Марко Феррари

Диктатор, который умер дважды: Невероятная история Антониу Салазара

Переводчик: Анатолий Канев

Редактор: Любовь Макарина

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Василенко

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Редькина, Мария Стимбирис

Верстка: Александр Абрамов

Дизайн обложки: Денис Изотов

Иллюстрации на обложке: Getty Images, Shutterstock

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2020, Gius. Laterza & Figli

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Памяти Мануэла Карвалейру

и Жозе Фонсека-и-Кошты

1

Подолог, обрушивший империю

Португальская империя пала из-за человека по имени Аугушту Илариу[1], простого и скромного подолога. Он жил, ни на шаг не отступая от своего привычного распорядка, до утра 3 августа 1968 года – года, полного событий, ничуть не взволновавших дремлющую Португалию.

Суббота, 3 августа, казалась обычным днем: солнце взошло в пять утра, в газетах писали о Пражской весне, Том Джонс объявил о концерте в Лиссабоне, заработала автоматическая телефонная линия между столицей и Фару, самый пожилой португальский эмигрант приехал из Бразилии, чтобы погостить на родине, в Понта-Делгада состоялись похороны доктора Франсишку Луиша Тавареша, одного из основателей Республики. Командование вооруженных сил в Португальской Гвинее объявило об ожесточенных столкновениях: погибло 18 повстанцев и 5 солдат португальской армии. В газетах появились сообщения и о других павших военных: это были фурьер Антониу ду Нашименту Пиреш Кинташ из Брагансы и солдат Алвару Альберту Консейсан Тейшейра из Лиссабона, погибшие в Мозамбике, Эрнешту Жезуш Дуарте из Вила-ду-Конди и Раул Жоаким Кошта из Лиссабона, нашедшие свою гибель в Анголе, и командир Андре Родригиш Пинту из Резенди, убитый в Гвинее.

В тот день примерно в восемь часов утра на Руа-ду-Карму в Лиссабоне остановился служебный автомобиль, чтобы забрать «элегантного, высокого и худого» мужчину. Этим человеком был Аугушту Илариу, личный подолог председателя Совета министров, унаследовавший эту должность от отца. Его отец был родом из Визеу и учился в той же школе, что и Салазар. Он оставил сыну в наследство врачебную практику и ценного клиента. С Аугушту у Салазара установились такие же близкие отношения: подолог стал для него человеком, с которым можно было и поболтать, и помолчать. Молчать приходилось затаив дыхание – в те моменты, когда Аугушту обрабатывал его пальцы ножницами.

Подолог и диктатор – это были непростые отношения. Пока Аугушту вычищал грязь из-под ногтя его большого пальца, Салазар то предавался воспоминаниям молодости, то задумывался об их тайной круговой поруке. Отношения старого диктатора со своим доктором можно было назвать постоянными – они виделись каждые три недели. Регулярность этих встреч объяснялась не прихотью Салазара, а его физической потребностью. Салазар сломал правую ногу еще в молодости, но так и не восстановился. Его кости стали хрупкими, а на ступнях образовывались мозоли, причиняя боль. По этой причине он носил очень мягкие и тонкие, можно сказать, детские ботинки, а противники режима с некоторым презрением называли его Botas[2].

Автомобиль сорвался с места, но вскоре застрял в пробке – люди ехали к морю, на пляжи Оэйраша, Эшторила и Кашкайша. Прибыв в форт Санту-Антониу-да-Барра в Эшториле, Аугушту Илариу поприветствовал охранников, затем толкнул окованную железом деревянную дверь и на мгновение задержался в холле, чтобы рассмотреть азулежу[3] на стенах с иллюстрациями к поэме «Лузиады» великого Луиша де Камоэнса. Он поднялся по лестнице на первый этаж, затем на второй, там повернул направо и пересек длинный коридор со сводчатым потолком, объединявший два крыла форта. В помещении, известном как Ноев ковчег, Салазар обычно читал книги и газеты, обедал и принимал посетителей. Аугушту открыл четвертую дверь слева и вошел в разделенную аркой большую комнату с выкрашенными белой краской шкафами у каждой стены: эта комната называлась гардеробной. Справа был уголок, где дона Мария де Жезуш Каэтану Фрейре, экономка Салазара, вошедшая в историю, готовила еду для премьер-министра. Аугушту положил свой чемоданчик и начал готовить инструменты для лечебного педикюра.

В этот момент на третьем этаже Салазар надевал свой белый льняной костюм. Выйдя из комнаты, он проследовал по короткому коридору, спустился на два лестничных пролета, пересек «Ноев ковчег», вошел в комнату, где ждал Аугушту, поприветствовал его и попросил передать ему газеты, присланные из председательского дворца. Среди газет были The Daily News и The Ball State Daily, хотя его излюбленным чтением на протяжении десятилетий оставалось национальное издание Diário de Notícias – именно ему он некогда дал свое первое интервью в жизни. Из-за бюрократических проволочек документы председателя Совета министров не были готовы ко времени выезда машины из столицы, так что в форт они прибыли только поздним утром. В любом случае, было некогда говорить о музыке, театре или представлениях в Сан-Карлуш[4], как это происходило обычно.

Аугушту Илариу повернулся и принялся споласкивать руки в настенной раковине, думая о том, как вылечить искривление большого пальца, натоптыши, мозоли, грибок, бородавки и вросшие ногти председателя, как массировать его больную стопу – изъян, о котором знала только его семья и который держали в строгом секрете. Вдруг Аугушту услышал грохот и тотчас же оглянулся. Салазар, имевший обыкновение, садясь, плюхаться с размаху, недооценил расстояние до деревянного шезлонга с полотняной спинкой. Под его тяжестью полотно подалось, и Салазар ударился головой об пол. На глазах у Аугушту он на полу корчился от боли.

Подолог сильно встревожился из-за случившегося, а диктатор, напротив, казался спокойным. Аугушту в панике помог пострадавшему подняться и осторожно усадил его на стул. Отметив, какое у председателя бледное лицо, он предложил позвать на помощь, но Салазар отрицательно покачал головой.

Через несколько минут диктатор решил, что будет лучше держать произошедшее в тайне. Он потребовал, чтобы подолог никому не рассказывал об этом. Поколебавшись, Аугушту согласился и протянул Салазару стакан подслащенной воды, но тот снова жестом отказался. Оставив газеты на полу, Салазар молча ждал, пока Аугушту закончит свою работу.

Только один человек заметил, что произошло нечто странное, – экономка дона Мария. Но она подумала, что в доме просто хлопнула дверь. На всякий случай она все же спустилась вниз и сразу поняла, что председатель сильно ударился головой. В ужасе она попыталась убедить его немедленно вызвать врача, но Салазар снова отказался. Через пять дней предстоял плановый визит доктора Эдуарду Коэлью, приходившего раз в две недели, и премьер-министр не видел никаких причин торопить врача.

* * *

Холодок ужаса пробежал по всему его телу. Он почувствовал, что внезапно постарел. Он привык тщательно себя контролировать, однако на этот раз, похоже, телесная немощь могла взять верх над силой духа. Ему было 79 лет, но, помимо возраста, на него давило и другое тяжкое бремя, которое он нес с 1932 года, – власть. Его тайной силой была невидимость. Его здоровье не привлекало внимание до того самого проклятого августа 1968 года. Салазар управлял империей из чего-то вроде одиночной кельи в Сан-Бенту[5], которую он почти никогда не покидал. «Для меня политика – это работа», – говорил Салазар, когда его приглашали посетить подвластные ему обширные территории по всему миру. Даже Лиссабон казался необъятным Салазару, любившему фамильный дом в селении Вимиейру, огород, виноградник, прогулки, праздник Вознесения, который он никогда не пропускал. Но если что и казалось ему совершенно непозволительным, так это то, что дом, стены и поля Вимиейру, расположенного в муниципалитете Санта-Комба-Дан округа Визеу, приходили в запустение так же, как и его империя. С прохудившейся крыши белого здания осыпалась черепица, сад за домом дичал и зарастал бурьяном, а у него не было времени заняться родовым гнездом, потому что приходилось думать о том, как отразить нападения в Анголе, защитить мирных жителей в Мозамбике, изловить партизан в Португальской Гвинее, остановить студенческие акции протеста. Не говоря уже о непримиримых внутренних противниках и эмигрантах, которые разоблачали его во всех уголках Европы, не понимая миссии, возложенной на него судьбой. Миссии спасти бывшую Португальскую империю от распада: «Одна родина, единая и неделимая», как любил он повторять в своих выступлениях по радио.

Объектом поклонения стал не его образ, а его имя. Он был тишиной, тайной, невидимкой, он был подобен Богу и стоял лишь на одну ступень ниже верховного небесного владыки. Ему нельзя было себя показывать. У него не было ни возраста, ни тела, ни чувств. Он не говорил прямо, а вещал как оракул, иносказаниями и символами, и то, что он говорил, нужно было истолковывать и переводить на язык простых смертных. Как и Бог, он каждому назначал его судьбу: богатые должны были оставаться богатыми, бедные – мириться со своей долей, оппозиционеры – подвергаться репрессиям, которые он называл «своевременной встряской» и «предостережением, призывом не идти дальше по неверному пути». Конечно, он допускал возможность прощения, но лишь на словах, а не на деле, дабы не разорвать паутину непреложных принципов Нового государства – своего политического и организационного детища, основанного на двух незыблемых понятиях: корпоративизме и колониализме. Этой паутиной была система строгая и сдержанная, незаметная и непроницаемая, несокрушимая и непреклонная; система, возвышающая роль государства, одного из старейших в мире, роль Церкви – одной из самых сильных и традиционных, и роль исторического пути – одного из самых значительных на всем земном шаре.

Бессмертие этой системы было в его руках. И тело, разумеется, не могло его предать, думал он, любуясь закатом с террасы форта Санту-Антониу-да-Барра в Эшториле и отмечая для себя, что империя по-прежнему на своем месте, такая же непоколебимая, как и он сам, за пределами горизонта открытий и неизведанного океана, который его предки пересекали безо всякого страха. Он представлял в уме крошечные зернышки на карте – остановки на морском пути в Индию: Мадейра, Порту-Санту, Азорские острова, Кабо-Верде, Гвинея, Сан-Томе и Принсипи, Кабинда, Ангола, Мозамбик, Гоа, Даман и Диу, Португальский Тимор и, наконец, Макао.

Все замерло в его мыслях: настоящее, прошлое, будущее. Он был мозгом Португалии, он помнил все остановки кругосветного путешествия по Индийскому пути, хотя никогда не совершал его. Ему казалось, что это он открыл архипелаг Кабо-Верде, завоевал Гвинею и Анголу, достиг Гоа и Малакки, это он торговал рабами и пряностями, это он был богатым адмиралом, бедным кормчим, повелителем бурь, головорезом, жертвой крушения империи. Он мечтал перевозить на кораблях рабов из Ажуды, сопровождать на работу шахтеров из Дондо, сборщиков кофе из Уиге и какао из Сан-Томе, лесорубов из Гвинеи, рыбаков из Кабо-Верде, рабочих из шахт Кабинды, алмазоискателей из Луанды, йогов из Гоа, торговцев из Малакки, топасов[6] из Тимора, игроков и сутенеров из Макао. И если в этих фантазиях среди мангровых зарослей и лиан, лесов и змей ему встречался кто-нибудь из населявших форт Санту-Антониу-да-Барра, какой-нибудь ветеран войны, Салазар неизменно сокрушался о потере Португальской Индии – это было единственным подлинным сожалением всей его жизни.

В ночь на 22 июля 1954 года, когда индийские солдаты и сепаратисты заняли Дадру, колониальный механизм дал сбой. Две недели спустя пал Нагар-Хавели. Была сформирована проиндийская администрация, а сама территория вошла в состав Индии только в 1961 году. Это было первое неслыханное оскорбление, нанесенное потомкам Генриха Мореплавателя. Салазар долго хранил фотографию человека по имени Анисету ду Розариу, который был сержантом небольшого индо-португальского полицейского участка в Дадре и в момент восстания пожертвовал собой – ради всех детей империи. Он стал первым героем деколонизации. Салазар воспринимал эту потерю как проклятие: лишиться даже одного порта на Дороге специй означало для него разрушить весь маршрут, связывавший португальские владения от метрополии до заморских колоний. Об этом говорил и представитель Лиссабона на процессе в Международном суде ООН в 1960 году, отстаивая принадлежность португальскому государству территорий Дадры и Нагар-Хавели.

Без этих маленьких бусин – некогда покоренных земель – четки лузитанского христианского мира казались порванными, а год спустя они потеряли и форт Сан-Жуан-Батишта-де-Ажуда, без особых усилий аннексированный Дагомеей, которая позже стала Бенином. Поэтому Салазар, несмотря ни на что, стоял насмерть и удерживал оставшуюся часть Индийского пути, чтя священную миссию, возложенную Богом на португальских христиан, дабы они вывели заблудшие народы из бездуховной тьмы анимизма и научили их истинной вере. И хотя он не сомневался, что рано или поздно Бог призовет его к себе, он хотел жить вечно благодаря своей империи: «Я хотел бы насладиться зрелищем того смятения, в которое впадет страна, когда меня не станет». Он был существом высшего порядка, как Бог, Богоматерь Фатимская или Иисус, сошедший на землю; он был всем и ничем, бесконечностью и могуществом. Он воплощал в себе и дух нового португальского Средневековья, встроенного в контекст XX века, и необъятную ширь Атлантического океана, и морскую связь между Европой и Востоком, и вызов неизведанным землям, и гордый блеск открытий и завоеваний. Господь Вседержитель положил руку Свою на плечо Генриха Мореплавателя и возложил на него задачу покорять океаны. Итак, земледельческому народу Португалии, малочисленному и незначительному, предстояло дать христианское имя и христианское будущее огромному миру – миру, простиравшемуся за пределы мыса Доброй Надежды, теплых морей Индии и холодных морей Китая.

* * *

Аугушту Илариу был охвачен смятением и страхом. Вернувшись в Лиссабон, он взял ручку, бумагу и написал: «Достопочтенный господин Председатель, в состоянии глубокой тревоги и растерянности я покинул сегодня Вашу резиденцию. Я молю Бога, господин Председатель, чтобы такое опасное падение не имело никаких последствий. Выражаю Вам свое глубочайшее уважение и надеюсь, что Вы находитесь в полном здравии. Извините, если потревожил».

Но легче ему от этого не стало, и, терзаемый дурными предчувствиями, он вернулся в форт, чтобы лично передать конверт, который пролежал всю ночь в атриуме на первом этаже. В десять часов утра следующего дня Антониу да Силва Телеш, начальник секретариата Салазара, увидел конверт, вскрыл его и прочитал письмо. В то время в президиуме Совета министров не было управляющего делами. Салазару помогали только два секретаря – Силва Телеш и Анселму Кошта Фрейташ, которые каждый день поочередно ездили из Лиссабона в Эшторил, чтобы разбирать корреспонденцию.

Анселму Кошта Фрейташ был молодым предприимчивым человеком. Цвет его глаз менялся от освещения – от голубого в пасмурную погоду до зеленого в солнечную. Ему едва сравнялось 30 лет, но в шевелюре уже виднелась проседь. Из семи детей в семье он был самым младшим и уже в три года лишился матери. Несколько дней назад, 23 июля 1968 года, он женился на Даниэле, дочери майора Сарсфилда Родригиша (которого Салазар хорошо знал, потому что несколько раз приказывал его арестовать). Церемонию бракосочетания проводил старший брат Анселму – Мануэл, бывший священником. Именно Анселму первым заметил некоторые загадочные изменения в поведении диктатора после того, как тот упал.

Письмо от подолога Антониу да Силвы Телеша читал затаив дыхание. Как только Салазар показался в кабинете, распространяя слабый запах бальзама, Антониу сразу спросил:

– Как вы себя чувствуете, господин Председатель? Я только что узнал из письма Илариу, что вы пострадали при падении!

Салазар пожал плечами и ответил:

– О, господин Илариу мне написал? Да, это правда. Я собирался сесть в кресло, но оно неудачно стояло, и я промахнулся – упал на пол, ударился затылком. Чувствую некоторое онемение в теле, мажу больное место специальным кремом, и мне уже лучше.

И Салазар тут же отправил ответное письмо Аугушту Илариу: «Похоже, никаких других последствий падения, кроме ушиба, нет. Большое спасибо».

На самом деле головная боль мучила его, и довольно сильно. Поэтому 6 августа Салазар принял своего лечащего врача Эдуарду Коэлью, который провел быстрый неврологический осмотр и не обнаружил никаких «подозрительных» изменений. Несмотря на это, доктор был встревожен. Лицо его вытянулось, рот превратился в нитку, а на широком лбу появились неожиданные морщины – признак внутреннего напряжения. В тот день он объяснил Салазару и доне Марии, что в результате падения могла образоваться внутричерепная гематома, которая может развиваться и незаметно – в течение нескольких дней, недель или месяцев. Поэтому он попросил незамедлительно с ним связаться, если появятся какие-нибудь странные симптомы. Салазар был спокоен, но выказывал некоторую нерешительность. Доктор Коэлью уже распланировал отпуск: сначала он поедет в путешествие по Рейну, затем в Эльзас и, наконец, в Париж – навестить своего сына Алвару, который работал в университете и занимался исследованиями в области клеточной биологии. Однако он решил отложить поездку и забронировал номер на 15 дней в Hotel Estoril Sol, расположенном в нескольких километрах от форта.

Это беспокойство было продиктовано причинами не медицинского, а личного характера. Эдуарду Коэлью был лечащим врачом Салазара с 1945 года и испытывал к нему искреннюю симпатию. Он прекрасно изучил физические и психические реакции его организма.

В нескольких письмах, адресованных диктатору, врач описывал себя как «преданного друга, который благодарен за привилегию заботиться о здоровье своего пациента». Салазар же подарил доктору свою фотографию с памятной надписью: «Врач и пациент – это два человека, которые посвящают свою жизнь друг другу до окончательной победы над болезнью и смертью». Вера Салазара в «окончательную победу над болезнью и смертью» объяснялась тем, что Эдуарду Коэлью считался легендой медицины. Он был одним из лучших современных кардиологов Португалии и первым преподавателем кардиологии на медицинском факультете Лиссабонского университета.

Но их связывала и общая история. Оба они были родом из португальской сельской местности, глухой и туманной, архаичной и провинциальной: Салазар – из Бейра-Алта, а Коэлью – из Минью. Доктор часто вспоминал, что в начальных классах ему приходилось каждый день проходить по три километра пешком – от дома до школы. Возможно, еще и поэтому он так не любил дискомфорт. У входа в аудиторию, где он преподавал, Коэлью повесил табличку со словами: «Не обращайте внимания на критику, она исходит от близких мне людей».

Коэлью учился в Коимбрском университете вместе с Антониу Эгашем Монишем, получившим в 1949 году Нобелевскую премию за изобретение префронтальной лейкотомии, которая впоследствии была преобразована американскими хирургами в полноценную лоботомию (с пересечением большого числа нервных волокон). Эдуарду Коэлью защитил докторскую диссертацию под руководством Мониша, стал его ассистентом и женился на одной из его племянниц. Эдуарду был рядом со старшим коллегой в четыре решающих момента: славы, успеха, драмы и смерти. Слава пришла к профессору 28 июня 1927 года, когда он провел первую в истории церебральную ангиографию – метод, позволивший увидеть сосуды головного мозга с помощью рентгенографии с контрастом и обнаружить опухоль. Эдуарду Коэлью находился в проявочной рентген-кабинета: именно он, осознав, что процедура сработала, вскричал: «Эврика! Эврика!» Он был рядом и тогда, когда Мониш стал лауреатом столь желанной Нобелевской премии, принесшей ему международное признание. Кроме того, Коэлью был свидетелем драмы, которая произошла 14 марта 1939 года. На прием к Монишу пришел Габриэл Кодегал де Оливейра Сантуш, который на протяжении 9 лет страдал от психических проблем. Пациент попросил выписать ему более серьезные препараты, но, как только Мониш взял бланк рецепта и приступил к делу, он почувствовал, что ручка выскочила из руки. Это была первая пуля, попавшая в него. После пятой он попытался встать, но Габриэл выпустил в него еще две пули. Эгаш Мониш выстоял перед потоком свинца. У пациента оставался только один патрон. Он выстрелил, но промахнулся. Не заметив этого, он вышел в коридор и принялся кричать: «Я убил доктора Эгаша Мониша!» Через несколько секунд в сопровождении еще одного врача появился Эдуарду Коэлью, который работал на том же этаже. Профессор, лежавший в луже крови, произнес театральным тоном: «Дайте мне спокойно умереть. Я смертельно ранен. Это чудовище изрешетило меня пулями. Я больше не могу». Эдуарду Коэлью вызвал скорую помощь, которая немедленно прибыла, и профессор Эгаш Мониш выжил. А когда нобелевский лауреат действительно умер, Коэлью тоже оказался рядом. Это был холодный день 13 декабря 1955 года: тогда у Эгаша Мониша случился острый приступ подагры и открылось сильное желудочное кровотечение. Он умер у Коэлью на руках.

