая, твоя подруга.

Не было времени ничего объяснять, не было времени крикнуть «не открывай». Все, что могла Орла, — это схватить ребенка одной рукой, а другой дотянуться до двери во дворик. Ей пришлось три раза сильно дернуть ее. Выйдя на крышу, она опустила глаза и увидела, что ее рубашка вымокла в крови. Швы разошлись.

Орла распахнула калитку дворика и побежала по крыше, ко входу, ведущему к лифту. К тому времени, когда она потянула ручку и поняла, что дверь закрыта, в окне показалось лицо Флосс. Она преследовала ее.

Орла обернулась и отчаянно закричала:

— Уходи! Оставь нас в покое!

Ветер бросал волосы Флосс в лицо, и пряди прилипали к блеску для губ. Она медленно отодвинула их.

— Тебе не надо здесь находиться. Тут холодно, — проговорила она и повернула голову так и этак, изучая Марлоу. Орла догадалась, что она хочет схватить девочку, но не знает, как ее держать.

— Нет, — забормотала Орла. — Нет-нет-нет. — И она крепче прижала ребенка к себе.

— Орла. — Флосс прижала ее спиной к стене. — Не сходи с ума. Таков был договор, и ты знаешь это.

— Как ты нас нашла? — дрожащим голосом спросила она и прижала лицо Марлоу к груди, чтобы девочке было тепло и чтобы Флосс не могла до нее дотянуться. — Откуда ты узнала, что я сбежала из больницы, откуда ты вообще узнала, что я родила?

Флосс сохраняла спокойствие.

— Копы сказали, что обыщут все здание, — ответила она. — Я знала о родах и о твоем побеге, потому что сотрудники больницы нашли меня. Одна из сестер — моя подписчица в «Твиттере». Она видела мой пост перед тем, как случился коллапс, и знала, что мы с Астоном в «Сент-Реджисе».

— Но почему они позвонили тебе? — зло бросила Орла.

Флосс медленно поводила пальцем, указывая на Марлоу.

— При предварительной регистрации в больнице ты указала меня как контактное лицо для экстренной связи, — объяснила она. — Они позвонили мне не потому, что ты родила, а потому что пропала.

К ним подошли Андрий и полицейский. Что задержало их так надолго? Орла никогда не узнала и никогда так и не поняла, почему коп встал на сторону Флосс. Она могла только догадываться: он был молод, моложе их, и Флосс напугала его конвертом с договорами, который принесла под паркой с меховым воротником, к тому же она казалась похожей на какую-то знаменитость и вела себя соответствующим образом — как человек, который не побоится уничтожить другого. Орла также понимала, что окровавленная одежда наверняка придавала ей вид чокнутой и, когда Марлоу заплакала, представитель закона решил, что странная женщина могла навредить младенцу, и это опять же не расположило его к Орле. Обстоятельства повернулись еще хуже, когда Андрий, заикаясь, начал снова и снова говорить, что он вообще не знает эту девушку. И наконец, Орла осознавала: важную роль сыграло то, что молодой полицейский действовал в одиночку, поскольку люди нужны были в другом месте. Повсюду.

В итоге коп забрал Марлоу из рук Орлы, повторяя, что это стандартная процедура: он должен осмотреть ребенка.

— Держите ей головку, — с трудом выдавила Орла, когда Марлоу выскользнула из ее рук.

Полицейский кивнул и вежливо попросил Андрия пройти с ним назад в квартиру. Мужчины с младенцем удалились.

Орла и Флосс остались одни на клочке крыши, вместе, но отдельно, ожидая решения. Эта роль им совсем не подходила.

Глава двадцать вторая

Орла

Атлантис

2051

В возрасте шестидесяти двух лет Орла примирилась со своими волосами. Забавно: теперь, когда она постарела, они стали приятными и послушными как никогда. Они все еще густые, юношеская кудрявость и пышность остепенились, оставив русалочьи завитушки и больше натуральной густоты, чем у подавляющей массы женщин ее возраста. Не сказать чтобы остальные уважали естественность. Друзья Орлы, все эти революционеры, в основном втихую пользуются достижениями науки. Их лица и прически выглядят почти так же, как в день приезда в Атлантис. Но как раз по старикам Орла всегда больше всего здесь и скучала. В мире без седых людей есть что-то очень сомнительное, очень инфантильное. Поэтому теперь, получив такую возможность, она позволила себе стать пожилой женщиной. И Кайл утверждает, что он не против.

Кайл — хороший человек, но все-таки мужчина. Именно поэтому он не понимает, почему она отказывается разнообразить ассортимент магазина подарками для детей, продавать платьица с буфами и мягкие розовые туфельки, хотя он и объясняет ей, насколько это увеличит прибыль. Именно поэтому он не замечает, что она всегда сразу уходит в туалет, если другие женщины полушутя говорят ей: как тебе повезло, что у тебя нет дочерей. Именно поэтому он спрашивает, о чем она задумалась, когда по утрам в Рождество глаза ее стекленеют, но только если это никому не мешает. Она мать и знает, как заставить свои мысли подождать, пока семья позавтракает.

Если бы Кайл был женщиной, он бы понимал все это внутренним чутьем. Но он мужчина, а потому всегда говорил всем, кто спрашивал, что они с женой знают друг о друге все. И он действительно знает, что когда-то давно у Орлы была дочь и что ее у нее забрали. Он думает, что она давно это пережила. Но для Орлы у той истории нет конца.

* * *

После того как Флосс и молодой полицейский забрали Марлоу, Орла оставалась в Нью-Йорке еще два с половиной месяца. Она представляла, как другой коп — женщина-ирландка, обязательно с внушительной грудью, — постучит в дверь квартиры 6-Д и протянет ей ее ребенка. Скажет, что сама заботилась о Марлоу, каждый вечер шепча ей в ухо, что скоро она встретится с мамой. Еще она лелеяла и более реалистичные фантазии: как однажды появится вымотанная плачем младенца Флосс, сунет ей Марлоу через порог и станет умолять разорвать сделку.

Кроме ожидания и мечтаний заняться было нечем. Телефон Орлы так и не включался, интернет не работал. В полицию она идти боялась — вдруг они наберут ее имя в компьютере и узнают, что она похитила собственного ребенка из больницы. Орла откопала в стопке, лежащей за дверью холла в подъезде, сырую покоробленную телефонную книжку и внимательно пролистала ее, ища организации и агентства, имеющие в названиях слова «дети», «родители» или «семья». Она ходила пешком в их офисы, даже если дорога занимала несколько часов, но натыкалась только на запертые двери и настороженных сотрудников. «Неужели вы думаете, что в такие времена мы можем — что вы там хотите?» Она ходила в офис юристов, где подписывала договоры, и нашла на двери объявление: «Временно в отъезде». Не закрыты, отметила про себя Орла, а в отъезде.

Дважды она ездила в дом на Бруклин-Хайтс — оба раза в окнах было темно.

В январе на телефоны посыпались новые файлы — так называли компрометирующие свидетельства, появлявшиеся на экранах, фотографии, видео, тексты и имейлы, которые рушили жизни, — а на телевидение вернулись ночные программы. В первых выпусках аудитория в студиях рыдала. Дома Орла, одолеваемая гормонами, тоже плакала. Но попытка вернуться к обычной жизни оказалась преждевременной. В течение месяца все ведущие были скомпрометированы. Последний, кто остался, самый нахальный, был отозван прямо в середине монолога. В микрофоне на лацкане послышался возбужденный шепот продюсера, который врезался в эфир с сообщением: «У тебя дома заработал компьютер. Не знаю, что там пришло, но мне позвонили и сказали, что Рейчел заперлась в ванной и говорит… говорит, что она собирается…»

Ведущий тут же убежал со сцены. Музыканты так и остались стоять, разинув рты и опустив валторны.

Орла знала окончание фразы продюсера. Недавно она читала в газете про Джорди, конопатого защитника животных, который спрыгнул с балкона девятнадцатого этажа. Его запомнили как первого, но сотни готовы были последовать его примеру. Эксперты предупреждали о грядущей эпидемии суицида.

В феврале почти девять тысяч человек покончили жизнь самоубийством. Статистика следующих нескольких лет тоже оказалась ужасающей, но не было месяца хуже этого.

Правительство предприняло решительные действия. Мосты огородили и поставили возле них вооруженный патруль, который отпугивал прыгунов. Бумажные рецептурные бланки упразднили полностью и поставили систему выписки лекарств под контроль Министерства национальной безопасности. Аптеки спрятали под стекло все товары, начиная от антисептиков и заканчивая канцелярскими корректирующими жидкостями. Большие деревья — те, в которые самоубийцы могли врезаться на полном газу, — были помечены как больные и спилены. Густые аллеи в родном городе Орлы, раньше волновавшие родителей в ночь выпускного, теперь представляли собой ярко освещенные солнцем дороги, обрамленные пеньками.

Продажу оружия остановили из-за чрезвычайного положения, отчего граждане, уже имевшие ружье или пистолет, ломали голову: не нужно ли сдать их, пока кто-нибудь не вознамерился завладеть ими и не ворвался в дом. Те, у кого на задней двери висели предупреждения: «В доме нет ничего такого, за что стоит получить пулю», взяли шпатели и растворитель и соскребли объявления со стекол.

Остановить повешения было труднее. Никто не знал, как ограничить законом использование веревки. Но в каждом хозяйственном магазине в стране появился дополнительный сотрудник в джинсах и красном жилете, ничем не отличимый от остальных продавцов, который заглядывал в тележки покупателей и заводил приятный разговор: что вы собираетесь сегодня делать с помощью шнура или садового ножа? Звали такого милого парня всегда Джефф, и был он никаким не Джеффом и не продавцом, а занимал совершенно новую должность — инспектор магазина.

