Клаус Хагерюп

Маркус и девочки

Klaus Hagerup

Markus og jentene

© Klaus Hagerup

© Вера Дьяконова, перевод, 2021

© Виктория Попова, обложка, 2022

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2022

* * *

Глава первая

– Ну вот, опять, – заметил Сигмунд с беспокойством в голосе. – Это же ненормально, Макакус!

– Что поделаешь, Сигмунд? Просто… так получается.

– Ничего просто так не получается! Есть у тебя свобода воли или нет?

– Не думаю.

– Конечно, есть! Иначе бы тебя просто несло куда попало.

– А разве меня не несет?

– Вероятно, у тебя проблемы с гипофизом.

– Наверное, – вздохнул Маркус. – Я так и думал.

– Сначала была Эллен Кристина, потом Беате, Карианна, Муна, затем Ханна, потом Хильда, Турид, Эллен, Лисе, а потом – Анне Берит…

– Нет, потом была Хайли.

– Нет, Хайди была после Анне Берит.

– Правда?

– Да.

Сигмунд строго посмотрел на Маркуса:

– А потом еще Трюде, Элисабет, Тереза… Да все девчонки в классе! И кто теперь?!

– Теперь Эллен Кристина.

– Эллен Кристина?! Опять?!

– Да, – тихо ответил Маркус, – у нее такие красивые уши. В прошлый раз я не обратил на них внимания.

Маркус Симонсен снова влюбился. Уже в пятнадцатый раз с тех пор, как перешел в новую школу. А случилось это два месяца назад.

– Сигмунд, ты думаешь, я… нимфоман?

Сигмунд рассеянно кивнул:

– Очень боюсь, что да.

– Но мне всего тринадцать! – сипло прошептал Маркус. – Что же я стану делать, если и дальше так будет продолжаться?

– Конечно, всегда остается возможность кастрации, – медленно произнес Сигмунд.

– Сигмунд!

– А что? Самая обычная хирургическая операция. Мы, например, на прошлой неделе кастрировали кота… Он успокоился и перестал орать.

– Я не ору!

– Пока что. Но со временем…

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю то, что я знаю, – сказал Сигмунд и покраснел.

– Я не хочу, чтобы меня кастрировали!

– Расслабься, я пошутил, – улыбнулся Сигмунд.

– А мне не до шуток. Это просто кошмар какой-то!

Маркус жалобно посмотрел на Сигмунда. Они шли домой из школы по узкой дорожке, посыпанной гравием. Сигмунд – высокий элегантный брюнет, и Маркус – низенький неуклюжий блондин. Дул сильный ветер, одна из тех осенних бурь, когда Маркус чувствовал, что вот-вот взлетит.

– Ну помоги же мне, Сигмунд! Скажи, что я могу… О, только не это! Вон она!

– Кто?

– Эллен Кристина!

Она бежала вниз по дороге рядом с Муной. На девочках были короткие кожаные куртки, узкие брюки и ботинки «Катерпиллар». Волосы Эллен Кристины развевались на ветру, и Сигмунд с Маркусом увидели ее уши. Они были маленькими, чуть оттопыренными и слегка покрасневшими от холода.

– Привет! – крикнул Сигмунд.

– Ой!

Маркус натянул куртку на голову и застегнулся на все пуговицы. Девочки остановились и помахали им:

– Привет, Сигмунд! Здорово, что сегодня пятница, правда?!

– Да, здорово! – крикнул Сигмунд. – И на погоду грех жаловаться.

– А мы и не жалуемся, – крикнула в ответ Эллен Кристина, – мы идем на гандбольный матч! А почему Маркус без головы?

– У него мерзнут уши! – прокричал Сигмунд.

Девочки помахали и побежали дальше. Маркус все еще стоял с курткой на голове.

– Можешь вылезать, Макакус, они ушли.

Из дутой куртки медленно всплыло бледное лицо.

– Боже мой, Сигмунд! Ты видел эти уши?!

– А что в них такого особенного?

– Разве ты не заметил, что они… не как у всех? – возбужденно прошептал Маркус.

– Уши у всех разные, – с превосходством в голосе проговорил Сигмунд, – если только эти все не клоны.

– А ты не заметил, что они похожи на мидий?

– На мидий?

– Да, на мидий с жемчужинами.

– С жемчужинами?

– Да-да! У нее сережки прямо как жемчужины в мидиях.

– Ты что, умудрился разглядеть отсюда ее сережки?

– Нет, я изучал их на последнем уроке. Я все время на них смотрел. Пока мы писали сочинение.

– И как же ты смог его написать?

– Она меня вдохновляла. Я написал про молодого человека, который ныряет за жемчугом на Мальдивах. И в море он встречает русалку, у которой вместо ушей ракушки с жемчужинами.

– У русалок не бывает вместо ушей ракушек, – хмыкнул Сигмунд.

Маркус весело удивился:

– Не знал, что русалки вообще существуют!

– Этого нельзя знать наверняка, – коротко ответил Сигмунд.

– Тогда нельзя наверняка знать, что у них не бывает ракушек вместо ушей.

– Можно предположить, что не бывает, – сказал Сигмунд с некоторым превосходством.

– Но рыбьи-то хвосты точно есть?

– В теории.

– Да мне плевать на теорию! – обиженно произнес Маркус.

– Знаю. Поэтому у тебя так плохо с математикой.

– Вовсе нет. За последнюю контрольную я получил четверку.

– А я пятерку, – ответил Сигмунд, довольный собой.

Маркус секунду раздумывал, стоит ли продолжать дискуссию, но он знал, как бы долго они ее ни вели, последнее слово все равно останется за Сигмундом. Кроме того, мысли его самого все еще занимали уши Эллен Кристины, поэтому он решил прекратить спор:

– В любом случае это лучшее сочинение в моей жизни.

Сигмунд улыбнулся. Такая улыбка появлялась на его лице всякий раз, когда он выигрывал спор. Маркус сделал вид, что ничего не заметил.

– Молодой человек и русалка остаются на морском дне. Они женятся, и у них рождаются дети.

– Сколько?

– Косяк, – ответил Маркус.

– Косяк рыб?

– Ну да, русалка же наполовину рыба!

– Невозможно рожать рыб, это совершенно нереально.

– Это был всего лишь один маленький косячок, – пробормотал Маркус и тут же подумал, что, в сущности, в сочинении было довольно много нереального.

Нереальным, например, являлось то, что молодой человек выжил на морском дне, нереальным было и то, что там же отпраздновали свадьбу, и уж совсем нереально, что у человека и русалки появились дети. Если русалка – наполовину рыба, то Маркус вообще не понимал, как можно этих детей сделать?! Ну а то, что в результате получился косяк рыб, раз уж все-таки им это удалось, то, возможно, эта фантазия оказалась самой реальной во всей истории.

– Ну, рыбки – значит, рыбки, – кивнул Сигмунд.

– Это не имеет значения! – горячо ответил Маркус. – Главное, что сочинение написано с большой любовью.

– К русалке?

– Нет! К Эллен Кристине. Я люблю ее, Сигмунд. Ответь, что мне делать?!

– Так и скажи ей, что ты ее любишь.

– Ты что, рехнулся?

– Тогда покажи ей свое сочинение.

– Что?

– Скажи, что она тебя на него вдохновила.

– Да она просто надо мной посмеется!

– Нет, если сочинение и вправду хорошее. К тому же косяк рыбок не очень большой, – добавил он задумчиво.

– Я не смею! Ты должен помочь мне, Сигмунд!

Сигмунд наморщил лоб. Он знал, что так выглядит еще умнее, чем обычно.

– Окей, Макакус, – проговорил он медленно. – Я так и сделаю.

– Сделаешь как?

– Покажу ей сочинение и скажу, что это я его написал. Если она будет смеяться, я как-нибудь перенесу. Ну а если нет…

– Если нет?!

– Тогда я признаюсь, что это ты написал сочинение и еще что ты…

Маркус посмотрел на него, полный нетерпеливого ожидания:

– Что я?

– Что ты наконец-то нашел свою жемчужину, – ответил Сигмунд…

Шел понедельник. Раздался звонок с последнего урока. Сигмунд схватил Эллен Кристину за руку и сказал, что написал сочинение и очень хочет его ей прочитать. Девочка уселась на мусорный ящик в дальнем углу школьного двора и раскрыв рот смотрела теперь на Сигмунда, который стоял перед ней и читал.

Маркус находился в нескольких метрах и делал вид, что ищет что-то в рюкзаке, но на самом деле он ловил каждое слово, хотя это было не нужно. Он и так знал все наизусть. Если бы он так не нервничал, его бы очень впечатлило, как здорово читал Сигмунд. Почти как артист. Впрочем, это неудивительно, потому что Сигмунд уже не хотел становиться астрофизиком. Теперь он решил стать актером и даже выступал перед Маркусом, читая сцену катания на олене из «Пер Гюнта». И это не было дурачеством. Сигмунд невероятно вжился в образ, и когда он зарычал, что хочет вонзить нож оленю в горло, то посмотрел на Маркуса таким взглядом, что тот подумал, будто Сигмунд собирается вонзить нож для масла в него. И теперь друг читал не хуже. Тихо и увлеченно, буравя Эллен Кристину пристальным взглядом. Маркус был уверен, что видит, как по ее щекам сейчас стекают две слезинки. Он едва сам не заплакал, так прекрасно звучало то, что он слышал.

«Молодой человек осторожно провел рукой по правому ушку русалки. “Знаешь, – сказал он нежно, – я влюбился в твои уши”. Они были вдвоем. Их дети отправились в путешествие на коралловый риф. Дети были замечательными, вечно полными задора. Внешность они унаследовали от матери, а жажду приключений – от отца. Она улыбнулась ему, но ничего не ответила.

“Я говорил тебе, что они похожи на мидий?” – прошептал он.

Она кивнула. Мокрые волосы струились вниз, как хвост медузы, только они не были ядовитыми. Она была не просто русалкой. Она была совершенством, морской принцессой, и она принадлежала ему.

“У меня для тебя есть подарок”, – сказал он ласково.

“О, Сигурд!”

Он достал две белоснежных жемчужины из кармана плавок.

Прекрасная русалка вскрикнула от восторга и захлопала в ладоши. Ее движения были медленными и скользящими, и он никак не мог на них насмотреться.

“Жемчужины? Мне?!”

“Да, – прошептал он. – Жемчужины тебе, моя возлюбленная маленькая мидия”.

Он аккуратно закрепил их на ее ушах и взял русалку за руку.

“Мы куда?” – тихо спросила она.

“Далеко и еще дальше, – спокойно ответил он. – До самого горизонта, туда, где восход сливается с морем”».

Сигмунд быстро, немного неуклюже потер глаза, но Маркус знал, что это движение продумано заранее. Холодный расчет. Сигмунд улыбнулся Эллен Кристине задумчиво и несколько смущенно.

– Да, – весело проговорил он, – такое вот сочинение. Как тебе?

– Оно… просто… потрясающее, – прошептала Эллен Кристина.

– Оно написано для тебя, – тихо заметил Сигмунд.

– Что?

– Оно воспевает твои уши.

Маркус почувствовал, что покрывается испариной. Не зашел ли Сигмунд слишком далеко?

– Мои уши?

– Да, у тебя самые красивые уши на свете.

– Правда?

Голос Эллен Кристины стал таким тихим, что Маркус едва расслышал, что она говорит.

– Да, Эллен Кристина, – кивнул Сигмунд, – они похожи на мидий.

Он все еще улыбался. Пару секунд Эллен Кристина сидела абсолютно неподвижно. Потом она подалась чуть вперед, быстро поцеловала Сигмунда в щеку, спрыгнула с мусорного ящика и побежала через школьный двор к Муне, которая стояла у велосипедной стойки.

– Ой, – сказал Маркус.

Сигмунд обернулся. На щеках у него разгорались красные пятна, взгляд блуждал.

– По-моему, ей понравилось, – задумчиво произнес он.

– Да, я заметил. Но почему?..

– Мне кажется, я смог передать текст вполне достоверно.

– Да, но…

– Не сентиментально, но и не сухо. Ты заметил, как я был проникновенен?

– Да, Сигмунд. Но разве мы не договаривались?..

– И в то же время я совершенно расслабился. В этом весь секрет, Маркус. Надо, чтобы искусство захватывало зрителя, а не актера. Я использую ту же технику, что Леонардо Ди Каприо.

– Ну да, понимаю. Но почему ты не сказал, что это написал я?!

Сигмунд удивленно посмотрел на друга:

– Ты что, с ума сошел? Я бы все испортил!

– Да, но…

– Как актер я понял одну вещь, – сказал Сигмунд и мечтательно огляделся, – никогда не раскрывай публике своих секретов.

– Но весь смысл был именно в этом!

– В чем?

– Что, если ей понравится, ты скажешь, что написал сочинение я!

– Разве?

– Да!

Сигмунд снова обрел привычный вид.

– Скажу завтра, Макакус. Предоставь мне возможность хотя бы еще несколько часов вкушать радость успеха.

– Ладно, – пробормотал Маркус, – но завтра ты скажешь!

Сигмунд кивнул.

– Точно?

Сигмунд снова кивнул.

– Далеко и еще дальше, – сказал он спокойно. – До самого горизонта, туда, где восход сливается с морем.

Глава вторая

– Пап, ты когда-нибудь влюблялся?

Маркус с отцом стояли под деревьями и переводили дух. Они начали по утрам вместе бегать по лесу, расположенному прямо за домом. Собственно говоря, Маркусу не нравилась эта идея, но он хотел угодить отцу. Он знал, что папе очень важно чувствовать себя не просто родителем, а товарищем и что у него есть тайная мечта: он, Маркус, когда-нибудь будет бегать так хорошо, что станет олимпийским чемпионом. Монс сам когда-то мечтал стать великим спортсменом, но лучшим его результатом было пятое место на окружных соревнованиях по бегу на дистанции шестьдесят метров. Теперь отец, не в силах отдышаться, стоял под деревом потный и невероятно счастливый.

– Влюблялся? Естественно! – ответил он и громко рассмеялся. – Я чуть с ума не сошел, так был влюблен! И ты должен быть очень счастлив, потому что иначе ты не появился бы на свет.

Отец по-товарищески подмигнул Маркусу. Очевидно, вопрос, заданный сыном, ему очень понравился. Утренняя пробежка с лучшим другом! Капельки пота на лбу. Еловые иголки в волосах. Испачканные кроссовки. Лес и мужской разговор. Yes, sir[1].

– Я имею в виду не маму. До нее ты влюблялся?

– До мамы? – Монс стер пот со лба. – Нет… Д-да… Когда я ходил в гимназию, была там одна девочка, которая… Но из этого ничего не вышло. Она гуляла с Гуттормом.

Маркус знал, что Гутторм в детстве был лучшим другом отца. Он определенно пользовался у девушек популярностью. «В точности как Сигмунд», – подумал Маркус и почувствовал легкое покалывание в боку. Пока они бегали, прихватило, и теперь опять началось, хотя он стоял спокойно. С такими вещами никогда не знаешь, когда они начнутся.

– Только одна?

Монс снова вытер со лба пот.

– Да, только одна, – весело ответил он. – Я, как говорится, никогда не был дамским угодником. А ты к чему об этом спрашиваешь?

– Просто так.

– Маркус?

– Да, папа.

– Ты влюбился?

Маркус молчал изо всех сил. В ногах гудело.

– Нет, – пробормотал он, – вовсе нет.

– Значит, ты был влюблен?

«Одна ложь – еще ничего, но две – становится привычкой», – подумал Маркус.

– Было дело, – сказал он как можно более невозмутимо.

– И нечего стесняться! Это совершенно естественно.

– Ага, – пробормотал Маркус, – пожалуй.

– Она красивая?

Маркус кивнул и подумал, что лучше бы он ни о чем папу не спрашивал. Монс, наверное, самый любопытный отец на свете, и наверняка так просто от него не отделаешься. Сейчас пойдут вопросы о возрасте, цвете волос, цвете глаз, росте и весе…

– А как ее зовут?

– Да я и не помню, – ответил Маркус.

– Не помнишь? – удивленно переспросил Монс.

Маркус покачал головой.

А что ему сказать? Что ее зовут Эллен Кристина, Беате, Карианна, Муна, Хильда, Ханна, Турид, Эллен, Лисе, Анне Берит, Хайди, Трюде, Элисабет, Тереза и опять Эллен Кристина? Папа подумает, что его сын болен, и это, впрочем, не так далеко от истины. Болен от любви. По-идиотски! Ненасытно! Отчаянно! Всеядно! Похотливый Маркус! Маленький мартовский кот Маркуша – вот кто он такой!

Маркус подумал, что, может, заболевание у него наследственное, но оказалось, что Монс был влюблен только в одну девочку до мамы, а та, в свою очередь, была девушкой Гутторма. Также очевидно, что от мамы он не мог унаследовать свою болезнь. Мама была такой уютной, спокойной и в то же время надежной… Нет, ни мама, ни папа не страдали от этой ужасной любовной болезни. Только он.

– А после?

Этот вопрос был последней каплей, но Маркус не сдавался.

– После чего?

– После мамы. Ты влюблялся в кого-нибудь после мамы?

Монс вынул сосновую иголку из волос и теперь ковырял ею в зубах.

– Нет, ни в кого, – сказал он и посмотрел сквозь деревья, – после мамы я ни в кого не влюблялся.

Они все еще переводили дух. Теперь молча. Маркус подумал, что в некоторые дни осень ощущается особенно остро. Он глядел на отца, который все наклонялся и наклонялся к ноге, упертой в дерево. Из-под красной спортивной куртки виделась полоска белой кожи. «Отец потолстел», – подумал Маркус. Когда мама была жива, он был стройнее. Монс встал обеими ногами на землю и посмотрел на Маркуса. Тот находился сейчас где-то далеко, путешествуя в своих мыслях. Но теперь вернулся.

– Ты знаешь, почему я влюбился в маму? – весело спросил Монс.

– Нет.

– Из-за ее указательного пальца.

Маркус замер в ожидании.

– Ты помнишь, что у нее на правом указательном пальце не хватало фаланги?

Маркус кивнул.

– Она в детстве прищемила его в дверях.

– Да, я знаю, – кивнул Маркус и почувствовал, что по спине побежали мурашки.

– Мама мне об этом рассказала, когда пришла устраиваться на работу. «Я не могу его сгибать, – сказала тогда она, – но тем не менее неплохо печатаю на машинке», – и показала мне палец.

– Что?

Монс звонко рассмеялся.

– Нет, не в этом смысле! Она показала мне указательный палец, а я потрогал его и сразу все понял.

– Что ты понял, папа? – спросил Маркус, внутренне торжествуя.

– Я понял, что именно эта женщина станет твоей мамой.

Монс вытянул руку в сторону Маркуса и осторожно вытащил несколько иголок из его волос.

– Наперегонки! – крикнул Маркус. – Кто первым добежит до камня! На старт, внимание, марш!

Он сорвался с места и услышал за спиной голос отца:

– Давай! Но на этот раз я тебя, чемпион, обгоню!

«А в некоторые дни осень ощущается не так уж и сильно», – подумал Маркус.

Маркус так нервничал, что начал переминаться с ноги на ногу. Сегодня Сигмунд должен сказать Эллен Кристине, кто на самом деле написал сочинение. Он рассчитывал, что раз она уже знает, кто был русалкой, то она догадается, кто – молодой человек. И если Сигмунд прав, это растопит сердце Эллен Кристины и Маркусу достанутся ее прекрасные ушки. Может, даже и навечно. Но тут он засомневался. Он почувствовал, что хочет в туалет. Такое с ним часто случалось от волнения. А может быть, ей разонравилось сочинение и теперь она думает совсем о другом, а вовсе не о прекрасных русалочьих ушах? О хвосте, например. Наверно, не так уж это здорово, когда тебя сравнивают с существом, похожим на рыбу. А как насчет косяка чешуйчатых деток? Безусловно, Сигмунд прав. Никто не может родить косяк рыб, а если и родит, то это совсем не смешно, по крайней мере для матери. Может, она посчитала, что все это затеяно как тонкая насмешка. И что он будет делать, если она действительно в него влюбится? Поведет за собой? Поцелует ее? Искупает? Где и как? И о чем ему с ней говорить? Собственно говоря, он никогда не отличался великолепным умением говорить с девушками, в которых влюблялся. Как правило, ему вообще не удавалось ничего сказать, а если вдруг и удавалось, то голос становился каким-то странным и писклявым. Не очень-то похоже на Леонардо Ди Каприо… Скорее на Дональда Дака. А этот голос обычно не производил на девушек нужного впечатления. Он взглянул на Сигмунда.

– Сегодня все решится, – сказал Маркус и заметил, что говорит уже почти как Дональд.

Сигмунд смотрел в сторону школы. У него был какой-то отсутствующий взгляд.

– Знаешь, – мягко проговорил он, – что я влюбился в твои уши?

– Чего?!

Сигмунд задумчиво посмотрел на друга.

– Ты прав, Макакус, у нее определенно недурные ушки.

Когда они пришли в школу, Эллен Кристины не было. Муна сказала, что у нее температура и она должна сидеть дома минимум три дня. Сперва Маркус испытал облегчение, но оно продолжалось недолго. Почему она заболела именно сейчас? Неужели сочинение было таким потрясающим, что все ее тело запылало и теперь жар страсти приковал ее к постели? Какое же будет разочарование, когда она узнает, что его написал маленький бабник с утино-мультяшным голосом Дональда. Маркус почувствовал усиливающуюся тяжесть в животе и бегом припустил в туалет. Там он пробыл какое-то время. Когда же вышел, Сигмунд все еще разговаривал с Муной.

– Ну да, – соглашался он, – конечно.

– Конечно – что? – спросил Маркус.

– Дам ей копию сочинения, – ответил Сигмунд, – сегодня днем я зайду к ней домой.

– А-а, – равнодушно заметил Маркус, – ей что, понравилось?

Муна улыбнулась. Кстати, у Муны очень красивые зубы.

– Она в жизни ничего прекраснее не слышала. И попросила Сигмунда зайти и прочитать сочинение еще раз.

– С превеликим удовольствием, – произнес Сигмунд голосом Леонардо Ди Каприо.

– А ты не боишься заразиться? – сипло спросил Маркус.

– Боюсь, – спокойно ответил Сигмунд, – но шанс надо использовать.

– Очень мило с твоей стороны, Сигмунд, – опять улыбнулась Муна.

Маркус заметил, что один из ее передних зубов чуть кривоват.

– Привет ей от меня, пусть поправляется, – крикнул он.

Муна посмотрела на него:

– Ты что, тоже простудился, Макакус?

– Кхе, кхе, – прокашлялся Маркус и подумал, что, наверно, стоит помолчать.

Тут, по счастью, раздался звонок на урок.

– Привет.

Сигмунд стоял перед входной дверью и как-то странно, по-дурацки, улыбался.

– Ну что, ты был у нее?

– Да.

– Как все прошло?

– Хорошо.

Монс выглянул из гостиной.

– Привет, Сигмунд, это ты?

– Да, я, господин Симонсен, – вежливо ответил Сигмунд. – Я – это я, а вы – это вы. Таким образом мы отличаем людей друг от друга.

Монс пробормотал что-то невнятное и вновь исчез за дверью гостиной.

– И что она сказала? – спросил Маркус.

– Сказала спасибо.

– Когда?

– Когда я отдал ей сочинение.

– Нет, я имею в виду, когда ты сказал, что это я его написал.

Сигмунд уставился на коврик у двери.

– Ну-у… – затянул он.

– Ну?

– Так получилось… – сказал Сигмунд и почесал щеку. Похоже, он смутился.

– Ну, скажи, – требовал Маркус, – она меня не любит?

– Не-е-е-е-а… – опять затянул Сигмунд. На его лице снова появилась эта дурацкая улыбочка. – В общем, дело в том, что она… любит меня.

Маркус почувствовал дрожь в коленях.

– Тебя?!

– Да, Маркус. Извини.

Что-то не похоже, что он искренне сожалеет.

– Как, за что это она любит тебя?

– Думаю… – задумчиво начал Сигмунд, – все дело в личности.

– А как же сочинение?

– Полагаю, оно лишь способствовало раскрепощению ее чувств, – дружелюбно заметил Сигмунд. – Большое тебе спасибо.

– Спасибо за что?

– За то, что подарил нас друг другу.

– Подарил вас друг другу?! – вскрикнул Маркус. – Ведь это я… Ты же сказал, что она влюбится в меня, когда ты расскажешь, что это я написал сочинение!

– Ну, так получилось, – повторил Сигмунд. – Я, в общем, не сказал ей, кто написал сочинение.

– Что?

– Я испугался, что такая новость разобьет ей сердце.

– Ты что несешь?

– Она ведь уже была в меня влюблена, так? Если бы я сказал, что сочинение написал ты, она бы почувствовала себя виноватой из-за того, что не может ответить на твои чувства.

Маркус молча смотрел на Сигмунда.

– Она очень чувствительна, Маркус. У нее душа разорвалась бы от противоречий – между любовью ко мне и чувством вины перед тобой. Ведь она не может тебя полюбить. А я знаю, что ты не станешь подвергать ее такому испытанию. Кто-кто, а ты точно не станешь. Да и еще…

Маркус промолчал. Он знал заранее все, что скажет Сигмунд.

– Я тоже ее люблю, и ты в этом виноват, – сказал он с упреком.

– Я еще и виноват?!

– Да, – ответил Сигмунд, – а кто обратил мое внимание на ее уши?

Он положил Маркусу на плечо руку. Она весила пару тонн.

– Большое тебе спасибо, Маркус.

Маркус хотел так много всего сказать. Он стоял лицом к лицу с самым мерзким подонком на свете. Подлый предатель, на которого он надеялся и которому так доверял. Гад, позарившийся на чужое добро. Больше всего ему хотелось заплакать, но глаза оставались сухими. Сердце сковал железный обруч, а вместо мыслей завыла черная пустота.

– Огромное тебе спасибо, мерзавец, – прошипел он и захлопнул перед носом бывшего друга дверь, чтобы не видеть его предательских глаз.

Глава третья

Маркус проснулся с чувством, будто что-то не так. Сначала он не мог понять, что именно, но потом внутри у него все оборвалось. Сигмунд! Предатель Сигмунд! Предатель и паразит! Он потерял лучшего друга. Детство закончилось. С этого момента жизнь станет нескончаемой и ужасной борьбой. Борьбой за женщин. И в ней, в этой борьбе, дружба уже не играет никакой роли. Все средства хороши. Все подлости разрешены. Здесь царит закон джунглей. А он – одинокий зверь. Маркус закрыл глаза. Он хотел заснуть. Лет так на сто. Он попытался ни о чем не думать, но не вышло. Дурацкая улыбочка Сигмунда проникла прямо в мозг, а зловонная пасть, ее изображающая, проглотила все мысли. Они дружили десять лет. И эти десять лет были замечательными. Будучи маленькими, они играли вместе, а когда Сигмунд мечтал стать астрофизиком, он рассказывал Маркусу много интересного о Солнечной системе. Они организовывали тайные клубы, и когда Маркуса дразнили за его неуверенность в себе, Сигмунд всегда защищал друга. Словом и делом. «Словом и делом». Типичное выражение Сигмунда. Маркус сам никогда так не сформулировал бы. Их дружба была настолько крепкой, что Сигмунд стал практически частью его самого. Даже теперь, после этого мерзкого предательства, он продолжает думать, как Сигмунд: «Словом и делом». Нет, теперь все кончено. Теперь он остался один, а Сигмунд оказался совсем в другом месте и высасывал грязь из ушей Эллен Кристины. Эллен Кристина и ее смешные уши! Мидии? Чушь, цветная капуста! Улитка! Волнушка! Goodbye love[2].

Странно, но он почувствовал легкий укол совести. Он впервые подумал об Эллен Кристине. Она как-то отошла на задний план. Мысли о Сигмунде затмили мысли о любви.

– Я же не Сигмунда люблю, – прошептал он.

– Что-что? – Чтобы разбудить сына, в комнату вошел Монс.

– Я не люблю Сигмунда, – повторил Маркус громко.

– В самом деле? – сказал отец и поставил стакан с молоком на столик у кровати. – Почему ты так говоришь?

– Я разговаривал сам с собой, – пробормотал Маркус и взял стакан.

Отец постоял немного, глядя на Маркуса с некоторым беспокойством. Казалось, будто он думает, что сказать, однако произнес только:

– Молоко холодное.

Но Маркус уже отвернулся к стене.

– В любом случае уже утро, – тихо сказал отец и тихонько вышел из комнаты.

Как Маркус и полагал, день обернулся кошмаром. Хотя он вышел из дому на десять минут позже обычного, Сигмунд все еще ждал его на перекрестке. Будто наступил самый обычный день. Он еще и улыбается!

– Привет, Макакус! – поздоровался предатель. – Как жизнь?

Маркус не отвечал, он равнодушно посмотрел на дерево у дороги, споткнулся о камень, упал, выставил вперед руки, потом вскочил на ноги и заковылял дальше с подвернутой ногой как можно быстрее. Было очень больно, но он молчал.

– Ты не ударился? – Сигмунд догнал его и протянул руку, чтобы помочь.

Секунду Маркус думал, не плюнуть ли ему на руку, но сдержался. Это значило бы показать чувства, а Маркус решил больше ни за что на свете не показывать Сигмунду никаких чувств. Чувства относились к людям, а Сигмунд – не человек. Он – воздух. Нет, даже не воздух. Ходячий кусок мяса, загрязняющий воздух, которым дышит Маркус.

– Больно?

Маркус прикусил губу. Если прикусить достаточно сильно, то, может, станет так больно, что он забудет про ногу. Не забыл. Теперь болели и губа, и нога. Лучше бы уж шел он своей дорогой. Прочь от фальшивого сострадания со стороны «куска мяса»! Жаль, невозможно. Нога, конечно, скоро опухнет, и если он будет продолжать идти, станет еще хуже. Наверное, ее придется ампутировать. Впрочем, это не имеет значения. Если им так хочется, они его могут ампутировать хоть целиком.

– У тебя кровь на губе!

Маркус смотрел под ноги, но взволнованное лицо Сигмунда, словно соринка, торчало в уголке его глаза. Хорошо бы надеть на глаза шоры, тогда он видел бы только то, что хотел.

– Маркус, скажи что-нибудь!

Он остановился и обернулся к надоедливому «куску мяса».

Секунду они смотрели друг другу в глаза. Маркусу стало дурно. Будто он стоял на самом краю обрыва и смотрел вниз на реку. И так захотелось туда упасть… Он чуть не ухватился за Сигмунда, чтобы не свалиться, но все-таки удержался на ногах и произнес сухим, отстраненным голосом:

– Ты кто?

– Что? – Сигмунд посмотрел на него в полном недоумении. Потом улыбнулся. – В философском смысле?

«Иногда самые умные оказываются самыми тупыми», – подумал Маркус. Сигмунд умел считать, умел анализировать, обсуждать, но он ничего не понимал.

– В таком случае, – продолжал Сигмунд, – должен сказать, что я…

– Ты ничего мне не должен, – сказал Маркус и снова уставился под ноги. – Я тебя не знаю.

Невдалеке он заметил Эллен Кристину. Она стояла на тротуаре и смотрела на них. Нет, не на них. На Сигмунда. «Уши из цветной капусты и кусок мяса». Самая глупая на свете парочка. Надо бы написать про них сочинение, в конце которого оба окажутся в мусорном баке. Она помахала рукой. Уголком глаза Маркус заметил, как Сигмунд покраснел, пробегая мимо Маркуса навстречу Эллен Кристине. Казалось, он даже смутился, но Маркус знал, что это не так. Просто Сигмунд был влюблен. Впрочем, теперь это не играло никакой роли. Смущен он или влюблен. Глуп или умен. Расстроен или доволен. На свете живут миллиарды людей, которых Маркус не знает. Одним больше, одним меньше – какая разница?! Он снова побрел по дороге. Нога больше не болела. Теперь болела голова. Вот Эллен Кристина взяла Сигмунда за руку. Скоро они начнут целоваться, а потом… что и похуже. Может, она даже забеременеет. Замечательный заголовок для желтой прессы: «Малолетка залетела от нахала ровесника». Догадайтесь, кто здесь и не думает защищать своего бывшего друга?

«К сожалению, этот тип всегда был на редкость скользким, – высказался Маркус Симонсен в эксклюзивном интервью нашему журналу, – его стоило бы давным-давно кастрировать. Собственно говоря, он – нимфоман».

Маркус даже всхлипнул, наблюдая за тем, как Сигмунд вместе с Эллен Кристиной исчезают за школьными воротами прочь из его жизни.

Маркус и Сигмунд сидели за двумя последними партами в ряду у окна. Это были их места еще с младших классов. Парты закрепились за ними, и никто не протестовал, когда Сигмунд попросил занять те же места в средней школе.

Они не шумели и мало разговаривали друг с другом во время уроков, зато придумали себе особое развлечение. Маркус посылал Сигмунду тайные сигналы, тыча его в спину карандашом, а Сигмунд отвечал тем, что наступал Маркусу на ногу, которую тот вытягивал под партой. Иногда они обменивались записками. Они разработали изысканную технику, благодаря которой никто не мог обнаружить их общения. Так они убивали время даже на уроках у Дарре Хансена, таких скучных, что половина класса просто начинала храпеть, а не петь, как полагалось: «Братец Яков, братец Яков, спишь ли ты?»

Сегодня Маркус сидел, убрав ноги под стул, и наблюдал, как Сигмунд пытается дотянуться до них. Когда он уже почти дотянулся, Маркус спрятал ноги еще глубже. Сигмунд наклонился вперед, держась за парту, и вытянул ноги назад как можно дальше. Маркус чуть отодвинулся, и Сигмунд вытянул еще. Эллен и Турид, которые сидели рядом, заметили происходящее. Теперь они наблюдали за Сигмундом и тихонько посмеивались. Учитель английского Бьяртмар Воге тоже заметил, что в дальнем углу происходит что-то странное. Он отвернулся от доски, на которой писал слова, и с интересом посмотрел на мальчика, все больше и больше походившего на прыгуна с трамплина. В классе все замерли. Единственным, кто ничего не замечал, был Сигмунд. Он был слишком занят поиском ног за задней партой, чтобы наконец послать свой сигнал. Воге откашлялся.

– Эй, там, на дальних окраинах! – позвал он.

В этот момент Маркус поднял правую ногу под парту и пнул Сигмунда изо всех сил.

– Ой! – взвизгнул Сигмунд, притянул ногу к себе, опрокинул стул и упал на пол. Подбородком он стукнулся о край парты, а зубы его чуть не откусили кончик языка. – Черт! – завопил он.

– Что-что? – Голос Воге был очень язвительным.

– Ничего. Я псикусил исык, – пробормотал Сигмунд.