С тех пор Коэлью опасался, что и Салазар станет жертвой столь же внезапного приступа. Доктор и диктатор познакомились благодаря семье Серраш-и-Силва из Коимбры – очень близкими знакомыми Салазара. Коэлью тоже сумел с ним подружиться. Салазар как-то даже подарил доктору пару туфель и неоднократно преподносил ему цветы. В Сан-Бенту доктор Коэлью чувствовал себя как дома: созрели ли овощи в огороде, снесли ли куры свежие яйца, привезли ли фрукты из Санта-Комба-Дана – дона Мария всегда приглашала его за стол. Они обедали вместе, и казалось, что они находятся на ферме, а не в резиденции премьер-министра.

Взгляд на море

Монотонная и скучная жизнь форта Санту-Антониу-да-Барра шла своим чередом, как и каждое лето. Последнее публичное выступление Салазара состоялось 13 июля на демонстрации транспортников, державших одинаковые лозунги – «Транспортники благодарят Салазара». 26 июля Салазар и его экономка дона Мария по традиции переехали в Эшторил. Их переезд в форт позволил устроить ежегодную уборку кабинетов в Сан-Бенту. Построенная по распоряжению Филипе I внушительная крепость с подъемным мостом – она была возведена для защиты устья Тежу – располагалась на Авенида Маржинал, тянущейся от столицы до Кашкайша. В крепости был устроен летний лагерь Института Одивелаш – школы для дочерей военных. Салазар сам оплачивал аренду части здания, которую занимал. Каждый год он составлял контракт с таблицами предстоящих расходов. Для порядка он также велел присылать ему прейскуранты из других пансионов Португальской Ривьеры, но свой выбор всегда останавливал на Санту-Антониу.

После опасного падения он не скрывал от самых близких, что его мучили головные боли, с которыми он пытался бороться, принимая аспирин. Но основное его внимание было сосредоточено на составе нового правительства, войне в Африке и Пражской весне. Он решил, что посоветует своим министрам не посещать роскошные приемы, запланированные на начало сентября Патиньо и Шлюмберже, которые хотели превратить Португалию в центр мирового космополитизма. Первый прием готовил «король олова» – боливийский магнат Антенор Патиньо – в Алкойтау, между Кашкайшем и Эшторилом. Затем, уже через день, должно было последовать второе празднество: господин Пьер Шлюмберже, женатый на португалке, собирался устроить его в собственном загородном доме в Коларише. Оба нувориша очень хотели сделать себе имя. Шлюмберже называли «сеньор пять процентов», потому что своим состоянием он был обязан системе исследования скважин, которую изобрели его отец и дядя, Конрад и Марсель Шлюмберже. Ее использовали все крупные нефтяные компании. С каждой добывающей установки он имел те самые 5 %.

В действительности же вышло так, что влиятельные люди, прибывшие со всего мира, настолько заполонили аэропорт Лиссабона, что носильщики сваливали груды чемоданов Louis Vuitton на тележки, а затем беспорядочно распределяли их между «роллс-ройсами», ожидающими снаружи. Это вызвало немало стычек среди гостей.

Воспользовавшись приездом такого числа далеко не бедных персон, местные землевладельцы, братья-близнецы Франсишку и Карлуш Палья, организовали сельский фестиваль-арраял – с быками, танцами, асадо[7] и накрытыми столами на свежем воздухе. Известная актриса Жа Жа Габор, урожденная Шари Габор, американка венгерского происхождения, была поймана с поличным – в ее чемодане нашлись полотенца из отеля Palace в Эшториле, – и только вмешательство американского посольства спасло известную даму от скандала. Порядок нарушила неугомонная дочь президента Республики Наталия Томаш, решившая принять участие в празднествах: это создало определенное напряжение между двумя высшими должностными лицами португальского государства.

Со взглядом, который все сильнее казался устремленным в пустоту, Салазар прислонился к стене террасы форта Санту-Антониу-да-Барра и обозревал необъятные просторы океана. Затем он, опустившись на очень крепкий и надежный стул, принялся смотреть в бинокль на проплывающие мимо лодки и наблюдать за людьми, загорающими на скалах. Он, должно быть, знал, кто та женщина или тот мужчина: за кем-то из них, возможно, следили агенты политической полиции ПИДЕ, а кто-то уже был однажды арестован и затем освобожден. Эти люди зависели от него, он был залогом как счастья, так и свободы этих людей. И все же эти летние и естественные радости казались ему уступкой, которую он делал народу. Не слишком доверяя теперь другим креслам, он сидел только в кресле «Алабама» – с ножками из бука, большими подлокотниками и обитыми мягким материалом корпусом и спинкой. Несмотря на свою мнительность, в тот месяц Салазар согласился сфотографироваться. В обед он сидел за самым обычным столом: вышитая скатерть, посередине – ваза с цветами. На нем были белая одежда и темный галстук. Он принимал президента Республики Америку де Деуша Родригеша Томаша, чтобы обсудить перестановки в правительстве.

А 15 августа Салазар с распростертыми объятиями принимал писательницу и журналистку Кристин Гарнье и ее нового мужа, которые решили остановиться на несколько дней в эшторильском отеле. Счет был оплачен премьер-министром из собственного кармана. Еще в 1951 году Кристин Гарнье, побывав в Португалии, написала книгу «Отпуск с Салазаром» (Vacances avec Salazar) и познакомила европейцев с этим сдержанным и скромным человеком. Найдя общий язык с писательницей – как говорят, единственной женщиной, к которой он открыто проявлял платоническую любовь, – Салазар впервые заговорил с ней о смерти. Вечный диктатор чувствовал себя все ближе к Творцу, но и сожалел о том, что его собственное творение терпит крах. Он не мог удержать время, хотя его старый карманный хронометр Roskopf никогда не останавливался ни на мгновение, и он сам заботился о том, чтобы ежевечерне заводить его перед сном. Предметы, окружавшие его, оставались неизменными: тот же фотоаппарат Zeiss Ikon, та же кожаная сумка, всегда набитая бумагами и книгами, та же бритва, тот же лосьон после бритья Floid, та же прогулочная трость, та же ручка, те же точилки – штук 20, не меньше. Он хранил все эти вещи, потому что так он хранил время, которое они отражали, – несмотря на то, что тем летом он почувствовал внезапную потребность ускорить события.

Итак, 19 августа он объявил о создании нового правительства и встретился с новоназначенными министрами. Вскоре, 26 августа, он написал письмо главе самопровозглашенной Биафры, где заверил его в полной поддержке со стороны Португалии независимости этого сепаратистского государства. Однако политическая активность Салазара была обусловлена внутренним чувством, которого он никогда раньше не испытывал, – телесным беспокойством. Кризис случился уже 27 августа, когда голова разнылась так, что он принял аспирин и позвонил врачу. С тех пор головные боли участились.

В самом конце августа, 31-го числа, его крестница Мария да Консейсан де Мелу Рита, известная как Микаш, довольно близкий диктатору человек, также прибыла в форт Санту-Антониу-да-Барра, вернувшись вместе с мужем из отпуска в Алгарве. Она встревожилась, увидев состояние Салазара, а он постарался ее успокоить. На следующий день президент Томаш посетил Салазара и нашел в его хорошем расположении духа. Первое заседание нового кабинета министров состоялось 3 сентября в Лиссабоне. Салазар выглядел молчаливым и отстраненным. На следующее утро ему было трудно подписывать обычную корреспонденцию, почерк стал неуверенным. Ночью диктатора мучили сильные головные боли. Приехавший доктор Коэлью констатировал, что правая нога Салазара не гнется, а память ослабла. На следующий день в форт прибыл доктор Луиш Ферраш де Оливейра, офтальмолог, который осмотрел глазное дно диктатора. По его мнению, существовала вероятность того, что образовалась гематома, сдавливающая мозг. Тем временем клиническое состояние ухудшалось – начали появляться симптомы гемиплегии с правой стороны, отчего стало понятно, что гематома находится в левом полушарии мозга. В тот момент Коэлью и Ферраш решили обратиться к неврологу Миранде Родригишу и нейрохирургу Морадашу Феррейре, но затем остановили свой выбор на нейрохирурге Антониу де Вашконселуше Маркеше, с которым они и договорились о визите в Эшторил на следующий день, 6 сентября. После тщательного осмотра врач рекомендовал немедленную госпитализацию.

Самая длинная ночь режима

Наступил вечер, закат окрасил небо разноцветными полосами, и тьма постепенно накрыла курортные городки. Мало кто знал, что это был закат португальской империи. Сидя на заднем сиденье машины, рядом с Коэлью и Вашконселушем Маркешем, Салазар смотрел пустым взглядом, не веря в то, что с ним происходит: он считал себя вечным. Впереди сидели водитель Мануэл и начальник ПИДЕ Фернанду Эдуарду да Силва Паиш. По дороге оба врача пытались проверить когнитивные способности диктатора, но тот не мог ответить даже на простые вопросы – в каком университете он учился, в каком году его окончил. Водитель остановил «кадиллак» у дверей лиссабонской больницы Капушос, где врачи уже готовились делать электроэнцефалограмму, и Салазар выбрался из автомобиля сам, но прошел совсем немного: за ним должны были вывезти кресло-каталку. Ему требовалась помощь, и, усевшись, он тихо сказал, обращаясь больше к себе, чем к другим: «Это невероятно, просто невероятно».

Вскоре после этого Салазар с врачами направился в больницу в Сан-Жозе, чтобы сделать рентген. Ни одно, ни другое обследование не позволили поставить определенный диагноз. Было решено поместить Салазара в больницу Красного Креста в Бенфике, куда он прибыл в половине двенадцатого ночи и был размещен в палате 68 на шестом этаже, где освободили целое крыло.

Заместитель государственного секретаря президиума Совета министров Паулу Родригиш приказал цензурным службам вырезать любые новости, касающиеся здоровья премьер-министра. Министр Гомиш де Араужу, поговорив с президентом Республики, заранее привел в боевую готовность некоторые воинские части, а министр внутренних дел Гонсалвиш Феррейра Рапазоте подготовил немедленный план обеспечения безопасности.

В тот вечер, когда «кадиллак» председателя Совета министров покинул Эшторил, сотни гостей со всего мира съезжались в имение, расположенное в нескольких километрах от города, в Алкойтау: начиналась вечеринка «короля олова» Антенора Патиньо. Верхушка режима разделилась – на тех, кто танцевал с миллионерами и аристократами, и тех, кто в тревоге спешил в больницу Красного Креста.

Несомненно, это была самая длинная ночь португальского режима – столь же длинная, как ночь 25 апреля 1974 года, которая привела к Революции гвоздик. С прибытием Салазара в больницу Красного Креста отношениям между диктатором и властью, казалось бы, должен был прийти конец. И если португальская элита переживала эти события с тревогой, то страна спала глубоким сном, не подозревая, что спустя почти полвека наступил неожиданный переломный момент. Врачи тем временем спешили к постели самого «долговечного» диктатора на планете. Коэлью предложил, чтобы операцию на мозге проводил Морадаш Феррейра – известный оппозиционер, связанный с Португальской коммунистической партией, – но в тот момент доктор находился на Мадейре, и его кандидатура отпала.

Диктатора подвергли всевозможным обследованиям. Врачи были настроены скептически – организм Салазара не справлялся. Вашконселуш Маркеш выслушал мнение выдающегося профессора Алмейды Лимы, также срочно вызванного в больницу Красного Креста, и, по согласованию с собравшимися коллегами, принял решение об операции. Представители власти, собравшиеся в соседней комнате, дали свое согласие. Кардинал Мануэл Гонсалвиш Сережейра, наставник Салазара на пути к власти, совершил соборование.

Мария Кристина да Камара сделала анестезию. Салазара отправили в операционную, где, помимо Вашконселуша Маркеша, ждали одетые в операционные халаты Алвару де Атаиде, Лукаш душ Сантуш, Жоржи Манасаш и Фернанду Силва Сантуш. Также присутствовали Эдуарду Коэлью, Алмейда Лима, Биссайя Баррету, Лопеш да Кошта, Жуан де Каштру, Ана Мария Монтейру, Жуан Беттанкур и другие. Некоторые из них были известными членами масонских лож: Биссайя Баррету, Алвару де Атаиде, медицинский эксперт Фернанду Тейшейру, нефролог Жасинту Симоэш.

По странному стечению обстоятельств Салазар оказался под ножом хирурга Алвару де Атаиде, известного оппозиционера. Он был сыном полковника Алвару Паэша де Атаиде, возглавившего вооруженный бунт против диктатуры. Великий магистр масонской ложи, а также ученик первого португальского лауреата Нобелевской премии Эгаша Мониша, Алвару де Атаиде открыто поддерживал любые шаги оппозиции, включая выдвижение кандидатуры «бесстрашного генерала» Умберту Делгаду на президентских выборах 1958 года, которые закончились его поражением. Затем Делгаду был изгнан из страны и убит 13 февраля 1965 года вместе со своим секретарем, бразильянкой Аражарир Морейрой ди Кампуш, при попытке нелегально проникнуть в Португалию.

Алвару де Атаиде, в хирургических перчатках и с маской на лице, увидел перед собой на операционном столе своего злейшего врага, чью жизнь ему предстояло спасти – и тем самым продлить существование самой старой диктатуры в мире. И тем не менее именно он вскрыл череп Салазара при помощи дрели, переложив на Вашконселуша Маркеша задачу оперировать субдуральную гематому, расположенную в левом полушарии. Операция была проведена всего за два часа. Коэлью первым объявил руководству страны, что это была простая гематома, которую благополучно удалили. Затем было решено рассказать о случившемся Португалии и миру, и был составлен медицинский бюллетень, к которому приложила руку цензура: внутричерепная гематома превратилась в просто гематому, а утро – в ночь. В девять утра радиогазета Emissora Nacional голосом Педру Моутинью объявила об операции. A в девять вечера был выпущен новый бюллетень с подробностями случившегося: Салазар был «успешно прооперирован по причине субдуральной внутричерепной гематомы», после операции «его состояние улучшается на глазах», восстановление «проходит нормально».

Бюллетень от 8 сентября был еще более оптимистичным: пациент питается нормально, разговаривает с врачами, заживление послеоперационной раны идет хорошо. Несколько дней спустя, чтобы продемонстрировать, что все в порядке, Салазар принял в больничной палате своих сестер Марту, Марию Леопольдину и Лауру. Благодарственные мессы были проведены в нескольких приходах, даже в часовне больницы Красного Креста: перед входом толпились тысячи людей, чтобы поставить свою подпись под листком с поздравлениями, размещенном в вестибюле. В медицинском бюллетене от 14 сентября сообщалось о вероятном возвращении премьер-министра в свою резиденцию. Вот как Мария да Консейсан де Мелу Рита, верная крестница Салазара, вспоминает свой первый с ним разговор в больнице: «Он не говорил. Мне показалось, что он меня узнал, но я не была уверена. Я навещала его еще несколько раз, и, когда я входила в палату, он говорил односложно и почти всегда невнятно. Не знаю, узнавал ли он меня. Стоит упомянуть о визите Кристин Гарнье – она специально приехала из Парижа. Мне рассказывали, что она испытала потрясение, увидев "сеньора доктора" в таком состоянии». В прошлом она общалась с Салазаром очень тепло, и эта встреча оставила ее «в большом расстройстве».

Несмотря на оптимизм официальных бюллетеней, в народе шептались, что у диктатора нет шансов на восстановление. Москва даже обратилась к оппозиционным силам, посоветовав быть наготове, чтобы объединиться и окончательно свергнуть диктатуру, а подпольная радиостанция Патриотического фронта освобождения призвала к формированию гражданских комиссий на рабочих местах и революционных комитетов, которые должны были функционировать как органы надзора. Но ничего из этого не вышло.

Поворотный момент наступил 16 сентября. Утром Коэлью рассказал Салазару, какую операцию тот перенес. Профессор Вашконселуш Маркеш не одобрил действий своего коллеги. В обеденный час в палату вошел доктор Алвару де Атаиде. Закончив есть, Салазар, почувствовав резкую головную боль и положив руку себе на лоб, сказал стоящему рядом с ним врачу: «Я очень огорчен. О Господи!» И потерял сознание прямо в кресле. Ему немедленно оказали помощь. Было диагностировано кровоизлияние в правое полушарие мозга, тогда как в прошлый раз было поражено левое. И снова весь португальский политический мир кинулся к постели председателя Совета министров.

* * *

«Течение этого клинического случая и регресс всех симптомов болезни, – пишет доктор Коэлью, – не позволяли предвидеть такое тяжелое осложнение, которое случилось 16 сентября, когда произошла острая церебральная сосудистая катастрофа с кровоизлиянием в правое полушарие. Салазар прижал руку ко лбу из-за сильной боли, воскликнув "О Господи!", и тут же впал в кому. Немедленное вмешательство доктора Атаиде, который уже находился в палате пациента, способствовало преодолению кризиса. Я прибыл через несколько минут. Мы снова вызвали нейрохирурга профессора Алмейду Лиму, а затем и других врачей».

Время перемен

17 сентября в 5 вечера в Беленском дворце, резиденции президента Португалии, состоялось заседание Государственного совета под председательством формального главы государства Америку Томаша. На этом заседании присутствовали представители высшей власти. В своем докладе Томаш предложил заменить Салазара: врачи были единодушны в своем вердикте, что он не сможет вернуться к исполнению функций главы администрации. В ходе последовавших дебатов Мариу де Фигейреду, президент Национальной ассамблеи, выступил за то, чтобы отложить выбор преемника; Антониу Фуртаду душ Сантуш, второй вице-председатель Национальной ассамблеи, заявил, что он против скоропалительной замены; Фернанду Пиреш де Лима, первый вице-президент Корпоративной палаты, решительно воспротивился замене; Албину Суариш Пинту душ Реиш проголосовал за выборы нового председателя; Марселу Каэтану высказался за временного председателя без немедленного назначения преемника; Жуан Пинту да Кошта Лейте посчитал, что неприлично подыскивать замену Салазару, пока тот еще жив, и что следует оставить за президентом право назвать критерии выбора подходящего кандидата; генерал Фернанду Сантуш Кошта заявил, что Салазар должен умереть в своей должности и со всеми полномочиями; адмирал Мануэл Ортинш де Бетанкур также делегировал выбор Америку Томашу; Педру Теотониу Перейра высказался против идеи замены еще живого Салазара; Жозе Суариш да Фонсека также был против немедленной замены; Жуан Антунеш Варела заявил, что основополагающие принципы государства должны оставаться незыблемыми. Под конец пожизненный член Государственного совета и личный советник Салазара Клотариу Луиш Супику заявил, что выступает за временное назначение человека, который впоследствии станет постоянным председателем.

Это была бурная и ожесточенная дискуссия. Именно Марселу Каэтану указал на возможное промежуточное решение: в Органическом законе государства[8] было прописано назначение временного исполняющего обязанности председателя Совета министров во время войны. В ходе дебатов обсуждался даже вопрос о похоронах Салазара. Суариш да Фонсека предлагал определить место погребения, но Америку Томаш сообщил, что председатель Совета министров уже выразил желание упокоиться там, где он родился. Кроме того, президент отметил, что его тоже отталкивает идея о немедленной замене Салазара, но первостепенные интересы нации требуют, чтобы это было сделано как можно скорее. Поэтому он оставил за собой право выслушать каждого члена Государственного совета в ходе частной аудиенции, чтобы решить, кто способен занять пост председателя.

По предложению американского посла, к которому обратились представители португальской власти, Салазара посетил Хьюстон Мерритт, профессор неврологии и декан Колледжа врачей и хирургов Колумбийского университета в Нью-Йорке, где в 1964 году сам Коэлью прочитал две лекции. Не прошло и двух суток после приглашения, как американский невролог прибыл в Лиссабон; 18 сентября он опубликовал заявление, в котором отметил: «К сожалению, возвращение [председателя Совета министров] к обычной деятельности было внезапно прервано два дня назад церебральной сосудистой катастрофой – кровоизлиянием в правое полушарие головного мозга. Это кровоизлияние не было связано с субдуральной гематомой, от которой он страдал ранее, а стало следствием разрыва сосуда в мозге. Председатель Совета министров отважно борется с болезнью. В первую очередь благодаря своему огромному мужеству и силе воли он сумел пережить первое поражение мозга. Несмотря на всю тяжесть ситуации, есть надежда, что он переживет и второе».

Пессимистическая оценка профессора Мерритта, осторожно употребившего глагол «пережить», вызвала тревогу в политическом мире Португалии. Обсуждался вопрос о временном заместителе, что предлагал также и Коэлью. В Беленском дворце постоянно толклись врачи – то приезжали, то уезжали. Также были проведены консультации с четырьмя специалистами международного уровня. Папа Павел VI послал Салазару апостольское благословение. А 25 сентября Америку Томаш в сопровождении врачей отправился в палату номер 68 больницы в Бенфике. От имени команды медиков Вашконселуш Маркеш заверил главу государства, что Салазар не выживет или, в лучшем случае, будет пребывать в таком состоянии, что не сможет выполнять свою роль. Алмейда Лима и Миранда Родригиш также были согласны, что повреждения необратимы, в то время как Эдуарду Коэлью указал на возможность улучшения состояния или даже возвращения к нормальной жизни. Профессор Мерритт поддержал мнение о необратимых изменениях.