Однажды в марте Орла напилась. Она долго смотрела антисуицидный канал, где крутили один и тот же ролик, в котором розовощекая актриса, раньше снимавшаяся в рекламе страховой компании, уговаривала отчаявшихся держаться. «Нашей стране брошен вызов, — заявляла она девяносто шесть раз в день. — Но наш отважный народ работает не покладая рук, чтобы скорее закончился этот тяжелый период. Если ваш файл уже обнародовали и вам нужна помощь, пожалуйста, позвоните по телефону, указанному ниже. Если ваш файл остался нетронутым, пожалуйста, сохраняйте спокойствие и оптимизм. Будьте уверены, что злоумышленников скоро поймают. Не теряйте надежды».

Но Орле пора было уже расстаться с надеждой. Она начала собирать вещи.

* * *

Орла вернулась в свою детскую комнату, такая же, как и прежде, не считая лишних четырех с половиной килограммов, словно ничего и не было: ни Марлоу, ни Флосс, ни славы, ни квартиры 6-Д, ни последних десяти лет жизни. Она рассказала родителям все. Они выслушали и ни слова не сказали о том, что она разбила им сердце. Орла догадалась, что Гейл мучается от стыда, только потому, что в день приезда дочери мать опустила жалюзи и никогда больше не поднимала.

Втроем они каждый вечер смотрели передачу Даны Маршалл. Дана, которую Орла впервые увидела по телевизору в квартире Андрия и которая заняла место своего сбежавшего коллеги, стала звездой прямого эфира в период Утечки. Раньше ее никто не знал, и потом быстро забыли, но в то время все ловили каждое слово ведущей, а некоторые женщины даже копировали ее прическу.

Однажды Дана Маршалл рассказала, что обладает самой свежей информацией. Если кто-то считает, будто с арестом преступников все закончится, заявила она, то это неверное видение ситуации. Хакеры не сидят где-то в офисе, находя и сливая ежедневно личные сведения. Нет, Утечка происходит автоматически. В течение почти десятилетия хакеры работали над созданием ботов, способных копаться в данных пользователей интернета, когда те посылали сообщения или имейлы, или копировали файлы на сервера, которые им не принадлежали, или заводили электронные карточки в медицинских учреждениях. Со скоростью поисковика и объективной точностью они обнаруживали ложь, долги, пороки, вгрызались в системы сетевой защиты и внедрялись в инфраструктуру. Боты получали доступ в аккаунты «Твиттера» через генераторы фиктивных подписчиков, которые использовали такие инфлюенсеры, как Флосс. Ныряли в безбрежный океан данных «Фейсбука», выхватывая профили пользователей, встряхивая их и собирая сведения о задолженностях, которые высыпались, как монеты. Они имитировали человеческие сообщения в «Инстаграме», уничтожая каждого, кто покупался на лесть. И потом, получив всю необходимую информацию, просто стали действовать исходя из здравого смысла. Найти любовницу не представляет труда: ее может не быть в имейлах мужчины, она может отсутствовать на тысячах фотографий, но ее номер наверняка записан под до смешного невинным именем абонента, и на него каждую неделю в одно и то же время совершаются короткие звонки. Боты шерстили банковые счета на предмет несостыковок в доходах и расходах, выявляли запросы на жесткое порно и инструкции для домашних абортов. Находили имена, фигурировавшие в агрессивной переписке, потом обнаруживали те же имена в списках контактов. Копировали, вставляли и нажимали на «Отправить».

Единственная причина, почему не все файлы были разосланы одновременно, заключила Дана Маршалл, — предположительно намерение злоумышленников держать страну в страхе как можно дольше.

— Оказалось, что мы все такие скучные, — вздохнула она, — такие одинаковые в своих пристрастиях и желаниях, такие ограниченные в обидах и стратегиях. Знаете, сколько раз я набирала в «Гугле» «внешние проявления рака молочной железы четвертой степени», когда лгала мужу? Вот так они вычислили меня. — Именно за это все любили Дану Маршалл: она всегда резонерствовала и, так же как и все остальные, была по уши в дерьме.

В апреле Орла начала выходить из дома — только по поручениям, которые Джерри придумывал, чтобы выманить ее на улицу, и только поздно вечером. Однажды во время такой вылазки она услышала про Андрия. По крайней мере, она догадалась, что речь шла о нем, хотя не знала ни его фамилии, ни откуда он родом. Но в новостях говорилось о сорокавосьмилетнем Андрии из Делавера, который пырнул ножом педиатра своей дочери, получив файл о том, что тот хранил в ноутбуке ее фотографии. Орла услышала это сообщение, которое спокойно зачитали по радио, когда сидела в своем «торесе» у круглосуточной аптеки и, опершись о приборную панель, смотрела через парковку на вход в сетевой ресторан. Рядом с дверями Дэнни и Кэтрин, прислонившись к стене, целовались так, будто только что познакомились. Кэтрин была в тесном атласном коктейльном платье и длинных серьгах медного цвета, задевавших ее голые плечи. Выглядела она странно. С другой стороны, подумала Орла, когда люди кого-то хотят, они часто кажутся странными. Да и куда еще Кэтрин может выйти в таком наряде?

Ровно год назад в это же время шел снег, и Дэнни ее обрюхатил. В апреле же этого года она возила по врачам родителей, которые начали жаловаться на непонятные симптомы. Где-то ближе к концу месяца снова появилась ущербная версия интернета. Все стали обмениваться сплетнями о том, чьи файлы что разоблачали. Бесчисленные темные секреты было легко обнаружить. Орла находила упоминания о постыдных поступках любых знакомых так же быстро, как раньше адрес ближайшего ресторана, который готовит буррито.

Продюсер Мейсон, видимо, получил дома трепку. Десятилетиями он вешал своему мужу лапшу на уши: якобы они взяли шефство над бедным мальчиком из Камдена, штат Нью-Джерси, и потому пара урезала свои расходы, чтобы оплачивать его нужды, колледж, и книги, и гарантийные взносы. Оказалось, что парень был на самом деле мужчиной-проституткой, которого Мейсон посещал короткое время, а потом тот его долго шантажировал. Чеки и платежи, переписка по имейлу, горячая во всех смыслах слова, — все это боты выслали супругу Мейсона со стандартным комментарием: «Приносим извинения».

У Крейга десять лет назад, когда ему было двадцать девять, случилась интрижка с семнадцатилетней девицей. Орла подумала, что текстовые сообщения, всплывшие в его файле, рисовали его неправдоподобно симпатичным малым. Он хотел, чтобы девушка вышла за него замуж. Орла невольно думала: отними возраст, и это будет совершенно банальная история — одинокий влюбленный до безумия парень и равнодушная девушка, которая его дразнит.

Дэнни, прежде чем он появился у дома Орлы, купил кучу доменов, содержащих в названии имя Флосс и понятия, связанные с красотой: stil’-ot-floss.com, flosslosk.com, bud’-kak-floss.com. Он рвался приобрести также flossy.com — из кожи вон лез — и нашел его владелицу. Его файл содержал имейлы, которые он посылал этой женщине, — они меняли тон со школьно-формального стиля («Всем заинтересованным лицам») до отчаяния («Можете вы, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, дать мне знать, что получаете эти письма?»), а потом и угроз («Лучше свяжись со мной, стерва… не заставляй меня достать тебя другим способом»). Это огорчило Орлу, но не так, как последние письма, отправленные, уже когда он жил у нее. После того как она сказала ему об открытой Флосс линии средств ухода за кожей, он поспешил сделать попытку приобрести litso-ot-floss.com.

Кэтрин в колледже украла ответы на билеты экзамена по естествознанию для всей футбольной команды. Орла отметила, какие старые это сведения, как далеко в прошлое пришлось углубиться хакерам, чтобы обнаружить самый страшный грех в жизни Кэтрин, оказавшийся совершенно невинным поступком.

Ингрид несколько десятилетий назад что-то недопоняла на сайте eBay и предложила экстравагантную цену на винтажные модные вещи, а потом, узнав, что должна заплатить и отказаться от всех сделок, запаниковала. Орла подумала, что бывшая начальница, наверно, самый милый человек из всех ее знакомых.

Мелисса подсидела лучшую подругу, когда они обе работали помощницами в рекламной компании, отправив (явно в подпитии, догадалась Орла, пролистывая файл) длинный имейл боссу, где объясняла, почему она, а не подруга должна получить повышение. Через неделю после разоблачения Мелисса умерла. В коротком сообщении о ее смерти было высказано предположение, что она поскользнулась и упала — ее нашли одетой по-походному в лесу, где полно опасных уступов. Но Орла была уверена, что Мелисса ушла из жизни осознанно. Все ее умершие тогда знакомые — кроме Мелиссы, это были друзья друзей или кузены и кузины двоюродных братьев и сестер — имели одну общую черту, и это вовсе не ужасные поступки в прошлом: все они создали себе безупречную репутацию начиная с детского сада и до взрослой жизни. Именно люди, известные достойным поведением, часто не могли пережить огласки собственных дурных деяний.

Файл Астона вскрыл, что он регулярно кидал людей, которые на него работали. Но это открытие блекло перед тем, что он вытворял в открытую — например, будучи подростком, он разместил в «Инстаграме» фотографию своего кала, а однажды у Мемориала ветеранов войны во Вьетнаме показал неприличный жест, намекающий на кунилингус.

До некоторой степени по той же причине файлы Флосс и Орлы не вызвали большого ажиотажа. О, конечно, их гаджеты заработали, выплескивая с экранов всякое скандальное дерьмо, — просто все это было общеизвестно. Боты с ликованием извлекли из Сети фотографии обнаженной Флосс и выбросили их на всеобщее обозрение. Но кто их еще не видел? Что касается Орлы, то однажды утром, через несколько месяцев после ее возвращения в Пенсильванию, дисплей ее айпада засветился и показал ей бесконечную компиляцию. Чего там только не было: давнишние твиты Флосс, которые действительно были отправлены с айпи-адреса Орлы; написанные ею для «Дамочек» посты, объявляющие Флосс знаменитостью; имейлы, которые они подписывали вымышленным именем Пэт Уайт; их фотографии, ролики из сериала — и все это увенчивалось комментарием Флосс на снимок Анны Сальгадо в «Инстаграме», сделанным с аккаунта Орлы: «это флосс и я согласна. отличная мысль!» Было кристально ясно, какого эффекта добивались боты: к чему бы Орла ни стремилась, она принесла больше вреда, чем пользы. Она забрала у мира человеческую жизнь. Файл Орлы, гласило подлое добавление, отослан семье Анны. «Приносим извинения».