Эллен и Турид теперь засмеялись громко. Сигмунд покраснел до самой шеи. Маркус посмотрел на Эллен Кристину. Казалось, что она тоже вот-вот засмеется. «Все девчонки одинаковые, – подумал он, – сначала они ходят с тобой под ручку, а потом смеются над тобой за твоей же спиной. И он еще был в нее влюблен. Тьфу! Good luck in hell[3], Сигмунд».

– Этого можно было бы избежать, если бы ты сидел нормально, – заметил Воге.

Сигмунд кивнул. Маркус сделал вид, что не заметил грустного собачьего взгляда, посланного ему «куском мяса».

– Девятнадцать и пять[4], – прошептал Райдар.

Кто-то хихикнул.

– Нет, – громко сказал Маркус, – девять и пять. Он упал.

Даже Воге засмеялся.

– Funny, Markus, – сказал он. – Don’t you think Markus is a funny guy, Sigmund[5].

– Yes, he is very funny[6], – кивнул Сигмунд. Он не смеялся.

– Okey, folks, – сказал Воге. – Can you give me some other words for funny?[7]

И пока класс шумел и голоса выкрикивали «amusing, hilarious, humorous, diverting, entertaining, droll» и прочие более и менее правильные английские синонимы слова «смешной», Сигмунд что-то написал на бумажке, уронил ее на пол и толкнул назад, Маркусу, который ее тут же поднял.

– Я нашел на полу записку, – сказал Маркус учителю.

– Да? – с интересом отозвался Воге. – Сегодня и в самом деле очень интересный урок. – An interesting lesson, – добавил он, потому что ни на минуту не забывал, что находится здесь, чтобы обучать юных оболтусов английскому. – Give it to me, Markus[8].

Маркус встал и подошел к доске. Сигмунд склонился над партой и обхватил голову руками.

– Вот, пожалуйста.

– In English, Markus[9].

– Here, please[10].

Воге строго посмотрел на Маркуса, но решил сделать вид, что мальчик не дурачится, а просто плохо знает английский.

– Let me see[11], – сказал он медленно и развернул записку.

На него все смотрели с напряженным ожиданием. Все, кроме Сигмунда, который скукожился за партой.

– «Ты по-прежнему мой лучший друг». – Воге, задорно прищурившись, оглядел класс. – Это мне?

Маркус почувствовал, как кровь приливает к голове. В висках стучало.

– Наверное, – сказал он спокойно, – но это не я написал.

– Правда? – дружелюбно переспросил Воге. – Тогда я хотел бы узнать, кто здесь мой тайный друг?

Сигмунд медленно поднялся:

– Это я написал, господин учитель. Но не вам, а Маркусу.

– Вот как? – сказал Воге и сделал вид, будто крайне разочарован. – Значит, Маркус – твой лучший друг?

– Да, – спокойно ответил Сигмунд. – Маркус – мой лучший друг. И будет им до конца жизни.

– Ага, – дружелюбно заметил Воге, – очень приятно, мальчики, что вы дружите, но я оценю это еще сильнее, если вы будете выяснять отношения во время перемены. А теперь, Маркус, можешь нам привести несколько английских вариантов слова «дружба»?

Пульс в висках стучал, как пулемет. Каким-то образом все вдруг стало абсолютно неправильно. Никто не смеялся. Все просто сидели и смотрели на него с презрением, будто мерзавцем был он, а не Сигмунд.

– Ну, Маркус?

– Что?

– Друг. По-английски. Мы когда-нибудь услышим твой голос?

Его голова совершенно опустела. И было абсолютно невозможно припомнить ни единого «друга» ни по-английски, ни по-норвежски. В отчаянии он смотрел в класс, но ни одна зараза не желала ему помогать. Нет, одна желала, конечно.

– Pal, – серьезно проговорил Сигмунд. – Markus is my pal[12].

– Very good, Sigmund, – сказал Воге, – more[13]?

– Comrade, – добавил Сигмунд. – Markus is my pal and my comrade[14].

– Yes, – сказал Воге.

– Mate, – добавил Сигмунд.

– Yes.

– Buddy, partner, companion.

– Excellent[15].

– One person joined to another in intimacy benevolence independently of sexual and family love[16], – сказал Сигмунд.

– Yes! – восхищенно воскликнул Воге. – Perfect!

– Friend, – тихо сказал Сигмунд, – Markus is my best friend[17].

– And a very lucky boy he is too[18], – заметил Воге и положил руку Маркусу на плечо. – Okey, boys and girls. I want every one of you to write me a little story about friendship[19].

Маркус смотрел в пол, шагая к своему месту, и понимал, что не только Сигмунд, а весь класс сейчас на него смотрит. Вес дружеской руки Воге до сих пор ощущался в плече.

Он тяжело сел. Потом поднял голову и уставился в спину перед собой. Сигмунд был в синем свитере, который Маркус подарил ему на день рождения. У него самого был такой же, и его старый «pal» говорил, что этот свитер кажется ему очень крутым. Ни у кого больше не было свитера именно такого цвета, и они носили их как можно чаще. Но сегодня Маркус пришел в рубашке. В желтой рубашке, застежка которой ужасно терла шею. Маркус подумал, что Сигмунд сейчас повернется, поскольку наверняка почувствует его взгляд. Синий свитер уже наклонился над партой. Сигмунд начал писать: «A little story about friendship».

Маркус открыл тетрадь.

«I have no friends»[20], – написал он.

Урок подходил к концу. Сигмунд все еще писал. Со страшной скоростью. Маркус посмотрел на собственную историю.

«I have no friends. Have no friends. No friends. Friends».

По крайней мере маленькая история. Больше похожая на стихотворение. Может быть, коротковато, зато правдиво. Тем не менее он не был уверен, что Воге такая поэзия может понравиться. Воге наплевать на правду, лишь бы ложь была написана на хорошем английском. Впрочем, Маркусу все равно. Он здесь не для того, чтобы понравиться учителю. Он здесь, потому что его заставили, хотя сам он с большим удовольствием отправился бы сейчас на Северный полюс. На лыжах. Один.

Он поднял руку.

– Yes, Markus.

– Можно мне пересесть?

Спина перед ним дернулась, но Сигмунд не обернулся.

– Зачем?

– Ну, не знаю…

Воге посмотрел на него с легким раздражением.

– Раз не знаешь, тогда оставайся сидеть, где сидишь. Where you sit, – добавил он в педагогических целях.

– Я думаю… – начал Маркус.

– What do you think, boy?[21] – спросил Воге и подмигнул Перу Эспену, сидевшему прямо перед кафедрой за первой партой. – What do you think Markus thinks, Per Espen?[22]

– Понятия не имею, – ответил Пер Эспен.

– What?

– I don’t know, – поправился Пер Эспен.

– Good.

– Я думаю, у меня что-то со слухом, – сказал Маркус.

Воге посмотрел на него с изумлением:

– Что ты сказал?

– Что? – переспросил Маркус.

– Что ты сказал? – повторил Воге.

– Я сказал «что», – сказал Маркус.

– Что? – спросил Воге.

– Да, – ответил Маркус.

Воге казался сбитым с толку.

– Я слышал, что ты сказал «что». Я спрашивал, что ты сказал до того, как сказал «что»?

Маркус вытер пот со лба.

– Извините, – сказал он. – Я что-то плохо слышу.

– Ах вот как. – В голосе Воге звучало беспокойство. – И как давно?

Маркус подумал, не стоит ли спросить «что» еще раз, чтобы подчеркнуть серьезность своей проблемы, но решил, что лучше обойтись без этого. А то Воге может подумать, что он совсем оглох, и отправит его к врачу.

– Не так давно, – пробормотал он. – Но в последнее время становится хуже.

– А ты был у врача?

Ну вот, все равно началось. Маркус покачал головой.

– Ты отцу говорил?

– Все не так страшно. Я только чуть-чуть плохо слышу.

– Здесь нечего стесняться, Маркус.

– Я и не стесняюсь.

– У меня есть знакомый отоларинголог.

– Кто?

– Врач. Ухо-горло-нос. Может, мне даже удастся записать тебя на прием в ближайшие дни.

– Фух! – вздохнул Маркус. – Все прошло. Теперь я снова нормально слышу.

Но пути назад не было. Маркус поменялся местами с Пером Эспеном, который только обрадовался. Свободы на задних партах всегда больше.

– А здесь ты лучше слышишь? – спросил Воге.

Маркус кивнул.

– Отлично. Тогда, будь добр, прочти свою историю всему классу.

– Что?

Воге посмотрел на него с беспокойством. Похоже, все было гораздо серьезнее, чем он думал.

– Ты все еще не слышишь, что я говорю?

Маркус вскочил.

– Да нет, – сказал он, – я все замечательно слышу.

Воге понимающе улыбнулся.

– Приятно слышать, – сказал он. – Пожалуйста.

Маркус взял тетрадь.

– I have no friends, – начал он…

День был наполнен одиночеством. Никто не посылал ему сигналов на уроках и никто не общался с ним на переменах. Сигмунд ходил вместе с Эллен Кристиной, которая висла на нем, как тряпка. Маркус делал вид, что не замечает их, и в то же время пытался наслаждаться несчастным взглядом, которым периодически смотрел на него «кусок мяса». Когда Райдар попытался его дразнить, Маркус сделал вид, что не слышит, а Анне Берит яростно шептала Райдару, что тот поступает по-свински. Потому что Маркуса жалко. С этим он, в сущности, согласен. Маркус смело улыбнулся Анне и подумал, что у нее вообще-то очень красивый шепот.

Наконец прозвенел финальный звонок. Маркус в одиночестве пересек школьный двор и вышел за ворота.

– Маркус!

Это была Муна.

– Что случилось? Не грусти.

– Разве я грущу?

– Это пройдет. Вы снова станете друзьями. Совершенно точно.

Она улыбнулась.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросил он.

– Вы с Сигмундом. И тогда ты снова будешь хорошо слышать, да?

Она опять улыбнулась. Ее кривоватый передний зуб был ослепительно белым. Белоснежным.

Глава четвертая

– Почему ты мне сам ничего не сказал, Маркус?

Отец посмотрел на него как-то уж очень обреченно. Они сидели за кухонным столом и ели молочный суп. Нельзя сказать, что это было любимое блюдо Маркуса, но сегодня ему все равно, чем набивать желудок. У любой еды был бы вкус молочного супа.

– У меня просто уши слегка заложило, папа. Правда. Теперь все в порядке.

– Когда звонил Воге, он описал все совсем не так. Он сказал, что проблема оказалась настолько серьезной, что ему пришлось пересадить тебя за первую парту. Мне показалось, что он считает меня плохим отцом.

– Что?

Монс посмотрел на него с беспокойством.

– Нет, я не имел в виду «что», – быстро сказал Маркус. – Я слышал, что ты сказал. Это правда, пап. В жизни не слышал лучше, чем сейчас. Очень вкусно! – сказал он и налил добавки супа.

– Может, он и прав, – рассеянно заметил Монс. – Может, я стал странным старым вдовцом, думающим только о себе.

– Ты совсем не такой уж старый, папа. Тебе даже пятидесяти еще нет!

– Если б твоя мать была жива, она бы уже давным-давно все заметила.

– Тут нечего замечать!

– Женщины заботятся о своих детях, а мы, мужчины, пускаем все на самотек. Я не знал, что у тебя проблемы со слухом, пока какой-то учитель не рассказал мне об этом. Мне нечем гордиться, Маркус.

– У меня нет проблем со слухом! Это Воге все неправильно понял!

– Незачем меня утешать, Маркус. Не меня надо жалеть.

Маркус сдался. Проблема с отцом состояла не в том, что Монс не заботится о сыне, а наоборот, этой заботы проявлялось слишком уж много. И Маркус не знал теперь, что с ней делать. Он надеялся только на то, что папа так далеко зашел в самобичевании и уже вовсе забыл про уши. К сожалению, надежды не оправдались.

– Но теперь в нашем доме все изменится, – сказал Монс. – Я… Воге договорился о приеме у врача. Сегодня днем.

– Что?

– СЕГОДНЯ ДНЕМ, – сказал Монс, проговаривая каждую букву.

Маркус оттолкнул тарелку. Теперь пути назад совсем не осталось. Монса так захватила забота о сыне, что выскользнуть не удастся. А впрочем, все равно. Врач обнаружит, что с его слухом все в порядке, и все устаканится. Отец снова будет доволен, Воге, может быть, огорчится, но это пройдет. А Маркус займет свое прежнее место за Сигмундом. Нет, именно этого он и не желал. Он хотел держаться подальше от этого мерзавца в синем свитере с его лживым несчастным взглядом. В этом-то все и дело. Маркус встал из-за стола:

– Спасибо, папа.

– На здоровье, мой мальчик. А где твоя шапка?

– Шапка?

– Да, шапка, – повторил Монс. – ШАПКА.

– Я не ношу шапку в октябре, пап.

– И в этом я тоже виноват, – грустно заметил Монс. – Если бы была жива мама, то…

– Я сейчас найду, – сказал Маркус и скорее побежал в коридор.

– Маркус Симонсен, – произнесла дама, вышедшая в приемную.

Монс вскочил:

– Здесь!

– Пожалуйста, Маркус, – сказала дама и пропустила Монса в кабинет.

Маркус остался сидеть в приемной и слушал голоса из кабинета. Сначала что-то говорила дама, потом Монс, потом дама засмеялась и снова вышла из кабинета.

– Оказывается, Маркус – это ты? – сказала она.

Маркус кивнул.

– Да, а он – мой папа.

– А я подумала, что он – это ты. Твой отец так стремился в кабинет.

– Он просто немного нервничает, – сказал Маркус.

Дама улыбнулась:

– Неудивительно. Не так часто с детьми приходят отцы. Как правило, матери.

– Мама умерла.

Дама немного смутилась.

– Извини.

– Уже очень давно, – сказал Маркус.

Она протянула руку:

– Я – доктор Бюэ. Эллен Бюэ, но ты можешь называть меня просто Эллен. Значит, у тебя проблемы со слухом?

– Нет, – сказал Маркус и зашел за доктором Эллен в кабинет.

Монс сидел на стуле у окна. Когда они вошли, отец вскочил.

– Сидите-сидите, – улыбнулась Эллен Бюэ. – Если, конечно, не хотите подождать в приемной.

Монс отрицательно покачал головой:

– Я лучше останусь с Маркусом. Если позволите, доктор Бюэ.

– Ее зовут Эллен, – сказал Маркус.

– Что? – спросил Монс.

Доктор Бюэ взглянула на него.

– Я сказала Маркусу, что он может называть меня Эллен. И вы тоже, если хотите.

– А-а, – протянул Монс и покосился на приспособление, которое докторша достала из шкафа. – Что это?

– Этот аппарат используется для исследования ушей пациента.

– Надо же, – сказал Монс и почесал правое ухо.

– Расслабься, Маркус. Больно не будет.

– Я знаю, – сказал Маркус.

– Я только посвечу тебе в уши, посмотрю, как там дела.

– Ну да, – сказал Монс. – Ты совсем ничего не почувствуешь… Просто будет немного щекотно.

Отец снова почесал ухо.

– Вы уверены, что не хотите подождать снаружи? – спросила его Эллен.

– Нет, я останусь с Маркусом, – ответил Монс.

– Как хотите.

– Я ж его отец.

– Я понимаю.

– Он немного труслив.

– Неправда, – сказал Маркус.

– Ну, не то чтобы труслив… – поправился Монс.

– Понимаю, – заметила Эллен Бюэ.

– На самом деле он очень мужественный, – сказал Монс.

– Неправда, – возразил Маркус.

– Ну, не то чтобы мужественный… – вновь поправился Монс. – Я имел в виду, что он не боится.

– Понимаю, – сказала Эллен Бюэ.

– Маркус мне не просто сын. Он мой лучший друг.

– Очень приятно, – сказала Эллен Бюэ и посмотрела Маркусу в ухо.

– Ну и как там? – спросил Монс.

– Замечательно, – ответил Эллен Бюэ, – сейчас посмотрим второе.

– Да, конечно, лучше посмотреть, – сказал Монс. – Ну и как там внутри?

– Замечательно и во втором тоже, – тем же тоном ответила Эллен.

– Да, – проговорил Монс, – я так и думал. Маркус моет уши каждый день. И мы этим очень довольны.

– Пробки в ушах не обязательно связаны с нечистоплотностью, – сказал Эллен Бюэ. – Независимо от того, сколько вы моетесь, там может накапливаться много серы.

– Наверно, вам надо верить, – сказал Монс. – А что теперь нам делать?

– Сейчас мы проверим слух.

Маркус выдержал проверку блестяще. Он слышал писк на высоких частотах, низкие шумы и все слова, которые Эллен просила его повторить. Даже когда Монс прошептал словосочетание «презумпция невиновности», он повторил его без проблем, на что Эллен сказала, мол, если у Маркуса проблемы со слухом, то, очевидно, во всем мире нет человека, который бы слышал нормально.

– Ну вот и я папе то же самое говорил, – сказал Маркус. – Просто уши заложило.

Отец, который одновременно испытывал теперь облегчение и усталость, сказал, что он очень рад и тем не менее приятно лишний раз удостовериться в том, что все в порядке.

– Лучше иной раз пораньше зайти к врачу, чем мучиться, когда станет слишком поздно, – сказал он и улыбнулся Эллен. – Теперь мы уверены, что все хорошо, и больше не будем волноваться, правда, Маркус?

– Да, пап, – кивнул Маркус. – Теперь мы можем расслабиться.

– Точно, – весело подхватил Монс, – можем.

– Да, – улыбнулась Эллен Бюэ, – можете.

– Можем, – сказал Монс. – Ну, мы свободны?

Эллен кивнула:

– Да, если у вас нет больше вопросов.

– Нет, это, пожалуй, все, доктор Бюэ, – сказал Монс и почесал ухо.

– Эллен, – сказал Маркус.

– Да, вы можете называть меня Эллен, – дружелюбно подтвердила докторша.

Монс заплатил за прием и протянул Эллен руку.

– Да, какое облегчение, – сказал он. – Большое спасибо… Эллен.

– Не за что. Это моя работа.

– Должно быть, интересная работа? Быть врачом, я имею в виду.

Эллен посмотрела на Маркуса. Взгляд у нее был подозрительно озорной.

– Да, – сказала она, – встречаешь столько интересных людей.

– Да-да, конечно, – закивал Монс и отпустил ее руку.

Она проводила их до дверей.

– Звоните, если что.

– Конечно, – сказал Монс. – До свидания, Эллен.

– До свидания.

– Его зовут Монс, – сказал Маркус.

– Я знаю, – ответила Эллен и закрыла за ними дверь.

– Ну вот видишь, Маркус? Хуже не стало!

Они шли по аллее к парковке. Отец был в великолепном настроении, а Маркус, который на несколько часов забыл и о любовной тоске, и о потерянной дружбе, чувствовал себя не так уж плохо.

– Нет, – сказал он. – Все было в порядке.

– Эллен – хороший врач, тебе не показалось?

– Да, – согласился Маркус. – Очень хороший.

– А ты обратил внимание на ее пальцы?

– Нет. А что?

– У нее невероятно длинные пальцы… Настоящие пальцы врача.

Монс почесал ухо.

– Знаешь, Маркус, – сказал он, – я думаю, а не проверить ли мне самому уши? Порой кажется, что у меня закладывает правое. Думаешь, там пробка?

– Не знаю, пап.

– Может, стоит попросить Эллен проверить?

– Да, думаю, стоит, – сказал Маркус. – Лучше иной раз пораньше зайти к врачу, чем мучиться, когда станет слишком поздно.

– Вот и я так считаю, – улыбнулся Монс и начал насвистывать веселую мелодию.

Глава пятая

Маркус проснулся с мыслью, что он влюбился в Муну. Это случилось во сне. Она пришла к нему и протянула руки. «Ты любишь меня?» – спросила она и улыбнулась, показав полный рот восхитительных, белоснежных и чуть кривоватых зубов. Нитка необработанного жемчуга, спрятанная за алыми губами.

Сон был потрясающим. Настоящее откровение. С глаз словно пелена спала. Во сне Маркус наконец-то ясно все увидел. Он увидел Ее. Женщину всей своей жизни. Муну.

Маркус закрыл глаза и попытался снова заснуть, но, конечно, ничего не получилось. Он услышал, как отец напевает на кухне: «Oh what a beautiful morning»[23]. Он и сам, лежа в кровати, замурлыкал этот мотивчик. Утро и в самом деле было замечательным. Даже погода улучшилась. В окно светило солнце. Листья на деревьях колыхались от ветра. Вдалеке орали коты. Воздух словно наполнился любовью. И он сам тоже. Муна, Муна, Муна! Маркус выпрыгнул из постели. Долой пижаму, надеваем трусы… Носки… Футболку… Гип-гип, ура! Какой чудесный день! Oh what a beautiful morning! Где мои брюки, где рубашка? Он застыл посреди комнаты, держа штаны в руках. А что он скажет Эллен Кристине? Она же думает, что он влюблен в нее. В самом деле? Она так не думает. Она же с Сигмундом. А тот понял, что эта влюбленность не привела бы ни к чему, и взял удар на себя. Сказал, что он сам, а не Маркус написал это идиотское сочинение про дурацкую русалку с ужасными ушами. Старый добрый Сигмунд. Настоящий друг, который познался в беде. Да! Верный и умный. Это он сам его предал! Но теперь Маркус все исправит. Он попросит прощения у своего лучшего друга, пересядет обратно на свое место, снова начнет посылать привычные сигналы и увлекательные записки и будет вместе с Муной. Он радостно улыбнулся и заметил, что улыбка застыла. Ощущение счастья тут же пропало. Оно было всего-навсего продолжением сна. Только теперь Маркус окончательно проснулся. Тяжелые мысли вернулись. Он будет вместе с Муной? Что это он себе вообразил? Он никогда ни с кем не будет. Он никогда не сможет сказать ей, что любит ее. Он – самый трусливый мальчик на свете. Только один человек может ему помочь… Сигмунд. Но примет ли он извинения? Человек, который предал один раз, может предать снова. Он вырыл яму своему лучшему другу и чуть не упал в нее сам. Подумать только, как он сглупил! Он ничего не понял. Даже когда Сигмунд встал на уроке и сказал: «Markus is my best friend». Маркуса ослепила ревность и гордость, он не понял, что Сигмунд спас его от судьбы, которая могла стать хуже смерти. И почему все так происходит? Почему он всегда все делает не так? А все потому, что он такой… Маркус Симонсен! Не только самый трусливый на свете мальчик, но еще и самый глупый.

Он надел брюки, подошел к шкафу и, почти не надеясь, что это хоть как-то поможет делу, достал синий свитер.

Монс все еще напевал на кухне, и Маркус пошел к нему. Интересно, получится ли у него запихнуть в себя бутерброд с паштетом…

Маркус закрыл за собой входную дверь и вышел на лестницу. Потом он снова открыл дверь и снова вошел. Так повторилось три раза. Не потому, что он что-то забыл, а потому что тройка была его счастливым числом. В нем теплилась слабая надежда, что, если он откроет и закроет дверь трижды, Сигмунд будет стоять на перекрестке и ждать его.

Маркус осторожно шел по дороге. Когда он внимательно прислушался к своему телу, то почувствовал, что нога все еще побаливает. Вчера он всего лишь ее подвернул, споткнувшись. Сегодня наверняка сломает. Маркус всегда считал, что жизнь становится с каждым днем хуже и хуже. На перекрестке спиной к Маркусу стоял какой-то парень в коричневых вельветовых брюках и синем свитере и что-то убирал с тротуара. Маркус побежал, но, когда парень обернулся, тут же остановился. Они внимательно посмотрели друг на друга. Их разделяло всего метров пять. Сигмунд держал в руке камень. Маркус слабо улыбнулся, хоть и не был уверен, что ему это удалось.

– У тебя в руке камень, – сказал он.

Сигмунд бросил камень в придорожные кусты.

– Больше нет. – У него тоже не получилось улыбки.

– Ты кидаешься камнями? – спросил Маркус.

Ну вот, молодец, он даже в состоянии поддержать разговор.

– Я их убираю с тротуара, – ответил Сигмунд.

– А-а, – протянул Маркус.

– О них можно споткнуться.

Маркус потрудился над улыбкой.

– Борец за безопасность и чистоту? – спросил он.

– Ага. Как поживают твои уши?

– Все в порядке. Просто вчера их заложило.

Сигмунд кивнул:

– Я так и думал.

Они постояли молча.

– Сигмунд.

– Маркус?

– Прости, – сказал Маркус.

– Нет, это я виноват, – покачал головой Сигмунд.

– Нет, я!

– Мы еще и на эту тему будем ссориться?

Маркус покачал головой:

– Я не хочу ссориться. Мне очень обидно, Сигмунд.

Сигмунд подобрал с тротуара еще один камень и бросил его в кусты.

– Мне тоже.

– Я очень виноват.

– Нет, это я очень виноват.

– Я – мерзавец.

– Нет, это я – мерзавец.

– Нет, я!

– Нет, Маркус. Мерзавец – это я.

Маркус начал злиться. Может он хоть раз в жизни попросить прощения у Сигмунда, чтобы тот не начал спорить?

– Нет, я! – сказал он горячо. – Я выставил тебя на смех перед всем классом.

– И правильно сделал, – сказал Сигмунд, – я же увел у тебя девушку.

– Она не моя девушка!

– Нет. Но скоро будет твоей.

– Что?

– Я рассказал ей всю правду вчера вечером.

– Только не это! – сказал Маркус.

– Да, – ответил Сигмунд, – я сказал, что все эти красивые слова написал ты, а вовсе не я.

Маркус почувствовал, как кровь отливает от головы и собирается где-то под корнями деревьев.

– Ты рассказал?!

– Да, и сказал, что ты ее любишь.

Маркус попытался проглотить слюну, набравшуюся у него во рту.

– А она что?

– Она порвала со мной и теперь хочет пригласить тебя.

– Пригласить меня? Куда?

– На свой день рождения.

Маркус почувствовал, как застучали его зубы.

– П-почему… п-почему… она хочет пригласить меня?

– Полагаю, что она в тебя влюблена.

– Нет, не влюблена! Она же в тебя влюбилась!

– Уже нет, – спокойно сказал Сигмунд. – Боюсь, я в ее жизни останусь всего лишь неприятным воспоминанием. Она считает меня скотиной, кем я, впрочем, и являюсь на самом деле. У тебя есть шанс, Маркус. И я тебе завидую.

Маркуса девочки раньше никогда не приглашали на дни рождения, но он был уверен, что девчонки тратят там время на сплетни, откровения и танцы. Он сам танцевал лишь один раз в жизни и поклялся тогда, что этот раз станет последним. В компании у Эллен Кристины, как только снимут верхнюю одежду, наверняка сразу перейдут к танцам, а когда закончат танцевать, выключат свет. А что случится потом, он даже подумать не смел и тем не менее думал. Мысль о том, что он окажется в темной комнате, когда ухо Эллен Кристины прижмется к его щеке, наполнила его неописуемым ужасом.

– Черт, – сказал он тихо. – Вот засада!

Сигмунд удивленно на него посмотрел:

– Что-то случилось?

– Я не хочу на день рождения к Эллен Кристине!

– Ты же ее любишь?

– Нет, я люблю Муну.

– Ты говорил, что любишь Эллен Кристину!

– Я ошибался. Я думал, ты понял, что… Я думал, поэтому…

Сигмунд медленно покачал головой и так же медленно произнес:

– Я думаю, мы оба должны извлечь из этого урок.

– Из чего?

– Да я и сам не очень понимаю, – немного подумав, пробормотал Сигмунд. – Я смотрю, ты надел синий свитер?

– Да, но, Сигмунд…

– Это значит, что все в порядке?

– Нет! Ничего не в порядке!

Муна и Эллен Кристина шли им навстречу.

– Привет, Макакус! – крикнула Эллен Кристина.

– Помоги, – прошептал Маркус. – Что мне делать?

– Сваливаем, – сказал Сигмунд и понесся по тропинке, которая вела к карьеру, где они еще в шестом классе построили хижину. Маркус припустил следом.

– Стойте! – крикнула Эллен Кристина.

Маркус сделал вид, что не слышит.

– Он не слышит, – сказала Муна.

– Я знаю, – ответила Эллен Кристина. – Бедный Маркус.

– Да… – согласилась Муна. – Бедный Маркус…

Они уже давным-давно не были в хижине, но та все еще стояла на месте. Тяжелый рубероид, который они нашли в карьере, по-прежнему лежал на крыше, а на стенах внутри до сих пор висели фотографии кинодивы Дианы Мортенсен, в которую оба мальчика были влюблены несколько месяцев и миллион лет назад. Теперь они сидели каждый на своем деревянном ящике перед самодельным столиком. Времени было больше девяти, а первые два урока вел Воге. Маркус знал: поднимется шум, но будь что будет. У него сейчас проблемы посерьезнее, чем учитель, который воспринимает опоздание как личное оскорбление. Казалось, Сигмунд наслаждался сложившейся ситуацией. У него всегда резко улучшалось настроение, когда требовалось использовать мозги, чтобы помочь Маркусу выпутаться из какой-нибудь сложной ситуации.

– Итак, у нас две проблемы, – сказал Сигмунд и достал из рюкзака записную книжку и карандаш.

– Нет, – возразил Маркус. – Проблем целая куча.

Сигмунд дружелюбно улыбнулся:

– И все же давай начнем с самых важных.

Он вырвал листок из блокнота и начал записывать.

– Первая. Маркус не влюблен в Эллен Кристину и думает, как сказать ей об этом, чтобы не обидеть.

– Не важно, обижу я ее или нет, – взволнованно произнес Маркус. – Проблема в том, как я вообще посмею ей это сказать.

– Верно, – сказал Сигмунд, – но все-таки лучше сказать так, чтобы не обидеть. Мы же не знаем, в кого ты влюбишься в следующий раз.

– Ты это о чем?

– Ни о чем. Просто мысли вслух.

– Я больше никогда не влюблюсь в Эллен Кристину, если ты об этом, – горячо возразил Маркус.

– Точно? – резонно спросил Сигмунд. – Во всяком случае, я считаю наиболее разумным оставить пути для отступления. Согласен?

Маркус не отвечал. Ему было все равно, что напишет Сигмунд, лишь бы он помог избежать участи быть с Эллен Кристиной.

– Вторая, – продолжил Сигмунд. – Макакус влюблен в Муну и думает, как сказать ей об этом, чтобы себя ничем не связывать, если он влюбится в другую.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь «ничем себя не связывать»? – спросил Маркус и тут же ответил сам: – То есть оставить пути для отступления и в этом случае?

Сигмунд кивнул.

– Да, – сказал он. – Надо быть осторожным, когда атакуешь как на пути в сторону любви, так и на пути от нее.

Он продолжил записывать.

– А сейчас ты что пишешь? – нервно спросил Маркус.

– Я просто записываю то, что я сказал. По-моему, неплохо сказано, да?

Он поднял взгляд и, прищурившись, посмотрел на Маркуса.

– К первому пункту. Все-таки хорошо бы сходить на день рождения?

– Ты что, с дуба рухнул?!

– Расслабься, – сказал Сигмунд. – Там планируется устроить маскарад.

– Мне все равно, маскарад или нет. Я не хочу туда идти!

– Ты будешь в маске. А это здорово упрощает дело.

– Какое дело?

– Сказать, что ты в нее не влюблен. Ты не представляешь, насколько проще говорить, когда ты в маске. Это все равно что играть роль.

Маркус открыл рот. Потом снова закрыл. До него дошло, что Сигмунд, пожалуй, прав. Если он будет в маске, Эллен Кристина не увидит его лица, и тогда не важно, покраснеет он или будет заикаться. Может, он найдет костюм, в котором будет естественно заикаться и выставлять себя на смех. Уродливый костюм, из-за которого никто не захочет с ним танцевать. Это действительно сильно упростит дело. Он снова посмотрел на Сигмунда.

– Я пойду, если ты пойдешь со мной, – сказал он.

Сигмунд покачал головой:

– Увы. Меня не пригласили. Она меня ненавидит.

– Тогда я тоже не пойду.

– Макакус!

Маркус сильно помотал головой:

– Я один не пойду ни на какой маскарад! Никогда в жизни!

– Вигго тоже пригласили, – сказал Сигмунд и почесал подбородок. – Он примерно с меня ростом. А Вигго откладывает деньги на новый велосипед. Если мы…

Маркус кивнул с воодушевлением. Он понимал, что мозг умного друга работает сейчас на полную мощность.

– Если мы ему предложим сотню крон, может быть, нам удастся уговорить его пустить меня вместо себя. Как тебе?

– Здорово! – с восторгом произнес Маркус. – Ты же тоже будешь в маске. И никто не заметит разницы.

– Да. Если я буду все время молчать.

– А тебе и не надо будет говорить. Ты можешь быть…

– Молчаливым Рыцарем, – кивнул Сигмунд. – Молчаливый Рыцарь никогда ничего не говорит.

– Отлично! – воскликнул Маркус. – А я кем буду?

Сигмунд поднялся с ящика.

– Не волнуйся, – сказал он. – Я что-нибудь придумаю.

Глава шестая

И правда, Воге оказался одновременно и сердит, и обижен, когда Маркус и Сигмунд вошли в класс посреди второго урока. Но Сигмунд объяснил, что ему пришлось вести Маркуса к врачу, потому что тот подвернул ногу по дороге в школу. Воге принял такое объяснение, поскольку даже представить себе не мог, что его любимец может обманывать. И поскольку Маркус хромал, когда вошел в класс, самым убедительным образом. Кроме того, Воге обрадовался, когда узнал, что со слухом у Маркуса все в порядке. В сущности, учитель был достаточно дружелюбным человеком, хотя свое дружелюбие он старательно прятал под маской сарказма, веселя при этом учеников. Маркус вернулся на свое прежнее место. Сигмунд попросил Муну сказать Эллен Кристине, что Маркус с удовольствием придет на день рождения. Вигго с радостью принял предложение друзей и пообещал никому не говорить, что отдал свое приглашение Сигмунду. Его позвали на праздник, потому что он нравился Муне, а поскольку сам он только что начал гулять с Триной из класса «В», то Вигго только обрадовался. В сущности, все остались довольны. Все, кроме Пера Эспена. Которому пришлось пересесть обратно на первую парту и проводить время под жестким контролем Воге.

По дороге домой друзья обсуждали, в кого можно перевоплотиться Маркусу. До праздника оставалось всего два дня, и времени было очень мало. Маркус предложил графа Дракулу, но Сигмунд решительно покачал головой.

– Слишком интересно.

– Джон Сильвер из «Острова сокровищ»? У него была только одна нога.

– Пират? Да ты рехнулся, Макакус! Девчонки обожают пиратов.

– Бэтмен?

– Чушь!

– А как насчет Пятницы, слуги Робинзона?