В Беленском дворце состоялось еще одно совещание. По мнению ведущих докторов, выход из комы еще не был победой: тяжким последствием могла стать гемиплегия – паралич правой или левой половины тела. Один из врачей заявил, что существуют две основные гипотезы: либо Салазар не выживет, либо у него останутся тяжелые нарушения, например деменция. Обращаясь к президенту Республики, Коэлью решительно протестовал против этого диагноза, хотя и признавал, что в таком состоянии Салазару будет трудно оставаться на посту премьер-министра – во всяком случае, поначалу. Сам Коэлью рассчитывал, что интеллектуальные способности диктатора восстановятся на 80–90 %, а двигательные – на 60–70 %. К нему не прислушались, и его мнение было отвергнуто руководством учреждения. Вашконселуш Маркеш заявил, что Салазар в лучшем случае останется инвалидом.

Будучи в коме и все еще находясь в палате 68 больницы Красного Креста, Салазар был заменен на посту премьер-министра. Президент Республики выслушал мнение военных, которые гарантировали сплоченность вооруженных сил даже в том случае, если на должность председателя Совета министров будет избрано гражданское лицо. Еще 25 сентября Томаш втайне сообщил Марселу Каэтану, что выбор падет на него. А ночью 26 сентября он объявил по радио и телевидению об освобождении Антониу Салазара от должности и о назначении на этот пост Марселу Каэтану, который 27 сентября был официально утвержден новым председателем Совета министров – спустя 40 лет, 4 месяца и 28 дней правления Салазара.

В своей официальной речи Каэтану отметил, что до сих пор страной управлял гениальный человек, но отныне ею будет руководить правительство, состоящее из обычных людей, таких же как и все. В палате 68 больницы Красного Креста заканчивалась агония диктатуры, длившейся с начала XX века. За этим неожиданным закатом наблюдала со свирепой гримасой на лице дона Мария, которая занимала палату через две двери от покоев великого больного и неизменно стояла у его постели или в коридоре, выходя только для того, чтобы помолиться в больничной часовне. Она отдавала строгие приказы всему медицинскому персоналу и выбирала тех, кому будет позволено приблизиться к палате 68.

На первом заседании Совета министров Каэтану предложил, чтобы Салазар, уже имевший Большой крест ордена Башни и Меча, был награжден также орденом Генриха Мореплавателя, который вручался только главам государства. Ему также были гарантированы пожизненная рента и возможность проживания в Сан-Бенту. Между тем он по-прежнему находился в больничной палате в Бенфике с Вашконселушем Маркешем, который лишь пожимал плечами: «С точки зрения медицины он должен быть уже тысячу раз мертв. Если он сопротивляется, то лишь благодаря своему сердцу и силе воли».

* * *

В потоке бреда, который исходил из уст Салазара в палате 68, разве что дона Мария могла разобрать односложные слова. Она прислушивалась к невнятному лепету диктатора и понимала, что он хотел сказать. В его голове умещалось все Новое государство – но голова была больна. На вопрос, почему в Сан-Бенту так мало книг, Салазар неизменно отвечал: «Я держу книги в голове, мне не нужно держать их на полках».

Когда цензура позволила публиковать новости о колониальных столкновениях – только в виде некрологов, крайне редко это были озаглавленные материалы из одного–двух абзацев, – диктатор наклонялся над газетной страницей, чтобы прочитать имена павших, затем выписывал их на маленький листок бумаги и смотрел на буквы, пока они не укладывались у него в голове. Только после этого он медленным жестом выбрасывал газету в урну, как бы отправляя души упомянутых лиц в рай, который, по его мнению, был уготован тем, кто сражался и погиб за свою страну, христианство и миссию Португалии в мире. В его мемориальном архиве был собран полный список погибших в колониальных дебрях, где молодые люди и совсем юноши из Португалии защищали угасающую империю. И если другие колониальные державы уступили давлению со стороны местных, предоставляя независимость территориям, разбросанным по континентам (Великобритания создала в 1931 году для этой цели Содружество наций), то Салазар отвечал, что история Португалии диктует сохранение колоний. «Мы – народ, который нелегко и даже болезненно переносит крупные вливания новых идей», – оправдывался он. А как же народы покоренных заморских земель, поставленные на колени инквизицией?

Салазар размышлял о своем политическом пути, и, пожалуй, чаще всего в его жалком бормотании звучало слово неблагодарность. Те, кто сражался теперь против Португалии, учились в школе, которую он высокопарно назвал «Дом учащихся Империи». Она располагалась в саду Арку-ду-Сегу в Лиссабоне. Десятки и сотни стипендиатов из колоний прошли через это заведение: Амилкар Кабрал, уроженец Бафаты, второго города Гвинеи; анголец Агоштинью Нето, который после окончания медицинского факультета в 1958 году воевал против Лиссабона; другой анголец, Марио Пинту де Андраде, филолог, поэт, как и Нето, которому удалось даже поступить в Сорбонну; Алда Эшпириту Санту, поэтесса из Сан-Томе…

Он позволил им считать себя частью великой истории Португалии, познакомиться со столицей, учиться в строгих аудиториях университетов Лиссабона и Коимбры, проникнуться культурой и овладеть профессией – а теперь они восстали против привилегий и прочих милостей, которые даровал им народ Генриха Мореплавателя! На деле же доступ к образованию был очень ограниченным и контролировался. Например, жителей Португальского Тимора до 1970 года зачисляли в лузитанские университеты только по два человека в год. «Нельзя ожидать от нас совмещения цивилизаторских действий и деятельности в мировой истории», – открыто заявил диктатор, отмечая, что судить действия Португалии по отношению к колониям должен Бог. «За Анголу, за Мозамбик, за Гвинею! Вперед!» – бормотал он в полубреду. «Великие державы, – сказал он однажды в эфире Emissora Nacional, – должны понять, что единственное решение для Африки – португальское. Остаться там, преодолеть трудный этап. Независимость – дело очень небыстрое. Европе потребовались столетия, чтобы стать сегодняшней Европой. В Африке на это уйдет много времени – возможно, 300 лет. Примитивные народы не могут быстро перейти от одной стадии к другой».

Он хорошо помнил их имена, даже в беспамятстве, казалось, затуманившем его разум. Время от времени он открывал глаза, выступал на воображаемых импровизированных митингах в палате 68 больницы Красного Креста. Затем умолкал, потому что у него в голове крутились списки ПИДЕ. Он хотел знать имена и фамилии тех, за кем следили, кого преследовали, сажали в тюрьму, пытали. Он изучал их одного за другим, рассматривал фотороботы, пытался понять, почему они так упорно придерживались своих идей, – но затем разрывал очередной список, переданный ему Силвой Паишем, директором ПИДЕ. Это были напечатанные на машинке и размноженные на ротаторе страницы, которые почти сразу желтели, а чернила на них выцветали. Ему нравилось гладить отпечатанные слова, не пачкая кончики пальцев. Он словно ласкал лица людей, запечатленных на фотографиях. Еще в 1933 году, в год создания Нового государства, он организовал ПВДЕ (Полицию надзора и защиты государства – Polícia de Vigilância e Defesa do Estado), позже, в 1945 году, преобразованную в ПИДЕ, которая стала его глазами и ушами, – и теперь он мог контролировать каждый вдох и выдох народа. Методы физических и психологических пыток, к которым прибегала ПИДЕ тогда, когда ей вздумается, воспринимались Салазаром как «здоровые психические реакции». Он установил непосредственные отношения с гестапо и пригласил нациста Йозефа Крамера, высокопоставленного эсэсовца, провести специальный курс по пыткам. Капитана Крамера, коменданта концентрационных лагерей Нацвейлер-Штрутгоф, Аушвиц II / Биркенау и Берген-Бельзен, прозвали Бельзенским зверем за жестокость по отношению к заключенным: их безжалостно убивали, а трупы сваливали в кучу. Впрочем, Салазар отвергал некоторые нацистские методы, предпочитая пытки бессонницей или водой.

Перед его глазами открылся целый мир: ему не нужно было путешествовать, не нужно было встречаться с людьми, не нужно было лететь на неустойчивых самолетах или плыть на тихоходных кораблях в далекие края, не нужно было посещать экзотические города с напыщенными названиями вроде Лоренсу-Маркиш или Порту-Амелия (в честь последней португальской королевы), не нужно было бродить по отдаленным колониальным центрам наподобие Макао или Дили. Эти отпечатанные листы рассказывали диктатору о быте каждой улицы, каждой школы, об условиях жизни обитателей колоний и тех, кто, спасаясь от слишком пристального внимания ПИДЕ, бежал в более отдаленные земли, не зная, что и там доносчики, как тень, преследуют их день и ночь. Впрочем, пока не зародились освободительные движения, спецслужбы закрывали глаза на диссидентов, которые влачили жалкое существование на задворках империи. И вот что интересно: когда делегация прибывала из какого-нибудь города Анголы или Мозамбика, из Португальского Тимора или Сан-Томе и Принсипи, Салазар проявлял невероятную осведомленность о местах и людях. Он мог спросить, как поживает сапожник Мануэл, кузнец Луиш, таксист Мариу или преподаватель философии Тереза. В его списке были жители Мадейры и Азорского архипелага. Однажды один адвокат с Мадейры, директор крупной компании, сумел добиться через знакомых аудиенции у Салазара, с которым они вместе учились в Коимбрском университете. Они долго вспоминали юность и товарищей по учебе, живых и мертвых, прославленных или безвестных, а затем адвокат описал ему критическое положение своей компании из-за долгов перед государством. Выслушав, диктатор любезно проводил его до двери – с улыбкой, но в полном молчании. Он вернулся к столу, где лежало досье на его выдающегося соученика, – то есть он заранее прекрасно знал о проблемах однокашника.

Теперь, в полумраке, который окутал его память, пораженную сначала гематомой, а затем кровоизлиянием в мозг, он пытался поговорить с каждым из этих людей, чтобы доказать, что интересы государства важнее каждого совершенного им поступка и каждой нанесенной обиды. Но он не мог – задыхался, потел, хрипел. Таким Салазара увидел Марселу Каэтану, посетивший его 30 сентября в новом звании премьер-министра. Перед Каэтану лежал другой премьер-министр, который «скоро умрет», как он однажды выразился.

Находясь в коме, между жизнью и смертью, Салазар страдал от почечной недостаточности и нарушений метаболизма. Но в больничной палате 68 Салазар был не один. Рядом с ним молилась дона Мария, Вашконселуш Маркеш следил за ним, а доктор Коэлью, который обычно посещал его трижды в день, спасал в случае серьезных кризисов: во время комы их было шесть. Совместно со специалистами Коэлью даже прибегал к дефибрилляции, чтобы купировать приступ наджелудочковой тахикардии. В последние дни октября Салазар пришел в сознание, улыбался и внятно отвечал на вопросы врачей. Дона Мария в углу, накрыв голову вуалью, плакала и целовала четки. Но в ноябре его состояние ухудшилось из-за пароксизмальной тахикардии. Даже самые близкие к диктатору врачи считали его смерть скорой и неминуемой. Вопреки ожиданиям, в конце ноября Салазар поправился настолько, что мог принимать посетителей, – и тогда врачебный совет больницы Красного Креста рекомендовал перевезти пациента в резиденцию Сан-Бенту, как и планировал Совет министров. По странному совпадению, в палате 81 той же больницы находился член Государственного совета и председатель Национальной ассамблеи Мариу де Фигейреду, друг юности Салазара. Они вместе учились в семинарии в Визеу, и Фигейреду, как тень, сопровождал диктатора на протяжении всей его политической карьеры.

В бюллетене от 29 ноября говорилось о том, что Салазару больше не требовались искусственная вентиляция легких и кормление через желудочный зонд: он проводил время, сидя в кресле, отвечая на вопросы врачей, медсестер и постоянных посетителей. Решение было принято: 6 декабря объявили, что Салазар вскоре покинет больницу Красного Креста и отправится в свою резиденцию. Но медицинский бюллетень, выпущенный в тот день, таинственным образом оказался аннулирован. Последнее предложение, в котором говорилось, что в Сан-Бенту Салазара будет обслуживать его личный врач – доктор Коэлью, распорядился вырезать сам президент Республики. Коэлью был этим явно раздосадован, и поэтому больница решила отложить выпуск заключительного медицинского бюллетеня до 13 декабря.

Коэлью несколько раз просил Америку Томаша принять его, чтобы прояснить это недоразумение. Наконец, 10 декабря он вошел в ворота сада Беленского дворца. Президент сухо сообщил ему, что рядом с Салазаром должен находиться доктор Вашконселуш Маркеш. После бюллетеня от 13 декабря, в котором говорилось, что Салазар выйдет из больницы к «концу следующей недели», Коэлью начал получать телефонные звонки от самых разных журналистов, среди которых был также редактор ежедневной газеты Порту O Primeiro de Janeiro, который попросил его прояснить вопрос, связанный с истинным состоянием здоровья создателя Нового государства. Несколько слов, сказанных журналисту из Порту (тот превратил их в целое опубликованное интервью), оказались в центре ожесточенных споров в политических кругах. За этим последовала дальнейшая отсрочка выписки высокопоставленного пациента из больницы Красного Креста.

Возвращение в Сан-Бенту

Наконец настало 5 февраля 1969 года – день выписки Салазара из больницы. У его постели находилось 17 медсестер, готовых к ритуалу фотографирования. За время пребывания в больнице Салазара осмотрели 43 медика различных специальностей, а в операции участвовали 13 врачей. Несколькими днями ранее, во время визита Карлуша Ларруде, профессора оториноларингологии медицинского факультета Лиссабонского университета, Салазар, прежде чем показать по просьбе врача язык, в качестве доказательства своего выздоровления заявил со свойственным ему сарказмом: «Я ничего не покажу, у меня короткий язык!» Затем, по окончании визита президента Республики Томаша, Салазар сказал Коэлью: «Он – святой человек». О своей замене на посту председателя Совета министров, столь желанной для самого Томаша, он не знал. По дороге из больницы Красного Креста к Салазару обратился журналист государственного телевидения RTP и спросил его о состоянии здоровья. Диктатор ответил, что ему лучше. Тогда журналист задал второй вопрос: «Что вы думаете о профессоре Марселу Каэтану?» Салазар, не зная о том, что Каэтану занял его место, небрежно ответил: «Это большой политик, но очень амбициозный!» Через три дня после возвращения Салазара домой его близкий друг, кардинал Мануэл Гонсалвиш Сережейра, провел с ним около часа. Выходя из дворца, кардинал рассыпался в восторгах: «Какая разительная перемена! Несомненное выздоровление! Если бы я сам прежде не видел его страданий, я бы не поверил, что он был в столь плачевном состоянии! Мы обсудили текущие проблемы Церкви – он дал мне столько поучительных советов!»

Природа встретила начало 1969 года зимними холодами, и Салазар, окруженный врачами и медсестрами, почувствовал в себе силы вернуться к управлению страной. Первым делом он попросил, чтобы ему предоставляли еженедельные отчеты директора ПИДЕ, которые, к счастью, дона Мария откладывала и хранила. Кипа отпечатанных на машинке листов содержала вожделенную для Салазара информацию о положении дел в Португалии и колониях. Кроме того, ему было любопытно узнать, удалось ли агентам поймать каких-нибудь врагов или подпольщиков. Он снова почувствовал себя хозяином миллионов жизней. Печальные вздохи подозреваемых сладко звучали в его голове, снова готовой разложить по полочкам самые разные процессы: аресты, преследования, доносы, судебные расследования, приговоры, вынесенные в упрощенном порядке, постоянные пополнения в рядах узников концентрационного лагеря Таррафал в Кабо-Верде или Форте-де-Кашиаш: катакомбы этого форта были превращены в своеобразное закрытое озеро, из которого торчали головы пытаемых людей, лишенных всякой надежды.

К счастью для себя, Марселу Каэтану оставил на своем посту прежнего министра внутренних дел Антониу Мануэла Гонсалвиша Феррейра Рапазоте, назначенного в августе предыдущего года самим Салазаром. Адвокат из Брагансы заменил Алфреду душ Сантуша Жуниора, уставшего, вероятно, от своей первостепенной задачи – систематических репрессий. Гонсалвиш Феррейра Рапазоте был многим обязан Салазару, при этом он назвал «марселизм» новой политической весной. Между двумя министрами существовала определенная преемственность. Душ Сантуш, уроженец Визеу, врач, в прошлом мэр Гувейи (он руководил городом с окончания Второй мировой войны до 1959 года), принадлежал к буржуазии португальского региона Бейра-Интериор. При нем министерство получило контроль над всей государственной администрацией, мэрами, губернаторами, парламентариями, представителями корпораций и т. д. Его преемник, также выходец из северной элиты, сразу же начал контролировать провинциальную «знать» и пресек незаконную миграцию. Оба они также отвечали за управление экономикой страны на всех уровнях, проверяя соблюдение норм, определявших цены на сельскохозяйственную продукцию, и правил доступа на рынок, а также выдавая разрешения на производство определенных товаров по отраслям промышленности. Таким образом, Министерство внутренних дел представляло собой основополагающий элемент той автономии Нового государства, которая не желала никоим образом зависеть от мирового рынка.

Гонсалвиш Феррейра Рапазоте получил от Марселу Каэтану поручение разыгрывать фарс у постели диктатора: тот верил, что по-прежнему находится у власти. В феврале Рапазоте дважды ездил в Сан-Бенту, чтобы доложить Салазару о политической и военной ситуации в метрополии и колониях, обострившейся прежде всего из-за войны в Анголе. После первой встречи доктор Коэлью поинтересовался у Рапазоте: «Неужели правительству безразлично, что у Салазара прекрасно восстановилось не только физическое состояние, но и умственные и психические функции? Мы что, живем в стране сумасшедших?» Рапазоте ушел, ничего не ответив. А что он мог сказать? Что Салазар стал жертвой цензуры, которую сам же и ввел? В беседе с диктатором – теперь уже бывшим – Коэлью спросил, не устал ли тот от таких долгих переговоров с министром внутренних дел. Салазар ответил: «Я не устаю, я могу в течение часа, двух, трех обсуждать какую-нибудь проблему с министрами. Но если они не делают выводов из этих бесед, я теряю свое время, а они – свое».

По такому же сценарию прошел и визит президента Америку Томаша. Салазар недоумевал, почему президент так упорно мусолит это несчастное кровоизлияние в мозг вместо того, чтобы обсудить множество важных нерешенных проблем – от колониальной войны до вопросов корпораций (с которыми, разумеется, необходимо разобраться как можно скорее для оживления экономики), от протестов молодежи до вымирания сельской местности из-за растущей эмиграции. Великий фарс ограничивался внешними аспектами. Вникая в детали отдельных вопросов, старый политик, возможно, почувствовал бы что-то неладное.

С тех пор Салазар ежедневно принимал двух–трех визитеров – как правило, под конец дня. Это были министры, губернаторы, друзья, доверенные лица, руководители ПИДЕ и корпораций. На всех этих людей распространялся приказ нового председателя Совета министров (он же бывший президент Республики): притворяться, что Салазар все еще руководит Португалией и колониями. Чтобы сделать спектакль более правдоподобным, собеседникам часто приходилось говорить гадости о Марселу Каэтану или Америку Томаше, чтобы польстить самолюбию бывшего диктатора. Одним из первых к нему приехал его друг Жоржи Перейра Жардин: он долго делал политическую карьеру, а затем переключился на африканскую промышленность. В 1952 году предприниматель Раул Абекашиш попросил его стать управляющим фабрикой Lusalite в мозамбикском городе Дондо. Там Жардин близко подружился с Яном Смитом, премьер-министром Родезии (ныне Зимбабве), и Хастингсом Камузу Бандой, президентом Малави. Салазар поручил Жардину найти дипломатический способ разрешения запутанной ситуации в португальской колонии, и тот разработал так называемый Лусакский план[9], а также наладил контакты с некоторыми функционерами ФРЕЛИМО – Фронта освобождения Мозамбика. Поэтому спецпредставитель Салазара, несмотря на меняющуюся политическую ситуацию в Лиссабоне, мог отчитываться только перед тем, кто поручил ему вести переговоры. Когда стало известно о встрече Салазара с Жардином в Сан-Бенту, в высших эшелонах португальской власти началась паника.

Когда Салазар почувствовал, что готов вернуться к своей привычке читать газеты, это создало проблемы для его ближайшего окружения – доны Марии, невозмутимого телохранителя Агоштинью Барбиери Кардозу, крестницы диктатора Марии да Консейсан де Мелу Риты, пользовавшейся его доверием, секретарей Антониу да Силвы Телеша и Анселму Кошты Фрейташа. С юности Салазар особенно любил газету Diário de Notícias, которая в его правление была превращена не только в своего рода рупор правительства – но и в голос португальской интеллигенции с громкими именами (в их числе были и представители оппозиции), такими как Жуан Жозе Кокофел, Луиш Франсишку Ребеллу и Эдуарду Лоуренсу. Директор газеты Аугушту де Каштру Сампайю Корте-Реал и бывший диктатор шли по жизни, руководствуясь одними и теми же принципами, хотя Корте-Реал, родившийся в 1883 году, приобрел важный жизненный опыт еще до появления Нового государства.