Орла спокойно просмотрела все материалы и сунула планшет в ящик стола, даже не выключив его. Тут в смертоносной системе ботов был сбой: они не разбирали, когда чье-то грязное белье уже претерпело публичную стирку.

* * *

Через три года файлы приходить перестали, но люди продолжали терять работу, оставлять супругов, убивать себя. Жизнь была пронизана духом смерти. Кладбища не справлялись с безнадежно длинной очередью покойников. Старшеклассники получали пенсии больше, чем пожилые люди. Встревоженные родители тайком оставляли в комнатах детей-подростков радионяню. У Орлы было четыре траурных платья, и Гейл и Джерри, даже несмотря на ухудшавшееся самочувствие, настаивали на посещении всех скорбных мероприятий. «Мы хотим, чтобы и на наши похороны пришло много народу», — хмыкала Гейл. Они всегда накладывали холодную запеканку из макарон на пластиковые тарелки и всегда заводили светский разговор с убитыми горем родственниками покойного. Орла устала слышать плохие новости и сообщать их. Устала выслушивать оглашение завещаний и выдумывать новые слова соболезнования. Устала вносить посильную лепту в уборку дома умершего. Устала от открыток с фотографией почившего на лицевой стороне и стихов из Библии или глупых ирландских банальностей внутри. Устала от того, что никогда не знала, когда можно выбросить эти открытки. Порой ей хотелось закричать: «Я тоже понесла утрату, потеряла дочь. Где же соболезнования в мой адрес?»

И она получила их, даже по двум поводам, в следующем году. Гейл и Джерри умерли — сначала он, а через восемь месяцев она — от рака костей, который пронесся по дому, как кашель. Вскоре после этого, когда Орлу навестил юрист — совсем юная дрожащая девушка, чьи жемчужные серьги-гвоздики не отвлекали внимания от еще вчерашней подводки для глаз, — она узнала, что, скорее всего, стало причиной. Когда Орла училась в университете, расположенный по соседству с их домом банк несколько раз менял название и наконец был снесен, освободив место для фабрики огнеупорных тканей. «Работа для настоящих американцев», — гордо говорила Гейл. Химические вещества, находившиеся в составе специального покрытия для материала, годами проникали в грунтовые воды на участке родительского дома. Теперь, после того как они и еще два жителя Укромных Прудов умерли, молодые юристы наводили справки. В другое время в Миффлине поднялась бы шумиха, но из-за последних событий город погрузился в апатию. Рак в эти дни казался насморком, независимо от того, как был приобретен. Люди привыкли к трагическим финалам и стали завсегдатаями поминок. «Ой, зачем в „Пятнице“? — с недоумением спросила Орлу тетя Мардж, когда та сообщила ей о проводах Джерри. — Задний зал в „Эплби“ гораздо уютнее».

Еще не зная, куда поедет, Орла решила покинуть дом. Она сняла фотографии с двери своей комнаты и отдала школьные призы в утилизацию. Заплатила родительской чековой книжкой за замену раковин в ванных и за то, чтобы в кухне ободрали обои с рисунком в виде плюща. Сама она тоже кое-что сделала: законопатила щели в плинтусах, покрыла лаком дверь, которую ее покойный бигль поцарапал в девяностые.

Все это время Орла питалась пиццей и хлопьями и смотрела новости. Однажды она услышала, как конгрессмен в утренней передаче представлял новую, улучшенную версию интернета, продвигаемую правительством, которая будет защищать американцев, а не подвергать их опасности.

— Коммерческие компании упустили свою возможность, — говорил конгрессмен. — Кому-то не нравится, что правительство будет контролировать интернет? Не нравится, что правительство будет наблюдать за гражданами? Вот что я вам скажу: такого явления, как неприкосновенность частной жизни, никогда не существовало. Конфиденциальность — это иллюзия. Именно потому, что мы верили в нее, мы и подверглись атаке. В этой версии интернета мы будем следить за вами — ради вашего же блага. Сейчас нужно, чтобы американцы сплотились и поддержали это начинание. Вы будете использовать Сеть так же, как и раньше, — для банковских сделок, для выработки маршрутов, для общения друг с другом. Всем необходимо объединиться и дать обязательство делиться данными, чтобы обеспечить безопасность страны. Если вы не станете сотрудничать, как мы сможем защитить вас? Я взываю к американцам: выходите на свет.

Вскоре после этого Орла увидела доклад об Атлантик-Сити. Там собрались тысячи людей, которых не привлекла перспектива «выйти на свет», и они провозгласили, что основывают протестное движение. Они разбили свои телефоны в то время, как другие снимали это на свои. Они заявили, что начинают строить собственный новый мир, не связанный с правительственным интернетом и вдали от правительственных глаз.

Орла продала родительский дом перед самым Рождеством, даже не освободив его от вещей. Родители очень рассердились бы, узнай они, что дочь оставила незнакомцам их продуктовые запасы и нижнее белье, но она обнаружила, что не в состоянии разбирать материнский гардероб или отцовский гараж. Перед тем как покинуть дом навсегда, она подняла все жалюзи, которые когда-то опустила Гейл.

— Присоединяйтесь к нам! — кричала в передаче про Анлантик-Сити девушка с бешеным взглядом, поворачиваясь вокруг уличного фонаря. — Но знайте, что вам придется начинать с нуля! Вам придется покинуть прежнюю жизнь безвозвратно!

«Мне это подходит», — подумала Орла. Сколько раз это случалось — когда перемены в ее жизни совпадали с крутым переломом в стране?

Орла собиралась уже выйти из дома, оставив ключи для нового владельца, но поняла, что не выключила телевизор. Схватив пульт управления, она услышала имя Марлоу и, подняв глаза на экран, увидела лицо Флосс. Низкопробная развлекательная программа, которую показывали перед новостями, демонстрировала анонс вечеринки в честь пятого дня рождения девочки. Камера следовала за Флосс по сумеречным коридорам нового голливудского отеля.

Закончив смотреть, Орла захлопнула за собой дверь и поехала в город. Сняла деньги со своего мизерного счета, сунула белый конверт в сумку и пошла по улице к магазину, где Гейл покупала открытки. Подождала, пока продавец уйдет в подсобное помещение и сделает на бумаге оттиск с венком из маргариток и надписью «Со стола Марлоу», и заплатила за конверты с синей изнанкой. Потом поехала в Филадельфийский аэропорт, распрощалась на парковке с «торесом» и несколько раз повторила кассиру свой маршрут: из Филадельфии в Лос-Анджелес, из Лос-Анджелеса в Атлантик-Сити.

Через два дня она стояла в новомодном отеле, держа в руках коробку с бумагой, слушая визг перевозбужденных от сладкого детей и зная, что один из этих голосов принадлежит ее дочери.

Одинаковые, как близнецы, великаны-охранники заслонили вход.

— Фигасе, как она посмела, — услышала Орла откуда-то голос Флосс.

— Вы туда не войдете, — сказал один из охранников Орле, и его баритон смешался с музыкой. — Уходите.

Орла все равно еще немного постояла там, надеясь хоть одним глазком увидеть Марлоу. Но детские крики доносились из другого конца помещения. Наконец она ушла, вспоминая, как Флосс на вечеринке в честь запуска линии одежды для собак передавала ей бокал через решетку. За все эти годы, подумала Орла, она так и не сумела попасть внутрь.

* * *

Поначалу обстановка в Атлантисе, тогда еще называвшемся Атлантик-Сити, неизменно граничила с кошмаром. Протестанты вступали в столкновения с местной полицией, а полицейские в ответ травили их газом. Торговцы с дощатой набережной быстро покинули город. Их магазины немедленно разграбили, оторвав фанеру с окон и разбив стекла, чтобы попасть внутрь. Орла выживала на ворованных соленых тянучках и воде в бутылках, которую завозили оппозиционные правительству миллиардеры. Во всех зданиях, где скучились беженцы, было отключено электричество, и по ночам помещения освещались лишь тусклыми фонарями на солнечных батареях. По непонятным Орле причинам где-нибудь постоянно вспыхивал пожар.

Снимать мятежников прибыли новостные каналы. Группа хипповатых студентов, провозгласивших себя лидерами движения, — большинство из них совсем недавно вышли из элитных частных школ — отправила посланца с письмом к ближайшей правительственной организации: в офис члена Палаты представителей США на Брайтон-авеню. Нота была написана на бумаге отеля «Тропикана». Документ требовал, чтобы правительство перестало контролировать интернет, а в противном случае обещал революцию на побережье. Бунтари скандировали перед камерами: «Руки прочь от информации, или мы создадим новую нацию!» Новости изображали эти выступления фрондерскими и благородными и призывали отнестись к ним серьезно. Но Орла видела повсюду хаос и втайне думала, что все эти попытки вскоре выдохнутся. А что потом? Ей нужно было начинать жизнь сначала, по крайней мере онлайн. Она с тревогой и замиранием сердца размышляла о том, что случилось в день ее приезда. Парень, принимавший ее в старом отеле «Дворец Цезарей», забрал у нее телефон с ноутбуком и сказал, что их не вернут.

— Но я не сохранила данные в облаке, — машинально возразила Орла.

— Облако здесь не приветствуется, — ответил сотрудник отеля.

Чувствуя себя голой, Орла перешла к девушке за вторым столиком. Та спросила ее имя, заставила назвать профили в соцсетях, которыми она пользовалась до Утечки, и потом показала, что делает: удаляет все ссылки на нее в интернете. Орла проследила, как она открывает ее старую статью в «Дамочках» и каким-то образом уничтожает подпись с ее именем.