– Ты не можешь одеться Пятницей. Они подумают, что ты расист.

– Гуфи?

– Слишком смешно. Нельзя, чтобы она над тобой смеялась, Макакус. Тогда ты разбудишь ее материнский инстинкт, а такой поворот опасен для жизни. Надо придумать что-нибудь омерзительное.

– Молочный суп, – с отвращением заметил Маркус. – На свете нет ничего омерзительнее молочного супа!

– Знаю, – ответил Сигмунд.

– Да… – вздохнул Маркус. – Я так и думал…

В четверг вечером два молодых человека в странных костюмах вышли из дома Маркуса. В дверях они встретили Монса, который слегка вздрогнул.

– Добрый день, господин Симонсен, – вежливо произнес Молчаливый Рыцарь. – Мы идем на маскарад.

– Догадываюсь, – хмыкнул Монс и неуверенно взглянул на сына. – Забавный костюм, Маркус. А ты кто?

– Хэ-хэ, – глухо прокряхтел Маркус и заковылял вниз по лестнице.

– Он – Квазимодо[24], господин Симонсен, – опять сказал Молчаливый Рыцарь и последовал за Маркусом.

Монс посмотрел им вслед и зашел в дом, чтобы выпить чашку чая и успокоиться.

– Я не могу! – взмолился Маркус.

Мальчики стояли перед дверью Эллен Кристины. Молчаливый Рыцарь как раз собирался позвонить. Он на секунду поднял забрало черного шлема, и его лицо озарила ободряющая улыбка.

Сигмунд где-то раздобыл элегантный красный плащ и короткую куртку из черного бархата. Под нее он надел белую хлопчатую блузу, открытую на шее, из-под которой виднелась футболка, плотно облегающая тело. Черные лосины сидели на Сигмунде так плотно, что любая девчонка обратила бы внимание на сексапильный зад Молчаливого Рыцаря. Образ завершали пара коричневых кожаных сапог.

Сигмунд остался очень доволен своим видом. А вот Маркус своим был недоволен, хотя должен был. Его костюм идеально подходил парню, который хотел сказать девушке, что больше не любит ее, и при этом не обидеть. Голову венчал грязный седой парик, который был похож на моток шерсти, пожеванный и выплюнутый соседской кошкой. Поверх мотка была маленькая зеленая шляпа. Один глаз Квазимодо был заклеен пластырем, раскрашенным красной краской, а остальные части лица покрыли большими красными пятнами. Пару передних зубов засклеили черным, а под одну из щек Маркус заложил сложенный носовой платок.

Тяжелое серое пальто было таким грязным, что даже Монс его уже не носил. Под одно плечо подшили здоровую подушку. Маркус не надел рубашки, потому что Сигмунд считал, что несколько красных пятен на теле произведут дополнительный фурор. А слишком большие вельветовые брюки держались на заду лишь с помощью кожаных подтяжек, которые тетя Эстер привезла летом из Тироля. Одну ногу Маркус обул в армейский ботинок, другую – в шерстяной носок. В носке лежал комочек с камушками, которые неприятно хрустели при ходьбе. Под трусы он сунул пукательную подушку, купленную в свое время в магазине «Шалун», чтобы сделать отцу сюрприз на день рождения.

– Расслабься, – сказал Сигмунд. – Ты выглядишь потрясающе. Только не забывай похрюкивать, когда говоришь.

– А может, говорить будешь ты? – со слабой надеждой в голосе спросил Маркус, пытаясь удержать намокший платок под щекой.

– Нет, я не могу. Я же Молчаливый Рыцарь. Если я заговорю, меня разоблачат. И тогда она меня выставит, а ты останешься один.

– Я и так один, – со вздохом пробормотал Маркус.

– Нет, – сказал Сигмунд. – Я с тобой.

Он опустил забрало и позвонил.

Открыла Эллен Кристина. Она оделась Русалкой. Что ж, весьма красноречивый знак. За ней стояла Муна, очень сильно накрашенная, в парике блондинки и в черном облегающем платье, которое наглядно демонстрировало почти такую же красивую грудь, как у Мадонны.

Никто из них не заметил Маркуса, который спрятался за спиной Молчаливого Рыцаря. Он и сам по себе был невысок ростом, а в роли Квазимодо казался еще ниже. Сигмунд инструктировал, что надо наклоняться вперед и ходить вразвалку. А руки при этом должны болтаться, как у обезьяны.

– Как стильно! – воскликнула Русалка и с восхищением посмотрела на Сигмунда. – Ты кто?

Маркус высунул голову из-за спины друга:

– Молчаливый Рыцарь, – пробормотал он.

Муна отскочила назад с легким вскриком. Квазимодо вразвалку направился к ней, смущенно похрюкивая:

– На самом деле он Вигго.

– А-а, – тихонько протянула Эллен Кристина и отошла к Муне-Мадонне, которая нежно смотрел на Сигмунда. – А ты кто?

– Я – Квазимодо, – прохрипел Маркус.

– Я сразу поняла, – кивнула Муна, которая не могла оторвать взгляда от Сигмунда. Потом она все же посмотрела на Маркуса и чуть поежилась. – Надо же, какой потрясающий костюм, Марк… Квазимодо…

Ей не удалось больше ничего сказать, потому что голос превратился в подозрительное бульканье. Муна резко развернулась и побежала в гостиную. Через мгновение в дверях появились лица девяти других девочек. Они быстро исчезали, а по веселым голосам из дома Маркус понял, что праздник уже в полном разгаре. Он протянул руку.

– С днем рождения, – прохрюкал он.

Эллен Кристина взяла пакет, протянутый Маркусом. Но тут же уронила его и уставилась на свою ладонь.

– Что это?!

– Книжка.

– Нет, это коричневое клейкое на бумаге?

– А, это?! Да обычное дерьмо… Оно вечно прилипает к рукам Квазимодо, – сказал Маркус.

– Нет! – завопила Русалочка и побежала в ванную еще до того, как Маркус успел объяснить, что «дерьмо» – коричневый крем для обуви.

– Отлично, – прошептал Сигмунд сквозь забрало.

– А теперь идем домой, – сказал Маркус. – По-моему, она меня больше не любит.

– Ты с ума сошел! – прошептал Сигмунд. – Она быстро отойдет от первого шока. Ты должен играть свою роль, пока ее не стошнит, и тогда – вперед!

– Вперед – куда?

– Сказать, что ты ее не любишь. Увидишь, она будет просто счастлива!

Эллен Кристина вышла из ванной и взяла подарок, протянутый Сигмундом. Книгу Маркуса она оставила валяться на полу.

– Заходите, – сказала она. – Все уже собрались. Мы как раз садимся за стол.

Она осторожно улыбнулась Маркусу.

– Замечательный костюм, – сказала Эллен Кристина. – Я почти поверила.

– Хэ-хэ, – гхыкнул Квазимодо и заковылял за ней в гостиную. В носке захрустели камушки.

На столе стояли бутылки с колой и пицца. Когда вошел Маркус, по комнате пронесся шорох. Кто-то фыркнул от смеха, кто-то зааплодировал, но все смотрели не отрываясь. Были почти все девочки из класса и, к сожалению, только два мальчика. Молчаливый Рыцарь и хрюкающий Квазимодо. Значит, их пригласили на девичник, что весьма непривычно. Единственной причиной, скорее всего, являлось то, что Эллен Кристина хотела воспользоваться возможностью продемонстрировать ему себя в русалочьем виде. Во-вторых, надо было предоставить лучшей подруге шанс зацепить Вигго. Кто ж не клюнет на Мадонну? Да уж, если бы она только знала, что Молчаливый Рыцарь совсем не тот, за кого себя выдает. Маркус подумал, не стоит ли рассказать об этом Муне? Тогда она непременно рассердится на Вигго, который послал вместо себя подмену, рассвирепеет и, возможно, обратит внимание на него. Впрочем, она уже и так обратила на него внимание, а кроме того, Маркус ни за что не хотел разоблачать Сигмунда, которого, конечно, тут же выставят за дверь. И тогда Квазимодо придется сидеть в полном одиночестве в компании Ведьмы, Балерины, Панка, Индианки, трех Клоунов, одной Хюльдре, Восточной Танцовщицы и Мадонны с Русалкой. Он взглянул на Сигмунда, который уже сел рядом с Муной. Она что-то пела ему на ухо. Наверняка что-нибудь типа «Don’t cry for me Argentina»[25]. Молчаливый Рыцарь слушал щебетание Мадонны, не произнося ни слова. «Он и вправду выглядит стильно», – подумал Маркус и сел на свободное место рядом с Эллен Кристиной. Пукательная подушка произвела нужный эффект. Эллен Кристина подскочила на стуле. Двое Клоунов прошептали: «Фу-у-у», довольный Молчаливый Рыцарь кивнул, а Квазимодо хрюкнул. Праздник начался.

Существует много способов расправляться с пиццей. Некоторые едят ее вилкой и ножом, некоторые берут кусок в салфетку, а некоторые поступают по-своему. Квазимодо ел пиццу «совсем по-своему». После оглушительного успеха пукалки Маркус почувствовал, что входит в роль. Он полагал, что пицца не самое привычное блюдо для Квазимодо, и использовал это предположение с максимальной выгодой. И Эллен Кристина, и Карианна в клоунском костюме, которая сидела по другую руку от Маркуса, отодвинули стулья как можно дальше. Теперь ему есть где развернуться! На столе стояло пять пицц. И две из них – в досягаемости. Одна – с сыром и ветчиной, вторая – с фрикадельками и помидорами. Он схватил обе и тщательно рассмотрел их незаклеенным глазом. Пиццы были большие и мягкие, готовые вот-вот развалиться в его руках, но Квазимодо действовал со скоростью молнии. Он сдавил обе пиццы вместе, сотворив что-то вроде сэндвича, положил локти на стол и отхватил зубами здоровый кусок. Четыре фрикадельки и два кусочка ананаса шмякнулись на стол. Он раздавил их локтями и довольно захрюкал. Маркус понятия не имел, заметил ли кто-нибудь его маневр, но ему стало все равно. Теперь он совершенно вошел в роль. Просто невероятно, что можно слепить всего из парочки пицц! Фантазия Маркуса не знала границ. С пиццами по-прежнему было трудно совладать, но Квазимодо знал выход даже из безвыходной ситуации. Он сбил плоские пиццы в один комок и вонзился в него зубами. Смесь из фрикаделек, сыра, помидоров, ветчины, томатного соуса и теста оказалась очень даже ничего. Соус стекал по уголкам рта на подбородок, кусочек плавленого сыра прилип к носу. Ну и пусть! На колокольне собора Парижской Богоматери с едой неважно, и теперь, уж если представился случай, нужно как следует подкрепиться. Пиццерийное месиво исчезло во рту. Квазимодо раздраженно захрюкал. Как, это все?! Нет, он забыл про фрикадельки и кусочки ананаса, раздавленные собственными локтями! Ага, вот… Надо только их соскрести и сожрать… Теперь захотелось пить. Перед ним стояла бутылка с коричневой жидкостью. Это еще что такое? Пиво? Квазимодо любит пиво. Но что делает в бутылочке трубочка? В трубочке осталось несколько капель жидкости. Надо от них избавиться. Квазимодо поднял трубочку, направил ее на Русалку, которая попыталась увернуться… но слишком поздно. Несколько капель колы попало ей прямо в лицо. Квазимодо страшно расхохотался, встал и снова сел. Пук, пук… Он засмеялся еще громче и откинулся на спинку стула, вытирая лицо рукавом пальто и при этом оглядываясь, не заметил ли кто? Заметили почти все. Балерина и два Клоуна вышли в туалет – их затошнило. Оставшиеся гости скучковались на противоположном конце стола. Мадонна накрепко вцепилась в Молчаливого Рыцаря, который сидел с приподнятым шлемом и одобрительно кивал Квазимодо. Русалочка застыла на своем стуле. Она стала белой как мел, и пара слезинок стекала по ее щекам, перемешиваясь с каплями колы.

Маркус снова превращался в самого себя. Не слишком ли он заигрался? Испортить праздник в его планы совсем не входило. Он только хотел сделать так, чтобы Эллен Кристина почувствовала к нему легкое отвращение. И сделать это изящно. Он наклонился к Русалке.

– Извини, – пробормотал он.

Но, к сожалению, тут же рыгнул. Не нарочно, просто двух больших пицц для Маркуса оказалось слишком много, хотя для Квазимодо этой порции было в самый раз. Он быстро отодвинулся. В-з-з-з-з-з-з-з… Просто удивительно, как эффективно работает подушка! Он взглянул на Сигмунда. Молчаливый Рыцарь держал свою руку на руке Мадонны, чтобы та успокоилась, и, очевидно, не обращал на него никакого внимания. Да-да, Сигмунд тоже вошел в свою роль. Молчаливый Рыцарь должен быть рыцарем, а гадкий Квазимодо должен вести себя отвратительно. Жестокая правда жизни. Но Маркус больше не был Квазимодо. Он снова стал Маркусом Симонсеном, очень одиноким мальчиком.

– Большое спасибо, – робко пробормотал он. – Было очень вкусно.

Никто не отвечал. Клоуны и Балерина вернулись из туалета. Хюльдра и Восточная Танцовщица начали убирать со стола. Русалочка вытерла со щек слезы и колу, Мадонна что-то шептала Молчаливому Рыцарю, а тот только кивал. Вскоре они поднялись и скрылись на кухне. Когда парочка вернулась, Молчаливый Рыцарь нес огромный торт с зажженными свечами.

– А-а, у нас есть еще и торт! – сказал Маркус, но тут же Муна голосом Мадонны запела Русалке:

– С днем рожденья тебя!

Все подхватили, и Маркус с радостью заметил, что настроение немного улучшилось. Сигмунд поставил торт перед Эллен Кристиной, которая попыталась разом задуть все свечи. Ей это почти удалось, осталась гореть только одна.

– Сейчас помогу, – вежливо сказал Маркус.

Он встал, набрал воздуха и дунул изо всех сил. Носовой платок, который был у него во рту, вылетел и упал мокрой тряпкой прямо на горящую свечу.

– Погасла, – сказал Маркус и снова сел.

Пук…

Муна встала к музыкальному центру и вставила диск.

– Потанцуем, Вигго? – спросила она.

Молчаливый Рыцарь кивнул.

Задернули шторы, и слабый свет китайского фонарика создал в комнате ощущение загадочности и романтики. Девочка-панк танцевала с Ведьмой, Балерина с Хюльдрой, Восточная Танцовщица с Индианкой, два Клоуна друг с другом, Русалочка с третьим Клоуном, а Мадонна с Молчаливым Рыцарем.

Единственный, кто не танцевал, был Квазимодо. Он сидел в углу и размышлял: зачем он вообще появился на свет? Голова под париком чесалась, глаз под пластырем нестерпимо зудел, но он сидел неподвижно, чтобы не пукать. Казалось, все забыли про него, но если только он «пукнет», снова станет центром внимания. Это не входило в его интересы. Мадонна и Молчаливый Рыцарь проплыли, кружась в танце, мимо, и Сигмунд прошептал из-за забрала:

– Пора!

О чем он говорит, ведь все уже сделано!

Квазимодо сыграл свою роль, и, кроме того, Маркус был уверен, что танцевать не станет. Нет, пока все вокруг кружились в танце, он сидел и грустил наедине с собой. Маркус почувствовал какую-то нежность к Квазимодо. Парень, наверное, многое понимал про жизнь. Точно так же, как и он сам. Уродливый и одинокий. Неудивительно, что ему так хорошо удалось сыграть Квазимодо. Есть у них что-то общее. Он бы не удивился, если бы оказалось, что в прошлой жизни он и был Квазимодо. В каком-то смысле он оставался им до сих пор. Маркус Симонсен, уродливый звонарь с холма Рюд. Он наклонился и обхватил голову руками.

– Маркус?

Он поднял голову. Это была Эллен Кристина, и она выглядела вовсе не злой, а только печальной. Будто ей было жалко его. Иногда он замечал точно такой же взгляд и у папы.

– Не переживай. Я не разозлилась. Просто ты немного переусердствовал.

– Я пукаю не по-настоящему, – пробормотал он. – У меня в штанах специальная подушечка.

Она хмыкнула:

– Правда?

– Да, – кивнул он. – И дерьмо не настоящее. Обычный обувной крем.

Она снова хмыкнула:

– Я поняла. По запаху.

Маркус почесал голову.

– Чешется, – объяснил он.

– Можешь снять парик.

Он покачал головой:

– Нет, тогда я перестану быть Квазимодо.

Эллен Кристина улыбнулась:

– А ты и так не Квазимодо. Ты – Макакус.

Он кивнул.

– Что-то не так, да? – спросила она.

– Да, не так.

– Можем потанцевать, если хочешь.

Теперь она снова смотрела на него с состраданием. Он встал. Из подушки донеслось слабое чавканье. Он понял, что должен приступить к делу именно сейчас. Сейчас или никогда.

– Я не хочу танцевать, – сказал он. – Мне очень жаль, Эллен Кристина, но я в тебя не влюблен.

Пот ручьями струился из подмышек. Нога в носке зудела от камушков. Голова чесалась просто чудовищно, но он смотрел прямо ей в лицо единственным глазом. Она не показалась расстроенной. Вовсе нет. На ее лице возникло выражение облегчения. Она улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ. И так, лицом к лицу, они стояли какое-то время. Русалочка и Квазимодо. Такие разные и тем не менее переполняемые ни к чему не обязывающим чувством какого-то единства, которое часто присутствует у старых друзей и куда реже у влюбленных пар.

– Ничего страшного, – сказала Эллен Кристина. – Я тоже в тебя не влюблена.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

Он не смог вспомнить, когда в последний раз так сильно обрадовался.

– Сигмунд! – воскликнул он. – Все в порядке!

– Сигмунд?! – взвизгнула Муна-Мадонна и отпустила Молчаливого Рыцаря.

Кто-то выключил музыку.

– Сигмунд?

Под шлемом раздалось бормотание. Муна сорвала его.

Кто-то включил свет.

Сигмунд выглядел сейчас не на сто баллов. Он вспотел, мокрые волосы прилипли ко лбу.

– Привет, Муна, – смущенно улыбнулся он. – Как настроение?

Она уставилась на него черными глазищами, потом подняла руку и с размаху влепила пощечину. Красное пятно тут же расползлось по щеке. Сигмунд глупо хихикнул:

– Как я тебя надул!

Она ударила еще раз и побежала в ванную. Сигмунд стоял посреди комнаты как вкопанный. Очевидно, он не знал, что делать. Тогда Квазимодо снова приступил к делу. Он подошел к наконец-то заговорившему Рыцарю и взял его за руку.

– По-моему, нам пора уходить, – сказал он тихо.

Сигмунд кивнул и послушно пошел за Квазимодо, поковылявшим к двери, до того вежливо попрощавшись с Эллен Кристиной, в которую не был влюблен. Но которая оказалась очень даже ничего.

Глава седьмая

По дороге домой с удавшегося на славу маскарада Сигмунд был молчалив и задумчив. Когда Маркус поблагодарил его за помощь, он пробормотал что-то об ужасных женщинах. Маркус спросил, какую женщину тот имеет в виду, но Сигмунд остановился как вкопанный и грохнул шлем о тротуар. Он растоптал его, заметив, что говорит о женщинах вообще. И пошел дальше тяжелым шагом. Маркус плелся следом. Красный плащ висел тряпкой на спине угрюмого Рыцаря, а зад, затянутый в узкие лосины, как-то смешно отклячился. Но Маркус не смеялся. Он понимал, что Сигмунд размышляет о важном.

А на следующий день Сигмунд не пришел в школу.

Первым уроком была физкультура, и Гвоздь потащил весь класс на кросс. Гвоздь, которого на самом деле звали Юнас Франсен, когда-то принимал участие в Нью-Йоркском марафоне и пришел тогда 4114-м. Он был вегетарианцем, тощим как щепка, и использовал для тренировок каждую возможность. Бегом он отправлялся в школу, потом из школы, и на уроках он тоже бегал. Когда дети играли в гандбол, учитель становился активным судьей и бегал по полю со страшной скоростью, непрерывно дуя в свисток. От Гвоздя всегда пахло потом, и в учительской он сидел всегда в одиночестве. Тем не менее настроение его всегда оставалось преотличным. Гвоздь являлся одним из тех учителей, кто с большим воодушевлением воспринял запрет на курение в общественных местах. В здоровом теле здоровый дух. В этом все дело, говорил он Воге, который выкуривал по полторы пачки в день и особо не следил за своим телом.

Теперь Гвоздь направлялся короткими быстрыми шажками во главе класса через лес к озеру, где они должны искупаться. У него была теория, что холодная вода полезнее теплой и что купание в октябре способствует росту молодых тел. Сам Гвоздь не купался никогда. Он утверждал, что его организм является самоочищающейся системой.

– Телесные соки – вот мой душ, а телесное тепло – вот мое полотенце, – говорил Гвоздь.

Пробежки с отцом привели Маркуса в такую форму, что он вполне мог поспевать за остальными, хотя вместе с Муной и Эллен Кристиной образовывал замыкающую группу. На обеих девочках были костюмы «Адидас». На Эллен Кристине – синий, на Муне – красный. И обе выглядели потрясающе. На Маркусе болтался серый спортивный костюм, который папа подарил ему два года назад. Он был рассчитан на шестнадцатилетнего подростка. Папа тогда сказал: «На вырост», но Маркус что-то не очень торопился вытянуться.

Он украдкой глянул на Муну. Она бежала спокойно и размеренно. Крепкий подбородок и крупные передние зубы девочки заставили Маркуса вспомнить о чистокровной лошади. Муна старалась на него не смотреть. Вчерашний праздник удался с точки зрения выяснения отношений с Эллен Кристиной, но дорога к Муне как будто стала еще длинней. Квазимодо произвел такое впечатление, что девчонки еще долго от него не избавятся. Маркус надеялся на Сигмунда. Тот однажды помог ему, и Маркус был уверен, что поможет еще.

– А что случилось с Сигмундом? – спросила Эллен Кристина.

– Не знаю, – ответил Маркус. – Наверное, вчера почувствовал себя неважно!

– Да он просто не смеет появиться! – огрызнулась Муна. – Боится снова получить по физиономии.

– Он не хотел тебя обманывать, – сказал Маркус. – Это все из-за меня.

– Он подлец, – сказала Муна и отбежала от них в сторону.

– По-моему, она влюбилась, – улыбнулась Эллен Кристина и подмигнула Маркусу.

Ему показалось, что сердце замерло.

– В кого? – спросил он как можно равнодушнее.

– В Сигмунда, конечно.

Теперь сердце забилось вдвое чаще.

– А я думал, она влюбилась в Вигго.

– В этого слизняка?

– Ага.

– Нет. Она его терпеть не может.

– А-а, понятно, – кивнул Маркус. – А почему ты тогда думаешь, что она влюблена в Сигмунда?

Было не так просто казаться равнодушным, когда голос все время предательски переходил на фальцет.

– Она думает, что он пришел из-за нее.

– Я же сказал, что он пришел из-за меня.

– Да, потому она и убежала. Не так-то просто все время быть девчонкой, Макакус.

– Да и парнем быть не так просто, – пробормотал Маркус.

Где-то впереди засвистел Гвоздь.

– Эй, сзади, поживее! – крикнул он. – Иначе вы не успеете войти в воду, пока она холодная!

Маркус вошел в воду последним, зато вышел первым. Он быстро вытерся и смотрел теперь на остальных, которые плескались, визжали и даже кричали в ледяной воде. Последней на берег выбралась Лисе. Она плавала лучше всех в классе и была до сих пор загорелой. Это в середине-то осени! «Неудивительно, что на празднике она нарядилась индианкой», – подумал Маркус и посмотрел на свою бледную кожу. В ней, этой коже, не было ничего индейского. Лисе улыбнулась.

– Классный из тебя получился Квазимодо, – сказала она, как показалось Маркусу, вполне искренне.

– Ерунда, суперпросто, – равнодушно отмахнулся Маркус и натянул свитер на голову, чтобы Лисе не заметила, как он покраснел.

Монс пришел с работы рано. Он пожаловался на боль в ушах и спросил Маркуса, не стоит ли позвонить доктору Эллен Бюэ и договориться о приеме?

– Пожалуй, – кивнул Маркус. – Она ужасно хороший врач.

– А она не подумает, что я навязываюсь?

Маркус с удивлением посмотрел на папу:

– Ты это о чем?

Монс почесал ухо:

– Я не думаю, что там что-то серьезное.

– Лучше раньше показаться врачу, чем мучиться, когда будет слишком поздно. Так, папа?

Отец кивнул:

– Значит, ты так думаешь? Ну, раз ты так полагаешь…

Он направился к телефону. Маркус вышел в коридор и как раз собирался отправиться на улицу, когда папа выбежал за ним.

– Мне назначили прийти сегодня после обеда, – сказал он взволнованно. – Она сказала, что примет меня после работы.

– Примет тебя?

– Проверит, – пояснил Монс. – Ты куда?

– К Сигмунду. Он заболел.

– Бедняга, – сказал папа, но уж очень довольным голосом. – Ну, я пойду поглажу рубашку. Нельзя же выглядеть оборванцем у врача.

– Да, пожалуй, – согласился Маркус.

Дверь открыл отец Сигмунда. Гюдмунд Вик работал преподавателем в университете и был почти таким же умным, как и сам Сигмунд.

– Хорошо, что ты зашел, Маркус, – сказал он. – Карин немного побаивается за сына, но я думаю, это просто юношеская меланхолия. Ты как считаешь?

– Не знаю, – пожал плечами Маркус и прошел в гостиную вслед за Гюдмундом, где встретил Карин, мать Сигмунда, которая носила свою девичью фамилию – Бастиансен.

– Он пролежал в комнате целый день. И ничего не ел, – встревоженно сказала она. – Я сварила какао и сделала вам несколько бутербродов. Может, хоть ты уговоришь его немного поесть?

Сигмунд лежал в постели и читал какую-то книгу. Когда вошел Маркус, он положил книжку на одеяло и вздохнул.

– Привет, – сказал Маркус. – Как поживаешь?

– Лучше любить и потерять, чем не любить никогда, – ответил Сигмунд и слабо улыбнулся.

– Что ты сказал?

– Немного… Тот, кто любит, немногословен.

– Ты это о чем?

– Это не я говорю.

Он протянул Маркусу книжку.

– «Афоризмы о любви». Зачем ты это читаешь?

– Я подумал, что, может быть, найду в ней утешение.

– Сигмунд!

– Да?

– И ты влюблен?!

– Как ты догадался? – удивленно спросил Сигмунд.

– «Любовь и страх не скроешь», – сказал Маркус.

Сигмунд кивнул:

– Украинская пословица.

– Так в кого влюбился ты?

– Да так, в ту, которая никогда не станет моей, – рассеянно ответил Сигмунд. – Кстати, ты говорил с Муной?

– Да, она сказала, что ты подлец.

Сигмунд глухо рассмеялся.

– Но Эллен Кристина считает, что она в тебя по уши влюблена.

Сигмунд вздрогнул:

– В меня.

– Да, – кивнул Маркус. – Разве это для нас не характерно? Я был влюблен в Эллен Кристину, а она влюбилась в тебя. Ты порвал с ней, но тогда я уже больше не был в нее влюблен, потому что влюбился в Муну, которая влюблена в тебя, а ты в нее не влюблен.

Похоже, Сигмунд не уследил за ходом мысли друга.

– Что ты сказал? – спросил он рассеянно.

– Что я влюблен в Муну.

По лицу Сигмунда пробежала тень.

– Я знаю. До этого.

– До чего?

– До того, как ты сказал, что ты… влюблен в Муну.

Слова вылетали толчками, будто ему стало трудно говорить. Ясно, Сигмунд нездоров.

– Я сказал, что это очень для нас с тобой характерно.

– Что?

– Что Муна влюблена в тебя, когда как раз я, а не ты влюблен в нее.

– Но почему… почему Эллен Кристина считает, что Муна… влюбилась в меня?

Маркус заглянул в книжку:

– «Если женщина любит мужчину, ее глаза этого не скроют».

– «Старинная песнь о героях», – сказал Сигмунд.

Он опустил голову на подушку и закрыл глаза. Маркус посмотрел на него с беспокойством:

– Ты сильно болен?

– Нет, Маркус. Я не болен. Я просто лежу тут и размышляю.

– Да уж… Просто… Это не просто!

– Да, – прошептал Сигмунд. – Один только Бог ведает, как нелегко.

– Но ты справишься! – оптимистично произнес Маркус. – Кто, как не ты, может сделать так, чтобы она влюбилась в меня?!

Сигмунд простонал.

– Но сначала надо сделать так, чтобы она разлюбила тебя.

Сигмунд не отвечал. Лицо на подушке было бледным, и он тяжело дышал. Маркус наклонился к нему:

– Не огорчайся. Ты справишься. Ты же мой лучший друг!

Тогда Сигмунд открыл глаза и улыбнулся. Очень героически.

– Да, Маркус, – сказал он ясным голосом. – И я клянусь, что больше никогда, никогда не воспользуюсь твоим доверием!

Он встал с постели. Голова была высоко поднята, и он вышагивал в своей шелковой пижаме, как в рыцарских доспехах. В этот момент в комнату заглянула Карин. Она с облегчением улыбнулась, увидев, что Сигмунд поднялся.

– Я хотела спросить, не собираетесь ли вы поесть? – поинтересовалась она.

– Собираемся, – сказал Сигмунд. – Теперь я хочу есть.

– Да, потому что без еды и без питья не проживет герой и дня, – отчеканил Маркус. Он тоже хотел держаться с достоинством.

Пока Сигмунд пил какао и жевал бутерброды с сыром, Маркус прочел книжечку от корки до корки. Он даже не подозревал, что существует так много прекрасных слов о любви, которые хотел бы и сам сказать. Он посмотрел на Сигмунда, который вытирал рот салфеткой. «Единственная проблема в том, что он слишком хорош собой». Маркус был убежден, что почти все девчонки падки на внешность. Эллен Кристина была, пожалуй, исключением, но он не мог поверить, что исключением могла являться и Муна. Если она влюблена в Сигмунда, трудновато будет развернуть ее мысли в обратную сторону. Они должны что-то сделать, чтобы Муна подумала, что Сигмунд некрасивый, а это казалось совсем невозможным. Если только не…

– Сигмунд, у меня есть идея!

– Послушаем, – дружелюбно отозвался Сигмунд.

– Если ты одолжишь мой костюм…

– Какой костюм?

– Квазимодо. Если ты появишься в школе в костюме Квазимодо, могу поклясться, что она тебя разлюбит в ту же секунду.

Сигмунд в ужасе посмотрел на него.

– Нет, – сказал он. – Мы поступим по-моему.

Когда Маркус вернулся домой, Монс сидел в халате перед камином и тренькал на гитаре.

– А я вот тут сижу и играю, – пояснил отец, увидев сына.

Маркус кивнул. Не так часто папа доставал гитару, а когда такое случалось, Маркус знал, что отец либо очень грустит, либо радуется. Сейчас, по крайней мере, он выглядел совсем не грустным.

– Ну и как все прошло?

– Что?

– Визит к врачу?

– Замечательно. Просто небольшая пробка в ухе. Эллен ее промыла.

– Больно было?

– Нет, – улыбнулся отец. – Приятно. Теперь я слышу намного лучше. Но пробка может очень легко образоваться снова.

– А-а, – протянул Маркус. – Обидно.

– Нет, – довольно ответил Монс. – Ничего страшного. Тогда надо просто прийти еще раз на прием. Ты не против, если я немного побренчу?

– Играй сколько хочешь, папа, – пожал плечами Маркус. Он сел на диван и закрыл глаза, а Монс запел:

– Oh my darling, oh my darling, oh my darling Clementine.[26]

Глава восьмая

– Привет, ребята, – поздоровалась Лисе, проезжая на велосипеде мимо входивших на школьный двор Маркуса и Сигмунда.

– Я пошел, – сказал Сигмунд.

– Подожди, – сказал Маркус.

Он чувствовал: что-то не так, но не знал, что именно. Тем не менее было слишком поздно. Сигмунд уже направлялся к Муне, которая пристегивала велосипед к стойке. Когда он подошел к ней, показалось, что она собирается влепить ему пощечину, но потом передумала, толкнула его и засмеялась. Сигмунд отвел ее в сторону и что-то тихо сказал. Потом показал на Лисе. Муна перестала смеяться. Она посмотрела себе под ноги, а Сигмунд все продолжал говорить. Потом она кивнула и побежала вслед за Лисе, которая как раз входила в дверь. Сигмунд вернулся к Маркусу. Он выглядел грустным.

– Ну вот, дело сделано, – сказал он.

– Какое дело?

– Попросил ее сказать Лисе, что я в нее влюблен.

– В кого?

– В Лисе.

– Ты что, влюбился в Лисе?

– Нет, но, по крайней мере, я обидел Муну. Я повел себя как последняя свинья, но это было единственным выходом.

– Не-э-эт! – закричал Маркус. – Это я в нее влюблен!

– Я знаю, – грустно ответил Сигмунд. – Именно поэтому я и сказал, что я в нее не влюблен. Я хочу, чтобы ты знал, что мне это дорогого стоило.

– Я не имею в виду Муну, – сказал Маркус. – Я про Лисе.

– Все! Я больше так не могу! – прорычал Сигмунд и пошел по школьному двору прочь.

Маркус стоял перед входной дверью в дом Муны. На карту была поставлена дружба. Если он не расскажет правду, то может искать себе другого лучшего друга. Сигмунд выручал Маркуса миллион раз. Теперь пришла его очередь оказать другу небольшую услугу. Небольшую?! То, о чем попросил Сигмунд, стало бы окончательным и бесповоротным превращением себя в посмешище. Он-то откуда мог знать, что Сигмунд влюбится в Муну?! Хотя сам Сигмунд считал, что надо быть полным тупицей, чтобы не заметить. «Ты так занят собой, что тебе плевать на личную жизнь других», – сказал он. Маркус ответил, что если и есть что-то, на что он не может наплевать, так это – личная жизнь Сигмунда. А собственная по барабану. Все равно похвастаться тут нечем. Маркус надеялся, что эти слова разжалобят его товарища. Не тут-то было! Сигмунд остался неумолим. Правда и дружба или полное забвение при полном отсутствии друзей. Или, как сказал Сигмунд: «Быть или не быть… другом. Вот о чем сейчас идет речь».

Дверь открыла Эллен Кристина.

– Привет… Макакус?! – удивилась она.

– Привет, Эллен Кристина. Это ты?

– Нет, это переодетая Муна.

– А-а, так это ты, Муна!

– Нет, я Эллен Кристина.

– А я подумал, ты…

– Я просто шучу, – улыбнулась Эллен Кристина.

– Понимаю, – ответил Маркус. – А где Муна?

– В своей комнате.