Аугушту де Каштру, родившийся в Порту, тоже учился в Коимбрском университете на юридическом факультете и стал известным адвокатом, журналистом, дипломатом и драматургом. Одним словом, это был человек, который добивался успеха во всем, к чему бы ни приложил свои способности. Умеренный республиканец и ситуационист по убеждениям, Аугушту сначала, с 1919 по 1924 год, был редактором газеты Diário de Notícias, а затем переключился на дипломатическую карьеру, которую он воспринимал как своего рода изгнание, хотя и занимал высокие посты (возглавлял португальское посольство в Лондоне в 1924 году, в Ватикане с 1924 по 1929 год, в Брюсселе с 1929-го по 1931-й и с 1935-го по 1938-й, в фашистском Риме начала 1930-х годов, а затем, после Второй мировой войны, – в Париже). Он очень хорошо разбирался в отношениях между Муссолини, которым он восхищался, и де Голлем, с которым он не очень ладил, между британским двором и папским престолом, между американскими спецслужбами и разработчиками плана Маршалла, в составлении которого участвовал и он сам в качестве представителя Португалии. Во время войны де Каштру поддерживал связи с Берлином через барона Вернера фон Райнбабена, сотрудника немецкого Красного Креста, который посетил Лиссабон в мае 1941 года. Тогда барон подтвердил де Каштру, что Гитлер восхищается салазаровским порядком и признает европейский плюрализм.

Поверив в Новое государство, де Каштру снова возглавил любимое периодическое издание диктатора (собственно, сам Салазар и поставил его на эту должность) и, не падая духом, руководил лиссабонской газетой в течение 30 лет – с перерывом на два года в Париже. Он также был назначен генеральным комиссаром Выставки португальского мира 1940 года – парада достижений Лузитанской земли и демонстрации ее мирового влияния. Кроме того, де Каштру был депутатом, членом совета директоров Компании газа и электричества, Ангольской компании по сельскому хозяйству, Бразильской академии литературы и искусства, Международной академии португальской культуры, а также занимал много других должностей. Он добился большого успеха как театральный деятель, поставив несколько пьес, которые он писал с юности и вплоть до 1950-х годов.

Де Каштру был настолько близким другом диктатора (он посещал премьер-министра раз в неделю, чтобы совместно с ним проанализировать политическую ситуацию), что в Лиссабоне его считали «глазами и ушами Салазара». Лишь однажды он позволил себе нарушить волю верховного лидера, когда после смерти президента Кармоны в 1951 году вознамерился начать кампанию за то, чтобы его друг занял и этот пост, но был немедленно остановлен как цензурой, так и предостережением самого председателя Совета, который по-прежнему намеревался сохранить единую партию – Национальный союз. Взгляд де Каштру – тревожный, сквозь монокль, а позже сквозь круглые очки – мог парализовать собеседника. Прежде чем начать говорить, он закручивал свои усы на американский манер, а объясняя размахивал руками. Салазар к нему прислушивался – больше, чем к кому бы то ни было еще из португальской элиты; он выиграл в конкуренции с другими журналистами, также очень близкими к Салазару, – это были Раул Регу из República и Норберту Лопеш из респектабельного издания Diário de Lisboa. Де Каштру всегда был сильно занят и не слишком вмешивался в жизнь газеты, которую считал своей игрушкой. Зачастую он приходил в редакцию в четыре утра (скажем, после ночи, проведенной за прослушиванием фаду или в ночном клубе в Байрру-Алту), чтобы посмотреть макет газеты, которую он десятилетиями отправлял в печать без лишней суеты, но и без больших задержек.

Узнав о выздоровлении своего друга, Аугушту де Каштру ни секунды не сомневался в решении главы государства, которому не хватало смелости сказать Салазару правду. Необходимо было продолжать притворяться: в конце концов Салазар был нацией, душой Португалии, символом империи – империи, которая еще держалась. Да и кто из окружения диктатора не был ему чем-нибудь обязан? Глядя в глаза собеседникам, редактор понял, что все они по-прежнему зависят от Салазара.

Однажды утром де Каштру пришел в свой кабинет, как это было ни удивительно (потому что от привычки являться на работу рано он давно отказался). Служащие, которые, постучавшись в дверь, заходили в кабинет главного редактора, обнаруживали, что тот сидит со взглядом, устремленным в никуда, и трет большую родинку на правой щеке, на уровне уха. Выйдя из оцепенения, де Каштру спросил, есть ли в редакции новички и что это за люди, а затем велел вызвать их к себе. Это были молодые выпускники, трудившиеся в отделе новостей. Они впервые видели так близко главного редактора – одного из самых известных людей Португалии, но почти чужого для рядовых сотрудников, учитывая, что он практически махнул рукой на газету. Де Каштру был удостоен Большой национальной премии по литературе, а в Порту, на родине, его признали лучшим журналистом по версии Национального союза журналистов, «Каса да Импренса» (частного учреждения социальной солидарности), ассоциации журналистов и литераторов Порту и издательского дома Jornalis. Его слава множилась, а роль, которую он играл в жизни столицы и страны, стала еще более весомой. Де Каштру оглядел по очереди каждого из молодых практикантов, поднял свои небольшие ладони и велел им объехать всю страну, чтобы выяснить прошлое Салазара. Именно им предстояло написать первую правдивую биографию создателя Нового государства: он считался вечным, и никто еще не написал ни строчки о жизненных этапах, от Вимиейру до Сан-Бенту, которые привели его к вершине Республики.

Система, разработанная де Каштру, была основана на тщательном перечитывании – и переписывании! – страниц его газеты. Для начала требовалось должным образом отразить каждую встречу теперь уже бывшего председателя Совета министров, чтобы заново напечатать первую полосу. Затем было необходимо переписать все статьи, где упоминались новые политические деятели «марселизма» и сам Марселу Каэтану в качестве главы государства, а вместо них добавить, например, рекламу или фельетоны. Де Каштру являлся в редакцию ночью, когда копии газеты, предназначенные для киосков и подписчиков, уже были готовы, и приступал к работе, чтобы создать один уникальный экземпляр для своего друга Салазара.

Передовая статья почти всегда посвящалась ежедневным встречам бывшего диктатора в своей резиденции: ее писали в соответствии с указаниями секретарей. И даже если встреча оказывалась безрезультатной, как часто жаловался Салазар, самого факта приезда министра, губернатора, главы ПИДЕ или еще какого-нибудь выдающегося деятеля в Сан-Бенту было достаточно для заголовка на личном экземпляре газеты. Затем в этот экземпляр вставлялась биографическая статья о Салазаре, где описывалась его карьера – карьера выходца из глухой провинции, который покорил вершину империи, созданной Генрихом Мореплавателем. По любопытному совпадению, Генрих Мореплаватель носил титул герцога Визеу – города, в котором учился португальский диктатор (тогда еще будущий). Эти биографические статьи и сегодня составляют основу наших знаний об этом загадочном человеке. Его личная история отразила в себе весь путь Португалии – от фиаско монархии до мира «Битлз» и «Роллинг Стоунз».

2

От Вимиейру до Лиссабона

«Результат сочетания несочетаемого: убогая душа деревенского крестьянина из Санта-Комба-Дана, раздутая в своей убогости семинарским образованием, книжным антигуманизмом Коимбры, суровой и трудной профессией финансиста, которую он избрал», – так писал великий Фернандо Пессоа об Антониу Салазаре во времена, когда тот переживал стремительный политический взлет. Глядя в окно текстильной компании в одном из центральных районов Лиссабона Байша Помбалина, Бернарду Суариш, он же Фернандо Пессоа, мечтал «путешествовать по неведомым, или воображаемым, или просто недосягаемым странам»[10], о чем и писал в «Книге непокоя». Руа-душ-Дурадош становится лабиринтом, где Португалия преодолевает путь от величия эпохи завоеваний до колониального упадка: «Быть может, в путешествиях рождается ощущение освобождения? Я могу испытать его, отправившись из Лиссабона в Бенфику, и испытать его глубже, чем тот, кто едет из Лиссабона в Китай, потому что если освобождения нет во мне, то для меня его не будет нигде».

Покойный Антонио Табукки[11] писал: «Нет такого салазаровского проекта, который Пессоа не высмеял бы в поэтической форме. Так, длинное стихотворение от 29 июля 1935 года "Наша новая держава", ирония которого направлена на Новое государство, заканчивается следующими словами:

К Вере путь тяжел и долог;

Нынче вряд ли кто поймет –

Где священник, где теолог.

На Брехне Вранье женато,

Нет надежды на развод.

Нас Всевышний не осудит,

Наши помыслы чисты!

Сплетня, что жратвы не будет.

Эскапизм! Возвеселимся!

Нынче – на обед мечты![12]

Национальное радио принадлежит тем, кто, по его словам, исполняет сольный номер перед мертвым микрофоном.

Не щадит Пессоа и фамилию Салазара:

Ох, господин Салазар-то!

Весь из сала да из азарта.

Если сало кто-нибудь съест

Или останется слишком мало

Сала,

То, кроме азарта,

Ни навара, ни фарта.

[…]

Тиранчик пить не хочет,

Он только зубы точит.

Он, как воду,

Пьет свободу,

Он терзаем жаждой!

Так, что на базаре

Прячет свой товар торговец каждый.

Возвращайся в семинарию, пишет Пессоа, проваливай! Ветер дует встречный – вали отдыхать. Ты уже свел свои счета, как ты умеешь это делать. Я надеюсь тебя увидеть в доме Вельзевула (март 1935 г.)».

4 февраля 1935 года, за несколько месяцев до своей смерти 30 ноября того же года, Пессоа опубликовал в газете Diário de Lisboa статью, в которой, критикуя проект закона Жозе Кабрала о разгоне тайных обществ (в частности, масонских), он открыто выступил против диктатуры, возглавляемой бывшим преподавателем из Коимбры. В этой статье поэт окончательно дистанцировался от своего памфлета 1928 года под названием «Междуцарствие. Защита и оправдание военной диктатуры в Португалии», где, не поддерживая государственный переворот 1926 года напрямую, он доказывал временную необходимость военного правительства для восстановления общественного порядка в государстве, полном, по его мнению, «самоубийственных» противоречий. Отмечая извечный конфликт между республиканцами и монархистами, Пессоа утверждал, что Португалии не хватает национальной идеи, несмотря на величие империи, раскинувшейся по разным континентам.

* * *

Это противоречие между величием и скромностью сопровождало возвышение Антониу де Оливейры Салазара, «счетовода, открытого врага человеческого достоинства и свободы государства», как писал Пессоа. Его путь от простого крестьянина до преподавателя, от эксперта по финансам до авторитарного и непримиримого государственного стратега, конечно же, невозможно было себе даже вообразить 28 апреля 1889 года, когда он родился в скромной деревушке Вимиейру в муниципалитете Санта-Комба-Дан, насчитывавшей тогда 580 жителей. Из благ цивилизации в ней был только телеграф. Его отцом был Антониу де Оливейра, а матерью – Мария ду Резгати Салазар. С самой юности он предпочитал зваться материнской фамилией: у Марии были испанские корни, а фамилии отца недоставало оригинальности – она была широко распространена в том районе. Это была бедная крестьянская семья с пятью детьми, из которых Антониу был младшим – и при этом единственным мальчиком. Условия их жизни улучшились, когда семья Перештрелу пригласила отца Салазара в качестве управляющего в поместье, где производили вино, масло, выращивали овощи, зерновые и фрукты. Антониу Шавиер Перештрелу Корте-Реал, бывший губернатор Порту-Алегри, редактор газеты Viriato в Визеу, был последним потомком древней и богатой семьи с большими земельными владениями.

Салазар был крещен 16 мая, Перештрелу и его дочь Мария стали крестными родителями малыша. Антониу де Оливейра-старший зарабатывал в поместье кое-какие деньги, а в дополнение к этому, расширив часть дома, сделал из него общежитие для сельхозрабочих, которых нанимали со стороны. Кроме того, он занимался посредничеством при продаже недвижимости. Все эти обстоятельства позволили семье отправить детей в школу: Марта, старшая дочь, выучилась на преподавателя начальных классов, а Антониу получил образование у Жозе Дуарте, муниципального секретаря и местного преподавателя, который давал уроки прямо у себя дома.

Журналисты, посланные Аугушту де Каштру, записали воспоминания сестры Салазара Марты: «Он мало шутил, предпочитал гулять со своей собачонкой, был застенчивым и милым, любимцем нашей матери. Когда она ругала нас за какую-нибудь провинность, именно он бежал к ней, чтобы попросить прощения. Ему было невыносимо видеть, как мы плачем». Салазар вырос в католической провинциальной Португалии, хмурой и мрачной: она оставалась равнодушной к тому, что происходило в больших городах, будь то республиканское восстание военного гарнизона в Порту 31 января 1891 года, быстро подавленное, или убийство короля Карлуша I и принца Луиша Филипе 1 февраля 1908 года, или последующее восшествие на престол Мануэла II Браганса, прозванного Неудачливым, или агония системы и рождение Республики в октябре 1910 года.

Антониу был привязан не только к матери, но и к природе: он любил животных, растения и цветы. Чтобы мальчик мог продолжить учебу, родители хотели отправить его учиться в Визеу, но он был слишком застенчивым и нелюдимым для школы-интерната. На помощь пришел приходской священник и попросил семью отправить Антониу в семинарию. Таким образом после получения начального образования будущий диктатор поступил в епархиальную семинарию в Визеу, средневековом городе, богатом памятниками и каменными историческими зданиями. Салазар благополучно влился в коллектив и прошел трехлетний курс теологии, по окончании которого в 1908 году опубликовал свою первую работу, перенасыщенную мистицизмом. Тогда же он написал первое стихотворение «Роза», полное детского романтизма. Журналисты Diário de Notícias также записали рассказы тех, кто учился вместе с ним в семинарии: однокашники указывали на его скрупулезность и неукоснительное соблюдение правил, что также подчеркивал и каноник Антониу Баррейруш, человек большой богословской культуры, взявший будущего политического лидера под свое крыло. Баррейруш говорил о Салазаре так: это был блестящий, беспокойный и любопытный ум, но прежде всего это был человек, приверженный дисциплине. На фотографиях будущий диктатор запечатлен как «падре Салазар» – в черной тунике, с приятной и спокойной улыбкой.

Из семинарии в Визеу молодой Антониу отправился в соседний Колежиу-да-Виа-Сакра, чтобы окончательно определиться со своим призванием. Он очень хорошо справился и с первой частью общего курса колледжа, который он окончил 18 июля 1909 года, и со второй частью (это был дополнительный курс по филологии), добившись отличных оценок, особенно по истории, португальскому языку, французскому языку, географии и математике. Летом 1910 года он вернулся в Вимиейру, и крестная мать Мария де Пина де Перештрелу предложила ему учиться в Коимбре. «У твоего сына нет никакого призвания быть священником. Ему нужно оставить семинарию. Он умный, он должен учиться», – сказала она его отцу.

В то лето молодой Антониу был увлечен Фелисминой де Оливейра, которой он отправил послание на День святого Валентина. Затем он отправился учиться в Коимбру: будущий диктатор жил в скромной комнате в Кураса-да-Эштрела, но обедал в доме Перештрелу, часто посещал дома состоятельных горожан и гулял под руку с красивыми дочерьми городских богатеев по набережным Мондегу, в то время как Фелисмина, оставаясь у себя в деревне, тосковала по нему и, возможно, не могла себе простить, что не ответила на его ухаживания.

В том году, когда Салазар поступил сначала на филологический факультет, а затем почти сразу перешел на факультет права, была провозглашена Республика. В Коимбре теперь братались студенты-консерваторы и студенты-республиканцы, а католики, такие как Салазар, выступали против антиклерикализма только что провозглашенной Республики. Антониу вступил в Академический центр христианских демократов, где познакомился с людьми, которые стали ключевыми фигурами в его политическом восхождении: среди них были Мануэл Гонсалвиш Сережейра, будущий кардинал Лиссабона, Жозе Нозолини и Диогу Пашеку де Аморим. Позже он познакомился с Мануэлом Родригишем Жуниором, также выпускником семинарии и будущим министром юстиции. Еще один новый знакомый, Фернанду Баэта Биссайя Баррету Роза, врач, оставался близким другом Салазара на протяжении всей жизни. Они еще не осознавали, что их круг станет новой политической элитой страны.

Летние встречи с Фелисминой ни к чему не привели. Три года Салазар учился в Коимбре, а она все тосковала по нему. А он часто встречался в доме Глории Кастаньейры с друзьями, среди которых были Мариу де Фигейреду и Жозе Белеза душ Сантуш. Свою первую публичную речь на тему «Демократия и церковь» Салазар произнес в 1914 году в Порту, на втором конгрессе католической молодежи. Его группа оказалась в политических рядах «Аксьон франсез»[13] Шарля Морраса, Жоржа Валуа и Жака-Пьера Бенвиля, которую поддерживали такие деятели, как граф Альбер де Мен и маркиз Франсуа-Рене де Ла Тур дю Пен. Кроме того, он опирался на воззрения, которые разделял Афонсу Пена, бывший президент Бразилии, и принял девиз «Бог, страна, свобода и семья». В дальнейшем он исключил свободу из списка своих вдохновляющих принципов. Уже в то время молодой Салазар читал и свободно говорил по-французски, а также изучал английский и немецкий языки.

Окончив в 1919 году курс юриспруденции Коимбрского университета, он решил претендовать на должность ассистента преподавателя с научной работой на тему «Зерновой вопрос: пшеница». Его целью было стать хотя бы «профессором второй степени» (так называлась ассистентская должность) по экономическим наукам, но в связи со смертью профессора Марноку-и-Соузы он возглавил кафедру. Экзамен на право преподавать он успешно выдержал еще в 1917 году: ему не хватало докторского звания, главной ступени академического пути, но, несмотря на это, в сентябре он был назначен преподавателем политэкономии – благодаря заслугам, проделанной работе и биографии. Среди его коллег был Антониу Карнейру Пашеку, который в 1936 году станет министром народного образования, – основатель молодежной организации «Мосидад Португеза», эквивалента итальянской организации «Балилла» (ее преемница – «Итальянская ликторская молодежь»). Таким образом, Салазар достиг высшей академической степени в возрасте 29 лет.

На втором конгрессе Португальского католического центра (такое название получила новая партия) именно он заявил, что не существует непримиримых расхождений между республиканским режимом и фундаментальными интересами католической церкви. Эта дискуссия возникла по причине того, что государственный переворот 5 октября 1910 года, в результате которого был свергнут король Мануэл II, затронул в первую очередь церковь: культовые сооружения были разграблены, а священнослужители подвергнуты репрессиям. Уже 10 октября новое республиканское правительство издало указ о запрещении монастырей и любых религиозных учреждений; религиозные деятели были изгнаны из Республики, а их имущество конфисковано. Иезуиты были вынуждены отказаться от португальского гражданства. За этим последовала серия прогрессивных законов: 3 ноября был разрешен развод, затем вышли постановления, которые узаконивали внебрачных детей, дозволяли кремацию, секуляризировали кладбища, отменяли религиозное обучение в школах и запрещали ношение рясы. Были наложены определенные ограничения даже на то, когда звонить в колокола и проводить богослужения, а религиозные праздники отменялись. Правительство также вмешивалось в дела семинарий, оставляя за собой право назначать преподавателей и определять учебную программу. Кульминацией этой длинной серии постановлений стал закон об отделении церкви от государства, принятый 20 апреля 1911 года.

Итак, начало века было ознаменовано большими потрясениями. Положить конец Первой республике 1910 года смог Сидониу Паиш, подняв восстание против правительства: к нему примкнула часть армии. Паиш организовал военный переворот 5 декабря 1917 года и захватил власть. «Сидонизм» вызвал большой интерес, потому что отвечал запросам современности. Но Сидониу, весьма вдохновлявший Салазара, был убит 14 декабря 1918 года. В связи с этим в 1919 году Салазар и еще три преподавателя юридического факультета (Карнейру Пашеку, Фезаш Витал и Магальяйнш Колласу) были отстранены от работы по обвинению в распространении монархической пропаганды. Борьба закончилась их восстановлением в должности и победой над теми, кого они считали «непримиримыми якобинцами».

В течение длительного периода политических пертурбаций в умирающей Республике было 8 президентов, 45 правительств, 1 «временное правительство», 38 премьер-министров и 1 конституционное собрание. Сам Салазар в 1921 году был избран в парламент как кандидат от католиков. Положить конец этому состоянию политической неопределенности вызвался генерал Гомиш да Кошта, военный с большим авторитетом, бывший участник боевых действий в Африке, командир португальского экспедиционного корпуса во Франции во время Первой мировой войны. В четыре часа утра 28 мая 1926 года в Браге началась новая национальная революция – снова по инициативе армии и снова организованная «снизу», – которая привела к отставке кабинета Антониу Мария да Силвы и рождению национальной диктатуры. На фотографиях того времени изображена армия, марширующая с севера в сторону столицы, состоящая из 25 000 солдат, 40 генералов, 300 полковников и 3500 капитанов и лейтенантов.

В последней попытке спасти Республику предпринимались усилия по поиску компромисса между «разрушителями» и «примиренцами». На совещании, проходившем 3 июня с трех до пяти часов утра, было предложено правительство во главе с Жозе Мендишем Кабесадашем. Имя Антониу Салазара впервые появилось в списке министров. «Кто такой Салазар?» – спросил какой-то военачальник, сидевший за столом. Генерал Гомиш да Кошта, идейный вдохновитель восстания, оказался в министерстве сельского хозяйства, хотя и оставался ключевой фигурой португальской политики. В интервью Антониу Ферру из Diário de Notícias да Кошта говорил о «некоем Салазаре из Коимбры» и сам спросил журналиста: «Говорят, что он очень хорош. Вы его знаете?» Именно да Кошта возглавил марш военных, которые в воскресенье, 6 июня, вошли в Лиссабон, не вставший на защиту Республики. Генерал с поднятой шпагой восседал на коне, за ним следовали войска северян, которые от Кампу-Гранди прошли к Кампу-Пекену, а затем на Авенида да Република.