— С этого момента, — гордо произнесла девушка, — если кто-то станет вас искать, то не найдут ничего. На самом деле нетрудно будет догадаться, что вы одна из нас, потому что мы используем код. На запрос с вашим именем система станет выдавать ошибку «404, не найдено».

— Как мертвая ссылка? — спросила Орла.

— Именно. — Глаза у девушки засияли. — Только теперь вы живете по-настоящему.

Тогда впервые в Атлантисе Орла подумала, что, возможно, ошиблась дверью. Здешние люди заставляли ее чувствовать себя старухой в тридцать три года, настаивали на натуральных дезодорантах, даже если они неэффективны, легко пикировались цитатами с плакатов о Большом Брате, но настолько не умели сосредоточиваться, что это даже пугало.

Ее приписали к Комитету жилобеспечения, в чью задачу входило приспособление старых игорных ангаров в сносное жилье. На первом же совещании, которое посетила Орла, семи из восьми членов комитета наскучило обсуждать, как провести водопровод, и они начали спорить о том, что установить в холлах — настольный футбол или бассейн.

Восьмым был Кайл. Он поймал взволнованный взгляд Орлы, сидевшей напротив, и сочувственно кивнул. Она с большим облегчением заметила седину в его бороде.

Через несколько дней Орла находилась в его комнате, когда парень, отобравший у нее ноутбук, проходя по коридору, остановился и просунул в дверь голову. Они держали двери номеров открытыми, в стиле студенческого общежития, поскольку в отсутствие средств связи единственным реальным способом общения было пойти и найти друг друга. Парень выглядел возбужденным. Он схватился за дверную раму с двух сторон и качнулся вперед.

— Слышали? — спросил он. — Нас лишают американского гражданства.

Кайл передал Орле ее рубашку. Они встали и пошли за парнем по коридору туда, где у единственного на этаже телевизора с антенной собирался народ.

Президент читал с телесуфлера, щуря мутные глаза, словно находил свои слова подозрительными.

— И поэтому, — говорил он, — поскольку Атлантик-Сити стал рассадником преступности и представляет собой воистину непосильное бремя для штата Нью-Джерси и его налогоплательщиков — а какой прекрасный город это был раньше, замечательное место, Атлантик-Сити, я там бывал, — прошу Конгресс удовлетворить горячее желание этих неблагонадежных протестантов.

— Горячее желание! — язвительно выпалил кто-то, и другой зашипел:

— Тише!

— Эти люди опасны, очень опасны, — продолжал президент. — Они бьют окна и совершают много, много других ужасных поступков. Изнасилования. Они не хотят, чтобы их защищали от таких атак, какую предприняла против нас Мексика? Они хотят создать новую нацию? Они хотят отделиться? Возможно, стоит позволить им сделать это. Лишить их гражданства. Это предательство, народ. Государственная измена.

Орла взглянула на Кайла.

— Но мы ведь на самом деле не хотим отделяться, правда? — сказала она.

Кайл с бледным лицом показал мутному экрану средний палец.

— Нет, просто наши действия носят символический характер, — ответил он. — Да и все равно отделение невозможно. — Он слегка шлепнул себя по щеке, чтобы освободиться от наваждения. — И тысячный раз говорю, — пробормотал он президенту на экране, — Утечку организовали не мексиканцы, а русские.

Орла покачала головой.

— Слышал, как он произнес «изнасилования»? Как будто отдельно от контекста.

Они вернулись в свои комнаты. Посмеялись над этим. Через несколько недель к обветшалому казино «Тадж-Махал» стали прибывать автобусы без окон, из которых неохотно выходили вереницы людей без багажа, моргая от прибрежного солнца.

— Мы с большой гордостью заявляем, — сказал президент по телевизору на следующий день, — что предприняли решительные меры. Мы депортируем тысячи нелегалов, изгоняем их из Америки, народ. И теперь мы собираемся строить стену — я ведь всегда обещал возвести красивую стену, помните? Вероятно, мы поставим ее не там, где планировали, но красивой она все же будет, я вам гарантирую. И она станет защищать нас не только от нелегалов, но и от предателей. Слюнтяев из Атлантик-Сити, как я их называю. Вы знаете, что они боятся компьютеров? Интернет, наша грандиозная новая Сеть, пугает их. Они неудачники.

Из этой речи Орла и ее соседи поняли одно: люди, приехавшие в автобусах, — нелегальные иммигранты. Однажды Кайл вышел поговорить с ними и вернулся с теорией, которая оказалась правильной.

— Никто не верит, что вся эта затея с отделением реальна, — сообщил он Орле. — То есть я имею в виду, пока ничего не происходит. Если только правительство не захочет претворить идею в жизнь. — Он подошел к окну и выглянул на открывающийся вид: клин промозглой бухты, рыжий болотистый берег. — Очень трудно депортировать людей тысячами, если ты отправляешь их в другую страну. Но если переправить их в Атлантик-Сити и вывести эту территорию из состава страны… — Он повернулся к ней лицом. — Тогда никаких проблем, так?

Орла удивленно смотрела на него, не улавливая, о чем он говорит. А когда поняла, резко полупривстала в кресле, не зная, куда ей идти и что делать. Она так и застыла в этом неудобном положении, даже ноги заныли, и сказала:

— А как же мы? Мы…

— Видимо, все произойдет так же, как было с Кубой, — ровным голосом произнес Кайл. — Мы не можем вернуться домой. Они действительно лишают нас гражданства и с территории Штатов никого сюда не пустят.

После того как перестали приходить автобусы с людьми, покатили в большом количестве грузовики со стройматериалами. Возведение стены вокруг Атлантик-Сити шло день и ночь. Орла и ее товарищи по несчастью наблюдали, как поднималась гигантская бетонная подкова, отрезая их от остальной части Америки. Она очерчивала границы города и уходила далеко в воду с обеих сторон. Пляж, который всегда тянулся вдоль всего берега Нью-Джерси, теперь резко обрывался у южного рубежа, в Вентноре, где один край стены был вкопан в песок сразу за гавайским баром.

Ребята, живущие в старых казино, были подавлены и испуганы. Но Орла уже много лет не ощущала такого спокойствия. Пока Кайл спал под звуки стройки, она бодрствовала и наблюдала. Однажды она не ложилась до рассвета, чувствуя странное волнение — в ту ночь в стену вделали последние засовы. Стена как раз и была тем, в чем она нуждалась, — преградой для ее сомнений. Той силой, которая твердо и окончательно пригвоздит ее к своему месту.

* * *

После этого не оставалось ничего, кроме как строить вместе жизнь — блаженно скучную жизнь, наполненную уроками кулинарии с Кайлом, помощью в составлении правил зонирования и заботой о том, чтобы сыновние бутылки для воды были вымыты к тому времени, когда мальчики пойдут играть в лякросс.

Они с Кайлом поженились, как все, на пляже. В Атлантисе ходила распространенная шутка: «Зато у нас была свадьба на пляже!» — других вариантов просто не существовало. Члены семей жили далеко, друзей у всех было мало, так что все ходили друг к другу на бракосочетания, радостно создавая толпу. После того как они с Кайлом произнесли клятвы, Орла здоровалась с подходившими гостями и некоторые имена слышала в первый раз.

Им с Кайлом тогда было по тридцать пять лет, и они жаждали иметь детей. Съехав из отеля «Ревел», они нашли настоящий дом около дощатой набережной, на Флорида-авеню, — двухэтажный, из белого кирпича с темно-коричневым декором, — давно покинутое жителями здание около стрип-клуба, который много лет не работал. Черный изогнутый козырек с силуэтом голой танцовщицы цвета фуксии все еще висел на бывшем злачном заведении. В их новом жилище входная дверь вела в узкий коридор. В доме были три маленькие спальни в передней части, крошечная гостиная посередине и просторная квадратная в плане кухня, выходящая окнами на задний двор, с хлипкой деревянной защитной дверью, которая закрывалась с громким хлопком. Этот аккомпанемент будет саундтреком к следующим двум десяткам лет жизни Орлы. Она знала, как он звучит из любого места в доме: позади нее, когда она входила с улицы; из гостиной, где она сидела, поджидая Кайла с работы; из их спальни поздно вечером, когда мальчики были подростками и игнорировали правила, настолько не боясь родителей, что даже не старались скрывать позднее возвращение домой.

Мальчики. Она родила Фрэнка в тридцать шесть, Гари в тридцать девять. Они с мужем хотели дать им имена, о которых никто в Атлантисе больше не слышал.

По сравнению с Марлоу мальчишки появились на свет так легко, что эти события казались совершенно разным опытом. «Вы хотите попробовать естественные роды после кесарева сечения?» — спросила гинеколог во время приема в последнем триместре беременности Фрэнком. Кайл в растерянности повернулся к Орле: «Какого кесарева сечения?» Муж утверждал, что никогда не замечал шрама, и она поверила ему. С годами злой пурпурный рубец действительно побледнел до белого блестящего полумесяца.

Кайл воспринял новость спокойно. Конечно. Это же Кайл. Он с радостью ждал рождения сына. Пока Орла рассказывала ему свою историю, он держал ее за руку. Дэнни он назвал отъявленным подлецом, Флосс и Астона животными. Ту часть, где она похитила Марлоу, Орла немного сгладила. Больше они с Кайлом никогда об этом не разговаривали.

Писательницей Орла не стала и, в общем-то, не страдала по этому поводу. По вечерам она иногда оглядывала стол, где сидели Кайл, и Фрэнк, и Гари, для каждого из которых она готовила по отдельности, и думала: «Я действительно не представляю собой ничего особенного, я просто его жена, их мать и добропорядочная гражданка. И им я нравлюсь. Они любят меня».