– Мне надо с ней поговорить.

– А по-моему, не стоит. Она хандрит.

– Мне кажется, у нее должно подняться настроение, когда я с ней поговорю, – сказал Маркус и откашлялся.

Когда Маркус вошел в комнату к Муне, та сидела перед зеркалом и красилась. Девочка обернулась, и Маркус заметил, что тушь растеклась по ее щекам, а помада съехала в уголки рта. Нетрудно догадаться, что Муна только что плакала.

– Привет, Макакус, – поздоровалась она тихо. – Это т-ты?

Он хотел сказать, что он – это переодетый Сигмунд, но потом почувствовал, что такая шутка сейчас неуместна.

– Да, – кивнул он.

– Он хочет с тобой поговорить, – сказала Эллен Кристина.

– Вот как? – отозвалась Муна.

Она отвернулась к зеркалу и стерла помаду с кривоватого переднего зуба.

– И о чем это он хочет со мной поговорить?

– Не знаю, – сказала Эллен Кристина и уселась на кровать. – Но он говорит, что поднимет тебе настроение.

– Точно, – Маркус попытался говорить как можно бодрее. – Я смотрю, у тебя тушь потекла.

«Да уж, по крайней мере, удалось открыть рот. И то неплохо». Краем глаза он заметил, что Эллен Кристина корчит ему рожи.

– Но это ерунда, – быстро проговорил он. – У меня тоже текла краска. Когда я был Квазимодо. Но ты же не похожа на Квазимодо! Это исключено.

Маркус весело рассмеялся собственной шутке. «Так смеются жабы», – подумал он. Как здорово у него получалось найти правильные слова. Просто приступ косноязычия какой-то!

– Да нет, – продолжил он высоким, писклявым голосом. – Квазимодо некрасивый и противный… У него красные пятна на лице, горб на спине… кривые зубы…

Попал!

Муна уперлась головой в зеркало и зарыдала так, что сердце чуть не разорвалось. Маркус посмотрел на Эллен Кристину в поисках помощи, но та спряталась за журналом. Он был совсем один в этой девичьей комнате. Наедине с одной рыдающей девчонкой и другой, делающей вид, что ее тут вообще нет. С фотографий, расклеенных по стенам, на него смотрели Стинг, Леонардо Ди Каприо, «Спайс Гёрлз», Брэд Питт, Мэл Гибсон и другие знаменитости, которых он не знал. Маркус и сам бы хотел висеть в их компании, но единственное, на что он мог надеяться, – это оказаться на туалетной двери в образе Квазимодо. Там устроиться у него имелись неплохие шансы. Несколько девочек фотографировали его на маскараде, и снимки останутся теперь на долгую память.

Маркус подошел к Муне, осторожно положил ей руку на плечо. Она немного сгорбилась, и он три раза сглотнул и убрал руку.

– А по-моему, у тебя очень красивые зубы, Муна, – прошептал он. – Я потому в тебя и влюбился.

Журнал за его спиной зашуршал. Муна обернулась с несчастным и в то же время ошарашенным видом:

– Ты влюбился в меня?!

Он охотно кивнул:

– Я… я имел в виду, я…

Маркус смолк. Надо взвешивать слова. Интересно, сколько они, в сущности, весят?

– Я… ну, в общем… я… ну…

Маркус всегда чувствовал себя очень неуверенно, когда девчонки ему улыбались. Как правило, все заканчивалось смехом, а от этого он чувствовал себя еще меньше. Более странной улыбки, чем у Муны, он еще в жизни не видел. Она улыбалась только ртом, отчего выражение ее глаз становилось еще грустней. По крайне мере, очевидно, что она не засмеется. Но что же она тогда сделает? Прижмется к нему? Или ударит, как уже было с Сигмундом? Муна взяла его за руку. Он закрыл глаза и ждал пощечины. Ее не последовало.

– Поэтому ты и решил, что у меня поднимется настроение, Маркус?

– Что?!

Почему она не сказала – «Макакус»? Она всегда говорила – «Макакус». Она прижала его руку к своей щеке. Что здесь происходит? Сигмунд! На помощь!

– Хорошо.

– Что? – прохрипел он.

– Если хочешь, я могу быть твоей девушкой.

Маркус трижды открыл и закрыл рот. «Спайс Гёрлз» со стены весело ему подмигнули, Мэл Гибсон улыбнулся, Брэд Питт, казалось, собирался треснуть взглядом. Итак, пора браться за дело.

– Нет, – сказал он. – Я в тебя не влюблен. В тебя влюблен Сигмунд.

И он рассказал все как есть.

Как устроена у девчонок душа, для Маркуса всегда оставалось загадкой. Казалось, их сердца прыгали с горки на горку. Вверх-вниз, от горя к радости, от ненависти к любви. Чихнуть не успеешь. По лицу Муны он заметил, что та прошла весь круг, пока он говорил. Она тоже оживилась. Но далеко не так, как ее подруга. Муна встала и крепко поцеловала Маркуса в щеку.

– Я люблю тебя, Макакус! – сказала она.

– Ой!

– Это правда?

– Тебе видней, – сказал Маркус и немного отодвинулся.

– Нет, правда, что Сигмунд в меня влюблен?

– Да, – сказал Маркус с облегчением, – он по уши влюблен. Просто сражен наповал, – добавил он, чтобы подчеркнуть серьезность чувств друга.

– И в меня он тоже был влюблен? – спросила Эллен Кристина.

– Да, – ответил Маркус. – Поэтому он не сказал, что это я написал сочинение, но потом все равно сказал… чтобы не перебегать мне дорогу.

– Бедный Сигмунд, – сказала Эллен Кристина.

– Это уж точно, – согласился Маркус.

– Он классный! – сказала Муна.

– Просто супер! – кивнула Эллен Кристина.

– Супермегаклассный, – улыбнулась Муна.

– Согласен, – подтвердил Маркус.

– Он совсем не думает о себе, – сказала Эллен Кристина.

– Нет, только о других, – добавила Муна.

– Да, – подтвердил Маркус.

– Я его люблю! – сказала Муна.

– Конечно! – кивнула Эллен Кристина.

– И я тоже, – сказал Маркус и посмотрел на фотографию Леонардо Ди Каприо. Потом он широко раскрыл глаза и постарался посмотреть на девочек так же мечтательно, как актер со стены.

– Что-то случилось, Макакус? – спросила Эллен Кристина. – Ты такой странный.

– Нет, ничего, – ответил Маркус и протер глаза. – Я просто подумал о Сигмунде. Да, он суперский.

Он попытался изобразить улыбку Мэла Гибсона, но, похоже, у него не очень получилось.

– А ты знаешь, где он сейчас, Макакус? – спросила Муна. Теперь девочка буквально светилась счастьем.

– Знаю, – кивнул Маркус. – Он сидит в кустах и ждет. Он, кстати, спрашивал, не хотите ли вы сходить в кино?

Муне понадобилось целых полчаса, чтобы накраситься и скрыть следы слез. Маркус начал волноваться, что Сигмунд уже сдался и пошел домой. Но тот ждал. Он сидел в кустах и читал «Афоризмы о любви», хотя Маркус был уверен, что друг знает все фразы наизусть. Когда трое вышли из дома, Сигмунд вскочил и начал неуверенно переводить взгляд с одного на другого. Маркус кивнул, показывая, что все в порядке, но в этот момент Муна уже побежала к Сигмунду и бросилась ему на шею.

Девчонки и поцелуи – очень странная штука. Нелегко заставить их целоваться, но когда все-таки заставишь, они не могут остановиться. Муна и Сигмунд не спешили, и Маркус уже начал подумывать, что те скоро задохнутся. Он посмотрел на Эллен Кристину, не думает ли она о том же самом. Очевидно, нет. Она просто стояла и теребила платье, потом взглянула на Маркуса с той самой странной девчоночьей улыбкой. Он испугался, не собирается ли она начать целоваться с ним. Ну так, за компанию. Ему не удалось этого проверить, потому что те двое наконец отклеились друг от друга. С легким чмоканьем. Фу…

– Ах, Сигмунд, – сказала Муна.

– Ах, Муна, – сказал Сигмунд.

– Эй! – окликнул их Маркус. – Мы идем в кино или как?

Они брели по дороге. Сигмунд и Муна все еще обнимались.

Маркус и Эллен Кристина шли сзади. Эллен Кристина выглядела чуть грустной. Да и Маркус не чувствовал себя очень уж бодрым, хотя, по идее, он должен был бы радоваться. Потому что теперь все в порядке.

– На твоем месте я бы это стерла, – прошептала Эллен Кристина.

– Что?

– Помаду со щеки.

Он потер щеку.

– Давай лучше я, – предложила Эллен Кристина.

Девочка достала платок и, поплевав на него, стерла помаду со щеки Маркуса. И Маркус подумал, что впервые был так близок с девушкой.

Глава девятая

Фильм, который они собирались смотреть, назывался «Легенды осени». Эллен Кристина видела его четыре раза, Муна – три. «Легенды осени» показывали страсть, ревность и смерть – в общем, темы, вовсе не чуждые Маркусу. Зал был полон подростками. В основном девочками. Сидело еще несколько взрослых, в основном сорока-пятидесятилетних женщин. Главную роль, роль Тристана, играл Брэд Питт, которого Маркус видел на стенке у Муны и в глянцевых журналах. В афише было написано, что Брэд – настоящий мачо. Наверное, правда, потому что, когда Питт показался на экране, девчонки в зале так завопили, что у Маркуса чуть не заложило его здоровые уши.

Они сидели в последнем ряду, и Маркус предложил другим арахис в шоколаде, пытаясь не шуршать пакетиком. Эллен Кристина тоже вопила, а Муна прошептала Сигмунду:

– Правда, красавец?

Маркусу эти слова показались странными: она же влюблена в Сигмунда, а тут оказывается, что еще и в Брэда Питта. Он посмотрел на Сигмунда – не обиделся ли тот, но, кажется, все было в порядке. Друг обнял Муну за плечи и прижал ее к себе, словно хотел от кого-то защитить. «Наверное, от Брэда Питта», – подумал Маркус и положил в руку Эллен Кристине орешек. Похоже, она этого не заметила, а лишь зажала ладонь и таращилась на экран, продолжая истерично вопить. Маркус подумал, не раскрыть ли ее ладонь и не забрать ли оттуда орех, пока не растаял шоколад, но тогда, наверно, она подумает, что он к ней пристает, и весь день будет испорчен.

В «Легендах осени» рассказывалась история о трех братьях. Самуэль был младшим и самым хорошим. Он погиб на войне в начале фильма. Среднего брата звали Альфред. Этот был самым могущественным и стал членом американского конгресса. Тристан – старший. Дикий и безумный, а в детстве дрался с медведем. Еще был их отец, а матери не было, потому что она не смогла жить в пустом поле и переехала. Отца играл Энтони Хопкинс. В середине фильма у него случился инсульт, но он выжил, хоть и остался инвалидом. Ужасно грустный фильм.

Маркус даже заплакал, когда погиб Самуэль, и плакал до самого конца киноленты. Девочки тоже плакали, но в то же время умудрялись вопить от радости. «Как все девчонки», – подумал Маркус. Никогда не поймешь, радуются они или грустят. Один Сигмунд не плакал. Он сидел, обняв Муну, уверенный и спокойный.

Когда фильм закончился, Маркус постарался сделать вид, будто он вовсе не плакал, а Муна и Эллен Кристина притворились, что плакали больше, чем на самом деле.

– Какой чудесный фильм, – прошептала Эллен Кристина.

Муна стряхнула несколько слезинок показным движением.

– Да, – всхлипнула она, – а правда, он красавец?

Маркусу уже поднадоело это слово. Он поспешил вниз по лестнице, пока Сигмунд анализировал для девчонок фильм:

– Очень интересная история. Самый сложный персонаж, конечно же, Альфред. Собственно говоря, это главная роль, потому что он в течение фильма изменился сильнее всех.

– Зато Тристан – самый красивый, – сказала Муна.

– Смотрите на Макакуса, – сказала Эллен Кристина. – Он идет в точности как Брэд Питт.

Перед кинотеатром толпились девчонки. Они стояли маленькими стайками и тихо общались между собой совершенно серьезными голосами. Многие плакали. Мимо прошел сутулый мужчина невысокого роста.

– Посмотрите на него, – сказала Муна. – Видите, на кого он похож?

– Да, – ответила Эллен Кристина. – Он смахивает на Хопкинса после инсульта.

– Это не Энтони Хопкинс, – поправил Сигмунд, – это отец…

– Пошли в «Макдоналдс»?

Только они сели за столик, как открылась дверь и вошла Лисе. Она прижималась к здоровущему парню из девятого класса. Того звали Улав, и он качался в фитнес-клубе «У Турмуда».

– Привет, – сказала Лисе и чуть застенчиво посмотрела на Сигмунда.

– Привет, – ответил он и помахал ей рукой, за которую держалась Муна.

– Привет, – сказал Улав. – А мы были в кино.

– Мы тоже, – сказала Муна и притянула к себе Сигмунда. – Правда же, Брэд Питт – классный?

– Ужасно красивый, – ответила Лисе и положила голову на плечо Улава.

– Слащавый он какой-то, – возразил Улав.

– Он просто ревнует, – сказала Лисе.

– Могу его понять, – вежливо заметил Сигмунд и еще теснее прижал к себе Муну, чтобы показать Лисе и девятикласснику Улаву, что все в порядке. У него есть девушка.

– А ты заметила, что Макакус немного похож на Брэда Питта? – спросила Эллен Кристина.

– Не-а, – удивленно проговорила Лисе. – Разве?

Эллен Кристина кивнула:

– Особенно походкой.

– Пай-мальчик, – брезгливо сказал качок Улав.

Маркус как раз отхватил большой кусок гамбургера и теперь не знал, как его проглотить.

– Главная роль была у Альфреда, – снова пробормотал Сигмунд. – Потому что он сильнее всех изменился.

– По мне, так и этот пай-мальчик, – поморщился Улав и потащил Лисе за собой к прилавку.

Маркус встал:

– Ну, я, пожалуй, пойду.

– Ты же гамбургер свой не доел, – сказала Эллен Кристина.

– Доем по дороге. – Он зевнул. – Я дико устал.

Он помчался к двери и услышал за спиной голос девятиклассника Улава:

– По мне, так слащавый, тупой фильм…

Отец сидел на диване и ел пиццу.

– Привет, Маркус. Ты откуда?

– Из кино.

– Я тоже. Смотрел «Легенды осени».

– Знаю. Мы тебя видели.

– Когда?

– Когда вышли. Муна сказала, ты немного похож на Энтони Хопкинса.

– Правда?

– Ага, после инсульта.

Монс чуть покраснел.

– Удивительный фильм, – сказал он. – Особенно когда Тристан приходит домой, а отец не может говорить.

– Да, – согласился Маркус.

– И тогда он берет доску и пишет «AM HAPPY»[27]. Я даже всплакнул…

– Я тоже, – признался Маркус.

– А Эллен в кино ты не видел?

– Какую Эллен?

– Эллен Бюэ, – сказал Монс и, откусив от пиццы, протянул ее Маркусу. – Хочешь?

– Нет, спасибо. А она что, должна была там сидеть?

Папа снова откусил.

– Нет, не знаю. Просто она говорила, что вроде бы собирается сегодня в кино.

– Может, на другой фильм?

– Нет, она сказала, что на «Легенды осени». Но ее, значит, там не было.

– Может, она завтра пойдет?

– Ты думаешь?

– Понятия не имею, – пожал плечами Маркус.

– Наверное, ты прав, – задумчиво проговорил Монс. – Она очень хотела посмотреть этот фильм. Говорила, что Брэд Питт – потрясающий актер.

– По мне, так тупой, слащавый фильм, – сказал Маркус и отправился в свою комнату.

На следующий день он вовсе не смотрел на Лисе. И очевидно, именно поэтому столкнулся с ней в коридоре после третьего урока.

– Извини, – пробормотал он и собирался идти дальше, но она схватила его за руку.

– Смотри, куда идешь, Макакус, – засмеялась она. – Я чуть не съездила тебе по физиономии.

– Эй!

Это был Улав из девятого. Он с жутким топотом направлялся прямо к ним.

– Чем это вы тут занимаетесь?

– Ничем, – невинно проговорила Лисе. – Просто стоим и тискаемся.

– Ой! – сказал Маркус и отошел на шаг назад.

– Кончай лапать мою девчонку! – грозно проговорил Улав.

– Ай, – сказал Маркус.

– Иначе я размажу тебя по стенке.

– Ну до чего же он ревнивый, – заметила Лисе и подмигнула Маркусу.

– Это уж точно, – ответил он, вырвался и пошел по коридору как можно быстрее, но не переходя на бег.

– Тупой пай-мальчик! – крикнул вслед Улав.

Муна и Сигмунд были так же сильно влюблены, как и вчера. Маркус проводил перемены в компании с ними и с Эллен Кристиной. Последняя явно тоже чувствовала себя немного не в своей тарелке, но все-таки их было двое, и они вместе делали вид, что ничего не происходит.

– Вы смотритесь как старая супружеская пара, – сказала Эллен Кристина и засмеялась.

– Чудовищно старая! – сказал Маркус и тоже рассмеялся.

– Да, нам кажется, что мы вместе уже лет сто, правда, Муна?! – улыбнулся Сигмунд.

– Да, мой Сигмундичек, – ответила Муна.

Все четверо засмеялись.

Муна предложила поиграть после уроков в теннис, но Маркус ответил, что хочет посидеть дома и отдохнуть. У него разболелась голова, и он надеется, что дома это пройдет. Эллен Кристина сказала, что тоже хочет провести день спокойно. К тому же третий – лишний. Сигмунд грустно покачал головой и сказал, что «старой супружеской паре» придется справляться с теннисом одним. Все четверо снова засмеялись. Получилось и правда забавно.

После обеда Монс пошел прогуляться. Маркус делал уроки, а потом убирал дом. Когда папа вернулся, он пылесосил гостиную.

– Неужто случилось, Маркус? Ты убираешься? – Монс во все глаза смотрел на сына.

– Просто решил немного пропылесосить. По-моему, мне пора начать заниматься хозяйством.

– Очень мило с твоей стороны.

– Это вполне справедливо, – тихо сказал Маркус. – Как прогулка, пап?

– Я не ходил гулять, – ответил отец и снял пальто. – Я ходил в кино.

– И что ты смотрел?

– «Легенды осени».

– Так ты ж вчера уже видел.

– Мне так понравился, что я захотел пересмотреть снова.

– Ты кого-нибудь встретил?

– Нет, – покачал головой отец. – Никого не встретил.

Он прилег на диван.

– Полежу чуток, если ты не возражаешь.

– Лежи себе, – сказал Маркус и укрыл его пальто. – А я буду продолжать пылесосить, если тебе не мешает.

– Не мешает, – ответил Монс и закрыл глаза.

В дверь позвонили. Маркус выключил пылесос, а Монс быстро сел.

– Маркус, ты кого-нибудь ждешь?

– Нет, а ты?

Монс покачал головой, и оба побежали к входной двери.

Пришли Сигмунд с Муной и Эллен Кристина.

– Привет, Макакус, – сказал Сигмунд. – Добрый день, господин Симонсен. Нам стало скучно вдвоем, и мы зашли за Эллен Кристиной.

– Добрый день, господин Симонсен, – сказала Муна. – Нам стало скучно втроем, и мы зашли к тебе.

– Ко мне? – удивленно спросил Монс.

– Нет, пап, – ответил Маркус. – Муна имеет в виду меня.

– Но нам очень приятно познакомиться с вами, господин Симонсен, – вежливо выкрутилась Эллен Кристина.

– Почему вы все меня называете господин Симонсен? – спросил отец. – Меня вообще-то зовут Монсом.

– Хорошо, Монс, – сказал Сигмунд, – мы принесли китайской еды. Решили устроить небольшой праздник. Вы как, не против?

– Здорово! – Монс улыбнулся. – Заходите.

Девочки помогли отцу накрыть на стол, а Сигмунд в это время рассказал Маркусу, что Муна предложила организовать клуб.

– И что за клуб? – спросил Маркус, но попытался не показывать своей радости от их неожиданного визита.

– Клуб друзей обоего пола.

– А так бывает?

– Конечно бывает. Муна – моя девушка. У тебя девушки нет, а у Эллен Кристины нет парня, зато ты – мой лучший друг, а Эллен Кристина – лучшая подруга Муны. Если мы вчетвером не сможем дружить, так кто тогда может?

– Клуб?

– Да. Можем его назвать «Четыре добрых друга», например.

– А как насчет «Два друга и одна старая супружеская пара»? – спросил Маркус и, к величайшему своему удивлению, отметил, что настроение у него стало прекрасным.

– Все возможно, – улыбнулся Сигмунд.

В этот момент в комнату вошли Монс с девочками. Они принесли еду.

– Ну, пойду-ка я к себе, – проговорил Монс как-то неуверенно. – Желаю хорошо провести время.

Он медленно пересек комнату, а Эллен Кристина смотрела ему в спину.

– Это же был твой отец, Маркус! – сказала она, когда он вышел из гостиной.

Маркус кивнул:

– Да, я в курсе.

– Нет, я имею в виду, это он был похож на Энтони Хопкинса.

Глава десятая

Теперь их стало четверо. Сигмунд с Муной. Маркус и Эллен Кристина. Двое из них были парой, но дружили они вчетвером. Даже Сигмунд, который обычно не сдавался в спорах, безропотно согласился на название «клуба», предложенное девочками: «Четырехлистник». Они гуляли по воскресеньям, играли в теннис по четвергам и встречались на заседаниях клуба каждую пятницу в хижине на карьере, пока не стало так холодно, что пришлось переехать к Муне, у которой была самая большая комната.

Так прошла осень, и так прошла зима. Монс регулярно посещал отоларинголога Эллен Бюэ. Он всегда возвращался в хорошем настроении, но на следующий день оно резко портилось, потому что очередного визита надо было ждать очень долго. Муна и Сигмунд все еще ходили в обнимку, но целовались уже не так часто, и Маркус начал думать, не превратились ли они в обычных друзей. Члены клуба помогали друг другу с домашними заданиями, посылали записки на уроках и все перемены проводили вместе. Маркус оставил надежду найти себе девушку, но клуб добрых друзей обоих полов был неплохой заменой. Может, он все-таки не нимфоман? Жизнь стала не такой уж противной и, возможно, дальше оставалась бы такой же, если бы не случилось то, что произошло 14 апреля.

Вдруг в классе появилась она. За свободной партой, последней в ряду у стены. У нее были темные волнистые волосы. Она выглядела не толстой и не худой. Она говорила немного, но, когда говорила, голос ее звучал тихо, глубоко и немного рассеянно, как будто заключал в себе какую-то тайну. Она не красилась. Косметика только испортила бы само совершенство. Она прожила три года в Париже, но теперь переехала сюда. Один глаз у нее был карий, а второй – зеленый. Ее звали Александра, и Маркус подумал, что именно она отныне должна стать смыслом его жизни.

На следующий день после появления в классе Александры «Четырехлистник» заседал у Муны. Маркус и Сигмунд шли по дороге. Этот поход отнял довольно много времени, потому что Маркус все время останавливался и собирал на обочине мать-и-мачеху. Сигмунд пытался сделать вид, что ничего не замечает, но понимал, что с другом происходит что-то серьезное. Он никогда раньше не видел, чтобы Маркус рвал цветы. В конце концов он не выдержал и спросил:

– С чего это ты вдруг их собираешь, Макакус?

– Потому что они очень красивые, – рассеяно ответил Маркус и понюхал цветок.

– Вот как? – удивленно проговорил Сигмунд.

– Да. И еще они такие хрупкие какие-то. И скоро увянут.

– Увянут, – кивнул Сигмунд, который не совсем понимал, в чем, собственно, дело.

– Да, – пояснил Маркус, – сперва они в бутонах, потом распускаются во всю свою красу, а потом сразу же увядают.

Сигмунд посмотрел на него с беспокойством.

– Сейчас они сияют как золото, – все говорил Маркус, – но как только кончится весна, что останется от этих цветов?

– В самом деле, – медленно проговорил Сигмунд. – Я об этом как-то не задумывался.

Маркус улыбнулся:

– У кого есть время думать о цветах?

– У тебя, – ответил Сигмунд.

– Да уж, – горько заметил Маркус. – Я и сам в этом мире как цветок мать-и-мачехи.

Теперь Сигмунд начал всерьез волноваться.

– Макакус, – проговорил он.

– Да?

– Ты надо мной издеваешься?

Маркус покачал головой.

– Вовсе нет. И кто я, чтобы издеваться над лучшим другом?

– Ты говоришь, словно читаешь плохое стихотворение!

Маркус печально кивнул.

– Это уж точно, – грустно улыбнулся он. – Я даже и стихотворения написать хорошего не могу. Что же я собой представляю?

– Ты снова влюбился!

Маркус удивленно посмотрел на него:

– Как ты догадался?

– Ни один нормальный человек в нормальном состоянии не наболтает за раз столько белиберды.

– Я говорю только то, что думаю, – сказал Маркус.

– Не стоит этого делать, – возразил Сигмунд.

– Не стоит?

– Да. Если ты именно так думаешь, то не стоит.

Очевидно, Сигмунд был потрясен.

– Это худшее из всех возможных клише.

– Но ты должен по крайней мере признать, что букет мать-и-мачехи напоминает золотой венок, – спокойной сказал Маркус.

Сигмунд покачал головой:

– Все настолько плохо?

Маркус не отвечал.

– Александра… так?

Маркус не отвечал.

– Ее волосы?

Маркус не отвечал.

– Ее голос?

Маркус не отвечал.

– Ее глаза?

Маркус не отвечал. Его взгляд затуманился. Если бы Сигмунд знал Маркуса хуже, он подумал бы, что тот начал выпивать.

– Все-таки ее глаза, – сказал он.

– Всё вместе! – сипло проговорил Маркус. – «Всё – лишь одно, ты же – тысяча».

– Гюннар Хайберг, – кивнул Сигмунд.

– Нет, Александра!

– Ну да, понимаю. Забудь ее, Макакус.

– Ха!

– Ты же раньше тоже влюблялся.

– Ха! Ха!

– Ты знаешь, что это быстро проходит.

И тут Маркуса прорвало. Он бросил собранную мать-и-мачеху на асфальт и растоптал букет. Потом заговорил с чудовищной скоростью. Слезы так и текли по его щекам. Порыв наступил совершенно неожиданно для Сигмунда, который даже подумал: не пора ли вызвать врача? Казалось, что Маркуса вот-вот разорвет на части.

– Это не проходит! Не в этот раз! В этот раз это никогда не произойдет. Влюблен?! Не-эт, я не влюблен! Я не знаю, что я… Она… она… А я, что я?! Слизняк, уж ползучий, жук, букашка, крыса, червяк, макак! А она… Я схожу с ума… Я ни о чем другом думать не могу, я ничего больше не слышу! Я ничего, кроме нее, не вижу. Она! Она! Она! Она – самая… самая… самая…

– Красивая? – осторожно подсказал Сигмунд, но Маркус его не услышал. Он с головой окунулся в свой мир, но и там не мог подобрать правильного слова.

– Она – самая! Самая! Самая! Я даже Воге люблю!

– Воге?! Но, Маркус, он же не…

– Его руки! – выкрикнул Маркус, пока Сигмунд оглядывался – нет ли кого поблизости. По счастью, никого рядом не оказалось. – Он взял ее за руку. Она держала в своих руках руки Воге. И теперь я их тоже люблю. Омерзительные, волосатые руки Воге! А-а-а-а-а-а-а-а… Сигмунд! По-моему, я схожу с ума!

Это была первая разумная мысль, которую Маркус высказал за последнее время. Сигмунд взял его за локоть, чтобы успокоить. Маркус с силой схватил друга за руку:

– А ты… Ты тоже держал ее за руку?

– Нет, не держал.

Маркус посмотрел на него с явным сомнением:

– Сам не знаю, почему я все время ною и ною. Это, наверное, глупо?

Теперь он говорил чуть спокойнее. Кажется, приступ сходил на нет.

– Не очень, – мягко сказал Сигмунд. – Иногда выплакаться даже полезно.

Маркус посмотрел на друга с благодарностью:

– Ты – мой друг. Мой лучший друг, Сигмунд. Ты все понимаешь.

Казалось, Сигмунд растерялся и не знал, что на это ответить.

– Да ну? – слабо улыбнулся он.

– Да, так и есть! – кивнул Маркус и вытер слезы. – Ты отлично понимаешь, как я себя чувствую.

– Ну, может, не совсем и отлично, – промямлил Сигмунд. – Но я, во всяком случае, вижу, что ты влюбился.

Маркус опять заплакал.

– Больно, – тихо произнес Сигмунд.

– Очень, – прохныкал Маркус. – Так чудовищно, так ужасно больно.

– Я имею в виду – больно моей руке. Ты сейчас ее расплющишь.

Маркус отпустил руку Сигмунда и вытер слезы.

– Ну вот, я выставил себя полным идиотом.

Он опять стал самим собой, и Сигмунд вздохнул с облегчением.

– Я не совсем понимаю, что ты сделал, но понимаю, что у тебя возникла небольшая проблема.

– Небольшая?

– Хорошо, большая. Но ведь стоит ее высказать, так?

– Нет, и это ужасно. Сигмунд!

– Да?

– Пообещай, что никому не скажешь, что я… люблю ее.

– Естественно. Ты рехнулся?!

– Ни одной живой душе!

– Ни за что.

– Они будут надо мной смеяться.

– Мне бы даже в голову не пришло никому говорить. Это останется между нами.

– Спасибо.

– Не за что. Ты ж мой друг.

– Привет, девчонки, – весело поздоровался Сигмунд. – Макакус влюбился!

Муна едва успела открыть дверь. Эллен Кристина стояла прямо за ее спиной. Маркус не верил своим ушам.

– Но… Сигмунд, – прошептал он. – Я же просил…

– Правда? – спросила Эллен Кристина.

– В кого? – заинтересовалась Муна.

– Нет… – пробормотал Маркус.

– В Александру, – сказал Сигмунд.

– Ой! – прошептал Маркус и дернул Сигмунда за рукав, но тот продолжал.

– Но он считает, что у него нет шансов.

– А по-моему, есть, – сказала Эллен Кристина.

– И по-моему тоже, – согласилась Муна. – Макакус красивый, только надо с ним хорошенько познакомиться.

– Да, – сказал Сигмунд, – но он сам так не думает. Нам надо ему помочь.

Маркус поглядывал, куда бы ему смыться, но выражение лиц Муны и Эллен Кристины заставило его передумать. Они не смеялись. Только серьезно кивали, будто понимали, каково ему сейчас приходится. Что касается настоящей любви, то, наверное, девчонки в ней соображают лучше. К тому же Муна и Эллен Кристина – его друзья. Пожалуй, Сигмунд знает, что делает. Если бы он сказал Маркусу, что расскажет им все о его любви, он сразу бы пошел своей дорогой. А теперь Маркус даже рад, что девчонки все знают. Если кто-то и может помочь, так это Муна и Эллен Кристина.

– Согласна, – серьезно кивнула Муна.

– Это дело как раз для «Четырехлистника», – подтвердила Эллен Кристина.

Они направились в комнату Муны.

– Спасибо, – прошептал Маркус Сигмунду, пока они снимали куртки.

– Да что там, – спокойно ответил Сигмунд. – Не стоит благодарностей.

«Четырехлистник» расселся на полу в круг. Впервые с тех пор, как в классе появилась Александра, Маркус наконец-то расслабился. Компания добрых друзей придала ему уверенности и вселила ощущение безопасности.

Маркусу нравилась комната Муны. Здесь он рассказал правду о влюбленности Сигмунда и о собственном невнятном желании. С тех пор он всегда успокаивался, как только попадал сюда. Здесь не пахло никакой опасностью. Здесь он мог быть маленьким, смущенным мальчиком, каким он на самом деле по большему счету и являлся. Здесь никто не смеялся. Здесь хорошо. Здесь только друзья обоих полов. А сегодня вечером он сам – центр внимания. И не противный, над которым все смеются, а популярный, который всем нравится и которому все стремятся помочь. Муна задернула занавески и зажгла свечу.

– А почему бы тебе просто не сказать, что ты влюблен? – спросила Эллен Кристина. – Мне бы, например, это понравилось.

– Ни за что! – ответил Маркус. – Даже если мне кто-нибудь заплатит миллион крон.

– Я могу заплатить сотню, – сказал Сигмунд.

– И я тоже, – кивнула Муна.

– И я, – согласилась Эллен Кристина.

– Итого – триста, – заключил Сигмунд. – Макакус, есть над чем задуматься.

– Нет, – помотал головой Маркус. – Не над чем тут задумываться. Я ее даже не знаю. – Он храбро улыбнулся. – Я всего лишь тюфяк.

И Муна, и Эллен Кристина энергично закачали головами.

– Никакой ты не тюфяк! – сказала Эллен Кристина.

– Трудно себе представить кого-нибудь, кто был бы меньшим тюфяком, – подтвердила Муна.

– Ты можешь быть очень стильным, Макакус, – сказала Эллен Кристина. – Помнишь, когда мы посмотрели «Легенды осени», ты ходил прямо как Брэд Питт?

– Тогда я просто вжился в его образ, – сказал Маркус. – И так же я вжился в роль Квазимодо. Но тогда я не выглядел очень стильным.

– Просто потому, что ты вжился в образ не того героя, – сказала Эллен Кристина. – Могу поклясться, если бы ты выбрал роль Молчаливого Рыцаря, все девчонки в тебя повлюблялись бы!

– Да уж, до тех пор, пока я не снял шлем, – кивнул Маркус. – Тогда бы они развлюбились со страшной скоростью.

– Не обязательно, – ответила Муна. – Мне кажется, ты был мерзким еще несколько дней после того, как побывал Квазимодо. Когда я на тебя смотрела, я одновременно видела и его.

Сигмунд встал.

– Есть идея, – сказал он.

Маркус почувствовал, как вниз по позвоночнику пополз страх.

– Так я и думал, – кивнул он.

Глава одиннадцатая

Сигмунд подошел к стойке. Муна и Эллен Кристина остановились за его спиной. Маркус вошел последним.

– Добрый день, – поздоровался Сигмунд.

Пожилая библиотекарша неуверенно посмотрела на него, но потом просияла:

– Неужели это тот молодой господин, который брал у меня «Хорошие манеры в девяностые годы»?

– Да, – ответил Сигмунд, – точнее, оба господина.

Маркус высунул голову из-за спины Эллен Кристины.

– Добрый день, – проговорил он и спрятал голову обратно.

– Что на этот раз? – спросила библиотекарша и растянула губы в добродушной улыбке. День показался ей долгим, и было выдано столько плохих книг.

– Сегодня нас интересует что-нибудь по искусству любви, – вежливо ответил Сигмунд.