На фоне неразберихи среди военных и по причине столкновений между Гомишем да Коштой и Мендишем Кабесадашем три профессора из Коимбры, назначенные министрами (помимо Салазара, это были Мануэл Родригиш и Жоаким Мендиш душ Ремедиуш), уже через 13 дней заявили, что уходят со своих постов. Поездка в Лиссабон оказалась бесполезной, и они вернулись в Коимбру. Непримиримый Гомиш да Кошта сверг Мендиша Кабесадаша, взял власть в свои руки, заняв пост председателя Совета министров 17 июня 1926 года, а также – с 29 июня – пост президента страны. Однако на обеих должностях он пробыл лишь немногим дольше, чем предшественник (с 17 июня по 9 июля 1926 года). Он был смещен генералом Антониу Ошкаром де Фрагозу Кармоной, который предложил ему остаться лишь в должности президента Республики, но да Кошта отказался и поэтому был арестован и отправлен на Азорские острова. На родину он вернулся лишь в сентябре 1927 года и умер три месяца спустя от сердечно-почечной недостаточности – в нищете и безысходности. 16 ноября 1926 года Кармона сменил генерала Гомиша да Кошту на посту президента Республики (эту должность он занимал до самой своей смерти в 1951 году) и на посту председателя Совета министров. Председателем совета он оставался до 18 апреля 1928 года, когда передал этот пост полковнику Жозе Висенти де Фрейташу, а тот, в свою очередь, пробыл на нем чуть более года.

Таким образом, сменив почти полсотни правительств за 16 лет и пережив несколько государственных переворотов, в 1926 году Первая республика пала. С того момента, как Салазар был назначен на пост министра (что произошло в том же году), общественное мнение начало проявлять к нему интерес, о чем свидетельствует интервью, данное в июне 1927 года газете Diário de Notícias, в котором он разъяснял суть работы комиссии по налоговой реформе. Салазар был членом этой комиссии, из-за чего часто приезжал в столицу. Ужасный 1927 год был годом четырех переворотов – или, вернее, попыток переворота, один из которых вошел в историю под забавным названием «переворот Фифи» (от имен Филомену да Камара и Фиделину де Фигейреду, совершивших попытку переворота совместно с Мораишем Сарменту и Давидом Нету). Во всем этом хаосе только одно можно было утверждать с полной определенностью – появилась единая партия под названием Национальный союз, которая объединила всех тех, кто поддерживал новую диктаторскую власть. Только с укреплением Ошкара Кармоны, самопровозглашенного президента Республики, определились некоторые политические рамки. 18 апреля 1928 года Висенти де Фрейташ сформировал новое правительство и сам временно занял пост министра финансов – в ожидании ответа от Салазара, который пришел через 10 дней, 28 апреля 1928 года. Это и считается датой официального и окончательного вступления преподавателя из Коимбры в португальскую политику – после долгих колебаний и многочисленных обсуждений с близкими друзьями, такими как Сережейра, Баррету и де Фигейреду. Премьер-министр даже откомандировал в Коимбру министра образования Дуарте Пашеку, чтобы убедить молодого преподавателя-католика присоединиться к правительственной команде. «Ты именно тот человек, который нужен», – уговаривал он будущего диктатора.

Но Салазар принял предложение с открытыми глазами. Он был прекрасно осведомлен о финансовом положении нового конституционного режима: кредиты для затыкания дыр в государственном бюджете, структурный дефицит, необходимость поддержки национальной валюты, государственные предприятия, зависящие от партии и военных, рыночная вседозволенность, неконтролируемые военные расходы. Это была крупнейшая финансовая дыра столетия. Условия, выставленные Салазаром, выглядели достаточно категорично: контроль над расходами всех министерств, прекращение новых государственных расходов, сокращение или отмена особых режимов, реформа несправедливой налоговой системы, сокращение бюрократии. В частности, он намеревался снизить налоговое бремя на сельское хозяйство в обмен на увеличение налогов на городскую собственность с постепенным отходом от свободного рынка.

Сам Салазар вспоминал: «Я всю ночь провел в раздумьях, не зная, принимать ли сделанное мне предложение. Мне было очень грустно при мысли о том, что придется покинуть преподавательскую кафедру, и я знал о том опасном расстоянии, которое отделяет человека мысли от человека действия». Он принял предложение так, как будто принес жертву. Будущий диктатор не мог знать, на какой путь он ступает, не мог знать, что в один прекрасный день он станет одним из самых влиятельных людей на планете. Но именно его анализ текущей политической ситуации стал инструментом создания Нового государства: упадок Португалии был вызван политическими, колониальными, экономическими, финансовыми и моральными причинами. Государство должно было взять на себя инициативу по переустройству и добиться изменения всех этих факторов. Именно то, что кто-то осмелился сказать вслух, что выход есть, само по себе стало важным сигналом для народа, разочарованного государственными переворотами, и для государства, которое после заката монархии находилось в многолетнем кризисе. Но для того чтобы осуществить это возрождение, Салазар должен был положить конец фракционной борьбе, характерной для Первой республики. Чтобы вытеснить военную диктатуру и создать свою собственную – Новое государство, – он завоевал доверие армии и флота. Салазар объявил об условиях финансовой реформы в знаменитой речи, произнесенной 27 апреля 1928 года.

Его жизнь в Лиссабоне была похожа на жизнь в Коимбре: мало публичности, много учебы, неважное здоровье, письменный стол, заваленный документами, за которым он сидел, накинув на плечи одеяло, та же горничная из старой монастырской обители на Руа-душ-Грилуш (где жил и Сережейра), вызванная именно для того, чтобы организовать быт в личной резиденции Салазара на Руа-ду-Фуншал, дом 3. С 1928 по 1932 год он неуклонно набирал политический вес: ему удалось удержаться у власти даже во время международного кризиса 1929 года. Он заручился также поддержкой влиятельных людей и состоятельных семей, обеспокоенных, что в случае провала очередного правительства вернутся и общая нестабильность, и уличные беспорядки, а профсоюзному движению, влияние которого росло в остальных странах Европы, будет где развернуться. Коммунизм, социализм и анархия стали словами, которые не внушали простым людям ничего, кроме страха. Президент Кармона гарантировал Салазару поддержку военных, а также латифундистской и клерикальной верхушки буржуазии. Крупные землевладельцы регионов Алентежу и Рибатежу благословляли Салазара. Ближайшими советниками будущего диктатора стали его наставник Кирину де Жезуш, идеолог национализма и опытный политический конспиратор, и Эзекьел де Кампуш, эксперт по экономике. Право налагать вето на государственные расходы или на законы, которые могли бы увеличить государственные инвестиции, сделало Салазара фактическим хозяином режима. От него зависели решения по финансированию амбициозных инфраструктурных и дорожных проектов, работ по водоснабжению и реставрации великих памятников, которыми была богата страна. Баланс бюджета был обеспечен – более того, бюджет стал профицитным.

В экономику, сильно отстающую в промышленном отношении (сельское хозяйство все еще доминировало, а важнейшие ресурсы метрополии и колоний контролировали крупные предприятия), Салазар внедрил идеалы корпоративизма – по образцу итальянского фашизма. Это была средневековая система, которая гарантировала привилегии малым группам и уважение к иерархии, а солидарность между классами исключалась. После создания партии «Национальный союз», члены которой называли себя «объединением людей доброй воли», для разработки корпоративной системы, уже практиковавшейся в Италии, был создан специальный Центр политических и социальных исследований. Политическая философия Салазара допускала этическое и культурное доминирование аграрного мира над городским. Религия, политика и традиционная культура нашли отражение и в школьном образовании.

Салазар продолжил осторожно взаимодействовать с военными, которые по-прежнему определяли политическую жизнь Португалии. Возрождая превосходство колониальной власти, вызывая отвращение к беспорядочным политическим движениям и превознося железный военный контроль над колониями, разбросанными по разным континентам, он обращался к молодым офицерам и унтер-офицерам, к военному корпоративизму. Это была своеобразная смесь автаркии, авторитаризма и здравого смысла – всего того, что так ценили военные. Его первым собеседником стал Фернанду душ Сантуш Кошта, капитан, назначенный заместителем военного министра именно для поддержания диалога со средним звеном вооруженных сил. (Впоследствии он займет пост военного министра и министра национальной обороны.) Группы, составлявшие Национальный фронт, – правые республиканцы Франсишку да Кунья Леала, фундаменталисты, национал-синдикалисты, – были практически нейтрализованы при поддержке военных, которые видели в Салазаре человека, способного упрочить государственную власть. На стороне Салазара были президент Кармона, республиканец и масон, отец-основатель Национального союза и министр внутренних дел Лопеш Матеуш, а также Марселу Каэтану – католик-фундаменталист, как и сам Салазар. В этом скромном преподавателе из Коимбры, упрямом и безвестном, незапятнанном и замкнутом, все три группы военных – авторитаристы, стремившиеся к созданию единой партии, республиканские консерваторы, нацеленные на внесение поправок в Конституцию 1911 года и постепенный возврат к конституционному режиму, и приверженцы идеи фашистского государства – нашли что-то близкое для себя. Салазар стал стратегом тактического и реалистического прагматизма с ясной националистической составляющей и идеалами подлинно суверенного государства.

На заседании Совета министров 24 июня 1932 года Домингуш Оливейра, премьер-министр с января 1930 года, объявил о своем решении уйти в отставку. Три дня спустя президент Кармона созвал в Беленском дворце Национальный политический совет, предложив Салазару сформировать новую исполнительную власть. На заседании Совета министров 4 июля Салазар вступил в должность, а 5 июля он был назначен председателем Совета и переехал из Террейру-ду-Пасу, резиденции министерства финансов, в Сан-Бенту. Уже при формировании первого состава Совета министров Салазар придерживался достаточно сбалансированного подхода, включив в него многих технических специалистов, а также некоторых республиканцев и даже прогрессистов, но оставив в стороне крайне правых. Он не скрывал, что после вступления на высший пост в стране ему придется пройти долгую политическую «стажировку». Но и здесь он действовал ловко, разрабатывая общую программу, центральным элементом которой стал он сам. Он отталкивался от своих собственных концепций: национализма, нетерпимости к оппозиции, поддержки энциклик Льва XIII[14].

Республиканское будущее Португалии внезапно стало более реалистичным: пришло известие о смерти бывшего короля Мануэла II, которая наступила 2 июля в Лондоне, где он находился в изгнании. Бывший монарх умер в возрасте 42 лет от удушья, вызванного патологическим отеком то ли голосовых связок, то ли трахеи. Мануэл II правил Португалией всего два года, не оставил прямых наследников, но письменно объявил, что династия Браганса будет считаться угасшей только после смерти последнего прямого наследника мужского пола всех ветвей семьи (включая императорскую семью Бразилии, семью Орлеан-Браганса, потомков герцога де Лоле и т. д.). Движение под названием Португальский интегрализм объявило Дуарте Нуну, герцога Брагансы, королем Португалии – согласно линии наследования, восходившей к Мигелу I Португальскому. Салазар действовал прагматично, разрешив возвращение изгнанной ранее семье Браганса, и, приказав продать английские владения бывшего короля и его остальное имущество, основал специальный Фонд дома Браганса – в полном согласии с желанием самого короля Мануэла оставить свое личное состояние португальскому народу. Тем не менее, судя по дневникам людей, которые в то время были ближайшими сотрудниками Салазара (глава Министерства финансов Антеру Леал Маркиш, Жозе Нозолини, Мариу де Фигейреду), становится очевидно, что Салазар вовсе не собирался восстанавливать монархию: Португалии и ее огромным владениям была уготована судьба консервативной республики. Вскоре после этого, в сентябре, Салазар потерял своего отца Антониу, которому было 93 года, и это событие стало для него знаковым.

Estado novo – Новое государство

Главная идея Салазара была основана на прошлом Португалии – и ее гипотетическом будущем. Опираясь на представления о средневековом обществе, которое в Португалии было хорошо организованным, иерархическим и глубоко духовным, идеология Нового государства превозносила не реальное, а мнимое превосходство португальского народа, колонизировавшего чужие земли на Дороге специй. Поэтому национальная революция привела лишь к поверхностным переменам и выступила своего рода фасадом. Она не изменила менталитет народа и не привела к модернизации, она просто стабилизировала власть, передав ее в руки одной группы людей почти на полвека. Для идеолога Кирину де Жезуша Новое государство представляло собой «набор принципов публичного права, базовой политики, общей экономики и португальской колонизации».

Согласно букве и духу современной коммуникации, Салазар обобщил в 10 пунктах политический манифест Нового государства, вывесив его на всех городских и сельских площадях. Он призвал народ к «национальному возрождению», основанному «на высших основополагающих ценностях португальского общества», сформированных благодаря обучению, послушанию и дисциплине будущих лидеров правительства. Для возрождения «фашизма без мундиров», как его называла международная пресса, был выбран лозунг «Бог, Отечество и семья». Таким образом, государство становилось аполитичным и строилось на порядке, повиновении и централизованном принятии решений, но прежде всего на корпоративизме, по образцу итальянского фашизма. Для того чтобы выстроить экономику, основанную на стабильности, нужно было прежде всего пресечь притязания крестьян и наемных рабочих. Корпоративизм, который строился по средневековому образцу, практически ликвидировал профсоюзы, основывался на малых и привилегированных группах, подтверждал важность иерархии и незыблемость власти.

В новой Конституции 1933 года Португалия была определена как «корпоративная Республика» с Корпоративным советом и Корпоративной палатой, представляющей различные категории, в свою очередь состоящие из gremios (корпораций) и профсоюзов. Цель такой политики заключалась в том, чтобы объединить интересы владельцев и рабочих, устранив все формы борьбы. Поэтому государство имело право использовать все средства для принуждения к труду «провинившихся». Конституция запрещала распространение принципов, противоречащих корпоративизму, и право на любые объединения. За несколько лет Салазар сбалансировал бюджет, но сделал он это за счет рабочих, которые были вынуждены мириться с самым низким уровнем заработной платы в Европе. Отсюда и мощный поток миграции – в основном во Францию или Бразилию, – который сохранялся на протяжении всего долгого салазаровского правления.

Следующий пункт: государственные доходы шли не на инвестиции и не в социальную сферу, а на оборону: с 1935 по 1950 год она поглощала 40 % государственных расходов. Армия стала самым финансируемым и самым оплачиваемым аппаратом в стране. Чтобы достичь высших чинов, необходимо было пройти длительный и строгий отбор. Для тех, кто стремился сделать военную карьеру, был обязателен церковный брак с католичкой. Молодежь мечтала не только об армии, но и о полиции, общая численность которой была 35 000 человек, состоявшие из Полиции общественной безопасности, Национальной республиканской гвардии и ПИДЕ, тайной полиции. Кроме того, существовала своего рода фаланга под названием Португальский легион – военизированная организация сторонников Салазара, созданная для «защиты духовного наследия Португалии» и «борьбы с угрозой коммунизма и анархизма». Во время Второй мировой войны она была единственной государственной организацией, которая открыто поддерживала и оправдывала гитлеровский экспансионизм в отношении остальной Европы.

После реформ 1930-х годов Новое государство в конечном счете превратилось в гибридную систему из корпоративизма, этатизма и условного либерализма, которая препятствовала созданию новых промышленных или сельскохозяйственных компаний, ограничивала инновации и гибкость, делала государство арбитром в трудовых спорах. Но, несмотря на пропаганду, корпоративизм полностью вступил в действие только в 1950-х годах (задержка произошла не в последнюю очередь из-за войны) – в основном как способ социального контроля. Салазар, очевидно, стремился применить на практике свои исследования по пшенице, запустив национальную Пшеничную кампанию по защите производителей зерновых от падения цен на международном рынке. Протекционизм помог спасти малые предприятия от внешней конкуренции, защитить страну в период кризиса, сделать валюту стабильной. В первые два десятилетия правления Салазара ежегодный рост ВВП составлял в среднем 2,9 % в год.

Защита права Португалии на сохранение своих колоний была частью консенсуса, которого Новое государство добилось среди лиссабонской и колониальной элиты, включавшей промышленников и фермеров, а также губернаторов и военных. Подлинные попытки движения за независимость привели к беспорядкам разве что в Анголе, где конфликты между белыми и темнокожими стали к тому времени обыденностью. Португальская Гвинея и Португальский Тимор жили по древней колониальной системе, население Гоа работало в основном в Индии, экономика Сан-Томе и Принсипи базировалась исключительно на какао, жители Кабо-Верде массово эмигрировали, спасаясь от голода, а Мозамбик был крайне отсталой страной.

Все это привело к публикации так называемого Колониального акта от 9 июля 1930 года, написанного Салазаром вместе с Кирину де Жезушем и Арминду Монтейру, преподавателем университета, предпринимателем, юристом, журналистом, экономическим обозревателем газеты Diário de Notícias. Заокеанские провинции вышли из-под управления верховного комиссара и перешли под управление губернатора. Экономика колоний должна была помочь выровнять платежный баланс метрополии – в основном за счет иностранной валюты, полученной от экспорта. Колонии должны были стать «великой школой португальского национализма»: лузотропикализм[15] служил для усмирения стремлений к независимости и формирования оплота мнимой многорасовой гармонии, как говорилось в одном пропагандистском буклете под названием «Португалия – много рас, одна нация».

Существовала и проблема противостояния итальянской и немецкой колониальной экспансии в Африке, но Салазар при поддержке своей союзницы Британии (в частности, лично Черчилля) никогда не отступал в этом вопросе. В 1937 году, узнав о распространении определенных слухов, он заявил: «Мы не продадим, мы не уступим, мы не сдадимся, мы не будем делить наши колонии».

Фашистская модель

В поведении Муссолини Салазару не нравилась театральность, прямой диалог с массами, популизм, стремление к интервенционизму, ирредентизму (попыткам присоединить к Италии приграничные территории с преимущественно итальянским населением) и экспансионизму. У Салазара уже была огромная империя, которую требовалось сохранить. Этого ему было достаточно. Тем не менее он хорошо изучил принципы фашизма в поисках того, что лучше всего подходило для португальской модели: римское приветствие, пропаганда, цензура, народная милиция, работа с молодежью, корпоративная экономика, упразднение партий. В 1933 году он специально создал Секретариат национальной пропаганды для продвижения принципов Нового государства. Секретариатом до 1949 года управлял Антониу Ферру, интеллектуал правого толка: на формирование его взглядов повлияла культура модернизма, он был знаком с Фернандо Пессоа и Жозе де Алмадой Негрейрушем, симпатизировал Муссолини. С 1940-х годов к Секретариату национальной пропаганды добавился еще один орган – Национальный секретариат информации, народной культуры и туризма, – в который вошли пять структур. Задача секретариатов заключалась в том, чтобы восстановить патриотический дух Португалии и возродить цивилизаторскую миссию португальского народа в мире, считавшуюся чуть ли не божественной задачей. «Бедный народ, но гордящийся своей историей» – так Ферру видел ситуацию. Ужасам войны противопоставлялись португальские чудеса, в том числе чудо Фа́тимы[16].

Кинематограф тоже включился в этот пропагандистский проект: снимались поддерживающие режим фильмы, такие как «Бокаж» (1936), «Португальская молодежь» (1937), «Инеш де Каштру» (1944) и «Камоэнс» (1946) режиссера Жозе Лейтана ди Барруша, а также «Майская революция» (1937) и «Империя заклинаний» (1940) Антониу Лопеша Рибейру. Чтобы облегчить знакомство с относительно новым искусством, в 1937 году был создан передвижной кинотеатр, который представлял угодные режиму произведения на площадях небольших городков. Только за первый год было организовано 127 вечеров, часть из них – для детей. Португальские кинематографисты создали не меньше полусотни документальных фильмов, посвященных пропаганде Нового государства, членам Национального союза и местным корпоративным органам.

Секретариат национальной пропаганды, стремясь восстановить лузитанскую идентичность, проводил между сельскохозяйственными центрами фольклорный конкурс под названием «Самая португальская деревня Португалии» и учредил в образовательных целях передвижной театр Teatro do Povo.

Попыткой воспроизвести фашистскую организацию «Итальянская ликторская молодежь» стала «Португальская молодежь», созданная в 1936 году с целью воспитания детей и юношества в духе принципов Нового государства. Это было обязательное учреждение для детей и молодых людей (учащихся или нет) в возрасте от 7 до 25 лет. Ее задачами были физическая подготовка, воспитание патриотизма, обучение дисциплине, формирование культа нравственного, гражданского и военного долга, убеждение в необходимости почитать главу государства. У «Португальской молодежи» был гимн, написанный Мариу Бейраном, и флаг времен короля Жуана I[17]. Организация использовала римское приветствие, а ее иерархической структурой была «патриотическая солидарность». Члены организации делились на четыре категории: lusitos (7–10 лет), infantes (10–14 лет), vanguardistas (14–17 лет) и cadetes (17–25 лет). Годом позже была организована и женская секция движения. Проект по внедрению «Португальской молодежи» в университеты полностью провалился из-за студенческих волнений сразу после окончания Второй мировой войны. Декретом № 171 от 1974 года – одним из первых декретов послереволюционного Совета национального спасения – «Португальская молодежь» была упразднена.