И все же этого ей было мало. Когда Гари пошел в детский сад, Орла подала ходатайство об открытии магазина. Слабая экономика, которая держалась благодаря старым пластиковым игральным фишкам, ставшим валютой Атлантиса, была еще столь хрупкой, что никто не начинал бизнес без группового взноса. Но замысел Орлы всем сразу понравился. Люди жили без телефонов уже десять лет, и в идее открыть книжный магазин было нечто утонченное. Америка с ними не торговала, но Европа не возражала. Дважды в месяц баржа из Великобритании бросала якорь около старого отеля «Баллис» и выгружала посылки из внешнего мира. (Вот почему сыновья Орлы, которые росли с видом на магистраль Гарден-Стейт-Паркуэй, носили футболки клуба «Арсенал» и ели шоколадки «Кэдбери».)

Итак, Орла сделала несколько звонков по стационарному телефону из бизнес-центра у «Голден-Наггет». Она разместила заказы в нескольких издательствах и поначалу дополняла ассортимент книгами, собранными у соседей, — люди взяли любимые произведения с собой в Анлантис и с тех пор много раз их перечитывали. Потом Орла встала на стремянку перед козырьком бывшего стрип-клуба и переделала фигуру танцовщицы: пририсовала ей красное платье с глухим воротом и пару очков в толстой оправе. В руку, которую женщина поднимала над головой, Орла вложила книгу. Под ногами в туфлях на высоком каблуке она написала «Книжный магазин „Атлантис“».

* * *

Однажды среди тесных строчек дистрибьютерского каталога Орла обнаружила новое название: журнал «Еженедельник Созвездия». Орла знала о Созвездии — городе, где живут одни знаменитости, которых круглосуточно снимает камера. Он сформировался вскоре после того, как она приехала в Атлантис, в две тысячи двадцать втором году, и, услышав об этом, Орла тут же подумала: Флосс сделает что угодно, чтобы попасть туда.

Она ткнула пальцем в артикул «Еженедельника Созвездия», а другой рукой взяла телефон.

— Журналы? — переспросила ее торговый агент. — Я выясню. Но я думала, вы там не пользуетесь технологиями.

— Не пользуемся, — подтвердила Орла. — Я имею в виду печатные издания.

— Печатные? — поразилась ее собеседница. — Орла, вы знаете, сколько это будет стоить: напечатать и закупить через Британию?

— Я в курсе, — ответила Орла. — Я думаю начать только с одного наименования — «Еженедельник Созвездия».

— Еженедельник, ни больше ни меньше. — Агент вздохнула. — Я обязана предупредить, что ваши расходы не окупятся. Сколько экземпляров?

Орла услышала стук клавиатуры. Она все же скучала по этому звуку. Иногда она еще скучала по тому, какой всесильной ощущала себя в молодости, когда, притворяясь, брала в руки телефон. Притворяясь, что Флосс знаменита, притворяясь, что Дэнни дорог ей, притворяясь с помощью фильтров «Инстаграма», что ее кожа сияет золотистым загаром. Притворяясь, что подписчики что-то значат. Временами у нее все еще появлялись фантомные желания: заглянуть в мобильный, когда сидишь одна за столом; сделать подобающее выражение лица, когда фотограф снимает тебя с расстояния вытянутой руки; начать переписку со знакомыми и узнать, как они поживают. Но каждый раз, когда она вспоминала, что мобильного у нее нет, то снова испытывала облегчение и чувство освобождения. Словно ей прибавили несколько лет жизни.

— Я возьму минимальное количество экземпляров, — сказала она. — Сколько бы это ни было.

— Узнаю цену и перезвоню, — пообещала агент.

— Не надо, — ответила Орла. — Просто сделайте заказ.

И вот таким образом она увидела Марлоу, в журналах, которые стоили ей — чистейшее безумие — двести десять долларов в неделю. Свежие номера приходили каждую пятницу. Орла заставляла себя отложить их до того времени, пока магазин не опустеет. Потом быстро пролистывала страницы, ища лицо дочери. Чаще всего Марлоу там не было. Но примерно раз в два месяца она находила ее фотографии, иногда даже замечала на заднем плане Амаду, провожавшего Марлоу в ресторан или в балетную школу. Снимки дочери дарили Орле такую отраду, что, в первый раз увидев их, она уронила голову на прилавок и зарыдала.

Орла размышляла, что они сказали Марлоу или что скажут, когда придется. Наверняка она уже в подростковом возрасте задавалась вопросами о своей внешности, в которой не было ничего общего с Флосс или Астоном. Марлоу достались волосы Орлы, ее жесткие полукудри. Но, с другой стороны, сильной челюстью и синими глазами она пошла в Дэнни. Орле нравилось, как эти глаза смотрят в камеру. Марлоу всегда как будто присматривалась, скептически смотрела в объектив, словно спрашивала: кто там?

Орла гладила журнальную страницу и думала: «Я».

Глава двадцать третья

Марлоу, Орла и Флосс

Атлантис

2051

Как и было обещано, в дальнем конце раздевалки для сотрудников в подвале ресторана лежит сухая одежда. Белая рубашка мала, черная нейлоновая юбка велика, но Марлоу надевает их вместе с высокими черными сапогами, идеально подходящими по размеру. Когда она поднимается по лестнице и выходит из двери с надписью «Для персонала», то выглядит как девушка, которая только что закончила утреннюю смену.

Дверь открывается в вестибюль, а он ведет в огромное помещение, где дети сидят на высоких стульях перед старыми неосвещенными игровыми автоматами с рычагами. Машины заколочены фанерой, и дети кладут на нее ручки и тетради. Все они повернулись к учительнице, которая, стуча каблуками, ходит по ковру в проходе.

В другом конце комнаты за окном Марлоу видит море, направляется к дверям и выходит на улицу, распугав голубей, клюющих упавший кекс. Она ступает на дощатый настил набережной и пропускает группу мужчин в сандалиях и с дипломатами в руках, спешащих к зеленой стеклянной башне на причале. Потом подходит к металлическим перилам и смотрит в Атлантический океан. Утро неприветливое и холодное, небо над водой такое голубое, что режет глаз. Марлоу поворачивается спиной к волнам прибоя и оглядывает людей, прикидывая, кого спросить про Орлу. Нужно выбрать человека, который, даже если заподозрит в ней нелегально прибывшую сюда чужачку, не побежит к ближайшему копу — они здесь носят униформу мятно-зеленого цвета, такого же, как лодки береговой охраны, — напоминающего Марлоу статую Свободы. Мужчину в панорамных солнечных очках и с агрессивно угловатой стрижкой она исключает. Женщина, бегущая по направлению к ней, сначала кажется достойной доверия, но Марлоу не нравится ее тренировочный костюм, слишком уж продуманный. Кроме того, она, без сомнения, намеренно размахивает убранными в хвост волосами. Это дурной знак.

Толпа на набережной редеет. Все люди с по-будничному озабоченными лицами утекают в башню. Последние опаздывающие дети ныряют в школьную дверь, распахнутую для них улыбающимся старшеклассником.

Марлоу смотрит на женщину, которая выходит из соседнего оштукатуренного здания персикового цвета. Над входом вывеска: «НОВЫЕ квартиры, 55+». Женщина спешит, натягивая кофту. Волосы у нее влажные. Когда она дергает рукав, из ее сумки градом высыпаются книги. Женщина в солнечных очках, но Марлоу понимает, что она закатывает глаза, потому что лицо ее принимает досадливое выражение, а подбородок делает дугу в воздухе.

Она определенно опаздывает, и Марлоу понимает, что невежливо ее останавливать, но все равно направляется к незнакомке: что-то в этой женщине с длинными непослушными седыми волосами подсказывает ей, что она не из доносчиков.

— Извините, — говорит Марлоу, подходя к ней, приседает на корточки и поднимает две книги.

Женщина поднимает голову и медленно снимает очки.

— Я хотела спросить, вы не скажете… — начинает Марлоу, но женщина уже встала и в изумлении смотрит на нее. Она, кажется, даже не замечает, что сумка снова выпала у нее из рук. Она кладет ладони на щеки Марлоу и прижимает к ним большие пальцы так сильно, что на глазах у Марлоу выступают слезы. Женщина привлекает ее к себе и крепко обнимает. Пока Марлоу размышляет, как реагировать, за спиной поднимается ветер и бросает ее волосы вперед, к волосам женщины. Марлоу видит, что, за исключением цвета, они совершенно одинаковые. Она стоит, позволяя держать себя в объятиях, позволяя своим кудрям перемешиваться с густой гривой незнакомки.

* * *

Сидя на корточках на деревянной набережной, Орла поднимает голову и видит ее, одетую в черно-белое, на фоне сияющего неба. Мир позади девушки так ярок, что лица почти не видно, но Орла не сомневается.

Ей хочется смеяться. Сейчас утро среды. Она рассыпала книги. Она проспала. Она не высушила волосы. Она еще не смогла привыкнуть к чертову дому для стариков, который так нравится Кайлу, и потому, кроме всего прочего, села не в тот лифт — вверх, а не вниз. Около магазина, наверно, уже собралась очередь, не говоря уже о том, что по средам завозят товар.

Так вот как это случилось. Ей хочется смеяться.

Но вместо этого она стоит на дрожащих ногах и касается лица, которое видела в журнале. Она почти готова почувствовать под руками глянцевую бумагу. Но кожа у Марлоу теплая, нежная и слабо пульсирует, словно сердце находится где-то под ней. С ней все хорошо. С ней все хорошо. С ней все хорошо.

* * *

Орла указывает на скамью, и Марлоу садится. Три горячих, обсыпанных сахаром пончика появляются из сумки Орлы, и она естественным движением передает дочери два, словно и думать нечего, как их поделить.

— Невероятно, что я наткнулась на тебя, — все время повторяет Марлоу, потому что и правда не может поверить. Надо же, как быстро она нашла мать — лучше даже в сценарии не напишешь. — Со мной такого еще никогда не случалось, — говорит она. — Это как… — Она не может подобрать нужное слово. На мгновение Марлоу жалеет, что с ней нет девайса. След от него на запястье уже зажил и начал затягиваться тонкой кожицей.

Орла улыбается. Она пытается помочь:

— Судьба? Неизбежность?

— Нет. — Марлоу находит слово, и оно заставляет ее заплакать. — Совпадение.