Улыбка тут же исчезла. Библиотекарша посмотрела на девочек.

– Не слишком ли вы еще юные? – спросила она подозрительно.

– Это для него, – сказала Эллен Кристина и вытащила Маркуса к стойке.

– Добрый день, – поздоровался тот во второй раз.

Библиотекарша поджала губы.

– Ах так, и какое же искусство любви тебя интересует, милый мальчик?!

– Мне все равно, – пробормотал Маркус и наклонился, чтобы завязать шнурки.

– Его интересуют книги об известных любовниках, – сказал Сигмунд. – Он уже прочел «Афоризмы о любви» и теперь хочет еще что-нибудь.

– Еще что-нибудь… – рассеянно повторила библиотекарша. – Но как я узнаю точно, что ему надо?

– У вас есть, к примеру, «Ромео и Джульетта»? – спросил Сигмунд.

Женщина просияла:

– А-а, вы о такой литературе?! Я-то уж подумала, вас интересует что-то более сексуальное.

– Нет-нет, – улыбнулась Эллен Кристина.

– Вовсе нет, – подтвердила Муна.

– Нет, – покачал головой Сигмунд. – Его захватила любовь в классическом смысле.

Маркус робко улыбнулся.

– Да, – храбро подтвердил он.

Казалось, что библиотекарше хочется потрепать его по щеке.

– Что ж, тогда у нас большой выбор. Как вам кажется, ему может понравиться история страданий юного Вертера, написанная Гёте?

– Пожалуй, в самую точку, сударыня, – воодушевленно проговорил Сигмунд.

– Я так и подумала, – сказала библиотекарша и с восторгом посмотрела на Маркуса, – а еще у нас есть сборник новелл под названием «Лучшие в мире истории о любви». В нем много прекрасного. Может, ему подойдет?

Она разговаривала с Сигмундом. Маркус подумал, что, в сущности, это не так уж и плохо.

– Да, – подтвердил Сигмунд, – именно что-то подобное мы и ищем.

Тут уж библиотекарша не смогла сдержаться. Она наклонилась через стойку и ласково потрепала Маркуса по щеке:

– До чего же ты любознательный, мой мальчик!

– Да-да, – отозвался Маркус. – А у вас есть «Тарзан – приемыш обезьяны»?

План Сигмунда был ужасен, гениален и в то же время прост. Простота состояла в том, чтобы Маркус попытался влюбить в себя Александру, следуя литературным образцам. Гениальность же заключалась в том, чтобы Маркус забыл про себя самого и полностью сконцентрировался на копируемом примере. А весь ужас этого план был в том, что все должен проделать сам Маркус. Мальчика бросало в дрожь от одной этой мысли, а все эти знаменитые влюбленные были совсем чужими и далекими. Сигмунд объяснял это тем, что Маркус с ними еще не познакомился. Он настолько сольется с книжными героями, что совершенно точно станет великим возлюбленным. Хочет он того или нет.

В библиотеке они взяли пять книг: «Ромео и Джульетту» Шекспира, «Страдания юного Вертера» Гёте, «Лучшие в мире истории о любви» в собрании Могена Кнудсена, «Тарзана» Берроуза и «Дракулу» Брэма Стокера. Собственно, брать они собирались только первые четыре книги, но Маркус настоял и на «Дракуле». «А вдруг я так разойдусь, что укушу ее в шею, – сказал он, – неплохо было бы знать, как это правильно делается». Книжки они поделили между собой. Сигмунд взял «Истории о любви», Муна – «Ромео и Джульетту». Эллен Кристина сказала, что с удовольствием пролистает «Дракулу». Маркусу остались Вертер и Тарзан. И прежде чем разойтись по домам, они договорились встретиться на следующий день у Муны и, как сказал Сигмунд, поделиться литературными изысканиями.

Когда Маркус вернулся домой, Монс сидел на диване и играл на гитаре. Он пел тихим скрипучим голосом какую-то шведскую песню об отчем доме и качающихся березках. Маркус зашел в комнату, но отец только коротко взглянул на него и продолжил петь. Было ясно: он о чем-то грустит. Маркус сел рядом, открыл книжку и, к своему ужасу, обнаружил, что библиотекарша вручила ему старый датский перевод. Да уж, непросто будет с ним справиться. Он уставился на раскрывшуюся страницу.

«Я ловил взгляд Лотты. Увы, он скользил от одного к другому! Но меня, меня, смиренно стоявшего в стороне, он миновал! Сердце мое шептало ей тысячекратное “прости”. А она и не взглянула на меня!»[28]

Ну и что? Эти чувства были ему знакомы. Он сам их испытывал. Единственная разница между юным Вертером и юным Симонсеном оказалась в том, что Вертер по крайней мере пытался поймать взгляд любимой девушки, а Маркус и того не смел. Все, чему он мог отсюда научиться, так это бесполезности подобного занятия. Она все равно не обратит на него никакого внимания. Он с шумом захлопнул книгу.

Монс допел песню про березки.

– Что это ты читаешь?

Маркус положил «Страдания юного Вертера» Иоганна Вольфганга Гёте на стол.

– Да так, пап, взял в библиотеке классику, – сказал он как можно более равнодушно. – Тебе назначили время?

Монс с утра проговорил, что снова пора проверить уши. В них как-то подозрительно шумело. Отец покачал головой:

– Нет, Эллен завтра уезжает.

– Куда это еще?!

– На Канары. С мужем.

Он с силой ударил по струнам.

– А я думал, она разведена, – пробормотал Маркус.

Монс бряцнул еще раз. Еще сильнее.

– Нет, они только разошлись. А теперь хотят попробовать спасти брак. Она вернется через две недели.

Он встал:

– Пожалуй, пойду спать.

Маркус не знал, что и сказать. Он ограничился фразой в духе Сигмунда:

– Я тоже, пап. Не волнуйся, утро вечера мудренее.

– Мудренее, – кивнул отец, – и то правда.

Пошел уже второй час ночи, когда Маркус дочитал «Тарзана» до сто двадцать четвертой страницы. На молодую красивую Джэн Портер напал обезьяний самец Теркоз, но, по счастью, вовремя подоспел Тарзан. Маркус был еле живой от усталости, но он не мог отложить книгу, пока не узнал, что случилось. Он моргнул и стал читать дальше:

«Против длинных клыков обезьяны у человека было узкое лезвие ножа.

Джэн Портер всем своим гибким молодым телом прильнула к стволу большого дерева, прижав крепко руки к нервно дышащей груди, и широко раскрытыми глазами, в которых отражалась смесь ужаса и восхищения, смотрела на бой первобытной обезьяны с первобытным человеком.

Когда громадная туша Теркоза безжизненно пала на землю, она с распростертыми объятиями бросилась к Тарзану.

А Тарзан?

Он сделал то, что сделал бы на его месте всякий мужчина, у которого течет в жилах красная кровь. Он взял женщину в свои объятия и стал осыпать поцелуями ее трепещущие губы.

Одно мгновение Джэн Портер лежала в его объятиях с полузакрытыми глазами. В одно мгновение – первое в ее молодой жизни – она узнала, что такое любовь»[29].

Бледная и дрожащая, Александра сидела на корточках у стены. Огромная фигура нависла прямо над ней. Сперва Маркус подумал, что это Теркоз, но потом он понял свою ошибку. Волосатые руки безошибочно выдавали Воге, который бил себя в грудь и тихо порыкивал. Маркус вскочил с кровати. Настал его час! Тот час, когда неизбежно решится, кто будет вождем обезьян – он сам или Воге.

– Эй, там! – тихо проговорил он.

Воге обернулся. Его глаза жутко закатились, веки практически исчезли, и виднелись одни лишь белки.

– Г-р-р-р-р-р-р-м-л… ф-г-р-р-р-р-р-р-р-р-р! – рычал Воге.

– Йес, – спокойно сказал Маркус. Затем он запрокинул голову и издал неприятный боевой клич своего племени: – Эгей-й-й-й-й-й-й-й-й!!!

– Маркус! Что случилось?

В дверях стоял Монс и с ужасом смотрел на него. Маркус находился посреди комнаты. Он снял с себя верхнюю часть пижамы и напряг все свои мускулы.

– Я… я только…

– Тебе приснился кошмар?

– Мне… нет, в общем-то, нет… Я… я… пойду спать дальше, пап.

Отец поправил на нем одеяло.

– Ну ты меня и напугал.

– Ничего страшного не случилось, пап, – улыбнулся Маркус. – Просто мне приснилось, что я дерусь с Воге.

– С Воге?

– Да. Мне приснилось, что он – обезьяна.

Казалось, Монс не знает, поверить сыну или нет.

– У него такие волосатые руки, – пояснил Маркус.

Отец кивнул.

– Понятно, – сказал он.

Но по нему было незаметно.

– Пап, я не хотел тебя будить.

– Я не спал.

Монс улыбнулся, и только теперь Маркус заметил, что он плакал.

– А что ты делал?

– Читал «Страдания юного Вертера». Потрясающая книга, Маркус, но невероятно грустная.

– Да, пап, все это очень грустно, – сказал Маркус и провалился в сон.

Глава двенадцатая

Когда они собрались у Муны на следующий день, Эллен Кристина сообщила, что в «Дракуле» она не нашла для Маркуса ничего подходящего. Сигмунд сказал, что в «Историях о любви» он отобрал две новеллы, которые надо изучить повнимательнее. А Муна так долго делала уроки, что вообще не успела почитать «Ромео и Джульетту».

– Ну а ты, Маркус, – спросил Сигмунд, – нашел что-нибудь у Гёте?

– Я его не читал, – покачал головой Маркус. – Я увлекся «Тарзаном».

– И что, нашел что-нибудь? – полюбопытствовал Сигмунд.

– Не-а. Тарзан склеил Джэн, победив обезьяну.

Сигмунд почесал затылок.

– Правда? Дай посмотреть.

– Это на странице сто двадцать четвертой, – сказал Маркус и протянул книгу.

Сигмунд вслух прочел отрывок.

– Интересно, – заключил он.

– Да, – сказал Маркус. – Но, к сожалению, у нас нет обезьян.

– Обезьян нет, – улыбнулась Муна. – Зато есть Бастер.

Бастер – это ее пес. Боксер. Он выглядел довольно-таки жутковатым, но на самом деле был добрым, как ягненок, и невероятно веселым. Бастер никогда не кусался, зато облизывал любого, на кого натыкался. И облизывал очень основательно.

– Конечно, – сказал Сигмунд. – Бастер – это выход.

– Супер! – воскликнула Эллен Кристина.

– Что? – спросил Маркус, который не совсем понимал, при чем тут Бастер.

– Если Александра увидит, что ты сражаешься с Бастером и побеждаешь, она наверняка здорово впечатлится таким зрелищем, – объяснила Муна.

– Да, но ведь Бастер не дерется, он только играет, – заметил Маркус, который почувствовал приближение неминуемой катастрофы.

– Александра этого не знает, – отметила Эллен Кристина.

– Во вторник она идет на гандбольную тренировку, – сказала Муна. – Можем взять Бастера и подождать ее перед входом в спортзал. А когда она выйдет, ты «случайно» пройдешь мимо, жуя хот-дог, а мы будем прятаться за углом. Как только ты помашешь хот-догом, я отпущу Бастера.

– Решено, – кивнул Сигмунд.

– Нет, – возразил Маркус.

Ему было не по себе, зато, во всяком случае, он обошелся без обнажения торса, как предлагал Сигмунд. Маркус медленно шел ко входу в спортивный центр, откусывая понемногу от длинного хот-дога. Бастер, как ненормальный, пищал за углом. Муна дала ему понюхать сосиску, и теперь он так сильно тянул поводок, что его приходилось удерживать втроем.

Из здания потянулись первые девочки, идущие с гандбольной тренировки. Маркус ощущал себя не совсем Тарзаном и думал, успеет ли он съесть весь хот-дог до того, как выпустят Бастера. Найдется хорошее оправдание: он просто забылся от голода, а вкуснее венской сосиски ничего быть не может. Маркус как раз собирался откусить от хот-дога, когда почувствовал, что его ноги сами превращаются в теплую, мягкую свежеотваренную сосиску. Появилась она. На лестнице перед входной дверью. Не больше чем в семи-восьми метрах от него. В белом спортивном костюме и с лицом, позолоченным вечерними лучами солнца. Он уже засунул хот-дог в рот, но ему не удалось ни откусить его, ни вынуть обратно. Челюсти совершенно одеревенели. И руки тоже. Вот она посмотрела на него, и мир словно засверкал перед Маркусом всеми красками.

Тут выбежал Бастер. С бешеной скоростью и громким, радостным лаем, размахивая, как пропеллером, обрубком хвоста. Через секунду пес запрыгнул передними лапами Маркусу на грудь, пасть его открылась, и обильно потекла слюна при виде сосиски, торчащей изо рта Вождя обезьян. Маркус не совсем понимал, что происходит, но ему показалось, что собака его целует.

Бастер сожрал ту часть сосиски, которая торчала снаружи, и каким-то удивительным образом умудрился засосать в себя оставшуюся прямо изо рта Маркуса. В следующую секунду они клубком повалились на пригорок. Они катались по земле, Бастер восторженно лаял и пытался найти еще кусочек сосиски у него во рту. Маркус отчаянно боролся и старался вырваться из-под радостного, истекающего слюной чудовища, наконец-то взгромоздившегося ему на грудь. Не надо было делать даже вида, что он дерется. Ему удалось перевернуть Бастера на спину. Пес в восторге завизжал и вскочил на ноги. Одной из передних лап он заехал Маркусу по носу. Маркус тоже завизжал, и в следующую секунду Бастер снова оказался над Маркусом и снова лизал его лицо в поисках остатков сосиски. Они опять перекатились, и Маркус оказался наверху. Оба тяжело дышали. Бастер облизал свою пасть длинным розовым языком и поднял голову, готовый к новому поцелую.

Маркус увернулся, и они продолжили катиться вниз, в сторону лестницы, гавкая и вереща. У первой ступеньки они остановились и лежали, постанывая. Маркус внизу. Теперь, очевидно, Бастер решил, что игр на сегодня хватит. Он в последний раз лизнул Маркуса в ухо и весело побежал к Муне, которая со всеми остальными ждала за углом.

Маркус поднялся и вытер лицо. Сейчас ему надо было издать обезьяний крик победителя, но он решил, что вполне можно обойтись и без этого. Во время схватки он не слышал ничего, кроме собственных воплей и лая Бастера, но теперь обратил внимание на какие-то радостные вскрикивания. Он украдкой посмотрел на вход в спортивный центр. На лестнице стояли четыре девчонки. Они смотрели на него и сотрясались от смеха. И ни одна из них не была Александрой.

– Пока вы дрались, приехала мать и забрала ее с собой, – объяснил Сигмунд. – Но, по-моему, она тебя заметила, – добавил он, чтобы подбодрить Маркуса.

– По-моему, они обе тебя видели, – кивнула Муна.

Они спускались по дороге в сторону жилых домов. Бастер потерял к Маркусу всякий интерес. Пока они дрались, было весело, но теперь пес хотел справить нужду.

Маркус молчал. Он порвал рубашку, а из пары царапин на носу текла кровь. Эллен Кристина протянула ему носовой платок.

– Ничего себе драка получилась, – сказала она. – А кто победил-то?

– Кажется, Бастер, – ответила Муна. – Но в другой раз может быть наоборот.

– Ага, – подтвердил Сигмунд. – Что будем делать?

– Пойдем домой, – сказал Маркус.

Когда Монс спросил, почему Маркус так странно выглядит, сын с горечью ответил, что подрался с превосходящим силами противником.

– А что противник? – спросил отец с ужасом в голосе.

– Сбежал, чтобы пописать, – улыбнулся Маркус.

Монс, который в жизни ни с кем не дрался, с восхищением посмотрел на сына.

– Да что ты говоришь?! – сказал он. – Полагаю, ты не из тех, кому запросто можно перебежать дорогу.

На следующее утро Маркус пошел в библиотеку и сдал «Тарзана». Сигмунд, который напрасно прождал его на перекрестке, послал на первом уроке записку:

«ПОДВЕДЕМ ИТОГИ НА ПЕРЕМЕНЕ».

Маркус тут же отправил ответ:

«ЗАБУДЬ».

Он не мог удержаться. Он просто должен взглянуть на Александру.

Девочка углубилась в задачу по математике и не видела его. Похоже, драка с Бастером не произвела на нее глубокого впечатления. Да, да. Теперь он совсем не отличался от юного Вертера. Она не замечала его, дрался ли Маркус или смотрел на нее. Он был невидим. От Сигмунда пришла новая записка.

«ПОД НАВЕСОМ ДЛЯ ВЕЛОСИПЕДОВ. BE THERE»[30].

– Все испортил хвост, – объяснил Сигмунд.

«Четырехлистник» полным составом стоял под навесом для велосипедов и подводил итоги вчерашних событий. Точнее, подводил итоги Сигмунд, а Муна с Эллен Кристиной ему ассистировали. Маркус был немногословен.

– Если бы Бастер не махал хвостом, это выглядело бы как настоящая борьба, – продолжал Сигмунд.

– Я думаю, никто не обратил внимания – у него такой маленький хвостик, – сказала Муна.

– Обратили, – возразила Эллен Кристина. – В жизни не видела, чтобы такой маленький хвостик так бешено крутился. Может, нам найти другую собаку?

Маркус покачал головой.

– Согласен с Маркусом, – сказал Сигмунд, – нам надо придумать что-нибудь другое. У меня есть план.

– Даже слушать не хочу, – сказал Маркус.

– Но Макакус! – воскликнула Эллен Кристина. – А если план хороший?!

– Мне плевать, – ответил Маркус, – я хочу в туалет.

И он ушел.

– Бедный Макакус, – вздохнула Муна.

– Расслабьтесь, – успокоил их Сигмунд. – Я его знаю. Он просто так не сдается.

– И какой же у тебя план? – спросила Эллен Кристина.

– Сейчас расскажу.

В половине шестого вечера зазвонил телефон, и Монс снял трубку:

– Симонсен слушает… Кто? А-а, это вы! Надо же… вот так сюрприз…

Маркус, сидевший на диване с «Вертером» на коленях, оторвал взгляд от книги. Монс начал теребить галстук, будто его собеседник может увидеть, что тот плохо завязан.

– Значит, вы уже вернулись? Но почему?.. Не получилось? Что ж, очень обидно.

Голос его был грустным, но на лице появилась чуть странная, дурацкая улыбка.

– Могу ли я… завтра… Подождите, посмотрю в ежедневнике. – Он отложил трубку и завязал галстук, а потом снова схватил трубку. – Да, всё в порядке… Да, хорошо… Очень буду рад… то есть… хорошо их проверить. Звенит… Да, большое спасибо… Хорошо, договорились. До завтра.

Отец положил трубку.

– Эллен вернулась, – сказал он с волнением в голосе.

– Я думал, она уехала на две недели, – сказал Маркус.

– Да, но она вернулась! – разъяснил Монс.

– Почему?

– Да что-то там не получилось.

– Что?

– Ну… с ее мужем.

Отец расхаживал по комнате взад-вперед.

– Я так и думал, – проговорил он и повторил: – Я так и думал.

Он взял гитару и начал перебирать струны.

– Oh my darling, oh my darling, oh my darling Clementine.

– Вы еще и на гитаре играете, господин Симонсен?

Сигмунд вошел в гостиную вместе с Муной и Эллен Кристиной.

– Мы звонили, но вы, наверно, не слышали, и мы вошли.

Монс прекратил играть.

– Пожалуйста, спойте еще, – попросила Муна.

– У вас очень красиво получается, – закивала Эллен Кристина.

– Правда, господин Симонсен! – дружелюбно заметил Сигмунд. – Нам нравится хорошая музыка и песни.

– Вообще-то меня зовут Монс, – напомнил отец и ушел в свою комнату, где продолжил петь.

– Послушай, – сказал Сигмунд.

– Не хочу, – отрезал Маркус.

– Муна и Эллен Кристина подружились с Александрой.

– Что?

– Мы подружились с Александрой, – повторила Муна. – А он часто поет?

– Кто?

– Твой отец.

– Нет. Только изредка. Что ты сказала?

– Наверно, лучше начать с начала, – сказал Сигмунд медленно. – Первое. Муна и Эллен Кристина подружились с Александрой. Второе. Теперь мы очень много про нее знаем. Третье. Они расскажут тебе все, что знают. Четвертое. Это и есть мой план.

– А-а, – протянул Маркус.

– Тебе что, больше не интересно? – спросила Эллен Кристина. – Может, ты уже в другую влюбился?

– Я никогда не влюблюсь в другую!

– Вот и хорошо, – кивнул Сигмунд. – Девчонки, рассказывайте.

– Она очень хорошая, – начала Муна. – И Бастер ей показался ужасно милым.

– У нее отец – дипломат, – продолжила Эллен Кристина. – Поэтому они жили в Париже, но теперь ее родители развелись, а мать получила работу на местном радио.

– Да, – кивнула Муна. – Вообще-то она актриса. Мать то есть. Но, наверное, не так-то просто найти работу по специальности после такого долгого отсутствия. Теперь она хочет открыть здесь театр.

– Ее мама, – пояснила Эллен Кристина.

Муна кивнула.

– Александра тоже играла в театре. В школьном, еще в Париже.

Эллен Кристина кивнула.

– У нее очень много интересов. Гандбол, например. Еще – ориентирование.

– Какое ориентирование? – спросил Маркус.

– Ориентирование на местности, – пояснила Муна. – Это такой вид спорта.

Маркус понял:

– А, такое ориентирование!

– А как насчет мальчиков? – весело спросил Сигмунд и подмигнул Маркусу. – Это тоже в сфере ее интересов?

– Нет, – покачала головой Эллен Кристина. – Она ни разу ни с кем не встречалась. Она говорит, они ее избегают. Ей кажется, это потому, что она уродина.

– Неправда! – возразил Маркус. – Это потому, что она очень красивая.

– Мы так ей и сказали, – кивнула Муна. – Но она считает себя уродливой, потому что у нее глаза разного цвета.

– Что за ерунда?! – горячо воскликнул Маркус.

Кто только посмел сказать, что у Александры некрасивые глаза! Да что же это такое?! Тот, кто это сказал, может поцеловать себя в… Потом он сообразил, что она сама так про себя сказала, и немного успокоился.

– Они не уродливые, они очень красивые, – проговорил он спокойно.

– Окей, – резюмировал Сигмунд. – Теперь мы знаем достаточно, и самое главное, мы знаем, что наша дорогая Александра…

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь – «наша дорогая Александра» – подозрительно переспросил Маркус.

– Да, действительно, что ты имеешь в виду? – согласилась с ним Муна.

– Расслабьтесь, – улыбнулся Сигмунд. – Я имею в виду только то, что мы про нее узнали ВПОЛНЕ ДОСТАТОЧНО. Мы знаем, что она хорошая, что ей нравятся театр, животные и ориентирование, но в первую очередь мы теперь знаем, что у нее нет парня и что она не уверена в себе. Это здорово облегчит задачу.

– Какую задачу? – спросил Маркус, который почувствовал, что Сигмунд задумывает следующий план.

– Задачу, которую мы решаем, – произнес Сигмунд. – А именно чтобы Александра заинтересовалась тобой. Думаю, стоит забыть про Тарзана.

– А я думаю, что стоит вообще забыть все это дело, – возразил Маркус.

Сигмунд сделал вид, что не услышал.

– Мы взялись за палку не с того конца, – сказал он. – Мы пытались сделать так, чтобы Александра заинтересовалась Маркусом.

– А разве не этого мы хотим? – удивленно спросила Муна.

– Дело все в том, – надменно произнес Сигмунд, – что это обречено на провал.

Маркус рассеяно кивнул. Сигмунд ему улыбнулся. Инфернальной улыбкой.

– Расслабься, приятель, – покровительственным тоном сказал он. – Проблема Александры не в том, что она не интересуется тобой, а в том, что она думает, что она такая уродина… что сама никого не может заинтересовать. Значит…

– …мы должны заставить ее понять, что Макакус ею очень интересуется, – продолжила мысль Эллен Кристина.

– …и есть хороший шанс, что она тоже заинтересуется Макакусом, – закончила фразу Муна.

– Йес, – сказал Сигмунд.

– Нет, – покачал головой Маркус.

– Я прихватил с собой «Лучшие в мире истории о любви», – сказал Сигмунд. – Там есть новелла, которая так и называется – «Искусство любви». Ее написал Фьорентино, и она повествует о том, как мастер учит молодого человека по имени Буккиоло влюбляться, а также что делать, когда уже влюбился. Он дает ему несколько заданий. Первое – выбрать, в кого он хочет влюбиться. Это Макакус уже сделал, поэтому мы сразу переходим ко второму.

Сигмунд открыл книгу. Из соседней комнаты раздался голос Монса:

– Oh my darling, oh my darling, oh my darling Clementine.

– Забавная песенка, – улыбнулся Сигмунд и начал читать.

Глава тринадцатая

Маркус прошел мимо дома, в котором жила Александра, и посмотрел на окна. Началось выполнение второго задания мастера для Буккиоло.

«Ты должен степенно прогуливаться под ее окнами два или три раза в день. Но смотри, чтобы никто не заметил, что ты смотришь на нее! При этом ты должен так радоваться при виде ее, чтобы она поняла: ты ею интересуешься».

Маркус уже прогулялся мимо дома четыре раза и был практически уверен, что его заметили. Она иногда выглядывала из окна, но каждый раз пряталась в комнате, когда он на нее смотрел. Когда он отчитался перед остальными, ожидавшими его у Муна, обе девочки заключили, что это явный знак пробуждающегося в ней интереса. Теперь он шел в пятый раз. Темнело, Маркус мерз, но он по-прежнему смотрел на окна. Ему показалось, что у него стало наконец получаться и даже удалось выжать одеревенелую улыбку. Она наверняка на него смотрит. Он улыбнулся как можно шире. Открыла окно дама, и он почувствовал, что улыбка словно приклеилась к его губам.

– Эй, там! – крикнула дама. – Что это ты здесь вынюхиваешь?

Маркус улыбался, но ничего не ответил.

– Если ты не прекратишь шататься возле моего дома, я позвоню в полицию!

За спиной дамы появилось лицо Александры.

– Спасибо за прекрасный вечер, – вежливо сказал Маркус и пошел своей дорогой.

– Ну как? – нетерпеливо спросила Муна, когда он, задыхаясь, добежал до собрания «Четырехлистника». – Ты установил контакт?

– Да, – сказал Маркус. – С матерью.

– Тоже неплохо, – заметила Эллен Кристина.

Сигмунд взял книгу и прочитал:

– «Превосходно, я доволен тобой, до сих пор ты прекрасно справлялся. Теперь же ты должен послать к ней одну из тех женщин, что торгуют булавками и сумками. Расскажи ей, что ты весь к ее услугам и что ты сделаешь все, чего она ни пожелает. Когда узнаешь ее ответ, возвращайся и расскажи мне. А я скажу, что делать дальше».

– Пока, – сказал Маркус и пошлепал домой.

В дверях его встретил возбужденный отец:

– Маркус. Мне надо что-то тебе сказать! Я был у Эллен!

– Тебе, пап, нужен слуховой аппарат?

– Нет, но… Маркус… ты же не будешь против, если… я… Ну, понимаешь, о чем я?

– Не совсем.

Монс откашлялся.

– Да просто я… в общем, я пригласил ее пообедать в субботу, если ты не против?

– Конечно, пап. А куда вы пойдете? В «Звезду»?

Монс с облегчением улыбнулся:

– Нет, вообще-то я пригласил ее сюда. Я думаю угостить ее говядиной.

– Какой еще говядиной?

– Той, которую я для нее пожарю. Может, к мясу купить красного вина, как ты полагаешь?

– Отлично, – улыбнулся Маркус.

– Мой мальчик, – сказал Монс и обнял его. – Я так тебя люблю!

– Оставь немного чувств для Эллен, – бросил Маркус.

Ему показалось, что он здорово сформулировал фразу.

Маркус стоял в очереди в кассу супермаркета. Перед ним было еще четыре человека.

Одна из них, дама, казалось, закупала продукты на год вперед. Он сам взял всего литр молока. Ему так хотелось в туалет, но он не смел попросить даму пропустить его вперед. Та наверняка подумала бы, что он обычный нахал. Взрослые часто так думают, когда дети просят их пропустить. Он немного порассуждал на эту тему и подумал: когда же он станет достаточно взрослым, чтобы просить без стеснения? Это, пожалуй, займет какое-то время. Маркус почувствовал, что кто-то пробирается вперед из хвоста очереди, но сделал вид, что ничего не замечает. Ни за что в жизни он не уступит своего места. Даже если нахал старше восьмидесяти.

– Извините, – прозвучал за спиной глубокий девичий голос.

Он вздрогнул, обернулся и посмотрел в разноцветные глаза. Зеленый и карий.

– Ты? – тихо удивилась Александра.

– Я, – сказал Маркус еще тише.

Очередь сужалась вокруг них. Дышать было непросто.

– Можно мне пройти? – спросила Александра.

Маркус молча кивнул, она прокралась мимо, шепча:

– Мне не нужен пакет…

Маркус снова кивнул. Она держала лишь упаковку салата.

Дама, нагруженная товаром, обернулась:

– Нашла салат?

– Да, мама, – сказала Александра и положила его в тележку, глядя на Маркуса удивленным, почему-то чуть обиженным взглядом.

Теперь и дама посмотрела на него.

– По-моему, я тебя уже где-то видела, – проговорила она.

– Я забыл про апельсины, – сказал Маркус.

Он развернулся и вышел из очереди. Когда он вернулся, Александра с матерью уже ушли, а очередь стала вдвое длиннее.

– Здесь ничего не сказано о том, что вы должны подарить ей сумку, – сказал Сигмунд. – Написано, что женщины, торгующие сумками, должны рассказать ей о его любви.

Был вечер пятницы. Члены «Четырехлистника» спускались по тропинке к озеру, чтобы искупаться. Сигмунд был расстроен, девчонки смущены, а Маркус не совсем еще понимал, что случилось.

– Мы подумали, что сначала должны подарить ей сумку, – сказала Муна.

– Вы что, подарили ей сумку? – спросил Маркус.

– Да, – ответила Эллен Кристина. – И пояснили, что это – от тебя.

– Что?!

– Это была какая-то старая сумка, – сказала Эллен Кристина, будто бы от этого стало кому-то легче.

– А вы сказали ей, что он ее любит? – спросил Сигмунд.

– Нет, – покачала головой Муна. – Мы не успели, потому что она ушла. А больше мы ее не видели.

Маркус все еще ничего не понимал.

– А почему она ушла, когда вы подарили ей сумку?

– Она вернула сумку обратно, – сказала Эллен Кристина.

– С чего бы это?

– Наверное, подумала, ты над ней смеешься.

– Что я? Смеюсь?

– Да, – кивнула Муна. – Она просила передать тебе привет и сказать, что она еще не такая старая карга…

– Я знаю, что она никакая не старая карга.

Они дошли до озера. Сигмунд и девочки стали переодеваться. Маркус поднял камушек и бросил его в воду. Тот дважды подпрыгнул.

– Чему это нас научило? – сказал Сигмунд, переодевая плавки.

– Что мы никогда не должны дарить старые сумки, – ответила Эллен Кристина.

– Нет! Что надо все делать самому!

– Удачи, – сказала Муна и одновременно с Эллен Кристиной нырнула в воду.

– Я не то имел в виду! – крикнул Сигмунд и последовал за девочками.

Маркус присел на камень и задумался над словами Сигмунда. Безусловно, он прав. Маркус сам должен справиться. Следующий раз, когда он встретит Александру, он просто-напросто посмотрит ей в глаза и скажет все как есть: «Я тебя люблю». Take it or leave it[31]. Хуже быть просто не может. Чем больше он об этом думал, тем проще ему все казалось. Она же его не убьет. Мир не рухнет. И завтра начнется новый день. Он чуть было не засмеялся. Три коротких слова. И все. Я тебя люблю. Или, может быть, четыре. Я люблю тебя, Александра. Он произнес это вслух. Фьють, вот и все. Нет проблем. Я люблю тебя. А ты меня любишь? – Да. Спасибо тебе. Или: нет. Но все равно спасибо. Птички пели, рыбки плескались. Наступила весна. И душа пела.

– Я скажу это! – крикнул он так громко, что над озером разнеслось эхо.

Купальщики обернулись. Он махнул им рукой. Они помахали в ответ.

– Я скажу, что люблю ее!

Они продолжали махать, но не ему. Он обернулся.

Из леса появилась Александра. На ней был спортивный костюм. На этот раз зеленый. Да-да. Цвета меняются. На шейном шнурке висели карта и компас.

– Это опять ты? – спросила она.

Он кивнул. Деваться было некуда.

– Что, у тебя есть еще для меня подарки? На этот раз пара старых сапог? Я угадала?

– Ха-ха, – проквакал он и попытался улыбнуться.

– Ты, наверно, думаешь, это было ужасно смешно?

– Нет, – покачал головой Маркус, – просто…

– Просто – что?

– Просто я ничего не знал про сумку. Это правда.

Он почувствовал, что все еще улыбается.

– Спасибо, – сказала Александра и снова побежала в лес.

– И тебе спасибо, – сказал Маркус и бросился в воду. Ему нужно было освежиться. Остальные с восторгом приняли его в компанию.

– Ну вот, хороший мальчик, – сказал Сигмунд.

– Что она сказала? – спросила Муна.

– Спасибо, – ответил Маркус и поплыл обратно к берегу.

Пока они вытирались, он поведал, что не признался ей в любви, а только сказал, что не имеет к сумке никакого отношения.

– Но теперь она подумает, что это мы над ней издеваемся! – с отчаянием проговорила Муна.

– Это нас меньше всего волнует, – заметил Сигмунд.

– А что нас волнует больше всего? – спросил Маркус.

– Больше всего нас волнует, что она теперь будет думать, будто ты влюбился в другую.

– С чего это она так подумает?

– Полагаю, что большинство находящихся в лесу, когда ты орал, подумали именно так, – задумчиво произнес Сигмунд. – Но мы найдем выход. Ты сказал, что был смущен, правильно?

– Смущен – не то слово, – пробормотал Маркус.

– А она это заметила?

– Да, если она не слепая.

– Хорошо, – сказал Сигмунд. – Это хорошее начало.

– Для чего?

– Для того, чтобы она тебя пожалела.

– А это поможет?

– Должно, – кивнула Эллен Кристина. – Девчонки часто влюбляются в парней из жалости.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю… и все тут.

Эллен Кристина покраснела, и Маркус на секунду задумался о том, как она ему нравится. Ни к чему необязывающая дружба обоих полов. Если бы любовь была такой же простой!

Его мысли прервал Сигмунд:

– У меня есть план.