Взяв за образец Добровольную милицию национальной безопасности вооруженных сил фашистской Италии, власти Португалии в 1936 году организовали Португальский легион с целью «защиты духовного наследия Португалии» – хотя организация черпала вдохновение в принципах нацизма. Португальский легион находился под прямым контролем Министерства внутренних дел и Военного министерства и отвечал за гражданскую оборону как в метрополии, так и в колониях, поэтому организация часто сотрудничала с ПИДЕ, особенно в 1950-х и 1960-х годах. Штаб-квартира Португальского легиона находилась в Байрру-Алту, во дворце, где когда-то размещалась масонская организация под названием «Великий восток Португалии», имущество которой было экспроприировано в 1935 году по закону, запрещавшему тайные общества. У Легиона был центральный совет и общее командование, территориально он делился на округа и располагал морской и мобильной бригадами в дополнение к сухопутным силам. Его члены также использовали римское приветствие, носили зеленую форму, отвечали за осведомительство, пропаганду и здоровый образ жизни. Инструкции легионерам давали армейские офицеры.

Внутренний фронт

До сих пор ведутся споры, был ли Салазар «меньшим злом» по сравнению с великими диктаторами того времени – Гитлером, Муссолини, Франко. В известной песенке «Три вождя», исполненной мальчиками из «Итальянской ликторской молодежи» весной 1939 года, были такие строки: «Муссолини, Гитлер, Франко, у трех вождей – одна воля, они всегда будут идти бок о бок во имя спасения цивилизации». Интересно, почему Салазара никогда не цитировали и не упоминали спортивные инструкторы, одетые в черное, которые тренировали молодых фашистов?

Умение быть невидимым, которым был наделен Салазар, стало ключом к его стилю управления не только континентальной Португалией, но и всей империей. У него не было необходимости завоевывать страны и территории – они уже имелись, причем в изобилии. Самым бесшумным, самым незаметным образом он одержал победу в 1935 году на первом конгрессе Национального союза, принципы которого не отличались от принципов других диктатур: национализм, корпоративизм, сильное государство, экономический и социальный интервенционизм, колониальный империализм. Словно неуловимая тень, Национальный союз проник во все структуры власти, организовал политическую полицию, определил задачи португальского колониального господства, ввел новый национальный трудовой кодекс, ликвидировал всю оппозицию, вынудив Португальскую коммунистическую партию (ПКП) и другие антифашистские силы уйти в подполье.

Наибольшие испытания выпали на долю коммунистов: в 1935 году был арестован Бенту Антониу Гонсалвиш, генеральный секретарь компартии с 1929 года, до этого уже дважды сидевший в тюрьме.

Политическая полиция задержала Гонсалвиша и двух других членов секретариата ПКП (это были Жозе де Соуза и Жулиу Фогаса), когда они вернулись с 7-го конгресса Коминтерна. Гонсалвиша сначала судили, а затем отправили в концентрационный лагерь Таррафал, в Кабо-Верде, где он и умер 11 сентября 1942 года. На замену ему из Москвы был прислан Франсишку де Паула Оливейра, который прежде представлял ПКП в Исполнительном комитете Коминтерна. Он вернулся в Португалию в январе 1937 года вместе с Алвару Куньялом. Его подпольная деятельность продлилась недолго: уже в 1938 году он был схвачен, однако бежал и сначала укрылся в Париже, а затем вернулся в Москву. Тогда же был прекращен нелегальный выпуск газеты Avante! – официального органа Коммунистической партии. Незавидная участь постигла и руководителей Всеобщей конфедерации труда – прежде всего анархиста-синдикалиста Мариу Каштельяну: сначала его сослали в крепость Сан-Жуан-Батишта (город Ангра-ду-Эроишму) на Азорских островах, а затем, как и Гонсалвиша, отправили в темницу Таррафала. Там он умер 12 октября 1940 года. Некоторые из лидеров пытались бежать, но были схвачены и снова посажены в тюрьму. Таким образом, профсоюзное сопротивление португальских левых было обескровлено.

Избежавший трех покушений

Несмотря на свое абсолютное нежелание появляться на публике, Салазар стал объектом трех покушений. Первое произошло в 1937 году, в разгар гражданской войны в Испании. Воскресенье, 4 июля, двадцать минут одиннадцатого, улица Барбоза ду Бокаже, Лиссабон: Салазар готовился выйти из собственного «бьюика» перед домом своего друга Жозуэ Трокаду – в его частной часовне он обычно посещал мессу. Вдруг он услышал ужасный взрыв и увидел, как в воздух взлетают камни и плитка в клубах дыма: на тротуаре всего в трех метрах от его машины появилась воронка. Вокруг суетились люди, плакали дети.

Трокаду бросился к машине председателя Совета – тот был ошарашен, но невредим: все обошлось. Салазар самостоятельно выбрался из «бьюика» и сказал: «Пойдемте-ка на мессу».

Полиция начала розыск. Цель была одна: найти виновных любой ценой. В центре внимания оказалась террористическая группа из лиссабонского района Алту-ду-Пина (возможно, в действительности не существовавшая), но полиция все больше интересовалась связью с событиями в соседней Испании и, в частности, ролью анархистов в этом покушении. Газеты собирали свидетельства очевидцев. Так выражения «Чудо с розами» и «День Санта-Изабел» (день памяти святой Изабеллы Португальской отмечается именно 4 июля, когда состоялось покушение, а роза – ее атрибут в живописи) обрели новую жизнь. Салазар пережил за свою долгую карьеру еще два нападения, но, как мы знаем, куда опаснее для него оказался безобидный шезлонг.

Иберийский лабиринт

Гражданская война в Испании угрожала заразить и соседнюю Португалию: 8 сентября 1936 года в Лиссабоне вспыхнуло восстание моряков, поднятое вооруженной революционной организацией, созданной в 1932 году как подразделение компартии внутри военно-морского флота. В бунте против тоталитарного режима участвовали экипажи кораблей «Дан», «Афонсу де Альбукерке» и «Бартоломеу Диаш»: правительству был выдвинут ультиматум с требованием освободить политических заключенных и прекратить преследования в военно-морском флоте. Салазар послал авиацию усмирять бунтовщиков. Произошло сражение, и в конце концов восстание было подавлено. 10 моряков погибло, сотни оказались в заключении и были изгнаны из флота за подрывные идеи. Около 80 участников восстания были приговорены к большим срокам заключения. 30 из них в итоге сгнили в лагере Таррафал.

Радикализация противостояния привела к тому, что диктатор значительно дистанцировался от испанского республиканского правительства – вплоть до разрыва дипломатических отношений 23 октября 1936 года. Было очевидно, что из-за восстания моряков беспорядки могут охватить всю Португалию. Франция и Великобритания подталкивали Салазара к нейтралитету по поводу гражданской войны в Испании, но диктатор отреагировал по-своему, то есть не препятствовал поддержке националистов-франкистов. Жоржи Ботелью Мониш, владелец основанной в 1931 году радиостанции Rádio Clube Português и близкий друг Салазара, организовал португальский экспедиционный корпус «Вириатуш», названный в честь лузитанского вождя Вириата. 28 августа 1936 года в Кампу-Пекену состоялся большой антикоммунистический митинг, на котором Ботелью Мониш провозгласил «начало священной войны». На призыв откликнулись не меньше 8000 человек, причем 869 из них уже служили в Испанском легионе: эти добровольцы и составили военный корпус Португальского легиона. Радиостанция Rádio Clube Português стала одним из самых активных официальных источников франкистской пропаганды, несмотря на протесты испанского посла в Лиссабоне Клаудио Санчеса-Альборноса. Испанская ведущая Марисабель де ла Торре, звезда того времени, была голосом радио, которое сопровождало продвижение франкистов к Мадриду и Барселоне. 20 января 1937 года на радиостанцию было совершено нападение. А радиостанция, в свою очередь, раздувала «красную опасность в Испании», запугивая публику, и призывала к поддержке фалангистов, которые якобы сражаются за «западную христианскую цивилизацию». Лиссабон признал франкистское правительство 28 апреля 1938 года. Для усиления корпуса «Вириатуш» были отправлены три португальские авиационные группы. По данным британского историка Энтони Бивора, в общей сложности 12 000 португальцев принимали участие в гражданской войне в Испании в рядах этого легиона.

По мнению португальских историков, шаги Салазара в испанской войне были направлены на то, чтобы «сохранить автономность двух иберийских государств», «обеспечить выживание режима», «сохранить атлантический союз с Великобританией». Это был своего рода третий путь, нашедший свое ясное выражение в знаменитой речи 28 апреля 1938 года перед Национальной ассамблеей, в которой Салазар полностью признавал правительство Франко. На самом деле приоритетной задачей было избавить Мадрид от тени Сталина, нависшей над ним, когда республиканцы взяли под контроль большую часть границы. Но продемонстрированное Салазаром умение балансировать позволило ему сохранить провозглашенную португальскую автономию, которой угрожали как идеи иберийского федерализма, выдвинутые испанскими прогрессивными силами, так и экспансионистские намерения кастильского военного империализма, поощряемого консервативными правыми. Лиссабонский диктатор вздохнул с облегчением, когда Франко 1 апреля 1939 года, объявил о том, что «Красная армия пленена и разоружена».

Колониальная витрина

Европа была охвачена военной лихорадкой: Германия аннексировала Австрию, вторглась в Польшу, Богемию и Моравию, нацисты и Советский Союз уже разделили Восточную Европу на две зоны влияния, Италия вторглась в Албанию, СССР – в Финляндию. К июню 1940 года нацисты вошли в Данию и Норвегию. Завоевав Люксембург, Бельгию и Нидерланды, 22 июня они подписали перемирие с Францией и превратили северо-запад страны в оккупационную зону.

А днем позже в Лиссабоне, залитом оранжевым солнцем и омываемом потоками свежего воздуха с Атлантики, открылась Выставка португальского мира. Контраст с остальной частью континента был очевиден и ощутим. Знаменательными были и цифры: 1140–1940 годы, восемь веков национальной независимости. Архитектор-модернист Жозе Анжелу Котинелли Телму получил задание укрепить идеологическую систему Нового государства, соединив идентичность, обусловленную географическими открытиями империи, с сельскохозяйственной структурой страны. Котинелли Телму координировал работу команды из 12 архитекторов, 20 скульпторов, примерно 50 живописцев и еще большего числа художников-оформителей и чертежников, чтобы продемонстрировать целостность португальского проекта, балансирующего между модернизмом и традицией.

Выставка привела к существенной перестройке западного района столицы – от Тежу до монастыря Жеронимуш. Перед памятником первооткрывателям (к выставке его соорудили из дерева, а мраморный монумент открылся лишь в 1960 году) была выстроена огромная Площадь Империи с 19-метровой башней. На площади располагались сооружения, открытые для публики. Некоторые из них сохранились до наших дней – например, здание, где теперь находится Музей народного искусства. Остальные постройки, временные, были снесены по окончании выставки.

В документальном фильме Антониу Лопеша Рибейру представлены различные павильоны и залы выставки. Павильон «Португальцы в мире» был посвящен покорению неизведанного – от школы Генриха Мореплавателя до замысла морского пути в Индию, от великих мореплавателей, таких как Васко да Гама, Афонсу де Альбукерке, Педру Алвариш Кабрал и Фернан Магеллан, до колоний Португалии в важнейших морских транспортных узлах планеты. Внутри павильона каждая секция включала оригинальные работы, статуи, карты, документы, сопровождаемые иллюстрациями и моделями: все это представляло собой документальное доказательство великой истории Португалии. Художественные свидетельства христианской цивилизации служили историческому укреплению Нового государства. Главный вход на выставку находился на площади Афонсу де Альбукерке, рядом с монастырем Жеронимуш. Два других входа вели к четырем прямоугольным сооружениям, увенчанным статуями средневековых воинов с большими щитами и мечами. Пешеходный мост вел к исторической части, состоящей из павильона становления и завоеваний, павильона независимости и павильона открытий, а также к павильону основания, павильону Бразилии и павильону колонизации. В колониальной секции можно было встретить представителей покоренных народов за работой, а также группы певцов и танцоров. Наконец, в шести секциях Регионального центра народное искусство и ремесла Португалии были представлены публике в их повседневном виде: общий павильон, павильон ювелирного искусства, павильон «Земля и море», павильон искусств и промышленности, павильон транспорта, павильон ткачества и гончарного дела, а также павильон кондитерских и хлебобулочных изделий. Здесь работали ювелиры, керамисты, мастера по изготовлению корзин, флористы, деревообработчики, кузнецы и множество других ремесленников – словом, все те люди, которые могли бы жить в маленьком атлантическом городке, служившем отражением самой большой империи на Земле. Неслучайно организаторы создали отдельное пространство также и для Бразилии – единственной колонии, которая отделилась от метрополии в 1822 году.

Стратегический замысел заключался в том, чтобы показать миру: пока Старый Свет распадается, португальская колониальная империя объединяется под знаменами своих исторических ориентиров – географических открытий, языка, литературы, цивилизации, христианской религии, новых и древних ремесел. Самооценка маленького, но великого португальского народа взлетела до небес: нейтралитет был уникальной возможностью избежать распада и войны. Невероятная энергия долгой истории от Диниша I Земледельца, поэта и трубадура, до кардинала-короля Энрике, чье правление стало последним перед испанским владычеством, пронизывала страну. Все это произошло благодаря огромной и хрупкой выставке: огромной – по масштабу, хрупкой – из-за почти неосязаемых конструкций, которые продержались до самого конца… с тем, чтобы быть разрушенными. Когда утром 23 июня генерал Кармона, председатель Совета Салазар, министр Дуарте Пашеку и кардинал Сережейра торжественно открыли Выставку португальского мира, глазам посетителей предстало впечатляющее зрелище: империя из папье-маше, отгоняющая демонов современности; мир, посвященный истории, этнографии и португальским колониальным авантюрам. Подлинная гордость для народа, привыкшего к мрачному раю салазаризма.

Балансирование во время Второй мировой войны

Даже во время Второй мировой войны лидер маленькой страны нашел свой собственный путь, помогая обоим соперникам. Он продавал вольфрам немцам, но предоставил Азорские острова в качестве авиабазы союзникам. Он выражал симпатии к Гитлеру, но помогал евреям бежать с континента, охваченного террором. К такому осторожному поведению его подталкивали хрупкость португальской военной системы, уязвимость его колониальной империи и отсутствие экспансионистских или ирредентистских устремлений. Кроме того, существовала опасность, что возможный продемократический переворот подтолкнет Португалию к войне, если будет опираться, к примеру, на такие объединения, как Лига ветеранов Первой мировой войны, или что британцы воспользуются неразберихой, чтобы восстановить монархию во главе с претендентом на престол Дуарте Нуну, герцогом Браганса. Как бы то ни было, британское посольство стало в каком-то смысле третейским судьей во всем, что касалось институциональных изменений.

Началась своеобразная холодная война при помощи пропаганды и шпионажа. Но Салазар остановил ее, найдя негласную совместную стратегию с Франсиско Франко благодаря посредничеству Николаса Франко Баамонде, брата испанского диктатора и тогдашнего посла в Лиссабоне. Задача Салазара состояла в том, чтобы убедить своего испанского коллегу остаться в стороне от конфликта (что после войны принесло ему благодарность союзников). Результаты переговоров нашли отражение в Договоре о ненападении между Лиссабоном и Мадридом – соглашении, которое должно было выполняться при условии, что испанцы не уступят своим политическим союзникам, Берлину и Риму, а португальцы не попадут в объятия Туманного Альбиона, своего исторического партнера. Португальцы и испанцы не поддались и на уговоры Аргентины, которая посредством эмиссаров министра иностранных дел Энрике Руиса Гиньясу пыталась создать своего рода картель стран, поддерживающих Берлин. Объявив о нейтралитете перед Национальным собранием, диктатор вновь заявил о важности альянса с Британией и уважении к нему, хотя это и не предполагало активного участия в конфликте. Он стремился к сложному балансу: Пиренейский полуостров должен был стать убежищем для тех, кто бежал от нацизма (впрочем, Гитлер в письме Муссолини рассуждал о возможности использования союзными державами территории полуострова для нападения на завоеванные им страны и проникновения в Европу). В самом начале Второй мировой войны Франко оказал активную политическую поддержку державам «оси», отправив на восточный фронт Голубую дивизию, состоящую из добровольцев, но затем отказался от оказания помощи – именно под давлением Португалии. В целом можно сказать, что невмешательство позволило обоим диктаторам умереть в постели в преклонном возрасте, уже в годы расцвета рок-музыки.

Этим балансированием в период войны и диктатуры заинтересовался также философ и писатель Мирча Элиаде, который жил в Португалии с 1941 по 1945 год. В 1942 году он написал книгу «Салазар и революция в Португалии». Румынский интеллектуал задал себе два вопроса: возможна ли с исторической точки зрения революция, действующими лицами которой были бы люди, верящие прежде всего в примат духовного, и откуда взялась христианская форма тоталитаризма, когда государство не отнимает жизни у тех, кто его составляет, но делает так, что человек (именно человек – не индивид) сохраняет все свои естественные права? Ответ Элиаде был достаточно прост для тех сложных времен: «Революция Салазара была настолько трудна для понимания, насколько была поразительно проста; причина в том, что в первую очередь его интересовали маленькие и хорошо сделанные вещи». Следовательно, фигура крестьянина, управлявшего империей, снова становилась актуальной: декоративная оболочка, скрывавшая практику террора, которую он сознательно применял для удержания власти.

Соуза Мендеш, португальский Перласка

История Аристидеша де Соуза Мендеша (1885–1954), генерального консула Португалии в Бордо, ставшая примером противоречивого поведения Лиссабона во Второй мировой войне, вышла на белый свет далеко не сразу. Соуза Мендеш был своего рода братом-близнецом итальянца Джорджо Перласки, который зимой 1944 года, выдавая себя за генерального консула Испании в Будапеште, спас более 5000 венгерских евреев. После капитуляции Франции в июне 1940 года тысячи и тысячи беженцев искали пристанища в Испании и Португалии. Однако после 10 мая 1940 года, когда Германия вторглась в Бельгию и Нидерланды, португальское правительство запретило выдачу въездных виз и транзитных разрешений через Португалию, которые можно было получить именно в консульстве в Бордо. Таким образом, 30 000 беженцев, треть которых составляли евреи, оказались буквально заперты в Жиронде.

Соуза Мендеш, увидев ужасное положение тех, кто ищет помощи, решил ослушаться четких инструкций правительства. Он принял в консульстве делегацию беженцев во главе со своим другом, раввином Хаимом Крюгером, и пообещал выдать транзитные визы всем, кто в них нуждался. Если кто-то не мог заплатить за визы, Соуза Мендеш выдавал документы бесплатно. Затем он открыл в консульстве специальный кабинет, где с помощью жены, двух сыновей и нескольких добровольцев-евреев, включая Крюгера, начал выдавать разрешения на въезд в Португалию. Соуза Мендеш работал без передышки и выдал тысячи виз.

Слухи о том, что делал Соуза Мендеш, достигли Лиссабона (между тем он продолжал выдавать визы), откуда консулу пришел приказ вернуться на родину. Были даже присланы два человека для его сопровождения. По дороге, все еще находясь во Франции, группа проезжала мимо португальского консульства в Байонне, в нескольких километрах от испанской границы. Соуза Мендеш увидел толпу из сотен людей возле дверей дипломатического представительства. Несмотря на то что его официально отозвали, он вошел в консульство и, не обращая внимания на возражения местного чиновника, приказал выдать визы всем заявителям. Он лично проштамповал визы, добавив к документам собственное указание: «Правительство Португалии любезно просит правительство Испании разрешить владельцу этого документа свободно пересечь Испанию. Владелец этого документа является беженцем в связи с конфликтом в Европе и направляется в Португалию». Бывший консул сам сопровождал беженцев до испанского контрольно-пропускного пункта, чтобы убедиться, что они благополучно пересекли границу.

Вернувшись в Лиссабон, Соуза Мендеш предстал перед дисциплинарным комитетом и был смещен со своей должности в Министерстве иностранных дел. В результате он остался без средств к существованию – при том, что у него было 13 детей. Среди людей, которых Соузе Мендешу удалось вырвать из рук нацистских палачей, оказались австрийский кронпринц Отто фон Габсбург, разыскиваемый СС, некоторые члены влиятельной семьи Ротшильдов, а также Антония, сестра Шарлотты, герцогини Люксембургской, и ее муж Рупрехт, кронпринц Баварии. Из архивов, оставленных Соузой Мендешем, не понятно, кому была выдана виза на имя Роберта Монтгомери: американскому актеру, который направлялся из Лиссабона в Нью-Йорк в июне 1940 года, или его тезке, британскому промышленнику, который совершил точно такое же путешествие в сентябре того же года. В Португалии евреев, в отличие от других нейтральных стран, не отправляли в лагеря, им разрешали селиться в местах, удаленных от столицы. Они выбрали такие населенные пункты, как Эрисейра, Фигейра-да-Фош, Калдаш-да-Раинья, где им часто помогали владельцы магазинов и местное население.