Орла, видимо, думает, как сформулировать следующий вопрос. Потом осторожно произносит:

— А твоя мать знает, где ты?

Марлоу пожимает плечами. Она смотрит на Орлу и замечает, что вокруг глаз и рта у нее мягкие морщины. Это так утешает, что Марлоу сдерживает желание забраться к ней на колени. Она доедает второй пончик и говорит:

— Как ты думаешь, мне нужно родить ребенка?

Орла, прищурившись, обдумывает вопрос.

— Ты сделала все остальное?

Марлоу представляет свое лицо на свадебной фотографии, показанной на Таймс-сквер, — пресное и облупленное. Думает о том, с чем все согласны: она никогда не останавливается.

— Нет, — говорит она. — Вряд ли я вообще пока знаю, что такое «все остальное».

Орла наклоняется вперед. Забирает с коленей Марлоу вощеную бумагу и стряхивает с ее юбки крошки.

— Ребенок — одна из самых больших радостей жизни, — произносит она. — И все же только одна из них.

* * *

«Гребаный настил, — думает Флосс. — Это что, кому-то, типа, взбрендило: давайте построим дорогу, но дерьмовую или еще хуже?» Она обеими руками хватает себя за бедро и выдергивает каблук из очередной щели.

Человек с доской для серфинга (и куражом, из-за чего доска кажется реквизитом) столбенеет, когда Флосс говорит, что приехала из Калифорнии и ищет Орлу. Он переминается с ноги на ногу и спрашивает:

— Так вы, значит, инопланетянка?

Флосс чувствует: нужно достать кошелек. С надеждой, что эти помешанные на приватности чудилы все еще любят американские наличные деньги, она выуживает пару старых и ветхих, чуть ли не рассыпающихся банкнот. Это срабатывает. Мужчина протягивает мясистую ладонь и указывает дорогу к книжному магазину — пройти вперед по набережной и свернуть у третьего съезда на шоссе. Флосс даже становится грустно, за какую ничтожную сумму он раскололся. Некоторые люди совсем не умеют жить.

Она идет в указанном направлении, но уже через квартал видит их. Обеих. Вместе. На скамье. Какая странная случайность. По правде сказать, Флосс не была уверена, что найдет здесь хотя бы одну из них. Насчет Марлоу она всегда знала, что в один прекрасный день та все узнает и тут же пропадет из ее жизни. А с Орлой всегда было одно и то же: сколько бы она ни набирала в поиске ее имя, неизменно получала результат «404, не найдено».

«Вот я вас и нашла», — думает Флосс, приближаясь к ним. Она рада, что Марлоу изменилась. Красивая, как всегда, но в ней появилось что-то еще: какая-то свежесть. Может, начала использовать сыворотку, которую Флосс всегда пыталась навязать ей?

Орла выглядит так же, не считая седых волос. «Мы понимаем, Орла, — думает Флосс. — Ты другая». Потом она выпрямляет спину и, когда обе поднимают глаза и видят ее, напоминает себе: в представлении дочери и старой подруги она безусловная гадина. Лучше не бросаться на шею.

Флосс согласна признать: она не лучшая мать на свете. Но все же это она мать. Ее мать. Чтобы потянуть время, она притворяется, будто каблук снова застрял, и произносит про себя молитву, чтобы они не судили ее слишком строго. Она как минимум заслуживает благодарности за воспитание дочери.

* * *

Орла принуждает себя убрать руки от Марлоу. Ей хочется ее целовать, хочется схватить за воротник и утащить с собой. Марлоу, словно чувствуя ее мысли, чешет шею. Потом прикладывает ладонь к глазам козырьком и говорит:

— Да ты что, издеваешься?

Орла следит за ее взглядом. Она не сразу узнает приближающуюся к ним женщину. Ошибки быть не может: это Флосс, поперек себя шире. «Ей это на пользу, — думает Орла. — Она времени даром не теряла». И как только двенадцатисантиметровые каблуки удерживают такой вес?

Группа женщин, занимающихся спортивной ходьбой, останавливается при виде Флосс и всплескивает руками. Они помнят ее по прежней жизни. Флосс оживляется и уже не торопится, разговаривает с ними неуместно долго, полагая, что дочь-беглянка никуда не денется.

Орла смотрит на Марлоу. Девушка мрачнеет, щурится, глядя, как Флосс встает в позы и целует воздух около щек спортсменок. В первый раз Орла видит в лице Марлоу что-то свое.

Она обнимает ее. Она старается прогнать ослепительную вспышку воспоминаний — эта же самая девочка у нее на руках. И как только ее посмели обманом лишить дочери? Лишить запаха ее головы, лежащей у нее на плече, в три года; вида ее ног, подпрыгивающих за баскетбольным мячом, в девять лет; ощущения талии под свадебным платьем. Она с трудом набирает в грудь воздуха, чтобы сказать то, что должна сказать.

— Марлоу, — произносит она. — Неизвестно, была бы я лучшей матерью или нет.

Лицо Марлоу чуть смягчается. Флосс прощается с женщинами и бежит к дочери, умудряясь не упасть. Флосс хватает Марлоу в объятия и гладит ее по спине. Словно не в силах сопротивляться себе, она протягивает руку к Орле и привлекает ее тоже. Поначалу все трое стоят как парализованные, сдерживая чувства. Потом Орла ощущает, как пространство между ними чуть увеличивается. Они разжимают объятия и смотрят друг на друга, делая одинаковый рваный вздох. Неожиданно возникает надежда, совсем крошечная, что ни одна из них не является отпетой злодейкой.

* * *

— Не могу представить тебя на той пиратской лодке, — говорит Орла Флосс. Марлоу хотела сказать то же самое, только более язвительным тоном.

Флосс фыркает:

— Какая еще пиратская лодка? Я долетела до Лондона и наняла яхту в Саутгемптоне. На подходах сюда случилась заминка с береговой охраной из-за моего американского паспорта… — Тут Флосс улыбается, словно замечая: ну разве не пупсики? — Но я ответила на все их вопросы, взяла билет и пообещала, что разберусь с этим позже.

— Билет? — спрашивает Орла. — Флосс, пересечение границы — это уголовное преступление. Когда ты вернешься, тебя ждет тюрьма.

— У меня дочь пропала, — заявляет Флосс. Марлоу улавливает интонацию собственника. — Я не думала об опасности. Я вообще ни о чем не думала. Просто пыталась найти ее.

Марлоу может представить, как те же реплики мать произносит перед камерой, только другим тоном. Обычно у Флосс актерский выговор, но сейчас — нет. Голос у нее утомленный, с заметной тревогой и нервным возбуждением, и выглядит она очень старой. Внезапно Марлоу осознает удивительную вещь: мать без макияжа.

Орла беспокойно оглядывается:

— Ты ведь ни с кем здесь не разговаривала?

— Нет, — отвечает Флосс и щелкает пальцами. — А, только с одним парнем, который показал, как пройти к твоему магазину. Он не обрадовался, услышав, что я из Калифорнии, но я не волнуюсь по этому поводу. Я ему заплатила.

У Орлы отвисает челюсть, но Марлоу смеется — она не удивлена. Как долго и сложно она сама добиралась в Атлантис: шла пешком в темноте до Вентнора, тайком пересекала границу. А Флосс, разумеется, подплыла прямо к стене. Конечно же, она просто ворвалась сюда.

— Марлоу, — окликает ее Орла. — Что с ней?

Марлоу оборачивается и видит, что на Флосс находит помутнение. Лицо у Орлы белеет. Она не привыкла к такому зрелищу. У нее помутнений не бывает, она лишь знает несколько человек, страдающих этим недугом. В Атлантисе он не очень распространен. Похоже, что, приехав сюда и отказавшись от гаджетов, они успели спасти свои мозги.

Орла приглашает дочь и бывшую подругу к себе. Марлоу помогает приемной матери идти, и Орла, чуть поколебавшись, берет Флосс под другую руку.

* * *

Флосс хотелось бы знать, что за ушлепок выдумал стелить красную ковровую дорожку на деревянную набережную.

Она спотыкается на каждом шагу, хотя Орла поддерживает ее слева, а помощница Мелиссы справа.

Она видит, как приближается толпа фотографов, и все кричат ей: «Посмотрите сюда».

Она собирается с силами, готовясь к тому, что они заорут на Орлу, чтобы та отошла. Флосс из-за этого всегда не по себе, хотя она и не может понять почему. Разве не этого она так упорно добивалась — быть одной в объективе камеры? Но почему-то она никогда не выносила слов «А теперь Флосс одна».

Она актриса, напоминает себе Флосс, и может делать, что пожелает. На этот раз, когда Орле скажут отойти, она ее не отпустит.

* * *

Орла знает, что, если пустит Марлоу и Флосс в свой новый дом, в нем воцарится полная неразбериха. Там и так уже тесно: после того как они с Кайлом переехали в квартиру, оба их сына то и дело стали тянуться в родительское гнездо, каждый из-за личного кризиса — неподходящая работа, неподходящая девушка.

Кайл рвался продать старый дом по соседству с книжным магазином, чтобы поселиться в жилище поменьше на набережной. Когда они ходили смотреть квартиры для пожилых людей, он бежал впереди Орлы, как радостный щенок.

— Это бывший бальный зал, — гордо сообщил им риелтор, как будто в Атлантисе танцевальные залы были редкостью.

— Тебе понравится вид, — пообещал Кайл Орле, и, когда они въехали, она действительно полюбила смотреть в окно.

— Но я ведь говорила, что хочу квартиру с двумя спальнями, — заметила она.

Кайл, пританцовывая, приблизился к стене и потянул за какую-то ручку. Появилась складная перегородка, которая отделила узкое пространство около окна от остальной части комнаты.

— Вот, — сказал он. — Две спальни.

Орла покачала головой, глядя, как Кайл возился с ручкой, пытаясь понять, как она защелкивается в противоположной стене.

— Это не считается, — сказала она.