Маркус закрыл глаза и подумал о том, какая замечательная, должно быть, жизнь у моряков.

– А нам надо будет что-нибудь делать? – тут же спросила Муна.

– Нет, – покачал головой Сигмунд. – Делать буду я. С Макакусом.

– Звучит многообещающе, – улыбнулась Эллен Кристина. – Давай рассказывай.

– И расскажу, – ответил Сигмунд. – В «Лучших в мире историях о любви» есть интересная новелла. Написана она Карунунганом и называется «Как Большой Зрелый Мужчина».

Маркус, который только что забирался на корабль в Индийском океане, снова сошел на берег.

– Боюсь, это не для меня.

– Она начинается так, – продолжал Сигмунд. – «Очень странно, но в моей семье любовь всегда начиналась с какого-нибудь падения».

Уже почти стемнело, когда Маркус с Сигмундом поднимались по дороге, ведущей к домам. Они пожелали спокойной ночи Муне и Эллен Кристине, которым план Сигмунда показался блестящим. Маркусу так совсем не казалось, но он ничего не сказал, пока они не остались вдвоем.

– В жизни не слышал плана ужаснее! А если я разобьюсь?

Сигмунд по-дружески положил руку на его плечо:

– Успокойся, не разобьешься. Ты же знаешь все заранее!

– Да, но тогда все будет выглядеть неестественно.

– Нет, я появлюсь, когда ты меньше всего будешь этого ждать.

– Ага, значит, у меня все-таки будет шанс разбиться.

– Маленький.

– Она будет надо мной смеяться.

– Нет, смеяться буду я, и тогда она, наверное, съездит мне по физиономии, но я готов рисковать ради тебя. Она играет в гандбол завтра днем. Мы дождемся в кафе, а когда она выйдет, мы все это и устроим.

– Это никуда не годится, – облегченно вздохнул Маркус. – Завтра я должен быть дома.

– Почему это?

– Папа пригласил на обед своего доктора.

– Тебе ради этого не обязательно быть дома.

– Нет, папа боится, что разговор вдруг затихнет. Он так стесняется.

– Доктора?

– Это женщина. По-моему, он влюблен.

– Ах вот как? – задумчиво произнес Сигмунд. – Интересно.

– Я должен помочь ему накрыть на стол, а потом пойду к себе в комнату, когда замечу, что он расслабился.

– Потрясающая возможность, – сказал Сигмунд. Он был очень доволен.

– Для чего?

– Проверить мой план.

– Ты рехнулся! Ты что, хочешь, чтобы я…

– Нет, Макакус, я сам все сделаю. Он еще будет мне благодарен.

Глава четырнадцатая

Монс вытер руки о фартук. Он решил вместо говядины приготовить стейк из баранины. Сейчас тот стоял в духовке, начиненный чесноком. На плите варилась картошка. Две бутылки красного вина стояли открытыми. В блюдце на сервировочном столике лежали орешки, а в холодильнике остывало шампанское. Монс выглядел измученным.

– Я вообще-то не хотел, чтобы ты приглашал Сигмунда, – сказал он. – Мне хотелось, чтобы мы пообедали втроем.

Маркус ожидал подобной реакции. Поэтому он рассказал о своем госте в самый последний момент. До прихода Эллен оставалось всего полчаса, а Сигмунд, очевидно, уже подходил к их дому.

– Расслабься, пап, – улыбнулся Маркус. – Сигмунд только поможет накрыть на стол. Он будет почти все время на кухне.

– Ну да, – кивнул отец. – Тогда порядок. Но я все равно не понимаю такого страстного желания помочь.

– Он хочет получить навыки метрдотеля, – ответил Маркус.

– А я думал, он собирается стать актером.

– Именно поэтому он и практикуется! Ведь актер должен попробовать себя в разных ролях!

Маркус почувствовал, как по-идиотски это прозвучало, но отец так сильно нервничал, что все проглотил и даже не поперхнулся.

– Я рад, что, по крайней мере, он не практикуется у нас в роли мерзавца, – сказал Монс.

Маркус рассмеялся:

– Хорошо сказано, папа!

В дверь позвонили. Монс выбежал в коридор. Маркус медленно пошел за ним.

– Официанта вызывали?!

Сигмунд вежливо поклонился. На нем был темный костюм, белая рубашка и синий однотонный галстук.

– Входи, Сигмунд, – пригласил Монс. – Ты хорошо выглядишь.

– Вы тоже, господин Симонсен, – ответил он. – А фартук – часть костюма?

– Нет, – ответил Монс. – Просто я еще не переоделся.

– You could have fooled me[32], – сказал Сигмунд и последовал за Монсом в гостиную. – Я проверю, как идут дела в горячем цехе.

Он вышел на кухню, а отец прошептал Маркусу:

– Проследи, чтобы он там и оставался.

Сигмунд высунул голову из-за двери:

– Да, здесь хватает дел. Давай-ка, приятель, помоги мне.

Монс уже собирался пойти на кухню, но Маркус его остановил:

– Он имеет в виду меня, папа. Я его помощник, рядовой официант.

– Боже мой, – произнес отец и пошел к бару, чтобы налить себе виски.

– Хорошо, – сказал Сигмунд. – Мы уже взялись за дело. Когда она придет?

В дверь позвонили.

– Кажется, уже пришла, – ответил Маркус.

Сигмунд вышел в гостиную, Маркус шел за ним по пятам. Монс направлялся к двери.

– По-моему, не стоит, господин Симонсен.

Монс обернулся:

– Ты это о чем?

– Да так, – пожал плечами Сигмунд. – Безусловно, ваш передник восхитителен, но тем не менее…

– Нет! – воскликнул Монс. – Я еще не переоделся! Пообщайся с ней пока, Маркус. Не ты, – строго сказал он Сигмунду, который собирался открыть дверь.

– Добро пожаловать, – уже здоровался Сигмунд.

Эллен Бюэ выглядела немного растерянной.

– Я не перепутала адрес?

– Безусловно, нет, – вежливо сказал Сигмунд, – если вы – доктор Бюэ.

– Да, я – Эллен Бюэ. А ты кто?

Маркус высунул голову из-за спины Сигмунда:

– Это просто Сигмунд.

– А, привет, Маркус, – улыбнулась Эллен.

– Привет, – сказал Маркус.

– Сигмунд Бастиансен Вик, – представился Сигмунд. – Разрешите, я помогу вам снять пальто, доктор Бюэ?

– Он практикуется в навыках метрдотеля, – пояснил Маркус.

– Надо же! – снова улыбнулась Эллен и повернулась спиной к Сигмунду.

Казалось, тот не понимает, что делать.

– Вы разве не поможете мне снять пальто, господин Бастиансен Вик?

– О, конечно! – засуетился Сигмунд и помог Эллен раздеться. – Можете говорить просто Сигмунд, доктор Бюэ.

– А ты можешь называть меня Эллен, – ответила она и проследовала за Маркусом в гостиную.

Гостья огляделась:

– Как у вас тут уютно. А где Монс?

– Он переодевается.

Только теперь Маркус обратил внимание, какая она красивая. Он не заметил этого в ее кабинете. Тогда она была врачом, а теперь стала Эллен. Ей вряд ли больше сорока. У нее светлые волосы и голубые глаза. Чувственные губы. Она пользуется помадой, но не чрезмерно. На ней черное платье, белая блузка и черные туфли на не очень высоких каблуках. На шее серебряная змейка…

– Какая вы красивая, – сказал Маркус.

– Спасибо, – улыбнулась Эллен.

Сигмунд вошел в комнату из коридора:

– Я повесил пальто.

Она и ему улыбнулась.

Сигмунд поклонился:

– Пожалуйста, присаживайтесь.

– Куда?

Казалось, Сигмунд чувствовал себя не совсем на высоте, но он старался изо всех сил.

– Куда угодно. Чувствуйте себя как дома.

Она села на диван.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросил Маркус.

– Большое спасибо.

– У нас есть превосходное шампанское, оно сейчас охлаждается, – сказал Сигмунд и исчез на кухне.

Эллен засмеялась.

– Это твой друг, Маркус?

– Да, на самом деле он не такой уж странный, каким кажется.

– По-моему, он очень милый, – тихонько рассмеялась Эллен.

Сигмунд вошел, катя сервировочный столик, и попытался сделать вид, что не слышал ее слов.

– Да, вот и я с орешками и шампунем… то есть шамп… Короче, вот и я.

– Все хорошо, Сигмунд, расслабься, – сказала Эллен.

– Он никогда не расслабляется, – заметил Маркус.

Сигмунд постарался открыть бутылку с шампанским. Пробка взлетела к потолку, а струя попала ему в нос. «Метрдотель» сделал вид, будто ничего не случилось, и наполнил бокал Эллен. Пена вытекла наружу.

– Прошу прощения, – пробормотал Сигмунд.

– Ничего страшного, – сказала Эллен.

Тут вышел Монс. На нем были серые брюки, белая рубашка и бордовый пиджак. Галстук был желтый с рисунком наподобие черных подковок.

– Привет, Эллен, – сказал он. – Ты уже пришла?

Она встала и обняла его.

– Официант угостил меня шампанским.

Сигмунд снова оказался на высоте.

– Не желаете ли тоже бокал, господин Симонсен?

– Да, спасибо, и меня по-прежнему зовут Монс.

– Мне кажется, метрдотель пытается вести себя официально, – улыбнулась Эллен. – Сигмунд, я права?

– Стараемся изо всех сил, – ответил тот и подал шампанское Монсу, а потом обратился к другу: – Ну что, Маркус, прогуляемся на кухню?

Перед уходом он кивнул Монсу:

– Забавный галстук, господин Симонсен.

– Что ж, Монс, шампанского? – предложила Эллен.

– Шампанского, – кивнул Монс и поднял бокал.

Сигмунд поставил орешки на стол рядом с шампанским:

– Угощайтесь.

Монс обреченно посмотрел на Маркуса, который понял этот взгляд и потянул Сигмунда за рукав:

– Пошли.

– Ладно. Будут ли еще заказы, пока мы не закрылись?

– Пока что до свидания, Сигмунд, – сказала Эллен и села на диван.

Когда мальчики вышли на кухню, они услышали ее смех.

– Опасная дама, – покачал головой Сигмунд.

– Она вовсе не опасная. Она просто классная.

– Ты уверен, что сработает?

– Да. Если не сработает с твоим отцом, то не сработает ни с кем.

– Надеюсь, он себе ничего не повредит, – сказал Маркус и вынул стейк из духовки.

Когда они вошли в гостиную, Эллен и Монс сидели на диване и пили шампанское. Было видно, как Монс суетится, а на щеках его разгорелись красные пятна.

– И самое ужасное, что Уле Мартин, этот обманщик, думал, что надул меня, а на самом деле он обманул самого себя.

– Правда? – спросила Эллен.

– Да, – сказал Монс и разразился громким квакающим смехом, который Маркус так легко узнал. – Я надул обманщика!

Отец отхлебнул шампанского.

– Забавная история, – сказала Эллен и улыбнулась вежливо, но несколько недоуменно.

– Кушать подано, – сказал Сигмунд.

Парочка поднялась и подошла к столу. Сигмунд отодвинул стул для Эллен, а Монс прошептал Маркусу:

– Это ужасно. Я выгляжу полным идиотом. Я совсем не умею пить шампанское.

– Не волнуйся, пап. Ты замечательно справляешься, – прошептал в ответ Маркус. – И не пей много красного вина.

Монс покачал головой и уселся за стол.

По большому счету обед прошел очень хорошо. Монс постепенно расслабился. К нему вернулся его привычный голос, он сделал несколько маленьких глотков вина и почти нормально разговаривал с Эллен о самых обычных вещах: о том, как закладывает уши, об ужасах аллергии и политической ситуации в Европе. В воздухе не пахло любовью, но настроение у всех было хорошим. Сигмунд постарался стать незаметным метрдотелем, а Маркус оказывался вовремя рядом. Он вообще чуть не забыл про план и радовался тому, что и отец, и Эллен, кажется, чувствовали себя вполне комфортно. Когда они с другом подали десерт, Монс отлучился в ванную.

– У тебя очень славный отец, Маркус, – сказала Эллен. – И ты тоже хороший. Как приятно, когда появляются новые друзья.

Сигмунд откашлялся.

– И метрдотель тоже очень симпатичный, – сказала она и подмигнула Сигмунду. – Только когда не сильно напрягается.

Вернулся Монс. Он причесался и выглядел теперь совсем недурно.

– А-а, вот и мороженое! – воскликнул он и потер руки.

Сигмунд взялся за спинку его стула.

– Спасибо, Сигмунд, – сказал Монс и сел.

– Алле-оп! – произнес Сигмунд и элегантным движением выдернул из-под него стул.

Монс с грохотом повалился на пол. Падая, он стянул со стола бокал. Красное вино пролилось на брюки.

Сначала все замерли, а потом началось черт-те что. Эллен подскочила с места и теперь, ошарашенная, смотрела на Сигмунда, который стоял над Монсом, держа в руках стул. Маркус подбежал к ним:

– Все в порядке, пап?

– Он выдернул стул? – с удивлением проговорил отец.

Сигмунд смотрел на него сверху вниз.

– Вы не ударились, господин?..

Ему не удалось продолжить.

– Ты выдернул стул, маленький мерзавец! Ты выдернул стул!

Сигмунд кивнул:

– Да, но если хотите знать, почему я…

Монс поднялся на ноги. Он, потирая ушибленный копчик, шагнул к Сигмунду.

– Ты выдернул стул! – прошипел он.

Сигмунд опустил стул и попятился назад:

– Не хотите ли присесть, господин Симонсен?

И тут Монс взорвался. Он подбежал к Сигмунду, рыча, как разъяренный бык:

– Вон! Вон из моего дома, нахал!

Сигмунд быстро ретировался к двери:

– Да, но если бы вы разрешили мне объяснить…

– Вон!

– Это был только план, который…

– План?!

– Да, я думал только…

– Вон!

«Метрдотель» быстро выскочил из гостиной. Монс преследовал его по пятам.

Эллен выглядела потрясенной.

– Какого черта он так сделал?

– Не знаю, – пожал плечами Маркус. – Он хотел только посмотреть, что из этого получится.

– Это же опасно! – проговорила Эллен.

Монс вернулся в комнату.

– Пап, ты не ударился? – нервно спросил Маркус.

– Не ударился?!

– Ага…

– Отродясь так больно не было. По-моему, я сломал копчик! Он что, совсем рехнулся?!

– Нет, пап. Он ради меня так сделал. Но теперь он понял, что план был неудачный.

Маркус воспользовался небольшой паузой, чтобы догнать Сигмунда. Они встретились у перекрестка.

– Он мне даже не дал объяснить! – рассерженно проговорил Сигмунд. – Сделай это за меня, Маркус, иначе он подумает, что я свихнулся.

– Сделаю, – ответил Маркус. – Но лучше тебе не появляться у нас какое-то время.

– Согласен. А она как?

– Она ужасно удивилась.

– Она не подбежала с полотенцем вытереть его брюки, как Роза в «Большом Зрелом Мужчине»?

– Не-а.

– И не сказала, что я – просто хам, на которого не стоит обращать внимание?!

– Нет.

– Странно. А Роза сказала. А что же тогда говорила Эллен?

– Она сказала, это опасно.

Сигмунд посмотрел огорченно.

– Откуда я знал, что он так ударится?! – Но тут же просиял. – Нет худа без добра, Макакус. Зато мы убедились, что план плохой.

– Я убедился, – заметил Маркус. – Ты считал, что он очень хороший.

– Нет, – сказал Сигмунд. – По правде сказать, и у меня имелись подозрения.

Когда Маркус вернулся домой, Эллен уже ушла. Монс лежал на диване, укрывшись пледом. По его взгляду Маркус понял, что лучше рассказать всю правду немедленно. Трудно представить более заинтересованного слушателя, чем отец. Папа напряженно следил за рассказом с начала и до конца, ни разу не перебив Маркуса. Выслушав все, он сделал нечто, что Маркус запомнил на всю жизнь. Он не засмеялся. Он не начал ругаться. Он просто встал с дивана, подошел к сыну и сказал очень серьезно:

– Всё в порядке.

Потом кивнул и начал убирать со стола, не задавая никаких вопросов. Он все понял. Маркус помог ему с уборкой. Потом они мыли посуду. Маркус тоже ни о чем не спрашивал. Это сейчас было не нужно. Монс знал, каково Маркусу, а Маркус знал, каково отцу. Было немного грустно, но с этим ничего нельзя поделать.

У Монса с Эллен Бюэ так ничего и не получилось.

Глава пятнадцатая

Муне и Эллен Кристине удалось убедить Александру, что никто над ней не смеялся. Они просто неправильно поняли Маркуса. Он вовсе не просил их дарить ей сумку, просто заметил, что ей, наверно, нужна спортивная сумка, раз она занимается ориентированием. Сигмунд прикидывал, не стоит ли сразу же сказать, что Маркус любит ее больше всего на свете. Но потом решил, что еще рановато. Попытка привлечь внимание с помощью Бастера вызвала у девочки чувства только по отношению к собаке. Прогулки взад-вперед перед домом оказались тоже неудачными. План вырвать стул из-под Маркуса, чтобы вызвать ее сострадание, был отклонен. Если бы они теперь рассказали о его большой любви, это вряд ли оказало бы нужное воздействие. Александра просто еще недостаточно созрела. Самое удачное, что они придумали сейчас, – сказать, что Маркус любит природу. Когда Маркус спросил, какой в этом смысл, Сигмунд ответил, что это будет великолепным объяснением, почему он орал возле озера: «Я скажу ей, что люблю ее!»

– Когда она узнает, что ты кричал о любви к матушке-природе, она только подумает, как это замечательно. Она же сама – любительница природы.

Так и сделали. Александра приняла объяснение, хотя и подумала: «Странно, что Муна и Эллен Кристина рассказали об этом именно мне».

Таким образом, разрешилась пара мелких трудностей, но самая большая до сих пор оставалась. Сигмунд считал, что Маркус настолько запутал дело, что теперь просто невозможно будет дать ей понять, что он ее любит. Они должны найти метод, который прояснит ситуацию и одновременно заставит ее влюбиться в Маркуса. Может быть, ответ скрыт в «Ромео и Джульетте»? Муна так и не прочла книжку, но теперь в кино шел фильм с Леонардо Ди Каприо и Клер Дэйнс в главных ролях. «Четырехлистник» полным составом отправился в кинотеатр.

История о Ромео и Джульетте потрясала своей красотой и ужасом одновременно. Влюбленные были из двух разных семей. Ромео носил фамилию Монтекки, а Джульетта – Капулетти. Все Монтекки ненавидели всех Капулетти, а все Капулетти – всех Монтекки. Единственными представителями этих семей, которые друг друга не ненавидели, были как раз Ромео с Джульеттой. Потому что они любили друг друга. Да, Маркус даже подумал, что Ромео любит Джульетту так же сильно, как он Александру. Ромео и Джульетта тайно обвенчались, но потом двоюродный брат Джульетты убил лучшего друга Ромео, и тогда Ромео убил двоюродного брата Джульетты, и за это герцог прогнал его из города. Когда Джульетта узнала, что Ромео убил ее брата, она ужасно расстроилась, потому что очень любила брата. Но когда ее родители потребовали, чтобы она вышла замуж за парня по имени Парис, то расстроилась еще сильнее, потому что уже была замужем за Ромео. И Ромео ей нравился куда больше, чем брат, и еще больше, чем Парис. Тогда ей помог монах по имени Лоренцо. Он дал ей яд, благодаря которому она оказалась мертвой, хотя на самом деле оставалась живой. Потом ее, по обычаю тех мест, положили в открытый гроб в склепе. Монах должен был послать записку Ромео о том, что она лежит в склепе, но что его любимая жива. Ромео пришел бы к ней, она бы проснулась, и они отправились бы в Падую, как было сказано в записке. Но все сорвалось! Ромео узнал, что Джульетта мертва, но не получил записки, тогда он тоже достал яд, пришел в склеп, поцеловал ее и принял свой яд. Когда Джульетта проснулась и увидела мертвого Ромео, она покончила с собой, вонзив в грудь кинжал. Вот так чудовищно грустно все закончилось… Но с тех пор две семьи подружились. Так что, как говорится, нет худа без добра.

Версия шекспировской трагедии в постановке База Лурмана оказалась невероятно современной: действие происходило в наши дни, хотя пьеса была написана много веков назад. Сигмунд прочел в газете, что старую пьесу экранизировали так, что даже современные подростки будут в состоянии ее выдержать. И они выдержали.

Маркус не плакал так много с тех пор, когда смотрел «Легенды осени». Девчонки выли и считали Леонардо Ди Каприо еще более красивым, чем Брэд Питт.

Александра тоже была в кино. Она сидела впереди, и Маркус по ее плечам заметил, что она плачет. Но не воет. Вовсе нет, она же понимает, что к чему!

Когда фильм закончился, они шли по улице к «Макдоналдсу», а Сигмунд анализировал новую экранизацию классической пьесы. В своих суждениях он был беспощаден.

– Современные эффекты оттеняют глубину самой трагедии. Чистая, классическая версия куда более предпочтительна.

Девочки не слушали. Они смотрели на Маркуса, который шел на несколько метров впереди.

– Видишь, Муна? – спросила Эллен Кристина.

– Да, – кивнула Муна. – Он идет прямо как Леонардо Ди Каприо.

Сигмунд посмотрел на Маркуса.

– У меня есть план, – сказал он.

– Ты хочешь…

Гамбургер застрял у Маркуса в горле. Сигмунд стукнул его по спине.

– …хочешь организовать театральную труппу и поставить «Ромео и Джульетту»?

– Да.

– И я должен буду играть… Ромео?

– Да, да!

– А Александра будет Джульеттой?

– Да, да, да!

– Нет, нет, нет!

– Да, Макакус. Это – суперидея, – сказала Муна. – Согласна, Эллен Кристина?

– Да, ты вживешься в роль, и тогда, я просто уверена, она в тебя влюбится.

– Я тоже уверена, – подтвердила Муна, – а когда ты ее поцелуешь, она поймет, что ты в нее влюблен.

– Поцелую? – поперхнулся Маркус.

Сигмунд кивнул.

– А что? – улыбнулся он. – Трагедия Ромео и Джульетты может превратиться в счастливую историю Маркуса и Александры.

– Но, как… откуда ты знаешь, что она захочет играть Джульетту?

– Захочет, наверняка! – сказала Муна. – Ей же нравится театр!

– Не факт, что он нравится ей настолько, чтобы она согласилась целоваться со мной, – пробормотал Маркус.

– Можешь положиться на нас, – успокоила его Муна.

– Да, – подтвердила Эллен Кристина, – положись на нас.

– Осталось только начать, – сказал Сигмунд.

– Подождите, – попросил Маркус.

Они посмотрели на него. Муна с восхищением, Эллен Кристина серьезно, а Сигмунд оценивающе. Он уже начал искать черты Ромео в Маркусе, который, в свою очередь, отчаянно искал способ, как бы подальше убежать от Ромео. И нашел.

– Нет, – покачал головой он, – не годится.

Они все смотрели на него.

– Не годится, потому что надо репетировать, так?

Сигмунд кивнул:

– Да, только постоянные репетиции превращают актера в мастера.

– А когда я буду репетировать, я не буду Ромео, так?

Сигмунд покачал головой:

– Нет, во время репетиций актер исследует роль. Репетирует, ошибается, опять репетирует.

– А вот как раз это и не годится, – сказал Маркус, которому теперь становилось легче. – Все было бы хорошо, если бы я мог сразу же сыграть Ромео, но когда я буду репетировать поцелуй с Александрой, вот тут я и вляпаюсь, и мне станет так стыдно, что я больше не смогу репетировать.

– Может, тебе потренироваться на мне, – предложила Эллен Кристина.

Маркус всегда думал, что она очень умная. Но теперь засомневался.

– Ерунда какая!

– Почему? – Эллен Кристина, казалось, слегка обиделась.

– Александра ведь не поймет, что я в нее влюблен, если ты будешь играть Джульетту.

– Я не буду играть Джульетту, – сказала Эллен Кристина.

Теперь она совсем погрустнела.

– Я только помогу тебе репетировать. Когда ты будешь Ромео, ты будешь играть с ней.

– Замечательная идея, – сказал Сигмунд.

– Отвратительная идея, – покачал головой Маркус. – Потому что тогда кто-то другой должен репетировать Ромео для нее, когда она будет репетировать Джульетту.

Сигмунд кивнул:

– Правильно. Это должен сделать кто-то другой.

– И этот другой должен заболеть, чтобы я выступил вместо него.

Сигмунд снова кивнул:

– Правильно.

– А шансы, что он заболеет, не так велики.

– Велики, – возразил Сигмунд. – Если Ромео буду играть я.

– Супер! – восхитилась Эллен Кристина.

Муна отреагировала не так восторженно:

– Это значит, ты во время репетиций будешь целоваться с ней?

– Нет, я буду только делать вид, – сказал Сигмунд и обнял подругу.

– Ну смотри, – проговорила Муна, отстранившись.

Маркус знал, что битва проиграна, но он сражался до последнего.

– А что я буду делать, пока вы репетируете? Я же не могу ввестись в спектакль, не зная, что происходит.

– Ты будешь играть второстепенную роль, – сказал Сигмунд.

– Какую?

– Человека, который много времени проводит с Джульеттой. Тогда ты сможешь изучить ее поближе, пока она репетирует. Ты будешь играть ее кормилицу.

Маркус даже вспотел.

– Но это же женщина!

– Именно! – воскликнул Сигмунд. – Это гениальный ход. Во времена Шекспира женщин часто играли мужчины. Я скажу, что просто продолжаю традицию.

– Интересно, – согласилась Эллен Кристина. – И никто не подумает, что это странно.

– Нет, – сказал Маркус. – Я так подумаю.

После первого урока «Четырехлистник» полным составом подошел к Воге, и ребята сказали, что они собираются основать труппу. И теперь думают, можно ли пару раз в неделю репетировать в спортивном зале. Воге сразу же загорелся идеей, а когда услышал, что Сигмунд хочет ставить «Ромео и Джульетту», его ликование только усилилось. Директор школы наверняка потребует, чтобы на репетициях присутствовал кто-нибудь из взрослых, и Воге уверил, что совсем не против им помочь. Он уже предвкушал, как молодые и, несомненно, талантливые актеры будут интерпретировать трагедию Шекспира.

– Может, у вас найдется какая-нибудь роль и для меня? – спросил он, смущенно улыбаясь.

– Вы можете сыграть брата Лоренцо, – сказал Сигмунд.

– Лоренцо… – проговорил Воге и строго посмотрел на Эллен Кристину.

Так вот: иди домой; будь весела

И дай согласье стать женой Париса.

А завтра, в среду, постарайся на ночь

Одна остаться: в эту ночь пускай

Кормилица с тобою не ночует[33].

– Нет уж, вот чего она точно не сделает, так не станет со мной ночевать, – пробормотал Маркус.

– Джульетту не я буду играть, – сказала Эллен Кристина.

Воге, казалось, уже никого не слышал.

– Да, так звучит перевод этой потрясающей трагедии, – сказал он и мечтательно посмотрел в окно.

– Ой, а вы знаете все наизусть? – восхищенно спросила Муна.

– Да, «Ромео и Джульетта» – моя любимая драма. Я и по-английски ее знаю. Хотите послушать?

– Нет, не сейчас, – оборвал его Сигмунд. – Мы будем играть на норвежском.

На доске объявлений они повесили листок, в котором сообщалось, что все заинтересованные в участии в новой школьной театральной труппе «Шекспир и мы» могут пройти кастинг на постановку «Ромео и Джульетты» в спортзале во вторник, в семь часов. Эллен Кристина поговорила с Александрой, которая оказалась совсем не против участия.

Кроме «Четырехлистника» и Воге пришло пятнадцать человек. Четырнадцать девочек и один мальчик, которого звали Трим Томас, но ему было всего пять лет, и он оказался братом Турид, которой пришлось взять его с собой, потому что родители пошли в гости. Когда Сигмунд объявил, что Джульетту будет играть Александра, двенадцать девочек тут же ушли. Тем самым их осталось семеро, не считая брата Турид. Ансамбль включая Воге, Эллен Кристину, Муну, Александру, Турид, Маркуса и Сигмунда.

– Хорошо, – подвел итог Сигмунд. – Придется переработать пьесу на семь действующих лиц.

– Восемь, – сказал Трим Томас. – Я тоже умею считать.

– Нет, ты слишком маленький, – сказала Турид, но Сигмунд потрепал Трима по голове.

– Вовсе нет. Ты можешь быть братом Джульетты. От этого трагедия только выиграет.

– Я так понимаю, у тебя уже готов план постановки, – сказал Воге и радостно потер руки.

Глава шестнадцатая

Сигмунд настоял на том, чтобы переработать «Ромео и Джульетту» самостоятельно. Муна и Эллен Кристина считали, что это уж слишком: он и режиссирует, и играет Ромео, и перерабатывает пьесу. Но Сигмунд объяснил, что привык работать именно так.

В воскресенье вечером он закончил. К родителям Муны пришли гости, поэтому «Четырехлистник» заседал у Маркуса. У отца не предвиделось никаких гостей. Когда они собирались сесть, Монс вошел в комнату и выдернул стул из-под Сигмунда.

– Теперь мы квиты, – сказал он и вернулся на кухню.

Сигмунд потер копчик, аккуратно сел, раздал всем по экземпляру и начал читать.

Пьеса была сильно укорочена, часть персонажей исчезла совсем, но зато стало намного проще следить за действием. И Маркус, и девочки остались под большим впечатлением.

Сигмунду действительно удалось сделать версию для семи актеров и одного мальчика.

– Да, – сказал он, когда закончил читать и ему зааплодировали, – Шекспир, безусловно, потрясающий драматург. Но он слишком болтлив.

Потом Сигмунд раздал листок исполнителей, который выглядел так:

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР

(перевод с английского)

ПЕРЕРАБОТАНО СИГМУНДОМ БАСТИАНСЕНОМ ВИКОМ

ЭСКАЛ, герцог Веронский – Турид Юттердал

ПАРИС, молодой дворянин – Турид Юттердал

МОНТЕККИ, глава дома Монтекки – Эллен Кристина Холм

ЕГО ЖЕНА – Муна Хенсен

КАПУЛЕТТИ, глава дома Капулетти – Муна Хенсен

ЕГО ЖЕНА – Эллен Кристина Холм

РОМЕО, сын Монтекки – Сигмунд Бастиансен Вик

МЕРКУЦИО, родственник герцога и друг Ромео – Муна Хенсен

БЕНВОЛИО, племянник Монтекки и друг Ромео – Турид Юттердал

ТИБАЛЬТ, племянник синьоры Капулетти – Эллен Кристина Холм

БРАТ ЛОРЕНЦО, францисканский монах – Бьяртмар Воге

ДЖУЛЬЕТТА, дочь Капулетти – Александра Монсен

ТОМАС, брат Джульетты – Трим Томас Юттердал

КОРМИЛИЦА Джульетты – Маркус Симонсен

РЕЖИССЕР – Сигмунд Бастиансен Вик

ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА – Маркус Симонсен

СЦЕНОГРАФИЯ – Сигмунд Бастиансен Вик

КОСТЮМЫ – Муна Хенсен, Эллен Кристина Холм и Сигмунд Бастиансен Вик

СУФЛЕР – Бьяртмар Воге

– Вопросы есть? – спросил Сигмунд.

– Есть, – сказала Муна. – Ты, значит, будешь играть Ромео, будешь режиссером и делать сценографию?

– Что такое сценография? – спросил Маркус.

– Декорации и кулисы, – ответил Сигмунд. – Но я не буду их делать. Я только решу, как они должны выглядеть.

– А кто их тогда будет мастерить? – поинтересовалась Эллен Кристина.

– Я думал попросить Воге.

– Я не уверен, что Воге согласится делать декорации, – проговорил с сомнением Маркус.

– Нет, но он может найти кого-нибудь, кто сделает. Правда, Муна?

– А еще ты будешь помогать нам с Эллен Кристиной искать костюмы.

– Нет, – покачал головой Сигмунд. – Я только решу, какие костюмы нужны.

– Значит так, да? – язвительно сказала Муна.

– Нет, я буду только советовать.

– А если нам твои советы не понравятся?

– Все решаю я, – сказал Сигмунд.

Она посмотрела на него.

– Хорошо, решаете вы, – проговорил он спокойно.

– Совсем другое дело, – сказала Муна.

– Думаешь, Воге будет суфлировать? – спросила Эллен Кристина.

– А что такое суфлировать? – уточнил Маркус.

– Шепотом подсказывать реплики актерам, если те вдруг что-то забудут, – пояснил Сигмунд.

– А-а, – понял Маркус, – тогда я уверен, что он будет. Он же знает всю пьесу наизусть.

– Лишь бы не начал суфлировать по-английски, – заметила Муна.

Сигмунд встал:

– Ну, вот и договорились. Я созываю всех на читку во вторник, и мы начинаем.

– А мы не можем начать репетицию прямо сейчас? – спросила Эллен Кристина. – Где Макакус будет Ромео, а я Джульеттой?

– Мы никуда не спешим, – заметил Маркус, но остальным идея очень понравилась, и Сигмунд предложил отрепетировать сцену маскарада в доме Капулетти, когда Ромео и Джульетта встречаются впервые. Все расселись вокруг обеденного стола, и Маркус начал читать.

Когда рукою недостойной грубо

Я осквернил святой алтарь – прости…

– Что значит – осквернил?

– То, что он теперь уже не святой, – пояснил Сигмунд. – Продолжай.

Как два смиренных пилигрима, губы

Лобзаньем смогут след греха смести…

– Мне ее сразу целовать?

– Можешь и сразу, – улыбнулась Эллен Кристина.

– Нет, – отрезал Сигмунд. – Читайте дальше.

– Хорошо, – сказала Эллен Кристина и продолжила.

Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно

К своей руке: лишь благочестье в ней.

Есть руки у святых: их может, верно,

Коснуться пилигрим рукой своей…

– Теперь можешь поцеловать меня, Маркус.

– Нет, – сказал Сигмунд. – Читай дальше.

Даны ль уста святым и пилигримам? – прочел Маркус, не совсем войдя в роль.

Да, – для молитвы, добрый пилигрим, – прочла Эллен Кристина.

О, если так, то, милая святая, – продолжил Маркус, —

Позволь губам молиться, подражая

Моей руке; даруй ей благодать,

Чтоб веры мне своей не потерять…

– Даруй благодать – это как? – спросил он неуверенно.

– Поцелуем, конечно, – ответила Эллен Кристина.

Не двигаясь, святые внемлют нам.

Маркус продолжил:

Недвижно дай ответ моим мольбам.

Он оторвал взгляд от книги.

– Здесь написано, что я ее целую.

– Вот именно, – сказала Эллен Кристина.