Лиссабон – город шпионов

Лиссабон стал важным информационным каналом, поскольку мог опираться на различные источники: Лондон, Мадрид, Африку и особенно Атлантику – со всеми перемещениями военных кораблей, подводных лодок, торговых и пассажирских судов. Теперь он был настоящей столицей шпионажа, о чем рассказывается в многочисленных романах и фильмах. Столица Португалии была обязательным перевалочным пунктом для тех, кто бежал от войны в Европе или от фашистского гнета. Среди беженцев были разорившиеся аристократы, евреи, цыгане, бедняки, пацифисты, антифашисты. Через Лиссабон проехало почти 100 000 евреев. Среди них – Марк Шагал, Бела Барток и Ханна Арендт, нашедшие впоследствии убежище в Соединенных Штатах. Как и Перласка, португальские дипломаты Сампайу Гарриду и Тейшейра Бранкинью сумели спасти не меньше 1000 евреев в Будапеште.

В конце концов Салазар получил гарантии сохранения своих атлантических владений (Азорские острова, Мадейра, Кабо-Верде, Сан-Томе и Принсипи) в обмен на использование Азорских островов в качестве авиабазы начиная с лета 1943 года – сначала на острове Санта-Мария, а затем на острове Терсейра. На военной базе Лажеш с расширенной взлетно-посадочной полосой была размещена 65-я бригада Соединенных Штатов. Авиабаза между Америкой и Европой, ныне известная как Лажеш Филд, представляла собой широкое плато на северо-западе острова, возвышающееся над морем: раньше это плато предназначалось для сельскохозяйственных нужд. База служила центральной заправочной станцией для американских самолетов и располагала множеством топливных резервуаров и других хранилищ. Разумеется, Черчилль угрожал оккупацией Азорских островов, чтобы использовать их в противолодочной кампании, но затем сторонам удалось достичь определенного компромисса, о котором Салазар объявил графу Франсиско Гомесу Хордане, главе испанского Министерства иностранных дел, на состоявшейся недалеко от границы секретной встрече, которая привела к более тесному экономическому сотрудничеству между двумя странами. Салазар приехал из Вимиейру на автомобиле и, как за ним это водилось, отсутствовал в Португалии всего несколько часов. Хордана согласился с урезанным суверенитетом Азорских островов и значительным нейтралитетом Пиренейского полуострова.

Салазар увидел в японской оккупации Португальского Тимора веский предлог для уступки союзным державам базы на Азорах, получив от британцев новое вооружение для своей хиреющей армии и гарантии защиты африканских колоний. На умеренные немецкие протесты диктатор ответил метафорической прозой, едва ли понятной даже переводчикам. Немцы так и не напали на азорскую базу. Почему? Потому что, как уже говорилось, они добились от Португалии продажи вольфрама: плотность и тугоплавкость делали его идеальным элементом для твердых сплавов, используемых в военной промышленности и не только. Когда в 1944 году Министерство иностранных дел Великобритании крайне официальным тоном призвало португальское правительство заблокировать экспорт вольфрама в Германию, Лиссабон ответил возобновлением нейтралитета, что привело к полному эмбарго для всех воюющих стран.

Война затронула и повседневную жизнь португальского народа, хотя ее в значительной степени обеспечивало сельскохозяйственное производство. Для того чтобы обеспечить распределение товаров первой необходимости, в августе 1943 года началось нормирование питания, что привело к образованию длинных очередей в крупных городах. Можно сказать, что запущенный Салазаром в 1941 году план «Производить и экономить» оказался наполовину неудачным. Более того, в разгар конфликта Салазару пришлось столкнуться с внутренним военным восстанием под руководством полковников Мариу Пессоа и Карлуша Селважема, но он сумел справиться с мятежом с помощью мирных переговоров (успех которых был обеспечен в том числе уступкой Азорских островов в качестве военной базы союзных держав). Он также провел второй конгресс Национального союза и сформировал новое правительство с Марселу Каэтану во главе колоний. В то время как Европа рушилась под ударами американских, британских, немецких и итальянских бомбардировщиков, португальский диктатор в 1944 году открыл в Лиссабоне виадук в честь средневекового мореплавателя Дуарте Пачеко Перейры и новый национальный стадион (с тех пор 10 июня отмечается как национальный праздник).

В Португалии англичане и немцы противостояли друг другу с помощью перехватов, любительских радиостанций, секретных полетов, дуэли BBC и Берлинского радио, ложных слухов, клеветы и махинаций. Не обошлось и без мимолетных появлений подводных лодок с обеих сторон, особенно тех, которые пытались контролировать Гибралтарский пролив. Гостиницы в столице различались по политическим пристрастиям. Так, Avenida Palace и небольшие отели Duas Nações, Atlântico, Tivoli, Suiço и Vitória считались пронацистскими, в то время как Metropole, Europa, Grande Hotel do Estoril, Palácio Estoril и Aviz были просоюзническими. Управляющие гостиницами, метрдотели, шеф-повара, а также простые лифтеры или официанты предлагали различную конфиденциальную информацию в обмен на щедрые чаевые. Именно отели стали вместилищем секретного, таинственного, беспорядочного и сложного мира, мира любовных и шпионских закоулков. Ход войны заставил агентов тогдашней ПВДЕ усиливать наблюдение за теми или иными объектами, поддерживать отношения с британской контрразведкой или прислушиваться к предложениям гестапо, плохо обращаться с беженцами (особенно евреями) или поддерживать их. Некоторые секретные агенты поддавались очарованию того или иного отеля, поэтому не придавали значения очевидным политическим наклонностям хозяев. И, следовательно, в ресторанах английские и американские дипломаты и военные могли встретиться с немецкими и итальянскими. В некоторых случаях приглашение на коктейль от американского посольства волшебным образом совпадало по времени с прибытием немецкого министра.

Позже, в условиях холодной войны, Лиссабон оставался благодатной почвой для шпионажа – почти нейтральным полем, пригодным для встреч и обмена новостями. На смену нацистам пришли британцы и американцы, ставшие хозяевами города.

Вопреки расхожему мнению, Лиссабон времен Салазара был и столицей разврата: в конце 1940-х годов там насчитывалось до 10 000 зарегистрированных проституток. Это была такая же официальная профессия, как и любая другая: она требовала соблюдения налоговых правил и санитарных норм (например, проститутки должны были посещать «Дом здоровья» раз в месяц). Секретные новости просачивались в вестибюли из тайных комнат борделей.

Кроме того, это был город развлечений и бизнеса – с танцами, балами, вечеринками. Когда разгорелась война в Африке, многие проститутки последовали за молодыми военными и перебрались в колонии. Со второй половины 1940-х и до 1960-х годов Португалия стала центром секс-туризма для мужчин и женщин, а также для гомосексуалов: в Алгарве, Фигейра-да-Фош, Синтре, Эшториле они ни в чем не нуждались. Зачастую это была молодежь, ехавшая на знаменитые прибрежные курорты в специальные туры – чтобы лишиться девственности. Британский певец Клифф Ричард превратил свой дом в Кинта-ду-Муинью (недалеко от города Албуфейра) в легендарное место для вечеринок, а британские деятели шоу-бизнеса проводили свои каникулы на Мадейре.

1 января 1963 года португальцы с любопытством наблюдали за закрытием борделей в соответствующих районах – в Байрру-Алту в Лиссабоне (еще накануне вечером крикуны зазывали клиентов на улицах) или в Порту, где находились модные публичные дома под названиями Lola do Palácio и Miquinhas da Boa. Вместе с «официальной» проституцией канул в Лету мир сутенеров, исполнителей фаду, воров и продавцов всего на свете. Даже шпионы почувствовали, что лишились почвы под ногами. Сопротивлялись разве что карнавалы – однако они и без того были не чета бразильским, а теперь и вовсе переместились на глухие окраины, куда не могла добраться репрессивная система. Несколько дней царили вычурные наряды, зрелища и разврат, а затем все возвращалось на круги своя.

Послевоенные страхи

Когда пришло известие, что перед берлинским бункером обнаружен труп Гитлера, португальские власти решили приспустить флаги на общественных зданиях. Тейшейра де Сампайю, генеральный секретарь Министерства иностранных дел, утверждал, что это обычная практика в случае смерти главы иностранного государства, с которым у Португалии имелись дипломатические отношения. По стране расползлось всеобщее возмущение – до такой степени, что Сампайю попросил отставки у Салазара. Тот ответил ироничной запиской: «Все, что ни делается, – все к лучшему». В конце концов, нейтралитет был удачным ходом португальского диктатора. Если не считать захвата японцами (после непродолжительной голландско-австралийской оборонительной оккупации) Португальского Тимора, Салазар не понес никакого ущерба от Второй мировой войны и сумел сохранить все свое колониальное наследие, включая такие лакомые куски, как атлантические архипелаги.

Стабильность Португалии теперь была одной из приоритетных задач США и Великобритании, боровшихся с советским влиянием в Европе. По мнению дипломатов этих двух стран, в Португалии не существовало сколько-нибудь влиятельной фигуры, способной возглавить возможное свержение режима. Поэтому было принято решение включить Португалию в состав новых послевоенных организаций, которые тогда формировались, – НАТО и ЕАСТ (Европейская ассоциация свободной торговли). Рассчитывая на скорый конец диктатуры, антисалазаристские движения тоже оживились: раздавались требования многопартийности и отмены цензуры. С одной стороны, демократические силы стремились закрепиться в Западной Европе, с другой – коммунисты настаивали на жестком соблюдении границ. Послевоенные выборы закончились, как обычно, фарсом. У Салазара были все возможности, чтобы приступить к великим преобразованиям, в которых нуждалась страна.

Добро пожаловать, монархи!

Одним из последствий прекращения военных действий стал приезд свергнутых или бежавших монархов. Так было с Умберто II Савойским; Каролем II Румынским; Миклошем Хорти, витязем Надьбаньяи, регентом Венгрии до 1944 года; Иоанной Савойской, вдовой Бориса III Болгарского, умершего в 1943 году, и сестрой Умберто II, вместе с сыном Симеоном II Болгарским; Хуаном Бурбонским, претендентом на испанский престол; графами Парижскими, претендентами на французский престол. И это если не считать аристократов – самых разнообразных князей и герцогинь, – изгнанных из зарождающихся демократических или социалистических республик. Салазар не противостоял этому «цветнику из королей» под солнцем Атлантического побережья, между Эшторилом и Кашкайшем, – напротив, он считал это актом «узаконивания» страны.

Отношения между Хуаном Бурбонским и португальским диктатором, на которого оказывал давление генералиссимус Франко, требуя изгнать из Португалии сына короля Испании Альфонсо XIII и королевы Виктории Евгении Баттенбергской, были непростыми. В 1936 году отец отправил его участвовать в гражданской войне в Испании вместе с монархистами и националистами, но на французской границе генерал Эмилио Мола, командующий националистами – испанскими частями, восставшими против Республики, – задержал его и отправил обратно. (В 1941 году, после смерти отца, он стал претендентом на трон Испании, но в 1945 году порвал с франкистским режимом. В 1947 году, после долгих лет неопределенности относительно имени наследника престола, Франко решил восстановить монархию, но в 1969 году он обошел Хуана, законного наследника, сделав выбор в пользу его сына Хуана Карлоса, который был более склонен к сохранению диктаторских институтов. Таким образом, Хуан, граф Барселонский, в 1977 году окончательно отказался от престола в пользу своего сына, Хуана Карлоса I Испанского.) Еще в 1935 году он женился в Риме на своей кузине Марии де лас Мерседес Бурбон-Сицилийской, которая стала графиней Барселонской. Во время Второй мировой войны супруги жили в Каннах, Риме, Лозанне, а затем перебрались в Эшторил. Под давлением Испании пара подвергалась постоянному контролю со стороны ПИДЕ: информаторами «трудились» слуги дома Бурбонов.

Менее напряженными были отношения с родившимся в 1904 году Умберто II, маршалом Италии и последним итальянским королем с 9 мая по 18 июня 1946 года. Результаты институционального референдума от 2 июня были официально объявлены 18-го, хотя Совет министров передал функции временного главы государства Альчиде де Гаспери уже 13 июня, совершив шаг, который Умберто II назвал революционным. По причине столь короткого правления (чуть больше месяца) его назвали «майским королем».

В качестве убежища Умберто II выбрал салазаровскую Португалию: он проживал сначала в Синтре, в качестве гостя на вилле Бела Виста, а затем, после короткого перерыва, в Кашкайше, в резиденции под названием «Вилла Италия», где он часто принимал делегации ностальгирующих итальянцев (устроить в том месте музей не удалось – сегодня это гостиничный комплекс Grande Real Villa Itália Hotel & Spa). В Португалии некогда находился в изгнании и прапрадед Умберто II, король Карл Альберт, который умер в Порту в 1849 году. С вступлением в силу республиканской конституции 1 января 1948 года изгнание Умберто II Савойского стало окончательным (конституция была пересмотрена только в 2002 году, почти через 20 лет после смерти «майского короля»).

В 1950-е годы, находясь в Португалии, бывший «майский король» пытался вернуть себе полномочия, раздавая знаменитые «дворянские титулы от Умберто II». Он больше 30 лет прожил в изгнании, навязывая окружающим суровую придворную жизнь, полную правил и строгого этикета, который необходимо было соблюдать. Например, во время трапез трижды ударяли в гонг: первый раз, чтобы объявить, что еда готова, второй – чтобы позвать к столу, третий – когда прибывал король, после чего никто не допускался к столу (это касалось даже принца и принцессы). Король Умберто, как и король Испании Хуан Карлос, был свидетелем на свадьбе своего племянника, принца Амадея, которая состоялась в пятницу, 22 июля 1964 года, в Синтре. Пятый герцог Аостский женился на принцессе Клод Орлеанской, девятой дочери Генриха Орлеанского, графа Парижского. Благодаря его посредничеству Мария Каллас два вечера подряд пела в «Травиате» в театре Сан-Карлуш, а затем встретилась с ним на банкете, организованном маркизой Ольгой де Кадавал в очаровательном поместье Кинта-да-Пьедаде. Когда в Португалию приехали итальянские журналисты освещать Революцию гвоздик 1974 года, бывший государь в качестве жеста вежливости дошел до отеля, где они остановились, и приветствовал их одного за другим, как обычный гражданин.

Побег Кароля II, правившего Румынией с 8 июня 1930 года по 6 сентября 1940 года, был дерзким. Принужденный сначала советскими войсками, а затем венграми, болгарами, итальянцами и немцами уступить часть своего королевства иностранным властям, он прислушался к прогерманской администрации маршала Иона Антонеску и отрекся от престола в пользу сына Михая. Карл покинул Румынию на поезде вместе со своей любовницей Магдой Лупеску, забрав с собой королевские сокровища (картины известных мастеров, таких как Тициан, Рубенс и Рембрандт, ювелирные изделия и драгоценные доспехи). Группа легионеров Железной гвардии напала на королевский поезд, но не смогла его остановить.

Дело Делгаду

Рождение восточноевропейского блока, а также британская и американская поддержка вступления Португалии в НАТО позволили диктатуре ощутить свою легитимность: страна чувствовала себя неотъемлемой частью Запада. Это было новое чувство для нации, которая больше была нацелена на атлантико-африканские маршруты, чем на европейское взаимодействие. «Испанский барьер» мешал любым контактам Лиссабона с другими столицами старого континента.

Весь послевоенный период Салазар посвятил укреплению своей власти. Единственным исключением было растущее политическое влияние Марселу Каэтану: в рамках режима он представлял реформистскую линию. Ничто в мире не смогло бы поколебать атмосферу застоя, царившую в Лиссабоне, если бы не смерть президента Республики, генерала Кармоны, впервые избранного 16 ноября 1926 года и переизбранного последовательно в 1928, 1935, 1942 и 1949 годах. Кармона скончался 18 апреля 1951 года. При нем салазаризм укрепил свои позиции, найдя правильный баланс между политическим и военным миром.

Салазар не принял предложения занять место президента и сосредоточить таким образом всю власть в своих руках. В ходе начавшихся внутрипартийных дебатов были выдвинуты различные претенденты: Албину душ Реиш, президент Национальной ассамблеи; Жозе Каэйру да Мата, бывший министр иностранных дел; Максимину Коррейя, ректор Университета Коимбры; адмирал Америку Томаш, министр военно-морского флота; генерал Абилиу Пассуш-и-Соуза, начальник штаба; и генерал Афонсу Ботелью, командир Национальной республиканской гвардии. Салазар, однако, выдвинул кандидатуру генерала Франсишку Кравейру Лопиша: он был избран в 1951 году и занимал этот пост до 1958 года.

Противоречия между двумя высшими должностями государства были очевидными для всего правящего класса. Под конец первого президентского срока Лопиша Салазар, созвав центральную комиссию Национального союза, отказался от его переизбрания, сделав ставку на Америку Томаша. В то же время появился и независимый кандидат – генерал Умберту Делгаду, глава португальской военной миссии в НАТО. Было немало тех, кто увидел в кандидатуре Делгаду проект атлантических союзников, которые, вероятно, также думали о демократическом процессе в Португалии после десятилетий абсолютного правления – в том числе по причине преклонного возраста диктатора, которому к тому моменту было уже за 70. Другие утверждали, что выбор Делгаду был следствием его изгнания из руководства Оборонного колледжа НАТО. Якобы от Делгаду избавился британский адмирал Майкл Денни, немного чудаковатый и сытый по горло «идиотскими» шутками, которые разыгрывали над ним португальцы.

Итак, Делгаду выдвинул свою кандидатуру. Это произошло 10 мая 1958 года в кафе «Золотой ключ» в Лиссабоне. На вопрос корреспондента France Press о судьбе председателя Совета, Умберту Делгаду ответил: «Конечно же, я отправлю его в отставку». В зале воцарилось долгое молчание. Впервые кто-то публично осмелился поставить под сомнение роль Салазара. С этого момента Делгаду получил прозвище Бесстрашный Генерал (или Генерал Кока-Кола – за его американизм). Приверженность Делгаду демократии расколола военный блок надвое и вывела на поверхность обширное внутреннее несогласие с режимом, которое теперь пересекалось с гражданскими либеральными и демократическими течениями. Впервые традиционная оппозиция – коммунистическая, социалистическая, прогрессивная католическая – увидела возможность морального реванша по отношению к салазаризму: независимый кандидат Арлинду Висенти, художник, деятель культуры и юрист, отказался от претензий в пользу генерала Делгаду, подписав 30 мая 1958 года так называемый Пакт Касильяса[18].

До голосования оставалось девять дней, и впервые Новое государство пошатнулось. Если в ходе всех предыдущих выборов представители оппозиции в итоге отказывались от участия и снимали свои кандидатуры, не имея возможности вести предвыборную деятельность, то в этот раз Делгаду видел путь к победе. Пункты, на которых настаивал Делгаду, были ясны: свобода слова, новые выборы, гуманизация политической жизни и амнистия для политических заключенных. В свой 52-й день рождения в Порту, на демонстрации, в которой приняли участие тысячи людей, Делгаду был на пике славы. Он призывал губернаторов, епископов, военнослужащих и мировых судей к национальному примирению, завершив свою проникновенную речь лозунгом: «Цензуре – нет! Реформам – да!» По возвращении в Лиссабон его встречали тысячи демонстрантов на железнодорожной станции Санта-Аполония и такие же овации, как и в Порту, но сотрудники тайной полиции ПИДЕ помешали ему выйти к толпе – затолкали его в машину и увезли. За этим последовала жестокая облава на демонстрантов на центральной площади Росиу. В секретной записке Министерство внутренних дел призвало все муниципалитеты ограничить деятельность кандидатов, выступающих против режима. После этого Делгаду был задержан ПИДЕ в собственном доме. Было украдено множество избирательных бюллетеней, а также составлен список противников режима, которых даже не подпустили к кабинкам для голосования. 22 мая в Авейру, Визеу и Шавише состоялись довольно многочисленные демонстрации в пользу независимого кандидата.

Голосование 8 июня прошло без инцидентов. Согласно официальным данным, 758 998 голосов было отдано за Томаша, 236 528 – за Делгаду. Большинство независимых наблюдателей считали, что Делгаду победил бы, если бы выборы были проведены честно, и что он проиграл только из-за многочисленных манипуляций ПИДЕ на избирательных участках в пользу Америку Томаша, а также ограниченного количества избирателей (1,4 миллиона по сравнению с потенциальными 3–4 миллионами). Чтобы не рисковать в дальнейшем, в августе 1959 года Салазар принял новый закон о выборах, согласно которому глава государства теперь не избирался путем всенародного голосования, а назначался коллегией выборщиков, состоящей из членов Национальной ассамблеи и Корпоративной палаты. Салазар признался, что он отложил две капсулы цианида на случай, если что-то пойдет не так. Затем, когда опасность миновала, он отшутился со свойственной ему иронией: «Я надеялся, что мой преемник, найдя капсулы, по рассеянности их проглотит».