* * *

Когда Орла представляет ей мальчиков, они не встают, пока мать строго не приказывает им. Марлоу пожимает им потные руки, которые только что держали раскрытые книги. Братья красивые, с очаровательными улыбками, которые мгновенно вспыхивают на лицах, даже притом что их заставляют быть вежливыми. Марлоу чувствует пропасть между собой и ими, она помнит, какими старыми казались тридцатипятилетние, когда ей было слегка за двадцать. Она также понимает, что они не знают, кто она. Орла только назвала им ее имя.

Ей кажется, что они совсем на нее не похожи. Потом Орла говорит:

— Волосы у них такие же, как у нас с тобой, но они всегда брили головы.

Немного позже, когда Флосс задремывает в кресле, Марлоу просит показать фотографии мальчиков в детстве. Орла уходит в другую комнату и возвращается с карточкой: Фрэнк и Гари на пляже склонили головы над ведерками. Они занимают только левую часть снимка. Орла указывает на пустое место рядом с ними, где разбросаны игрушки и высятся наполовину построенные песочные замки, и говорит:

— А вот здесь я представляла тебя.

Как ни странно, оказалось, что именно это Марлоу мечтала услышать.

Она хочет чем-нибудь ответить Орле, а потому вынимает из кармана полиэтиленовый пакет и показывает письмо от Флосс, которое нашла в почтовом ящике. Орла берет конверт, читает адрес и дату и отдает письмо назад.

— Ну и ладно, — говорит она. — Пусть оно останется у тебя.

* * *

Флосс только притворяется, что спит. Это некрасивое зрелище: шестидесятилетняя полная женщина спит на стуле в чужом доме, — но зато не так неловко, как бодрствовать, когда тебя часами не замечают. Марлоу и Орла задают друг другу тысячи вопросов, и Флосс знает ответы на каждый из них. Как человека, уже смотревшего фильм, ее так и тянет испортить им удовольствие. Она знает столько о каждой из этих женщин, сколько они никогда не расскажут друг другу, как бы долго ни сидели за столом, обмениваясь воспоминаниями. Но понимает, что они не хотят услышать это от нее. Она в курсе, что о ней обе думают одно и то же: «Ей всегда было на меня наплевать», — но это неправда. Она много натворила, приносила людям горе, построила карьеру на видимости, будто наслаждается собственным эгоцентризмом. Флосс понимает, почему каждый раз, когда она пыталась показать этим женщинам свою любовь, они смотрели на нее с подозрением: что у нее на уме? чего она добивается? Часто у нее действительно был умысел. Часто они были правы. Когда она предала Орлу, это был поступок испуганной эгоистки, к тому же она слишком сомневалась, что может на самом деле разрушить чью-то жизнь. Когда она предала Марлоу, подсадив ее на таблетки, она слишком сомневалась в своей способности кого-то защитить. Возможно, ее любовь к Орле и Марлоу в конечном счете испортила им жизнь. Но эти чувства делают Флосс лучше. Не хорошим человеком, а просто лучше.

Она забывает, что притворяется спящей, и, слушая, поднимает бровь. О, эти мерзавки здорово редактируют прошлое. Орла пропускает тот эпизод, когда украла Марлоу из больницы. Марлоу умалчивает о том, как напала на одноклассницу.

«Эй, Марлоу, — в своем воображении кричит Флосс. — Орла чуть не избавилась от тебя, она собиралась делать аборт! И, кстати, Орла, Марлоу укусила одноклассницу. В прямом смысле слова — как собака!»

Но потом Орла показывает Марлоу другую фотографию, видимо совместный снимок двух подруг. Марлоу говорит, что они красивые. Орла поправляет ее: они молодые. Может быть, потому, что Флосс единственный раз в жизни слушает, она отмечает, как произносит это Орла: как будто их возраст все объясняет.

И потому Флосс решает провести эксперимент: посмотреть, может ли она вести себя иначе теперь, когда прошло так много лет. Способна ли она сейчас сделать добро для своей дочери, а именно — не открывать рта. Позволить каждой из них поверить, что другая так чиста и идеальна, как им представляется. Флосс молчит пять секунд, десять, двадцать. Она продолжает считать.

* * *

День проходит как-то быстро. Орла рассказывает Марлоу о Дэнни.

— Ты любила его? — спрашивает Марлоу.

— Нет, — отвечает Орла. — Я была одержима им. И не в том смысле, который порой вкладывает в это слово твоя мать. Я имею в виду буквально, и слово «буквально» я тоже использую не так, как она.

— Дэнни был неудачник, — просто говорит Флосс. — К тому же лысый. Скажи спасибо, что ты унаследовала волосы от матери.

После этого они все смущенно смотрят в стаканы. Орла изучает воду в своем и понимает, что тут нужно что-то покрепче.

Словно по сигналу Кайл приходит домой с работы и начинает смешивать коктейли. Когда он узнает, кто те женщины, которые сидят на кухне, у него глаза лезут из орбит. К тому времени, когда Кайл отставляет шейкер, он уже справляется с изумлением. Через пять минут Флосс с заметным облегчением нахваливает водку с мартини. Кайл улыбается и кланяется, потом снимает трубку телефона и заказывает пиццу. Орла смеется, когда Марлоу разевает глаза на пластиковый корпус аппарата, потом подходит и касается его шнура.

Становится темно, и мальчишки куда-то уходят. Поев, Кайл тоже откланивается с извинениями, ссылаясь на работу. Он не хочет мешать женщинам, но, когда муж удаляется по коридору, Орла начинает паниковать. Посмотрев на Флосс и Марлоу, она замечает, что и они немного приуныли. Наверно, на сегодня достаточно.

Орла показывает Марлоу, как пользоваться душем. Потом идет в гостиную, раскладывает у окна футон и отходит, чтобы Флосс могла лечь.

Подруга устраивается, разметав волосы на подушке.

— Я думала, ты будешь ненавидеть меня, — говорит она незнакомым Орле голосом: тихим, постаревшим, но звонким, как колокольчик.

— Так и есть, я тебя ненавижу, — отвечает Орла. Она произносит это как привычную обеим шутку. Они еще смеются, когда входит Марлоу, чистая, сияющая, в лучшей ночной рубашке Орлы, и забирается в постель рядом с матерью. Орла закрывает перегородку и направляется по коридору в свою комнату.

* * *

Но ни одна из них не может спать. Сначала Флосс, потом Марлоу, затем Орла, проснувшаяся от скрипа скользящей двери, — все три женщины выходят на веранду.

На следующий день Флосс будет вздыхать на диване. Ей следует вернуться в Штаты и принять наказание, как большой девочке. Она будет говорить это, надувая губы, каждое утро неделями, пока не выбросит надоевшую мысль из головы. Сотрудник иммиграционной службы постучит в дверь лишь однажды — по доносу кого-то из жителей, видевших Флосс. Когда он сядет вместе с Флосс за стол, чтобы выяснить обстоятельства, Орла уйдет в свою комнату и, не веря своим ушам, услышит, как быстро тон беседы переменится, Флосс начнет играть комедию, а агент — смеяться. Больше их никто не побеспокоит.

Однажды утром Флосс выйдет к завтраку в прозрачной сиреневой сорочке, и в тот же день Фрэнк с Гари навсегда очистят помещение. Как-то вечером Кайл буркнет Флосс: «Если ты хочешь мартини, может, купишь оливки? У нас закончились запасы».

Орла тоже устанет от нее, от того, что ее ширма закрывает естественный свет для остальной части дома. Каждый день она будет клясться, что поговорит с Флосс о том, что той пора съезжать. И каждый день — пока живущая напротив женщина не умрет и Флосс не заманят в ее квартиру, как кошку, — она в конце концов будет махать рукой. А вместо этого станет включать в квартире свет.

На четвертый день, когда Флосс не уедет, Марлоу попросит и получит из рук Орлы ключи.

Она уплывет из Атлантиса на катере, доставляющем продукты для ресторана, а с песчаной косы в Вентнор ее на этот раз переправит лодка воднолыжной школы. Оттуда она поедет в Нью-Йорк, в квартиру на Двадцать первой улице, где когда-то жили ее матери, все еще принадлежащую Флосс. Встретив управляющего, который недавно видел, как она ковырялась в замке ящика, она назовет его по имени — Линус — и скажет ему, кто она. К ее большому удивлению, он заплачет, услышав об этом. Они станут друзьями — Марлоу, Линус и его жена, — а потом и семьей. Марлоу будет ужинать с ними, проводить праздники, и они втроем заведут привычку покуривать за мытьем посуды, уложив детей спать. У детей, младшему из которых восемь лет, никогда не было тети, и Марлоу с удовольствием обнаружит, что быть их тетушкой для нее более чем достаточно.

Пока о ней все не забудут, она станет менять внешность. А это значит, стареть, почти не пользоваться макияжем и красить волосы в более темный цвет — думая при выборе тона о показанной ей Орлой фотографии, изображающей их с Флосс в возрасте двадцати с небольшим. Но хотя она хорошо запомнила снимок — не вполне взрослые лица самодовольно касаются друг друга, словно никто никогда не сможет разлучить двух девушек, — она не сумеет вспомнить, кто из них имел тот оттенок волос, который она хочет выбрать.

Выждав несколько месяцев, она купит себе новый девайс на имя М. Кадден, чтобы начать новую жизнь. Пару дней она будет смотреть только канал Жаклин. Увидит ее вечеринку, посвященную неоновым легинсам. Увидит вернувшуюся Иду, утолившую свое беспокойство с помощью татуировки на спине, и новую женщину, смешливую и беременную, занявшую прежнее место Марлоу на диване Жаклин. Она подключится как раз в то время, когда новенькая важным тоном собственницы произнесет имя «Эллис», и Марлоу поймет, что эта женщина заняла ее место повсюду. Она даже соберется разузнать побольше: кто его новая жена, какие ее недостатки рассчитывает эксплуатировать Эллис. Но потом вид Жаклин, танцующей в трико, вызовет у нее ностальгию, и она быстро прикажет мозгу удалить все каналы Созвездия. Она никогда не вернется в город, где выросла, даже после смерти Астона. Она заплатит за то, чтобы его прах привезли в Нью-Йорк, и развеет его над Гудзоном. Бредя вдоль воды, она, как ни странно, будет думать не об отце, а о ребенке, который когда-то должен был по ее желанию унаследовать его черты. Сначала ей покажется, что она совершила ошибку, бросив свои яйцеклетки. Но с годами Марлоу убедится: ее жизнь сложилась хорошо и у нее нет необходимости делить ее с кем-то.