– Я что, сейчас ее должен целовать?

– Необязательно, – ответил Сигмунд, – у нас только читка.

– Может, стоит все-таки как следует репетировать? – неуверенно предложила Эллен Кристина.

– Пожалуй, – согласилась Муна, – так будет лучше.

– Окей, – сказал Сигмунд. – Поцелуй ее.

– Не хочу.

– Не будь трусом, – сказала Муна, – это же только Эллен Кристина.

– Да, – сказала Эллен Кристина, – это же только я.

– Ну, давай, – сказал Сигмунд. – Надо же с кого-то начать!

Маркус подумал, что он прав. Он ни разу в жизни еще не целовался с девушкой и не думал, что первый раз настанет именно теперь. С другой стороны, это была только репетиция, а не настоящий поцелуй. Он взглянул на Эллен Кристину, ее взор затуманился.

– Ну да, – пробормотал он и поцеловал ее.

Он хотел поцеловать ее в щеку, но она повернулась к нему, и он попал прямо в губы. Маркус тут же отодвинулся, глянул в текст и прошептал:

Твои уста с моих весь грех снимают.

– Еще раз, – потребовал Сигмунд.

– Нет!

– Да. Тот чмок и поцелуем-то не был!

– Я старалась как могла, – проговорила Эллен Кристина, – но он увернулся!

– Целуй ее! – приказал Сигмунд.

– Зачем это?!

– Потому что я так сказал. Я – режиссер.

– Но целуюсь-то я.

– Я тебе помогу, – улыбнулась Эллен Кристина.

Маркус еще сообразить не успел, что произошло, а она уже ухватила его голову и притянула к себе.

– Б-р-р-р, – сказал он, когда она прижалась своими губами к его.

В мире существует множество разных поцелуев: дружеский, вежливый, вялый, осторожный, долгий, короткий, сухой, влажный, равнодушный, искренний поцелуй и просто чмок. Этот оказался смесью сухого, вялого поцелуя и влажно-искреннего. Маркус постарался сократить его до минимума. Эллен Кристина пыталась затянуть. Получилось что-то среднее.

– Хорошо, Эллен Кристина, – кивнул Сигмунд, – а ты должен вложить в поцелуй все чувства, Макакус.

Маркус вытер ладонью губы и покачал головой. Ему казалось, что во рту поселился шмель.

– Еще раз, – велел Сигмунд.

Но Ромео спас отец.

– Чем это вы тут занимаетесь? – спросил Монс. Он вышел из кухни с подносом, полным бутербродов, как раз перед вторым поцелуем.

– Репетируем, – ответил Сигмунд.

– И что вы репетируете, позвольте узнать?

– Поцелуи, господин Симонсен, – ответила Эллен Кристина.

– Вот как? – сказал Монс.

Он прекрасно понимал, что у молодежи свои проблемы, но то, что надо репетировать поцелуи, его слегка удивило и озадачило.

– И как, получается? – спросил он осторожно.

– У Эллен Кристины очень хорошо, – ответила Муна. – А вот Маркусу надо больше тренироваться.

– Да, – сказал Сигмунд. – Только практика превращает ученика в мастера.

Монс поставил поднос с бутербродами на стол.

– Пожалуй, ты прав.

– Мы репетируем «Ромео и Джульетту», – пояснил Маркус. – Мы открыли свой театр.

Отец попытался скрыть облегчение.

– Как интересно, – проговорил он. – А Ромео будешь ты, Маркус?

– Нет, – покачал головой сын. – Ромео будет Сигмунд. Я только репетирую.

– Понимаю, – кивнул отец, который ничего не понимал.

– Маркус тоже должен выучить роль, – объяснил Сигмунд. – Если я заболею, то играть будет он.

– Хитро придумано, – заметил Монс. – Никогда ведь не знаешь наверняка.

Сигмунд улыбнулся ему:

– Да, господин Симонсен. Наверняка никогда не знаешь.

Глава семнадцатая

В понедельник вечером Маркус шел в школу один. Сигмунд сидел у Муны и помогал ей решать задачи по математике. Уроки теперь были куда сложнее, чем в начальной школе, а репетиции «Ромео и Джульетты» отнюдь не улучшали успеваемости. До репетиции оставалось четверть часа. Дверь в школу оказалась запертой, и Маркус зашагал по двору взад-вперед. Он уже начал репетировать реплики. А их было очень много. Он ведь должен был готовиться сыграть и Кормилицу, и Ромео. Маркус слабо представлял, как ему удастся их не перепутать, но Сигмунд уверил, что, как только они начнут играть, он не собьется. Двор был пуст, и Маркус начал подозревать, что все остальные просто сбежали. Нет, вон появилась какая-то девушка. Она быстро зашла под навес для велосипедов, но потом заметила его и пошла навстречу. До семи оставалось еще минут десять, и Маркус полагал, что они окажутся нестерпимо долгими.

– Привет, Маркус, – поздоровалась Александра.

– Привет, – сказал Маркус. – Я тебя не заметил.

Они замолчали. Маркус почувствовал, что сам должен разрушить выросшую стену.

– Ты в спортивном костюме? – спросил он.

– Да, – просто ответила она.

– Ну да, конечно.

– Да, мы же будем тренироваться?

Она смеется над ним или тоже стесняется?

– Ну да, конечно…

Он знал, что можно разговаривать без «ну» и «конечно», но не был уверен, что сейчас у него получится.

– Погода чудесная, – сказал он, проглотив проклятое «ну».

– Вовсе нет. Идет дождь.

– Это точно… А в Париже много художников?

Она посмотрела на Маркуса как-то странно, будто тот над ней издевается. Маркус сменил тему.

– А природа?

– Париж – это город.

Он кивнул.

– Там, наверно, погода хорошая.

– Погода?

– Да, погода. В Париже. Мне кажется, там должна быть изумительная погода. А здесь вот… нет. Где-то же должна быть погода получше?!

Она посмотрела на него еще более странным взглядом. Потом рассмеялась. Стену-то сломать удалось, но, к сожалению, на ее месте образовалась яма, куда он теперь и провалился.

– Ты всегда такой, Маркус?

Теперь надо взвешивать каждое слово. Если он скажет «да», она подумает, что он болен головой, если «нет», то решит, что он над ней смеется.

– Можешь называть меня Макакусом, – сказал он.

Она перестала смеяться.

– Это очень по-детски.

– Да, но меня все так зовут.

– Лучше я продолжу звать тебя Маркусом. Если ты не против.

Он кивнул. Снова наступила тишина. Александра посмотрела на дорогу. Маркус тоже. Без четырех семь. Она открыла сумку и достала бутылку колы.

– У меня новая сумка, видишь? – улыбнулась она.

Он не ответил. Маркус никогда в жизни не видел, чтобы кто-нибудь так красиво пил кока-колу. Она снова взглянула на часы. Без трех семь. Потом убрала колу в сумку и опять посмотрела на дорогу. Маркус тоже.

– Ну вот, они идут, – сказал он.

Спортзал использовался еще и как актовый зал. Там имелись и сцена, и хорошая осветительная аппаратура. Ребята поставили стол и стулья в центре зала и приготовились к читке. Сигмунд тоном, не терпящим возражений, предложил распределить роли. Турид не возражала против ролей Париса, Герцога и Бенволио. Воге, который подумал, что ранее предложенная ему роль Лоренцо была просто шуткой, стал добрым, как слон. Он сказал, что без всяких проблем найдет декораторов, но к роли суфлера отнесся скептически.

– Мне надо сосредоточиться на образе, – пояснил он. – Лоренцо – роль очень требовательная.

Трим Томас легко согласился на роль брата Джульетты, но не хотел, чтобы его звали Томасом.

– Хочу быть Томми.

– Брата Джульетты не могут звать Томми, – сказала Турид.

– Тогда я иду домой, – сказал Трим Томас, – а тебе надо меня провожать.

– Ладно, будешь Томми, – согласился Сигмунд.

– И еще я хочу, чтобы у меня был тигр, – сказал Трим Томас.

Сигмунд в это время раздавал тексты.

– Нет, тигра у тебя не будет, но ты будешь читать пролог. Я решил, что его произнесет брат Джульетты, – пояснил он остальным. – Это послужит прекрасным началом спектакля.

– А где пролог? – с интересом спросил Трим Томас.

– В тексте, – сказал Сигмунд. – Можешь начать читать.

– Я не умею.

После короткого обсуждения решили, что начало сейчас будет читать Воге, а потом Турид попытается с Тримом Томасом его выучить.

– Пожалуйста, Воге, – попросил Сигмунд.

Все, кроме Трима Томаса, открыли свои тексты. Воге встал.

– Не нужно вставать, – сказал Сигмунд, – у нас только читка.

Воге сел, набрал воздуха и загудел:

В двух семьях, равных знатностью и славой,

В Вероне пышной…

Его перебил Трим Томас:

– А он учитель?

– Да, – прошептала Турид.

– Тогда я не хочу идти в школу, – сказал Трим Томас и заплакал.

После того как Турид утешила Трима Томаса, а Сигмунд объяснил Воге, что пока не обязательно выкладываться полностью, они сделали вторую попытку. На этот раз пошло лучше.

В двух семьях, равных знатностью и славой,

В Вероне пышной…

– тихо повторил Воге и неуверенно посмотрел на Сигмунда.

Сейчас тот был учителем, а Воге – смиренным учеником.

– Хорошо, – похвалил Сигмунд и снисходительно кивнул.

Воге продолжил:

…разгорелся вновь

Вражды минувших дней раздор кровавый,

Заставил литься мирных граждан кровь…

Читка прошла благополучно и без больших перерывов. Александра и Сигмунд читали главные роли, отдаваясь им не чрезмерно. Маркус произносил текст Кормилицы, не задавая вопросов, возникавших у него по ходу. Муна и Эллен Кристина делали вид, что все понимают, а Турид читала свои реплики как могла лучше, но при этом старалась удержать Трима Томаса. Даже Воге удавалось сдерживать чувства.

Сигмунд не предусмотрел сейчас никакого обсуждения. Сегодня они только должны ознакомиться с текстом.

Было не больше половины десятого, когда Эллен Кристина, Муна и Сигмунд уже шли по дороге, держа велосипеды за рули, чтобы Маркус, у которого велосипеда не было, от них не отстал.

– Вы заметили, что Александра читала роль Джульетты совсем не напрягаясь? – спросил Сигмунд.

– Да, – кивнула Эллен Кристина. – Но у нее уже есть опыт выступлений.

– А ты заметил, как, не напрягаясь, я читала Меркуцио? – язвительно спросила Муна. – А я никогда раньше не была на сцене.

– Мне кажется, что роль синьоры Капулетти мне удается больше, чем роль синьора Монтекки, – задумчиво проговорила Эллен Кристина.

– А вот я буду чудовищной Кормилицей, – сказал Маркус.

– Ничего страшного, – успокоила его Муна. – Ты же будешь играть Ромео.

– Вот видишь, – сказал Маркус Сигмунду. – Муна тоже считает, что у меня не получилось.

– Вовсе я так не думаю, – сказала Муна. – По-моему, было смешно.

– Мы все так думаем, – сказала Эллен Кристина.

– Да, особенно Александра, – рассеянно заметил Маркус. – Когда я сказал: «Устала я, дай мне передохнуть. Ох, косточки болят! Ну и прогулка!» – она засмеялась.

– Она не будет смеяться, когда увидит тебя в роли Ромео, – сказал Сигмунд. – Только обрати внимание, как его играю я.

– Мы все обратим на это внимание, – прищурилась Муна и села на велосипед. – Ты едешь?

– Мы еще не доделали математику, – объяснил Сигмунд и поехал за подругой.

Маркус пошел дальше вместе с Эллен Кристиной. Дождь кончился, но о погоде можно было не говорить.

– По-моему, у тебя отлично получится синьор Монтекки, – сказал он.

– Ты так считаешь?

– Да, ты уже ходишь, как он.

Оба засмеялись.

– Знаешь, Макакус, на самом деле очень жалко, что мы не влюблены друг в друга.

– Да, было бы классно.

– Может, поэтому мы не вместе.

– Ага, – кивнул он, – правда, быть влюбленными не так уж и здорово.

– Но мы всегда будем друзьями, правда?

– Да, до самой смерти.

Она улыбнулась и села на велосипед:

– Пока, мой друг.

– Пока и тебе, друг мой, – сказал Маркус.

Они снова рассмеялись.

Эллен Кристина укатила. Свернув на улицу, на которой жила, она обернулась и помахала ему рукой. Он помахал в ответ. Капля дождя приземлилась на щеку.

– Ох, косточки болят! Ну и прогулка! – сказал он, довольный собой, и побежал.

Он догнал отца у перекрестка.

– Привет, Маркус, как репетиция?

Мальчик пошел рядом с отцом.

– Отлично, пап. Все были хороши, кроме меня. А ты что, гулял?

– Да. Ходил в кино. С Эллен.

– А-а. Так вы…

– Нет. Она все еще любит своего мужа.

– А я подумал, там ничего не вышло.

– Не вышло… И все равно она его любит. Женщины очень странные, правда, Маркус?

– Да, пап. Женщины ужасно странные.

– Но мы с Эллен, во всяком случае, стали неплохими друзьями, а это, наверное, не хуже.

Поблизости никого не было, поэтому Маркус взял отца за руку и крепко сжал ее.

– Папа, – сказал он, – это даже намного лучше.

Опять пошел дождь, на этот раз сильный. Маркус отпустил руку отца и побежал.

– Кто последний, тот варит какао! – громко крикнул он.

Глава восемнадцатая

Следующие недели, несмотря на то что оказались чрезвычайно тяжелыми, пролетели на удивление быстро. Маркус геройски трудился, но, как ему казалось, ничего у него не получалось. Да и Сигмунд стал каким-то нетерпеливым.

– Когда ты рассказываешь Эллен Кристине, что перелетел через стену на крыльях любви, ты должен сказать это как влюбленный, а не как старый приятель. Больше чувств. Еще раз.

– Ладно, – ответил Маркус и встал перед Эллен Кристиной.

Я перенесся на крылах любви,

– начал проговаривать он, —

Ей не преграда – каменные стены.

Любовь на все дерзает, что возможно,

И не помеха мне твои родные.

Чтобы подчеркнуть чувства, он крепко обнял Эллен Кристину.

– Нет! – закричал Сигмунд. – Ты играешь Ромео, как Кормилицу!

– Я так его чувствую, – ответил Маркус.

Но, с другой стороны, он стал играть Кормилицу все больше и больше похоже на Ромео. В то же время и он, и Муна следили за игрой Сигмунда и Александры. У этой парочки можно поучиться и серьезным чувствам, и поцелуям, которые так хорошо удавались, что казались просто настоящими.

Когда Кормилица должна была объяснить Джульетте, что Ромео убил Тибальта, Маркус посмотрел на Александру с нескрываемой любовью и сипло прошептал:

Ох, в мужчинах нет

Ни совести, ни чести; все – лгуны,

Обманщики, безбожники, злодеи.

Где мой слуга? Подай мне аквавиты!

Печали и тоска меня состарят.

Позор Ромео!

– Разве Кормилица должна ревновать к Ромео, Сигмунд? – спросила Александра.

– Нет, – улыбнулся Сигмунд, – не должна.

Он отвел Маркуса в сторону:

– Такое ощущение, что ты хочешь ее сожрать!

– Я так чувствую, – сказал Маркус.

Единственное, что у него начало получаться, так это поцелуи. Эллен Кристина покорно помогала. Не только на репетициях, но и частным образом. Однажды она так разошлась, что поцеловала его на перемене, но тут Маркус сказал, что хватит, иначе все подумают, что они – парочка.

Неофициальные репетиции проходили у Маркуса дома. Монс помогал, подсказывал реплики. Он когда-то и сам участвовал в спектакле. Суфлировал.

– Отлично, – сказал Сигмунд, – может, вы и на спектакле нам поможете?

Монс согласился. Он чаще всего сидел по вечерам дома и решил, что совсем неплохо принять участие в увлечении сына.

Премьера должна была состояться двадцатого июня, перед самым окончанием учебного года. Возникли первые проблемы.

Воге очень беспокоился, как ребята сдадут годовой экзамен. Четверо парней, которые делали декорации, выполняли скорее штрафную работу, нежели трудились добровольно. Трим Томас отказывался играть Томми, если ему не разрешат выйти с тигром. Муна все больше и больше ревновала к Александре. Турид не могла выучить реплики. Эллен Кристина не в состоянии была делать уроки. Кормилица все больше и больше влюблялась в Джульетту. Монсу стало трудно суфлировать, как только актеры начали репетировать без бумажки. Сигмунд стал каким-то серым, а под глазами у него появились черные мешки. Он ругался и крушил все подряд, казалось, что он вот-вот потеряет над собой контроль. Единственной, кто чувствовал себя прекрасно, была Александра. Она первой выучила роль наизусть и с каждым разом играла все лучше и лучше. Маркус подумал, что Клер Дэйнс была великолепной Джульеттой, но по сравнению с Александрой она ничто.

Приближался день премьеры. Была назначена репетиция в костюмах. Муна и Эллен Кристина проделали огромную работу: они обошли блошиные рынки, одолжили карнавальные костюмы у знакомых и родственников, упросили своих мам помочь им шить и даже вытащили с чердаков старую одежду. Сигмунд перестал давать советы. Он так устал, что принял бы любой костюм, даже из сказки про муми-троллей. Когда девочки продемонстрировали изготовленные костюмы, Сигмунд пришел в восторг, а когда Александра пришла в чудесном платье, в котором хотела играть Джульетту, его посеревшее лицо вновь зарозовело…

– Люди, – сказал он. – По-моему, у нас получится отличное представление.

– Я купила игрушечного тигра Триму Томасу, – сказала Турид. – Надеюсь, ничего страшного?

– Конечно, – кивнул Сигмунд. – Это только придаст классической трагедии современный оттенок.

– Мы решили, что ты можешь играть в костюме Молчаливого Рыцаря, – сказала Эллен Кристина. – Только без шлема.

– Или в шлеме, – сказала Муна. – Его нам дала твоя мама.

– Вы позаботились обо всем, – улыбнулся Сигмунд и поцеловал ее.

– Не обязательно только делать вид, – сказала Муна и отошла, чтобы помочь Маркусу надеть парик.

Волосы были длинными и светлыми. Эллен Кристина одолжила парик у двоюродной сестры, которая надевала его в детском саду на праздник святой Люсии.

– Очень интересная получается у нас Кормилица, – одобрительно сказал Сигмунд.

Маркус оглядел свой костюм и, в сущности, согласился. На нем было старое национальное платье, из которого Муна уже выросла, и кухонный фартук отца. Единственный фартук отца. Единственным утешением служило то, что он никогда не появится в этом «великолепии» перед публикой. В конце концов, он будет играть Ромео. Маркус взглянул на Сигмунда, который надевал костюм Молчаливого Рыцаря. Совсем другое дело, но когда-нибудь эта роль будет его.

– О’кей, – сказал Сигмунд. – Сейчас прогоним всю пьесу.

Удивительно, что костюмы могут сотворить с актерами, особенно с любителями. Тон репетиции задал Трим Томас. Он степенно вышел на сцену, одетый в короткие бархатные брючки с тирольскими подтяжками, белую рубашку и тирольскую шапочку. В руках ребенок держал игрушечного тигра так, будто хотел защитить его от всего земного зла.

В двух семьях, равных знатностью и славой,

В Вероне пышной разгорелся вновь

Вражды минувших дней раздор кровавый,

Заставил литься мирных граждан кровь.

Из чресл враждебных, под звездой злосчастной,

Любовников чета произошла.

По совершенье их судьбы ужасной

Вражда отцов с их смертью умерла.

Весь ход любви их, смерти обреченной,

И ярый гнев их близких, что угас

Лишь после гибели четы влюбленной, —

Часа на два займут, быть может, вас.

Коль подарите нас своим вниманьем,

Изъяны все загладим мы стараньем.

Он с нежностью посмотрел на тигра. Потом наклонил голову и поцеловал игрушку. Затем покинул сцену. В спортзале воцарилась тишина. Очевидно, Трим Томас ни слова не понимал из того, что сказал, но он выучил наизусть все эти странные фразы и произнес пролог с искренней любовью. К тигру. Маркус стоял за кулисами и услышал, как кто-то в зале всхлипнул. Это был суфлер. За его спиной звучал низкий голос:

– Бульвар, бульвар, бульвар…

Воге тренировал артикуляцию. Он был в длинном черном плаще и лакированных ботинках.

Представление продолжилось в настроении, заданном Тримом Томасом. Все играли как никогда раньше. Знаменитая сцена на балконе, когда Ромео навещает Джульетту в саду, прошла изумительно. Девочки элегантно переходили из роли в роль, хотя сам переход иногда затягивался. Но это было естественно. Они же впервые репетировали в костюмах. Даже Кормилица умудрилась спрятать свою влюбленность под париком и платьем. Тем не менее Маркус был уверен, что проколется. И прокололся основательно.

Это случилось, когда Кормилица пришла к Джульетте, чтобы рассказать, что все готово к тайному венчанию с Ромео.

Маркус выбежал на сцену, дыша, как бык. Александра схватила его за руки и нежно посмотрела на него одним зеленым и одним карим глазом.

Ну, дорогая, милая!.. О боже!

Что ты глядишь так строго? Все равно,

Коль весть плоха, скажи ее с улыбкой;

Коль хороша, то музыки отрадной

Не порти мне, играя с мрачным видом.

Он уставился ей в глаза и не мог выговорить ни слова. Маркус знал, что нежный взгляд предназначен не Кормилице, а Ромео, но тем не менее она сейчас смотрела на него. Сначала нежно, потом неуверенно. О боже, какая же она замечательная! Ее глаза сияют! Зеленый и карий. Самые красивые цвета на земле! Откуда-то издалека он услышал шепот Монса:

– Устала я…

Казалось, ее глаза становятся все больше и больше.

– Дай мне передохнуть, – прошептал Монс чуть громче.

Будто бы они меняли цвет, пока он смотрел в них.

– Ну и прогулка. – сказал Монс в полный голос.

Теперь зеленый глаз стал карим, а карий – зеленым.

– Устала я, дай мне передохнуть.

– Ох, косточки болят! Ну и прогулка! – уже чуть не орал Монс.

Маркус открыл наконец рот:

Но тише! Что за свет блеснул в окне?

О, там восток! Джульетта – это солнце.

Встань, солнце ясное, убей луну —

Завистницу: она и без того

Совсем больна, бледна от огорченья,

Что, ей служа, ты все ж ее прекрасней.

Не будь служанкою луны ревнивой!

Цвет девственных одежд зелено-бледный

Одни шуты лишь носят: брось его.

О, вот моя любовь, моя царица!

Ах, знай она, что это так!

Она заговорила? Нет, молчит.

Взор говорит. Я на него отвечу!

Я слишком дерзок: эта речь – не мне.

Прекраснейшие в небе две звезды,

Принуждены на время отлучиться,

Глазам ее свое моленье шлют —

Сиять за них, пока они вернутся.

Но будь ее глаза на небесах,

А звезды на ее лице останься, —

Затмил бы звезды блеск ее ланит,

Как свет дневной лампаду затмевает;

Глаза ж ее с небес струили б в воздух

Такие лучезарные потоки,

Что птицы бы запели, в ночь не веря.

Вот подперла рукой прекрасной щеку.

О, если бы я был ее перчаткой,

Чтобы коснуться мне ее щеки!

Трим Томас поразил вступлением всех, но Маркус произвел не меньший фурор, произнеся признание любви Ромео в костюме Кормилицы. Суфлер поднялся со стула. Актеры вышли на сцену. Все молчали. Все смотрели. Никто не видел ничего подобного, настолько Маркус вжился в роль Ромео, совершенно при этом не заботясь о публике. Во всем мире сейчас существовали только он и Александра. Он был на небесах, а ее глаза сияли, как звезды. Ее рот был приоткрыт. Губы… такие красные. Маркус убрал пряди волос парика, упавшие на лицо, закрыл глаза и открыл рот.

– Спасибо, – сказал Сигмунд. – Здесь мы и остановимся.

Маркус моргнул. Он был сбит с толку. Где он находится? Сколько сейчас времени? В недоумении он оглядел зал. Там был папа, конечно.

– Не совсем то, – тихо произнес Монс. – Ты должен был произнести:

Устала я, дай мне передохнуть.

Ох, косточки болят! Ну и прогулка.

– Я забылся, – пробормотал Маркус и, покраснев, выбежал из зала.

Останься он там еще чуть-чуть, и он бы обязательно услышал, как ему аплодировали Эллен Кристина с Муной.

Глава девятнадцатая

Открыв входную дверь. Маркус сразу же услышал телефонный звонок. Он захлопнул дверь, постоял немного на лестнице, подождал. Потом опять открыл, вошел. Телефон продолжал звонить. Он закрыл за собой дверь, вздохнул, направился в гостиную и снял трубку:

– Алло…

– Макакус?

Звонила Эллен Кристина.

– Да.

– Ты куда пропал?

– Пошел домой.

– Зачем?

– А ты как думаешь?

– Ты выглядел потрясающе!

– Ладно, пока.

– Постой.

– Что еще?

– Все только о тебе и говорят!

– Охотно верю.

– Ты был лучше Леонардо Ди Каприо.

– Издеваешься?

– Александра сказала, что в жизни своей не видела, чтобы кто-то так вошел в образ Ромео!

– Особенно когда его изображает Кормилица.

– Она была словно загипнотизированная. Зря ты ушел!

Маркус ничего не понимал. Уже не первый раз он выставлял себя на посмешище, но в этот раз он считал, что превзошел самого себя. Это выглядело как очевидное помешательство. И теперь она говорит, что это было потрясающе! Эллен Кристина не врет. Ясно по голосу. Но раз она не врет, значит, чем глупее он себя ведет, тем сильнее другие им восторгаются. Следует ли из этого, что, чем меньшим кретином он себя выставляет, тем больше остальные его за такового держат?! И если так и есть, то получается, что смысл его жизни в том, чтобы выставлять себя идиотом как можно чаще.

– Макакус!

– Алло.

– Ты здесь?

– По-моему, пока да.

– Мы должны были остановить репетицию.

Наконец-то понятная фраза…

– Понимаю.

– Сигмунд повредил ногу.

– Что?

– Когда ты выбежал, он вышел на край сцены и в недоумении остановился. Потом спрыгнул вниз и вывихнул ногу.

Эллен Кристина не удержалась и хихикнула.

– Ничего смешного! – крикнул Маркус.

– Смешно, потому что теперь придется вводить другого Ромео, так?

– Кого? Н-нет, только не это!

– Да! План сработал! Теперь все хотят, чтобы ты играл эту роль. Сигмунд говорит, ты натолкнул его на эту мысль.

– Ни на что я его не наталкивал. Просто так получилось.

– Ничего не получается просто так!

– Я ж не специально.

– Подожди, Макакус… Он говорит, что не специально, – сказала она кому-то в сторону. – Ага, передам. Сигмунд говорит, что таких случайностей не бывает.

– Сигмунд там, что ли?

– Мы сидим у Муны.

– А я думал, он вывихнул ногу.

Она снова прыснула.

– Так ты и подумал! Ты приедешь?

– Сейчас?

– Да. Нам надо обсудить, кто теперь будет играть Кормилицу.

– Никто не будет играть Кормилицу, – сказал Маркус и повесил трубку.

Он выбежал в коридор. Надо было торопиться, пока во всех газетах страны не появилось объявление, что двадцатого июня сего года Маркус Симонсен будет играть Ромео.

В дверях он столкнулся с Монсом.

– Что это ты носишься сегодня весь день, Маркус? – спросил он. – А сейчас ты куда?

– К Муне.

– Пойти с тобой посмотреть, как ты играешь?

– Я ничего не собираюсь играть! – крикнул Маркус, потом три раза открыл и закрыл дверь и исчез на улице. Монс открыл дверь еще раз, закрыл и пошел в комнату. Его счастливым числом была четверка.

Дверь открыл Сигмунд. Он выглядел здоровым и бодрым.

– Ну, дорогая, милая! – сказал он довольным тоном. – О боже! Что ты глядишь так строго?! Все равно, коль весть плоха, скажи ее с улыбкой.

– Я отказываюсь!

– От чего?

– Играть Ромео.

– Ты с дуба рухнул?! Макакус, ты будешь великолепен!

– Я упаду в обморок.

– Нет, в обморок будут падать девчонки.

– Нет, не будут. Мы все отменяем.

– Ты это о чем? Мы все вместе как проклятые на тебя работали. Эллен Кристина стала хуже учиться, у меня чуть ли не переутомление наступило, Муна начала ревновать меня к Александре и вот-вот пошлет меня куда подальше, а ты… Нет, ты не сможешь отвертеться. Ты сам заварил эту кашу.

– Нет, это ты ее заварил.

– Это же ты влюбился! – округлил глаза Сигмунд.

– Тогда… простите.

– Так не годится. Мы всем жертвовали ради тебя, а ты… Если ты сейчас нас предашь, можешь про нас забыть.

– Но, Сигмунд…

– Все очень хотят увидеть тебя в роли Ромео. Мы взяли с собой костюм. Меряй!

– Думаю, он мне не подойдет, – пробормотал Маркус, но все же пошел за Сигмундом в комнату, где их дожидались Муна и Эллен Кристина.

Костюм пришелся почти впору, хоть бархатная куртка и оказалась чуть велика, а лосины сидели на нем не так классно, как на Сигмунде.

– Какой ты милый, – улыбнулась Муна.

– Ужасно милый, – поддержала подругу Эллен Кристина. – Порепетируем поцелуи?

Маркус отрицательно покачал головой.

– А можно мне еще и шлем?

Все втроем рассмеялись, и Маркус понял, что нет смысла никому объяснять, что он сказал это на полном серьезе.

– Так… Значит, Кормилица, – задумчиво проговорил Сигмунд. – С ней у нас проблема.

– А, черт! – воскликнул Маркус. – У нас нет Кормилицы! Значит, все равно придется отменять.

– У меня есть идея! – сказал Сигмунд.

На следующий день встречались у Маркуса. Муна и Эллен Кристина прихватили с собой костюм Кормилицы. Сигмунд крепко привязал к лодыжке накладку и натянул поверх кроссовки носок. Кроме того, он обзавелся парой костылей, благодаря которым увечье выглядело вполне серьезно. Он поделился своей идеей с Монсом, который выглядел сегодня так, будто больше всего на свете хочет эмигрировать в другую страну.

– Так вы… вы хотите, чтобы я…

– Да, – сказал Сигмунд. – Я признаю, что это не лучшее решение, но это… единственный выход из сложившейся ситуации.

– Я не хочу! И платье мне мало.

– Мне мама свое одолжила, – сказала Муна и вдруг показалась девятнадцатилетней.

– Пожалуйста, Монс! Вы будете выглядеть очаровательно!

– Я не хочу, – сказал Монс, но уже чуть спокойнее.

– Ну ради нас! – попросила Эллен Кристина, которой в этот момент можно было дать двадцать.

– Я не думаю…

– И ради вашего сына, – резюмировал Сигмунд.

Маркус слабо улыбнулся.

– Совсем не обязательно, пап, – прошептал он.

Монс неверно истолковал сигнал.

– Да, да, – вздохнул он. – Я могу, конечно, примерить костюм.

– Совсем другое дело, господин Симонсен, – сказал Сигмунд.

– При условии, что ты прекратишь называть меня господин Симонсеном.

Сигмунд торжественно поклонился:

– Для меня будет большой честью говорить вам – Монс.

– Боже мой, – пробормотал Монс и исчез в ванной, прихватив мешок с костюмом.

Когда он вернулся, участники «Четырехлистника» очень серьезно оглядели его. Сигмунд сказал, что, если они засмеются, весь план накроется медным тазом. Тогда Монс откажется, не внимая никаким уговорам и просьбам. Единственным по-настоящему серьезным во всей компании казался Маркус. Он узнал в отце самого себя и отлично понимал, каково тому сейчас приходится.

– Вы великолепны, Монс, – сказала Эллен Кристина, но как-то невнятно.

– Прямо созданы для роли, – поддержала подругу Муна. – Мамино платье как раз вам под… Кхе, кхе… Извините, я на секунду. У меня что-то в горле першит…

Она исчезла за дверью ванной. Эллен Кристина побежала за ней.

– Интересно, – заметил Сигмунд. – Пожилая, немного усталая Кормилица.

«Усталая» – пожалуй, правильное слово. Два пугливых глаза выглядывали из-под парика святой Люсии. Лоб наморщен, уголки рта опущены.

Девочки вернулись из ванной. Серьезные более чем когда-либо. Муна подошла к Монсу и поправила парик. Тот ничего еще не сказал с тех пор, как надел костюм. Неуверенно он посмотрел на Маркуса:

– А ты как думаешь? Ничего?

– Да, папа. Ты очень даже ничего, – серьезно ответил Маркус.

– Скажите какую-нибудь вашу реплику, – попросил Сигмунд.

Монс долго смотрел на него, потом вздохнул:

Устала я, дай мне передохнуть.

Ох, косточки болят! Ну и прогулка!

Сигмунд огляделся с выражением полного триумфа.

– Разве может быть лучше?!

На следующий день на репетиции лучше и не получилось. Маркуса было просто не узнать. Он словно расстался с вдохновением и был застенчивей, чем когда-либо раньше. Никто, даже Александра, не слышали ни единого произнесенного им слова, а о поцелуе даже и речи не шло. Напротив, было очевидно, что Ромео всеми правдами и неправдами пытается избегать Джульетты. Каждый раз, когда она к нему приближалась, он мрачно и рассеянно отодвигался. Александра жаловалась, что играть с ним невозможно, потому что он все время норовит улизнуть. На что Сигмунд, который сидел, вытянув ногу на стуле, и суфлировал, объяснил, что Маркус просто привык так работать.

– Когда играешь негодяя, надо всегда искать положительные стороны персонажа. Когда играешь героя, надо понять, в какой момент тот становится трусом. Благодаря этому образ становится целостным и приобретает глубину. Хорошо, Маркус!

– Надеюсь, он соберет весь образ до премьеры, – сказала Александра и позвала Маркуса, уходившего со сцены: – Ромео! Ромео, о, зачем же ты, Ромео?

Ромео был не в ударе, но и Кормилица выглядела не лучше. Монс суетился и, казалось, заблудился на сцене. Он путал текст, терял парик и спотыкался о платье. Но хуже всего было то, что Ромео и Кормилица заражали своим состоянием остальных. Прогон закончился этаким птичьим двором, где все друг на друга кудахтали и никто не знал, куда податься. Единственным утешением было то, что творческий спад мог на публике обернуться успехом. Команда столяров, собранная Воге и не выказавшая до сих пор никакого интереса к спектаклю, вдруг стала оживленно следить за происходящим на сцене. Они хлопали и смеялись, гоготали каждый раз, когда Кормилица, споткнувшись, падала. В конце концов Монс не выдержал. Он тяжело опустился прямо на пол сцены.

– Прошу прощения, – выдохнул он. – Но так не годится.

– Может, я могу помочь?

Никто и не заметил, как она вошла, но она, как оказалось, стояла в конце зала и уже давно следила за репетицией. Маркус видел ее всего два раза, но тогда он не заметил, как они похожи с Александрой. Теперь же он видел… У нее были такие же темные волосы, такой же взгляд и такой же низкий голос.

Столяры перестали смеяться. Сигмунд забыл про больную ногу и вскочил. Потом вспомнил, отчетливо произнес «ой!» и снова сел.

– Да, мам, – сказала Александра. – По-моему, ты можешь. Ты же играла Джульетту в театральной школе. Значит, наверняка сыграешь и Кормилицу.

Монс все еще сидел на полу.

– Э-э… – пробормотал он, – э-э…

Мать Александры подошла к сцене.

– С удовольствием, если вы не против, – улыбнулась она и кивнула Монсу. – Но я вовсе не собиралась отнимать у вас роль!

Монс вскочил на ноги, наступил на подол платья и тут же повалился на край сцены.

– Все в порядке, – сказал он. – Даже очень мило…

– Меня зовут Сара Монсен, – сказала она и улыбнулась ему.

– Что вы говорите?! Вообще-то меня тоже зовут Монсен. То есть этот… Монс.

Он снял парик и почесал голову. Маркус заметил, что отец заговорил квакающим голосом.

Сара засмеялась.

– Я – мама Александры, – проговорила она и протянула руку.

– А я – папа Маркуса, – квакнул Монс.

– Я уже поняла, – ответила она и посмотрела ему в глаза.

– Ой… – прошептал Монс, но его спас Воге.

– Дорогие друзья. Думаю, нам надо заканчивать. Времени больше десяти, а у восьмого «Б» завтра экзамен по английскому.

Сигмунд встал:

– Окей, народ! Всем спасибо! Идите домой, отдыхайте. Все хорошо. Похоже, у нас все же получится неплохой спектакль.

Глава двадцатая

Премьера неумолимо приближалась. Сигмунд начал собирать все нити в свою твердую руку. Монс суфлировал как нельзя лучше. Трима Томаса так захвалили, что мальчик начал смотреть на всех чуть свысока. Особенно этот ребенок критиковал учителя Воге: он считал, что тот играет как слизняк. Брат Лоренцо отвечал взаимностью: он явно недолюбливал юного Томми Капулетти, но Сигмунд посчитал, что такое противостояние лишь добавит в пьесу живого конфликта. Турид, Эллен Кристина и Муна взбодрились, когда Сигмунд установил свет. Маркус больше не избегал Александры. Зато он стал деревянным как колода и принимал ее поцелуи с закрытыми глазами и сжатыми губами, пытаясь думать о чем-нибудь другом. Тем не менее Александре удавалось сделать их почти настоящими. Она оставила надежду дождаться от партнера той игры, которую он продемонстрировал однажды в костюме Кормилицы. Но сама старалась исправить ситуацию насколько могла, и кое-что действительно получалось.

Сара Монсен оказалась прекрасной Кормилицей, хотя Маркус и считал ее слишком уж заметной. Кем-то между Кормилицей и королевой. Он сказал об этом Сигмунду, когда они шли домой после очередной репетиции. Режиссер, который до сих пор ходил на костылях, посмотрел на него снисходительно:

– Ты когда-нибудь видел настоящую кормилицу, Макакус?

– Нет, но…

– Тогда не делай поспешных выводов.

– Да, но…

– Может, тебе лучше сконцентрироваться на собственной роли? Завтра – генеральная репетиция.

– У меня не получится, – несчастным голосом произнес Маркус.

Сигмунд сменил тактику. Смысла обрушивать беспощадную критику на друга он не видел. Надо просто заставить его поверить в себя.

– Образ внутри тебя, Макакус, – сказал он и обнял приятеля за плечи. – Теперь надо выпустить его наружу. Хватит напрягаться. Расслабься. Получи удовольствие от роли.

На прощание он приподнял один костыль и весело заковылял прочь. Маркус постоял немного и попытался получить максимальное удовольствие от роли. Потом пошел домой.

Монс пришел раньше и уже переоделся. Странно, но он начал одеваться на репетиции в свои лучшие костюмы. Когда Маркус зашел в гостиную, отец сидел на диване и читал.

– Это ты, Маркус? – спросил он, не отрываясь от книги.

– Да. Отдыхаешь?

– Нет, просто читаю.

– Что?

– «Страдания юного Вертера».

– Я же сдал эту книжку в библиотеку.

Папа рассеяно кивнул.

– А я опять взял.

Он искоса глянул на Маркуса, который подумал, что отец вполне мог бы сыграть Ромео, будь он моложе лет на тридцать.

– По-твоему, эта книжка настолько хороша?!

На лице Монса показалась невыразимо грустная и одновременно полная истомы улыбка.

– Ты только послушай, Маркус: «Ах, этот образ, он преследует меня! Во сне и наяву теснится он в мою душу! Едва я сомкну веки, как тут, вот тут, под черепом, где сосредоточено внутреннее зрение, встают передо мной ее черные глаза. Как бы это объяснить тебе? Только я закрою глаза – они уже тут!»

Он достал носовой платок и высморкался.

– Я понимаю, о чем ты, – кивнул Маркус и отправился в свою комнату.

Он лежал и смотрел в потолок. Расслабиться. Получить удовольствие от роли. Во сне и наяву теснится ее образ в мою душу. Во сне и наяву. Во сне. Вот оно. Во сне, во сне, во сне! Вот где он был тогда в костюме Кормилицы. Он играл Ромео во сне! Он забылся. Возможно. Это – единственное, что он умеет! Надо сделать вид, что всё – сон. Вся пьеса – только сон. Его сон. Его сон об Александре. Вот что имел в виду Сигмунд, когда велел расслабиться. Во сне расслабляешься. Он закрыл глаза и прошептал:

– Я перенесся на крылах любви.

Тут он и заснул. И во сне нашел своего Ромео.

До генеральной репетиции оставалось десять минут. Сигмунд пригласил на прогон ближайших родственников актеров. Настроение за кулисами царило суетливое и нервное. Большинство родителей сидели в дальнем конце зала, но Сигмунд попросил их пересесть на первый ряд, где уже разместилась жена Воге. Она тоже была учительницей и теперь прихватила бумагу и карандаш, чтобы потом прокомментировать мужу свои впечатления. Маркус стоял за кулисами с закрытыми глазами и концентрировался на состоянии сна. Занавес поднялся, и Трим Томас вышел на сцену.

– Привет, мама! – сказал он. – Я молодец?

Занавес опустили и начали снова.

На этот раз пошло лучше. Сигмунд дружелюбно объяснил Триму Томасу, что он пристрелит его тигра, если мальчик будет нести отсебятину.

Публика хлопала каждый раз, когда кто-то выходил или уходил со сцены, и актеры исполняли свои роли, вновь чувствуя себя уверенно. Маркус удивился той легкости, с которой он вышел на сцену к первой встрече с Джульеттой. Александра стояла на противоположной стороне сцены вместе с Муной, игравшей синьору Капулетти. Она встретилась с ним взглядом. Маркус погрузился в сон и сказал.

Она затмила факелов лучи!

Сияет красота ее в ночи,

Как в ухе мавра жемчуг несравненный.

Редчайший дар, для мира слишком ценный?

Как белый голубь в стае воронья —

Среди подруг красавица моя.

Как кончат танец, улучу мгновенье —

Коснусь ее руки в благоговенье.

И я любил? Нет, отрекайся, взор:

Я красоты не видел до сих пор!

Публика зааплодировала. Он не слышал. Эллен Кристина, которая играла Тибальта, и Муна-Капулетти произнесли свои реплики. Он их не слышал. Медленно он пересек сцену и подошел к Александре. Его глаза блестели. Он протянул ей руку. Она взяла ее. Он притянул ее к себе, прижал к губам и прошептал лишь настолько громко, чтобы публика услышала каждое слово.

Когда рукою недостойной грубо

Я осквернил святой алтарь – прости.

Как два смиренных пилигрима, губы

Лобзаньем смогут след греха смести.

Потом Маркус Ромео Симонсен притянул к себе Александру Джульетту Монсен и поцеловал ее. Она была сном в его руках.

Они все еще крепко держали друг друга, когда губы их оторвались. Он улыбнулся ей. Она – ему. Потом она раскрыла рот:

– Но, – сказала она странным, сиплым голосом, закончившимся тонким писком.

Она закрыла рот. Снова открыла:

– Но…

Прозвучало это как цыплячий крик о помощи.

– Но, пилигрим, – прошептал Монс из зала.

Александра обескураженно посмотрела на Маркуса.

– Я потеряла… – прошептала она.

– Но, пилигрим! – смело крикнул Монс.

– …голос, – пропищала Александра и убежала со сцены.

Трим Томас отправился домой с родителями, Воге пошел с женой в ресторан, а остальные актеры устроили кризисное совещание. Сара испугалась, что у дочери ангина. У той чуть побаливало горло уже целую неделю. Они надеялись, это пройдет само собой, но теперь ее участие в премьере исключено. Случилось худшее. Александра была в отчаянии, а Сигмунд, у которого почти всегда имелись запасные идеи, в кои-то веки понятия не имел, что делать. Билеты на премьеры уже распроданы. Должен был прийти журналист из местной газеты. У Сигмунда недавно взяли интервью, помещенное потом под заголовком «Выдающийся режиссер учится в средней школе». А теперь они должны отменять спектакль. Он сделал спектакль, о котором мечтал. Маркус нашел своего Ромео. Все шло так, как должно. План Сигмунда удался. Премьера была бы невероятно успешной. Большая заслуга «выдающегося режиссера». Теперь все погибло. Муна сидела рядом и гладила его по голове.

– Не грусти, Сигмунд, – шептала она, – ты сделал все, что мог.

Тут сиплый голос прошептал:

– Мама.

Все, кроме Сигмунда, посмотрели на Александру. Она показывала на маму.

– По-моему, она имеет в виду, что я могу сыграть Джульетту, – сказала Сара.

Александра кивнула.

Сигмунд восстал из пепла.

– Вы правда можете?!

– Если это спасет спектакль, могу попробовать. Я когда-то играла эту роль, но не уверена, что помню весь текст. Может быть, Монс мне поможет.

Монс поправил галстук:

– К вашим услам…

Сара улыбнулась ему:

– Услам?

– Услугам, – поправился Монс и засмеялся громким квакающим смехом.

– Кто же тогда сыграет Кормилицу? – поинтересовалась Эллен Кристина.

– У меня есть идея, – сказал Сигмунд.

Монс перестал смеяться.

Стрелки часов бежали к двум, а Монс еще не вернулся. Он пошел к Саре, чтобы помочь ей с текстом. Маркус лег в постель, но заснуть не мог. Он был странным образом совсем опустошен. Сон стал явью. Поцелуй был поцелуем. И он в каком-то смысле оказался настоящим поцелуем. Александра была такой же красивой, как и раньше. Он по-прежнему любил ее больше всех на земле, что неудивительно, потому что он больше никого не любил. Когда она поправится, он может опять ее поцеловать. Без проблем. И это, наверное, будет замечательно. Время идет. Сегодня он стал еще на один день старше. «Кто сомневается в том, что мы пришли в этот мир, чтобы любить?» – написано в «Афоризмах о любви». Так сказал Блез Паскаль, а Маркус предполагал, что он знает, о чем говорит. И все равно существовала не только любовь. Были еще и другие вещи: еда, книги, хорошие фильмы и дружба! Дружба с Сигмундом, например, и с Эллен Кристиной. Он же пришел в этот мир не только любить Александру?! Но еще и дружить с Эллен Кристиной.

Он услышал, как открылась входная дверь, и вышел в прихожую.

На щеках Монса горели красные пятна, а слова вылетели водопадом:

– Ага, ты еще не спишь? Да, должен сказать, Сара – потрясающая актриса. Она будет великолепна. Представляешь, она помнит почти весь текст. Мне совсем не надо было подсказывать. Я должен был только смотреть на нее, чтобы ей было для кого играть. Когда закончили, мы выпили по бокалу вина. Ты знал, что она собирается открывать театр? Я записался. Я уже почувствовал вкус к театру, судя по всему, будет хорошо переключить внимание после работы, как ты думаешь? Она хочет ставить «Гамлета». Она будет играть Королеву и говорит, что у нее уже есть для меня роль. Что скажешь, Маркус?

– Отлично, – кивнул Маркус. – И кого же ты будешь играть?

– Тень отца Гамлета. Это очень важная роль. Думаю, будет забавно.

– Еще бы, пап, – сказал Маркус. – Но сначала ты сыграешь Кормилицу.

– Пойду-ка я спать, – ответил отец.

Глава двадцать первая

Спектакль планировали начать в восемь. Зрители стали подтягиваться сразу после семи. В половине восьмого жена Воге открыла дверь и раздала новый список действующих лиц, накануне составленный Сигмундом. Выглядел он так:

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР

(перевод с английского)

ПЕРЕРАБОТАНО

СИГМУНДОМ БАСТИАНСЕНОМ ВИКОМ

ЭСКАЛ, герцог Веронский – Турид Юттердал

ПАРИС, молодой дворянин – Турид Юттердал

МОНТЕККИ, глава дома Монтекки – Эллен Кристина Холм

ЕГО ЖЕНА – Муна Хенсен

КАПУЛЕТТИ, глава дома Капулетти – Муна Хенсен

ЕГО ЖЕНА – Эллен Кристина Холм

РОМЕО, сын Монтекки – Маркус Симонсен

МЕРКУЦИО, родственник герцога и друг Ромео – Турид Юттердал

БЕНВОЛИО, племянник Монтекки и друг Ромео – Турид Юттердал

ТИБАЛЬТ, племянник синьоры Капулетти – Эллен Кристина Холм

БРАТ ЛОРЕНЦО, францисканский монах – Бьяртмар Воге

ДЖУЛЬЕТТА, дочь Капулетти – Сара Монсен

ТОМАС, брат Джульетты – Трим Томас Юттердал

КОРМИЛИЦА Джульетты – Монс Симонсен

РЕЖИССЕР – Сигмунд Бастиансен Вик

ПОМОЩНИК РЕЖИССЕРА – Маркус Симонсен

СЦЕНОГРАФИЯ – Сигмунд Бастиансен Вик

КОСТЮМЫ – Муна Хенсен, Эллен Кристина Холм

КОНСУЛЬТАНТ ПО КОСТЮМАМ – Сигмунд Бастиансен Вик

СУФЛЕР – Сигмунд Бастиансен Вик

Спортивный зал вмещал двести пятьдесят человек. Пришли триста четырнадцать. Ученики и родители. Родственники и друзья. Кто-то стоял у стен в самом конце зала. Те, кто не смог войти, собрались перед окном. Когда Сигмунд задернул шторы, снаружи донесся разочарованный гул. Он их чуть приоткрыл, и снаружи началась борьба за места у окон. Голоса шумели, шуршали пакетики с леденцами и чипсами. Занавес был опущен. Бледное лицо выглянуло в зал, и публика запела:

– Ура-а-а, Во-о-оге! Ура-а-а-а, Во-о-о-оге!

Голова исчезла.

Сигмунд, хромая, вышел на сцену.

– Ура, Сигмунд! Ура, Сигмунд!

Он поклонился:

– Дамы и господа. Господин директор.

– И Ваше Королевское Величество, – из зала раздался тоненький голосок.

Сигмунд очаровательно улыбнулся:

– Для нас большая честь и радость представить на ваш суд постановку величайшей классической трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта».

– Ура, Сигмунд! Ура, Сигмунд!

Он помахал рукой, отклоняя приветствия.

– Надеемся, вы проведете с нами пару по-настоящему увлекательных часов. Приятного просмотра.

Аплодисменты! Ликование!

Сигмунд спустился в зал и сел в первом ряду между директором и Александрой.

Свет погас. В зале воцарилась тишина.

– Пожалуйста, – сказал Сигмунд.

Ничего не происходило.

– Пожалуйста!

Спотыкаясь, на авансцену вышел Трим Томас.

Аплодисменты!

– Я потерял тигра! – крикнул Трим Томас.

Выбежал Воге.

Снова аплодисменты.

– Вот он, мой маленький… вот он, мой любимый, – проговорил мальчик.

Трим Томас вырвал тигра из рук Воге.

– Учитель его стащил, – объяснил он своему ровеснику и другу Турмуду, который тоже сидел в первом ряду. – Он – слизняк!

Воге бледно улыбнулся публике, схватил Трима Томаса за шиворот и потащил со сцены.

Публика захлопала.

– Это все? – спросил Турмуд.

В этот момент жена Воге подняла занавес.

Трим Томас стоял один на сцене со счастливой улыбкой на лице. Он поднял тигра над головой, чтобы все видели, и начал:

В двух семьях, равных знатностью и славой…

Что сказать? Начало прошло очень хорошо. Когда Кормилица грохнулась в первый раз, у зрителей здорово поднялось настроение. Гвоздь, сидевший за Сигмундом, смеялся так, что чуть не упал со стула, а директор прошептал:

– Неплохая находка, Сигмунд. Превратить Кормилицу в мужчину-клоуна – действительно забавно.

Сигмунд, прикусив нижнюю губу, только кивнул:

– Да, я попытался придать мрачной истории больше светлых тонов.

Потом состоялась первая встреча Ромео и Джульетты. Тут возникло некоторое беспокойство. Каждый сам по себе, и Маркус, и Сара Монсен, смотрелись вовсе неплохо. Сара играла с энергией и страстью, производившими на публику сильное впечатление. Никто не сомневался в том, что она до смерти влюблена в Ромео. Маркус начал более сдержанно, даже застенчиво. Но постепенно он зажигался и вскоре начал играть Ромео с таким огнем, какой свойствен молодым людям, переживающим первую большую любовь. Удивительным образом именно этот прекрасный дуэт заставил зрителей, особенно взрослых, шушукаться. Неприкрытая влюбленность между женщиной старше сорока и мальчиком четырнадцати придавала постановке сомнительный подтекст. Кормилица, которая постоянно бросала на них косые взгляды, не улучшала ситуации. Немолодой ревнивый «трансвестит» не добавил постановке трагичности и эпики, заложенных в шекспировском тексте.

Подростки в зале таращились во все глаза. Кое-кто из взрослых начал выказывать явное неодобрение. Директор бледнел, Сигмунд краснел, а Гвоздь сидел, будто проглотил морковку. После первого поцелуя мать Турмуда покинула зал вместе со своим сыном.

Так или иначе, но первый акт отыграли. В школьном дворе громко обсуждали спектакль, но никто не расходился. Всем хотелось остаться и посмотреть, как будет развиваться это безобразие.

Директор зашел в гримерную, преследуемый Сигмундом и Александрой. Он хотел поговорить с Воге.

– Это… – задыхаясь, начал он. – Это!..

– Как впечатление? – с энтузиазмом поинтересовался Воге. – Недурно, правда?

Он был так сосредоточен на собственной роли, что совсем не понимал того, что происходило с публикой.

– Как впечатление?! – прошипел директор. – Да это… извращение!

Все, кроме Трима Томаса, выглядели несчастными. Воге попытался оправдаться, объясняя, что исполнители так часто менялись, что он перестал следить за тем, кто кого играет. Такой ход не прошел. Сара пыталась очаровать директора. Когда и это тоже не дало результата, она сказала, что ей пришлось заменить больную дочь. Александра сипло прошептала, что может попытаться доиграть пьесу. Сара ей запретила. Сигмунд проговорил, что, если директор так настаивает, они могут прервать спектакль. Директор ответил, что урон уже нанесен. Журналист из местной газеты строчил как пулемет. Прервать спектакль сейчас означало бы вызвать скандал.

– Так или иначе… – сказал он. – Так или иначе вы должны сохранять хорошую мину и при плохой игре.

– Или плохую игру при хорошей мине, – пробормотал Монс, который стоял в углу и нервно теребил платье.

– Что вы сказали, Симонсен?

Монс покачал головой и вышел на улицу покурить.

– Я требую объяснений! – разошелся директор. – И я требую другого спектакля!

Он покинул гримерку и предоставил решать неразрешимую задачу труппе.

Монс вернулся:

– Он ушел?

Маркус кивнул.

– Не очень-то он добр, – сказал Монс и вернулся в свой угол.

Все посмотрели на Сигмунда. Тот только нервно сглатывал.

– Дорогие друзья, – проговорил он.

Никто не отвечал.

– Ответственность лежит на мне.

Он оглянулся в надежде, что актеры запротестуют. Но никто его не поддержал.

– Прежде чем вы начнете, я должен разъяснить публике, почему все так получилось.

– По-моему, не стоит продолжать, – проговорил Маркус.

– Вы не будете играть, – тихо сказал Сигмунд. – Вы будете лишь декламировать.

– Тогда станет совсем плохо, – сказала Муна.

Сигмунд тяжело вздохнул.

– Да, – сказал он. – Вы должны играть как можно хуже.

Для парня с амбициями Ингмара Бергмана произнести подобное было ужасно.

– Только читайте текст, – продолжал он, – стойте прямо перед залом. Не смотрите друг на друга. Не трогайте друг друга. Не… целуйтесь друг с другом.

Маркус кивнул.

– Я понял твою мысль, – сказал он.

– Обидно, – сказала Сара, – но, похоже, ты прав.

Воге снял плащ.

– Это чтобы мне не увлечься, – пояснил он.

– Я могу сыграть Джульетту, – сказала Эллен Кристина.

– Что ты сказала?

Сигмунд, который присел, чтобы написать прощальную речь публике, тут же вскочил.

– Я же репетировала вместе с Маркусом!

– Правда? – прошептала Александра.

– Она только помогала ему с текстом, – объяснила Муна.

– И научила его целоваться, – сказала Эллен Кристина.

– Ой, – покраснел Маркус.

Александра внимательно посмотрела на него.

Но лицо Сигмунда снова оживилось. Он начал вышагивать по гримерной, что-то бормоча под нос.

– Возможно, возможно… Сделаем.

Маркус покачал головой:

– Не пойдет. Потому что если Эллен Кристина будет играть Джульетту, кто же сыграет Монтекки, синьору Капулетти и Тибальта?

– Пойдет, – сказал Сигмунд. – У нас есть человек.

– Нет, – сказал Воге. – С меня хватает и Лоренцо.

– Я имел в виду не вас. Я имею в виду себя, – торжествующе сказал Сигмунд.

– Но ты же повредил ногу, – сказала Турид.

Сигмунд отбросил костыли и снял носок.

– Мне теперь намного лучше, – сказал он. – Пойдемте, нам надо переодеться.

Он отдал текст Саре:

– Вы не могли бы нам суфлировать?

Она улыбнулась ему:

– С удовольствием.

Костюм Сары был велик Эллен Кристине, поэтому она поменялась одеждой с Александрой, на которой было ее платье Джульетты. Оно пришлось как раз впору. Костюмы Капулетти, синьоры Монтекки и Тибальта оказались чуть маловаты, но Сигмунд подтянул живот и застегнул все застежки, которые только удалось. Второй акт задержался на четверть часа, но зрители стойко выдержали затянувшийся перерыв.

Когда Сигмунд появился на сцене в облегающих брюках Тибальта, пара девятиклассниц восторженно засвистела.

– Уважаемые зрители, – произнес режиссер, – мы должны вам кое-что объяснить.

Директор поправил галстук, а остальные смотрели на Сигмунда – кто с отвращением, а кто и с любопытством.

– Мы сделали пару рокировок. Из-за болезни актрисы Джульетту любезно согласилась сыграть Сара Монсен.

Кто-то из старшеклассников захлопал, но на него быстро зашикали.

– Это было крайней мерой, – пояснил Сигмунд. – И она в любом случае не должна была играть во втором действии, – с ходу соврал он.

Два хлопавших парня засвистели, но их снова угомонили.

– В течение четырех следующих действий Джульетту сыграет Эллен Кристина Холм, а Монтекки, синьору Капулетти и Тибальта будет играть Сигмунд Бастиансен Вик. Приятного вам просмотра.

Он поклонился и подождал аплодисментов. Их не последовало. Сигмунд ушел за кулисы.

– А я думал, он сломал ногу, – прошептал директор Саре.

– Да, – прошептала она в ответ, – но тем не менее он играет.

– Без костылей?

– Искусство требует жертв.

Между ними появилась голова Гвоздя.

– Это то, что я называю «в здоровом теле здоровый дух», – прошептал он.

Свет погасили, занавес поднялся, и Трим Томас вышел на сцену с неразлучным тигром.

– Былая страсть поглощена могилой, – сказал он.

Раздались аплодисменты. Представление началось.

Спектакль получился неровным. Хуже всех сыграл сам Сигмунд. Он несколько переоценил свои способности. Хотя он сам перерабатывал пьесу и суфлировал, он был не совсем уверен в тексте. Чувствовалась тенденция к декламированию ролей, а не к игре. Сигмунд не всегда твердо знал, что делать, и часто шел не туда, но в конце концов все же оказывался в нужном месте. Кормилица перестала смотреть исподлобья, но все еще спотыкалась и тем постоянно поддерживала хорошее настроение у самых младших зрителей. Заслуженный успех последним четырем актам принесли Ромео и Джульетта. Они играли с юной невинностью, которая тронула сердца старших и восхитила молодых. Этот чудесный дуэт превратил старую пьесу в спектакль, который оказались в состоянии выдержать даже современные подростки.

Девчонки вопили каждый раз, когда Маркус появлялся на сцене, а мальчишки разглядывали Эллен Кристину во все глаза.

Когда они добрались до сцены, в которой Ромео находит в склепе Джульетту, по всей видимости мертвую, в зале воцарилась гробовая тишина.

Маркус наклонился к Эллен Кристине.

А вы, мои уста, врата дыханья, —

Священным поцелуем закрепите

Союз бессрочный со скупою смертью! —

Он один увидел, как она улыбнулась ему и открыла рот, когда он поцеловал ее.

Они лежали посреди сцены обнявшись, а Турид произносила последний монолог герцога:

Нам грустный мир приносит дня светило —

Лик прячет с горя в облаках густых.

Идем, рассудим обо всем, что было.

Одних – прощенье, кара ждет других.

Но нет печальней повести на свете,

Чем повесть о Ромео и Джульетте…

Занавес опустился. В зале было совершенно тихо. Занавес снова поднялся. Маркус и Эллен Кристина стояли посреди сцены и держались за руки. Они поклонились.

Первым встал и захлопал директор.

На следующий день начались летние каникулы.

Глава двадцать вторая

Рецензия, помещенная в местной газете, оказалась довольно щедрой на похвалы. Заканчивалась она так:

«Эллен Кристина Холм (Джульетта) и Маркус Симонсен (Ромео) представили зрителям дуэт, который едва ли уступит Клер Дэйнс и Леонардо Ди Каприо, доказательством чему послужила не менее активная реакция молодых зрителей. Из остальных актеров мне бы хотелось выделить Монса Симонсена в роли Кормилицы. В лице господина Симонсена в труппе появился комик, который может сравниться только с лучшими норвежскими артистами.

Если не заметить недочеты в первом акте, спектакль Сигмунда Бастиансена Вика можно назвать настоящим событием. Мы сожалеем, что он не будет показан снова. Хотя, возможно, его повторят осенью? Браво, бис! Будьте любезны!»

«Четырехлистник» праздновал окончание учебного года в хижине на карьере. Муна и Эллен Кристина собирались вместе с родителями на каникулы в Англию. Маркус и Сигмунд еще не знали, куда они поедут, но надеялись, что проведут каникулы вместе. После премьеры прошло еще два дня, но Маркусу они показались целым годом.

Сейчас они ели шоколад и пили колу. Никто много не говорил. Замечательное время. Теперь оно кончалось. Эллен Кристина и Муна посмотрели друг на друга.

– Макакус, – тихо проговорила Муна, – ты знаешь, что она переезжает?

Что-то словно оборвалось в сердце.

– Что?

– Да, – сказала Эллен Кристина. – Она уезжает назад в Париж.

То, что оборвалось, вернулось на место.

– А-а, вы об Александре?

– Да, – сказала Муна. – Сара нашла там работу. Она хочет, чтобы Александра жила поближе к отцу.

Эллен Кристина посмотрела на него:

– А ты о ком подумал?

– Я подумал, ты переезжаешь.

Девочка улыбнулась:

– Нет, я, наверно, останусь здесь до конца жизни.

– Не обещай слишком много, – сказал Сигмунд и глотнул колы.

– По крайней мере до осени я останусь здесь, – сказала Эллен Кристина. – Ты огорчен, Макакус?

– Нет, я рад.

– Я про то, что она переезжает.

Маркус откусил шоколад.

– Не знаю. Я об этом еще не думал.

– Расслабься, – сказал Сигмунд. – Предоставь это мне.

– А мы осенью будем вместе, Макакус? – спросила Эллен Кристина.

Он посмотрел на нее, не ответив.

– Я имею в виду «Четырехлистник», – сказала она.

Маркус кивнул.

– Да, мы будем вместе до конца жизни, – сказал он. – Во всяком случае почти.

Она по-прежнему улыбалась.

– Я очень рада.

– Я тоже, – кивнула Муна, – но нам пора идти.

Девочки встали.

– Не уходите, – попросил Маркус.

– Нам надо собираться, – объяснила Муна, – мы завтра уезжаем.

– Я хотел сказать – возвращайтесь.

– Мы всегда возвращаемся, – сказала Эллен Кристина.

– А как насчет прощального поцелуя, синьора Монтекки? – спросил Сигмунд.

– С превеликим удовольствием, синьор Монтекки! – рассмеялась Муна и поцеловала его. – Фу! Ты сладкий, как шоколадка.

Маркус же и Эллен Кристина посмотрели друг на друга неуверенно. Спектакль закончился, и у них не осталось причин, чтобы целоваться.

– Хорошего тебе лета, Макакус, – улыбнулась она.

– Спасибо.

– Хочешь, я…

– Что?

Она серьезно посмотрела на него, чуть-чуть покраснела, опять улыбнулась и весело сказала:

– Хочешь, я на прощанье научу тебя обниматься?

– Хочу, – улыбнулся Маркус.

Маркус с Сигмундом стояли перед хижиной и смотрели вслед уходящим девочкам.

– Как ты думаешь, они обернутся, чтобы помахать нам на прощанье? – спросил Маркус.

– Да, – кивнул Сигмунд, – могу поклясться.

Он оказался прав. Сигмунд почти всегда прав.

– Пока, Ромео! – крикнула Эллен Кристина.

– Пока, Джульетта! – крикнул Маркус.

И ты уйдешь, меня не успокоив?

Пусть росток любви

В дыханье теплом лета расцветает

Цветком прекрасным в миг, когда мы снова…

Увидимся!

– крикнула она и исчезла за поворотом.

– Ты снова влюбился в нее, Макакус?

– Я не знаю, что я.

– Да… Не знаешь, в этом-то и вся твоя проблема. Я прав?

– Нет, Сигмунд, – покачал головой Маркус и помахал опустевшей дороге. – Это твоя проблема.

Когда Маркус вернулся домой, Монс сидел в гостиной и читал.

– Пап…

– Да?

– Ты знаешь, что она переезжает?

– Да, она звонила попрощаться.

– Александра?

– Нет, Сара.

– Папа, папа…

– Да?

– Тебе грустно?

– Почему?

– Потому что она уезжает.

Монс чуть задумался.

– Да, потому что теперь я, наверное, никогда не сыграю тень отца Гамлета. Ты обратил внимание на ее глаза?

– Нет.

– Они разного цвета.

– У Александры тоже.

Монс кивнул:

– Я так и подумал.

– Папа…

– Да?

– А ты… ты был?..

– Что, Маркус?

– Нет, ничего.

Они посмотрели друг на друга. Они прекрасно понимали, о чем хотят сказать.

– Возможно, был, – медленно сказал Монс. – Но не уверен, что сейчас.

Маркус кивнул:

– Вот и со мной то же самое. Ты опять читаешь «Вертера»?

– Нет, – улыбнулся Монс. – Я решил перечитать «Тарзана». Кстати, тебе письма пришли.

– От кого?

– Понятия не имею, но их целых четырнадцать. Думаю, от девочек.

– Почему это еще?

– Потому что почти на каждом конверте нарисовано сердечко. Держи.

Он протянул письма Маркусу, который тут же распечатал одно из них и покраснел.

– Что там написано?

– Ничего, пап. Тут одна просит мою фотографию.

Монс улыбнулся:

– Любовь – непростая штука, правда?

– Да, пап, – грустно улыбнулся Маркус. – Ну и прогулка…

– Нет. Она все еще любит своего мужа.

Примечания

1

Да, сэр (англ.).

2

Прощай, любовь (англ.).

3

Удачи в аду (англ.).

4

Оценка за прыжок с трамплина. Высшая – двадцать – Примеч. пер.

5

Не кажется ли тебе, Сигмунд, что Маркус очень забавный парень? (англ.).

6

Да, он очень смешной (англ.).

7

Ладно, ребята. Можете привести другие слова, означающие «смешной»? (англ.).

8

Дай ее мне, Маркус (англ.).

9

По-английски, Маркус (англ.).

10

Букв.: здесь, пожалуйста (англ.).

11

Дай посмотреть (англ.).

12

Маркус – мой приятель (англ.).

13

Очень хорошо, еще? (англ.).

14

Товарищ. Маркус – мой приятель и товарищ (англ.).

15

Отлично (англ.).

16

Один человек, соединенный с другим тесными отношениями, независимо от сексуальной или семейной любви (англ.).

17

Маркус – мой лучший друг (англ.).

18

И еще очень счастливый мальчик (англ.).

19

Хорошо, мальчики и девочки. Я хочу, чтобы каждый из вас написал мне небольшую историю о дружбе (англ.).

20

У меня нет друзей (англ.)

21

Что ты думаешь? (англ.).

22

Как ты думаешь, что думает Маркус, Пер Эспен? (англ.).

23

Какое прекрасное утро (англ.).

24

Персонаж из романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери».

25

«Не плачь по мне, Аргентина» (англ.). Ария Эвиты из одноименного мюзикла Э. Л. Уэббера известна в исполнении Мадонны.

26

«Ах, моя дорогая, моя дорогая, моя дорогая Клементина» (англ.) – строка из одноименной американской песни в стиле кантри.

27

Я счастлив (англ.).

28

Процитировано в переводе Н. Касаткиной.

29

Процитировано в переводе М. В. Ватсона.

30

Будь там (англ.).

31

Прими или откажись (англ.).

32

Вы меня почти разыграли (англ.).

33

Здесь и далее перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

Content

Клаус Хагерюп
Маркус и девочки

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Примечания