Она станет официанткой и будет разносить тарелки с лоснящимися макаронами в освещенном янтарным светом пещерообразном заведении на Десятой авеню. Она полюбит свою работу — ей понравится таскать теплые блюда, знать наизусть номера столиков и чувствовать дымящийся ритм кухни. Понравится, как лица людей поворачиваются к ней, когда она приближается, и отворачиваются, сделав заказ и приятным образом забывая о ней. Она будет ощущать себя почти невидимой, но выполняющей самое важное дело в своей жизни. Она будет брать дополнительные смены, когда ее друзья ходят на собеседования, друзья, которые мечтают о большем и не могут поверить, что она довольна тем, что есть. Стремясь стать знаменитыми, они будут недоумевать, как этого может быть достаточно для счастья.

Однажды в ресторан придет Хани и мгновенно узнает Марлоу, несмотря на новый образ. Она начнет распыляться, поинтересуется, как у Марлоу дела. Марлоу ответит «Хорошо, спасибо» и быстро перейдет к сморчкам и песто. Хани оставит ей непомерные чаевые и предложит как-нибудь пообедать вместе. Но голос в голове Марлоу, тот, который теперь она слышала в первую очередь, посоветует ей идти дальше. И она пойдет к другому столику, где ее ждут.

Она никогда больше не будет принимать «Истерил».

Город она сделает своим. Купит новый диван вместо старого, выцветшего от солнца. Откроет для себя крышу здания, с покосившейся оградой и ржавой скамейкой, и убедит владельцев дома разрешить ей посадить там траву и полевые цветы, которые растут на крышах в Созвездии. Она узнает, что почтовые ящики на первом этаже все еще функционируют — почтальон приходит дважды в неделю, — и найдет магазин на Кристофер-стрит, продающий белую бумагу и конверты с синей изнанкой. (Она остановилась на своем любимом цвете: нью-йоркское небо, особенно осенью, не могло конкурировать ни с чем.) Она станет писать обеим матерям, переправляя послания через одного из торговых представителей Орлы в Великобритании, и они станут отвечать. Письма от Орлы всегда будут длиннее, и не только потому, что им многое надо наверстать. Просто Орле лучше удается рассказывать истории, а Флосс — быть их героиней.

Она научится засыпать в квартире 6-Д, хотя и не раньше полуночи, когда потухают огни Эмпайр-стейт-билдинг, — она никогда так и не привыкнет закрывать глаза, пока светится эта башня. Она перетащит кровать в переднюю часть квартиры: то окно ей понравится больше, а кроме того, она сможет делать, что хочет, — она ни от кого не зависит. Она будет упиваться одиночеством, за исключением нескольких дней раз в году, когда Линус и его жена будут уезжать и дети на это время станут переселяться к ней, таща свои спальные мешки. Однажды дочь Линуса принесет помаду и предложит Марлоу накраситься. «Попробуй. Ты будешь выглядеть сексуально, тетя Марлоу!» Мать шлепнет девочку, но Марлоу будет тронута тем, как названная племянница видела ее: это многообещающе. Время еще есть. Она возьмет помаду, накрасит губы и больше никогда не будет про нее забывать.

Но никто из них — ни Марлоу, ни Орла, ни Флосс — пока обо всем этом не знает. Они стоят на балконе в Атлантисе, опершись на перила и подставив лица ветерку. Орла говорит, что согласилась переехать в эту квартиру, потому что ей нравится вид. Марлоу вежливо кивает, но не понимает, что здесь может нравиться. Океан далеко, во многих километрах отсюда. Дом Орлы обращен окнами к стране, которую она оставила навсегда.

Три женщины смотрят на ветряные генераторы, на машины, пробирающиеся по топкой местности. Они наблюдают, как стайка дронов-осветителей упирается в стену и упруго поворачивает назад, в сторону Америки. В такую ночь никто не скучает по их искусственному сиянию. Серебристо-белая луна высоко стоит над маленьким государством. Флосс и Орла, не подозревая об этом, думают об одном и том же: свет исходит от их девочки.

Благодарности

Мне повезло в жизни пользоваться огромным количеством преимуществ. Может показаться странным, что я начинаю с этого, но если не выразить благодарность за везение в разделе, который так и называется — «Благодарности», то где же еще? У меня бывали прорывы, которые не каждому даются, потому что я нахожусь с удачной стороны окопа. И сейчас я пытаюсь найти способы перечислить эти удачи и отдать должное тем, кто им способствовал.

Я не знала, смогу ли написать книгу. Я не знала, смогу ли написать эту книгу. Без Стефании Либерман и Молли Стейнблатт, которые зорко разглядели замысел «Подписчиков» среди тысячи других предложений, я бы до сих пор сомневалась. Я никогда не смогу отблагодарить их в достаточной мере.

Тысячи благодарностей Бриттани Левери, моему редактору в «Грейдон Хаус», за то, что слушала, понимала, что я пытаюсь сказать, и помогала мне сказать это — и в книге, и в процессе ее публикации.

Спасибо Руфи Торп и журналу «Катапульта» за курс «Роман: Первая глава», где пустили корни «Подписчики». Спасибо писателям, которых я встретила на этих занятиях и которые сделали мне замечания по первому варианту книги: Кати Рунде, Андреа Арнольд, Мег Дуелл, Норе Бржиске и Веронике Городецкой.

За вдумчивое чтение на ранних стадиях и помощь с деталями спасибо: Лорен Смит Броди, Кэйтлин Броди, Эмме Карузо, Адаму Хеллегеру, Сюзанне Бентли, Минди Стейнблат, Дженнифер Клоуз, Джессике Либмен, Хью Кингу, Скотту Карри, Джен Карри. Благодарю Брайана Маркуса, Рейчел Дебюк и Джастина Плакаса за отзывы о дизайне.

Оформление обложки, выполненное Джованной Тоселло, вызвало множество восторженных откликов, но никто не был в такой эйфории, как я. Спасибо, Джованна.

Моя признательность команде «Грейдон Хаус» / «Арлекин»: Сьюзан Суинвуд, Дайан Могги, Линетт Ким, Хизер Коннор, Лизе Рэй, Лауре Джанино, Эрин Крейг, Памеле Ости, Ане Лукстон, Эмми Джонс. Спасибо за то, что были доброжелательны и вывели эту книгу в свет.

Спасибо Кэтлин Картер за то, что претворила в жизнь сказку.

За то, что поручилась за эту книгу, спасибо Эбби Джейкобсон, которой я ужасно благодарна за положительную оценку, так же как Кристине Далчер, Дженнифер Клоуз и Руфи Торп. И моя признательность Таррин Фишер за сногсшибательную поддержку в соцсетях, за которую я медленно отдаю долг своим старорежимным способом, рекомендуя ее роман «Жены» людям, по одному, в продуктовом магазине и на занятиях фитнесом.

Спасибо Шарлотте Мурсель из британского «Арлекина» за то, что благополучно переправила эту книгу через океан.

И за общую поддержку меня и «Подписчиков» (приношу извинения за примитивную классификацию — она ничуть не умаляет ваши заслуги!) спасибо Эмили Роуз, Дугу Джонсону, Оливии Блауштейн, Мишель Круус, Адаму Хоббинсу, Зои Нельсон, Клэр Диппель, Дон Прествич, Николь Йоркин, Кенье Беррису, Джамиле Хантер, Анни Вайсбанд и Эринн Сэмпмон.

Спасибо учителям, которые помогли мне стать и остаться писателем: преподавательскому составу в Школе Святого Исидора, в Старшей школе Квакертауна (особенно Трейси Хьюстон) и в Университете Виллановы (особенно Джеффу Сильверману и Мэри Бет Симмонс).

В этом абзаце я отдаю дань благодарности всем людям в моей жизни, которые всегда говорили: «Это очень даже важно!», когда я начинала предложение словами: «Это не очень важно, но…» Спасибо моим друзьям из Квакертауна, Виллановы и Нью-Йорка и всей моей семье, особенно Марку и Эшли Анджело, Грегу и Тесе Анджело, Тому и Пегги Кастронова и Джени Калво.

Спасибо моим родителям, Эдду и Мэри Энн Анджело, которым посвящена эта книга, за то, что купили мне пишущую машинку, когда я была маленькой, за то, что присматривали за моими детьми, когда я выросла, и за каждый шаг в промежутке, который привел меня сюда.

Спасибо моим детям за то, что были терпеливы, когда я писала эту книгу. То есть я знаю, что вы не выражали смирения ни внешним видом, ни поступками, ни словами, но каким-то образом мне все удалось. Так что я думаю, что глубоко в глубине души вы все-таки были терпеливы.

И спасибо Паркеру, который всегда говорил, что позволит мне спать на его диване, и до сих пор позволяет.

Content

Меган Анджело
Подписчики

Пролог Марлоу

Глава первая Орла

Глава вторая Марлоу

Глава третья Орла

Глава четвертая Марлоу

Глава пятая Орла

Глава шестая Марлоу

Глава седьмая Орла

Глава восьмая Марлоу

Глава девятая Орла

Глава десятая Марлоу

Глава одиннадцатая Орла

Глава двенадцатая Марлоу

Глава тринадцатая Орла

Глава четырнадцатая Марлоу

Глава пятнадцатая Орла

Глава шестнадцатая Марлоу

Глава семнадцатая Орла

Глава восемнадцатая Марлоу

Глава девятнадцатая Орла

Глава двадцатая Марлоу

Глава двадцать первая Орла

Глава двадцать вторая Орла

Глава двадцать третья Марлоу, Орла и Флосс

Благодарности