В январе того же года генерал Делгаду был официально «отстранен от службы» – это была своего рода показательная порка. В ответ на это он укрылся в канцелярии бразильского представительства в Калсада-душ-Каэтануш, а не в здании посольства, которое находилось всего в нескольких метрах от штаб-квартиры ПИДЕ, на Руа Кардозу. После длительного противостояния сторон генералу было предоставлено политическое убежище, и 21 апреля он отправился из Лиссабона в Рио-де-Жанейро. Более горькая судьба постигла Арлинду Висенти, который был арестован, приговорен к 20 месяцам тюремного заключения и лишению права занимать государственные должности в течение 5 лет. Во время пребывания в Бразилии Делгаду заручился поддержкой Марии Пии де Саксен-Кобург-Гота э Браганса[19], которую он называл Принцессой и Герцогиней: она помогала ему финансово, а также предложила ему одну из своих резиденций в Риме. Вокруг Делгаду объединились силы, боровшиеся за свободу Португалии, что сделало бывшего генерала занозой в боку режима.

Великий побег

Антониу Салазар был впечатлен сопротивлением и упорством Алвару Баррейриньяша Куньяла, родившегося в 1913 году. Его сажали в тюрьму трижды – в 1937, 1940 и, наконец, в 1949 году, уже надолго. Вышел он только в 1960 году и, следовательно, пробыл в заключении в общей сложности 15 лет, 8 из них – в полной изоляции. Но Куньял никогда не терял ясности ума: он сохранял счет времени, контакт с внешним миром, желание начать все сначала, сильную тягу к культуре. Даже под пытками он ничего не рассказал об организационной системе ПКП, о ее мощной подпольной сети, о совершенном механизме, который десятилетиями функционировал внутри страны. Его тело и разум выдержали самое жестокое воздействие салазаровского полицейского режима. В ответ на давление Куньял начал рисовать и писать – эту привычку он сохранил даже в старости, публикуя романы, новеллы и стихи. Одна из самых известных его тюремных работ – перевод и иллюстрации к пьесе Уильяма Шекспира «Король Лир». Салазар, получая отчеты о прославленном «постояльце» его тюрем, постоянно удивлялся, как Куньялу удается совместить пытки и поэзию, ПИДЕ и Шекспира.

Занимаясь художественным творчеством, коммунистический лидер не переставал думать о том, как обмануть политическую полицию. И ему это удалось: 3 января 1960 года Куньял и девять его соратников, ведущих членов ПКП, стали героями знаменитого побега из Пенише, оказавшегося возможным благодаря изъянам тюремной системы и идеальной координации действий – как снаружи, так и внутри тюрьмы. Вместе с Алвару Куньялом сбежали Карлуш Кошта, Франсишку Мартинш Родригиш, Франсишку Мигел, Гильерме да Кошта Карвалью, Жайме Серра, Жоаким Гомеш, Жозе Карлуш, Педру Суареш и Рожериу де Карвалью. С внешней стороны работали Пиреш Жоржи и Диаш Лоренсу, которым помогали Октавиу Пату, Руи Пердигау и Рожериу Паулу.

Поздно вечером в назначенный день автомобиль, управляемый актером Рожериу Паулу, остановился перед крепостью Пенише с открытым багажником. Это был условный сигнал к началу операции. Беглецы нейтрализовали своего тюремщика, а затем при поддержке некоего Жозе Алвиша, охранника, добровольно согласившегося помочь, проследовали по самой открытой части маршрута, обходя тюремщиков, и оказались на верхнем этаже. Потом они спустились на нижний этаж по дереву, а оттуда направились к внешней стене и спустились по ней при помощи веревки, достигнув таким образом наружного рва. Им оставалось лишь последнее усилие – перебраться через ров и добраться до деревни: там беглецов ждали другие машины, чтобы перевезти их в тайное место для ночлега. Алвару Куньял укрылся в доме Пиреша Жоржи, в Сан-Жуан-ду-Эшторил, где и оставался некоторое время. Жозе Алвиш, который помог беглецам, отправился в эмиграцию в Бухарест, где к нему присоединилась семья. В Румынии дела у него пошли не очень хорошо, и в итоге он покончил жизнь самоубийством.

1961, ужасный год

1961 год стал поистине ужасным годом для диктатора, борющегося с международными кризисами, начавшимся вооруженным движением за независимость в Африке и внутренними мятежами. Первый случай произошел 22 января, когда корабль «Санта-Мария», следовавший в Виго, был атакован между Кюрасао и Майами отрядом Иберийского революционного совета освобождения (DRIL) под командованием Энрике Галвана. Это был первый захват пассажирского судна в политических целях в современной истории мореплавания. Судно «Санта-Мария», принадлежащее Португальской колониальной навигационной компании, вышло из Лиссабона 9 января для выполнения регулярного рейса в Центральную Америку и прибыло в порт Ла-Гуайра в Венесуэле 20 января. Среди пассажиров скрывались около 20 членов революционной группы, выступавшей против Франко и Салазара.

Галван, отставной военный, участвовал в революции 28 мая 1926 года, служил в Анголе, а затем, разочаровавшись в салазаризме, перешел на сторону оппозиции. Его нельзя было назвать простым воякой – он был образованным человеком, писателем и драматургом. В 1959 году, находясь под арестом, из-за серьезных проблем с сердцем попал в лиссабонскую больницу, из которой сбежал: в поисках спасения Галван обратился сначала в Аргентинское посольство, а затем попросил политического убежища в Венесуэле, где и основал DRIL.

Галван разработал идеальный план нападения на лайнер «Санта-Мария», названный им «Операция "Дульсинея"». В операции участвовали португальцы, испанцы и венесуэльцы. Они рассчитывали напасть на порт Фернандо-По, который в то время был владением испанцев в Гвинейском заливе, а затем отправиться в Луанду – в расчете на поддержку местных повстанцев. Первым делом восставшие изменили название судна на «Санта-Либердаде» («Святая Свобода»). Затем они направились к острову Сент-Люсия, принадлежавшему тогда Великобритании, чтобы высадить на берег двух раненых моряков и одного больного пассажира, а также вынести тело офицера, убитого во время нападения. О захвате судна узнал весь мир. 25 января лайнер «Санта-Либердаде» был замечен датским грузовым судном примерно в 900 километрах от Тринидада. Днем позже американский самолет отследил судно в 700 милях от устья Амазонки. 13 дней и 13 ночей Салазар провел без отдыха.

Почти в то же время, 27 января, ангольский политик Марио Пинту де Андраде объявил о начале борьбы за освобождение, а затем, как будто всего случившегося было мало, в Лиссабоне вспыхнули беспорядки, разжигаемые студентами «Дома учащихся Империи». 2 февраля лайнер «Санта-Либердаде», сопровождаемый американским кораблем, бросил якорь в Ресифи, столице бразильского штата Пернамбуку, где Энрике Галван провел пресс-конференцию вместе с Умберту Делгаду, который специально поднялся на борт. 3 февраля угонщики сложили оружие, получили политическое убежище в Бразилии и освободили судно. Теперь оно могло вернуться в Лиссабон, куда и прибыло 16 февраля под радостные крики множества людей, ожидавших на набережных. Ситуация с судном «Санта-Мария», а также открытое письмо Галвана Салазару, в котором он осуждал коррупцию в государстве, привлекли внимание к португальской диктатуре.

Первым политическим актом ангольской борьбы за независимость стало восстание 3 января в Байша-де-Кассанже: рабочие бельгийско-португальской компании Cotonang, которая занималась выращиванием хлопка, потребовали улучшения условий труда. Они напали на португальских торговцев и на фабрики компании. Дело дошло до всеобщего протеста, на который армия ответила авиаударами по 20 деревням, находящимся в районе восстания. В результате погибли тысячи ангольцев: согласно данным Народного движения за освобождение Анголы, жертв оказалось 10 000, согласно другим источникам – 7000. 4 февраля 1961 года в ночной тишине города Луанда несколько групп борцов за независимость готовились к выступлению. Первая группа двинулась в два часа ночи к зданию военной тюрьмы. Вскоре после этого вышла другая – к тюрьме ПИДЕ. Третья направилась к почтовому отделению, четвертая – к седьмому отделу Полиции общественной безопасности, пятая – в аэропорт. Целью было освободить политических заключенных, которых собирались депортировать в Кабо-Верде или Европу. У 200 повстанцев было мало оружия, и они рассчитывали на эффект неожиданности, но нападение на пенитенциарные учреждения провалилось. Все закончилось бойней: погибло 17 португальских охранников и солдат и около 3000 местных жителей. Затем 10 февраля последовало нападение на тюрьму Кадейя-де-Сан-Паулу в Луанде, а 15 марта – восстание в Северной Анголе, поднятое Союзом народов Анголы Холдена Роберто. Порядок был восстановлен регулярной армией только к июню, причем с тяжелыми потерями. Африканская искра вспыхнула – она и приведет к концу португальского режима.

В апреле диктатор получил секретный «Доклад о различных вопросах, которые, по распространенному мнению, вызывают беспокойство или расстройство у португальцев». Это оказалось не очень приятное чтение: пухлый доклад был полон обвинений в адрес правительства. Салазар увидел первый признак того, что спустя десятилетия его популярность стала ослабевать. Кроме того, тогда же в апреле произошла неудачная попытка государственного переворота, известного как Апрельский переворот 1961 года или переворот Ботелью Мониша. Этот переворот был особый – в нем участвовал министр обороны Жулиу Карлуш Алвиш Диаш Ботелью Мониш, который потребовал отставки главы правительства. Переворот Ботелью Мониша был организован либеральными офицерами во главе с министром обороны, выступавшими против колониальной войны, и стал своего рода предвестником событий 1974 года. План состоял в том, чтобы вынести вотум недоверия Салазару в ходе заседания Совета обороны, созванного 8 апреля 1961 года. Но председатель Совета, предупрежденный о том, что его ожидает, не явился на заседание. Попытка не увенчалась успехом, и в последующие дни противостояние закончилось отставкой высокопоставленных военных.

В октябре прогремело дело Арлинду Висенти, который в 1958 году баллотировался на пост президента Республики и снял свою кандидатуру в пользу Делгаду. Арестованный в сентябре, он был отправлен в лиссабонскую тюрьму для политзаключенных под названием Алжубе и заперт в камере размером 2 метра на 70 сантиметров. Руководство тюрьмы делало вид, что забыло о Висенти, и медицинская помощь, о которой он просил, была ему оказана только 18 октября. Через пять дней ему сделали электрокардиограмму, и стало ясно, что он перенес сердечный приступ. Но Висенти отправили не в больницу, а в тюрьму Кашиаша. Адвокат Невилл Винсент, который сотрудничал с Amnesty International, в интервью газете The Observer осудил жестокие условия содержания политических заключенных в Португалии. Затем газета опубликовала обращение Португальского национального независимого движения, адресованное президенту Джону Кеннеди с просьбой о вмешательстве ради спасения жизни Висенти.

Общей нестабильности также способствовало небольшое, но значимое событие: 1 августа 1961 года силы только что провозглашенной республики Дагомея захватили форт Сан-Жуан-Батишта-де-Ажуда – самое маленькое португальское колониальное образование, почти забытый порт на древней Дороге специй. Форт, построенный на земле, которую уступил Португалии король Дагомеи, оставался португальским с 1721 по 1961 год. В 1680 году губернатор Сан-Томе и Принсипи получил разрешение на строительство военного сооружения на этом участке побережья. Несколько лет форт простоял заброшенным, а в 1721 году он был перестроен и назван Сан-Жуан-Батишта-де-Ажуда. Форт играл важную роль в организованной португальцами работорговле. После отмены рабства в 1807 году крепость постепенно утратила свое значение. Она была вновь занята на постоянной основе Португалией в 1865 году в попытке (кратковременной, впрочем) установить протекторат над королевством Дагомея. После французского завоевания Дагомеи португальские владения ограничились территорией внутри стен форта. Согласно переписи населения 1921 года, в форте проживало пять человек, а на момент ультиматума правительства Дагомеи португальское государство представляли только два жителя. Эти двое попытались сжечь форт вместо того, чтобы сдать его нападавшим: португальское правительство приказало единственному интенданту форта, Антониу Агоштинью Сарайве Боржишу, поджечь помещения, прежде чем покинуть их, что и было сделано.

Этот форт стал первым куском португальской земли, официально потерянным Салазаром; непоправимая утрата противоречила приказу Нового государства: никогда и ни за что не терять колониальную землю.

А 10 ноября этого ужасного года был захвачен самолет португальской национальной авиакомпании TAP, выполнявший рейс между Касабланкой и Лиссабоном. Это была громкая акция протеста против диктатуры Салазара, один из первых в истории угонов самолета, выполняющего коммерческий рейс. Взлет состоялся в 9:15, погода была отличная, и прогноз обещал полуторачасовой спокойный полет. На борту самолета производства компании Lockheed было всего 19 пассажиров (в основном американцы) и 7 членов экипажа. Капитаном воздушного судна был Жозе Сикейра Марселину, португалец, настоящий ас. Накануне вечером он ужинал со стюардессой Марией Луизой Инфанти в ночном клубе «Золотая раковина», смотрел танец живота и никак не думал, что на следующий день через 45 минут после взлета ему в затылок упрется ствол пистолета. Один из пассажиров вошел с оружием в кабину пилотов. Это был Эрминиу да Палма Инасиу, а с ним было пять других антифашистов, в том числе Фернанду Вашконселуш и его беременная жена Элена Видал. Угонщики использовали самолет для распространения 100 000 антисалазаристских листовок, которые, по их замыслу, должны были спровоцировать восстание.

За месяц до этого, 10 октября 1961 года, Министерство иностранных дел узнало от португальского посольства в Рабате, что люди, связанные с Энрике Галваном, готовили к 13-му числу того же месяца нападение на самолет TAP в Касабланке или Танжере. Эта информация была передана ПИДЕ и тогдашнему директору TAP. Капитану Жозе Сикейре Марселину было поручено принять все необходимые защитные меры в сотрудничестве с международной полицией и португальскими военно-воздушными силами. Экипаж самолета был усилен и вооружен, десантники сидели неподалеку от входа в кабину пилотов. Однако и этого оказалось недостаточно. Самолет запросил посадку в Лиссабоне, но, набрав небольшую высоту, развернулся и продолжил движение в направлении Баррейру, Сетубала, Бежи и Фару. Он летел настолько низко, насколько это было возможно, а из аварийных иллюминаторов вылетали тысячи пропагандистских листовок. Бортпроводник и два его ассистента помогали угонщикам в этом нехитром деле. Пассажиры даже не подозревали о захвате самолета до тех пор, пока не вернулись в Касабланку. Когда все было закончено, угонщики подняли бокалы с шампанским, которое нашлось в самолете. Палме Инасиу и другим удалось добраться до Бразилии. 37 лет спустя, в 1998 году, тот самый Палма Инасиу и Марселину снова встретились по инициативе журнала Visão. Угонщику после Революции гвоздик даже была назначена специальная пенсия за особые заслуги.

А потом случилось самое настоящее издевательство – отвратительное дело, так как в нем использовался бронированный автомобиль Салазара. В тот злополучный год диктатор испытал, кажется, все муки ада. 4 декабря 1961 года произошел громкий побег из тюрьмы Кашиаша восьми левых активистов. Под крики заключенного-коммуниста Жозе Магру, который провел 21 год в тюрьмах и 29 лет в подполье, в течение нескольких секунд заключенные во время тюремной прогулки сумели захватить стоявший во дворе автомобиль Салазара. Дело было в 9:34, за пять минут до окончания прогулки. Охранники, застигнутые врасплох, не успели среагировать. Машина пронеслась к железным воротам, вышибла их и, покинув окрестности тюрьмы, въехала на автостраду в направлении Лиссабона. Всего 65 секунд понадобилось заключенным, чтобы совершить этот тщательно продуманный дерзкий побег.

Но самый тяжелый удар по консерваторскому проекту Салазара был нанесен 17 декабря 1961 года в результате операции индийской армии под названием «Виджай» («Победа»), которая привела к оккупации Гоа – этого подлинного Рима Востока, цветка португальской цивилизации в Азии, жемчужины лузитанской короны. Так погибла Португальская Индия, в состав которой, помимо Гоа, входили Даман и Диу, а также анклавы Дадра и Нагар-Хавели. Если независимость от Великобритании Индия получила в 1947 году мирным путем, то для того чтобы вернуть португальские территории, приходилось прибегать к оружию. В 1954 году были взяты Дадра и Нагар-Хавели. При нападении на небольшой полицейский пост погиб сержант Анисету ду Розариу, первая жертва деколонизации. Уже на следующее утро после гибели полицейского индийский флаг развевался над Дадрой. В 8 часов вечера 28 июля 1954 года группа добровольцев отвоевала скромное поселение Нароли, где португальцы сдались без кровопролития. Затем настала очередь Силвасы: капитан Виржилиу Фидалгу бежал в сторону Кханвела, а за ним – толпа из 150 полицейских. 2 августа территории Дадры и Нагар-Хавели были освобождены. 15 августа 1955 года большая группа безоружных индийских активистов прорвалась на территорию Гоа, где некоторые из них были убиты португальцами. Этот акт насилия не был осужден на международном уровне, что в определенной степени позволило не дать Гоа присоединиться к Индии (отчасти благодаря посредничеству США).

Но это была лишь отсрочка. А в тот ужасный 1961 год Гоа был поглощен великой матерью Индией и потерял титул христианского покровителя Востока, возглавляемого иезуитами. Салазар никогда не соглашался на переговоры с Дели – во-первых, потому что Португальская Индия была самым древним образованием региона, а во-вторых и в-главных, потому что, по его мнению, жители Гоа не хотели быть освобожденными. После того как долгие судебные тяжбы в Международном суде ООН не увенчались успехом, 17 декабря стартовала операция «Виджай», которая была завершена всего за 36 часов. Сама атака началась в полночь с применением танков, пехоты, артиллерии, воздушно-десантных войск. Всего в ней участвовали 45 000 военных, а 25 000 находились в резерве. Истребители-бомбардировщики уничтожили радиопередатчики Гоа, а затем приземлились в аэропорту, не встретив сопротивления. Единственное военное судно, присутствовавшее в порту, старый «Афонсу де Альбукерке», был атакован индийским крейсером «Майсор» при поддержке пяти военных кораблей. Отвечая на огонь, португальцы понесли потери, а капитан Антониу да Кунья Араган был тяжело ранен. Несмотря на то что европейцы подорвали мосты, 19 декабря индийцы массово вторглись на территорию, и в результате погибло 24 португальских солдата. Также было убито 22 индийца. Мануэл Вассалу-и-Силва, 128-й и последний генерал-губернатор Португальской Индии, сдался, чтобы спасти 3000 солдат, оборонявшихся против захватчиков, которые превосходили их и по численности, и в технике. Это решение также позволило избежать жертв среди гражданских. Жалоба, поданная Лиссабоном в ООН, осталась без ответа. Спустя 451 год после своего образования Португальская Индия погибла безвозвратно. В качестве наказания за столь слабое сопротивление, Вассалу-и-Силва, девять офицеров и один сержант были уволены из армии, а пятеро офицеров были разжалованы (позже, после революции 1974 года, их реабилитировали).

Не успели португальцы произнести прощальные тосты, чтобы проводить ужасный уходящий год, как в ночь с 31 декабря на 1 января штаб третьего пехотного полка в Беже (Алентежу) атаковала группа солдат во главе с капитаном Жуаном Варелой Гомишем. В состав группы входили майор Мануэл Педрозу Маркиш, капитаны Эужениу де Оливейра и Жайме Карвалью да Силва, лейтенант Франсишку Бриссош де Карвалью, а также ряд гражданских лиц – Мануэл Серра, Фернанду Питейра Сантуш и Эдмунду Педру. За нападением стоял Умберту Делгаду. Капитан Варела Гомиш, со своей вечной сигарой во рту, считался новым Делгаду и был весьма популярной фигурой – причем не только в армии. Во время утреннего штурма майор Калапиш открыл ответный огонь, попав в Варелу Гомиша. Капитан Карвалью да Силва упустил момент и позволил бойцам полка поднять тревогу. Вскоре на место происшествия прибыли силы Национальной гвардии и вступили в перестрелку с нападавшими. Среди вновь прибывших был заместитель министра армии, подполковник Жайме Филипе да Фонсека: он получил смертельное ранение. К тому времени, когда подоспели другие полки, Национальная гвардия уже взяла ситуацию под контроль. Нападавшие скрылись: трое из организаторов были арестованы вскоре после этого в Тавире, остальные задержаны в воинской части в Беже. Делгаду, который тайно въехал в Португалию и готовился поддержать восстание, вовремя успел бежать. Операция, которая должна была стать переворотом, оказалась плохо спланированной. План состоял в том, чтобы завладеть оружием и распределить его среди населения для похода на Эвору, а затем на Лиссабон, но провал был предопределен.

Варела Гомиш был тяжело ранен, ему удалили одну почку и селезенку, но он выжил, предстал перед Пленариу – трибуналом ПИДЕ – и произнес пламенную речь, за которой, однако, не последовало даже пустякового смягчения приговора. Он стал первым португальским офицером, осужденным за протест против колониальной войны. Он был заключен в тюрьму на шесть лет и уволен из армии. После ранения у него были нелады со здоровьем, он нуждался в особом медицинском уходе, но не утратил упорства даже после революции 1974 года. После 25 апреля он был восстановлен на службе в звании полковника и стал одной из ведущих фигур левого крыла Движения вооруженных сил. В 1975 году он был вынужден, получив предупреждение о готовящемся аресте за участие в попытке государственного переворота, совершенной в ноябре того же года, отправиться в эмиграцию. Спустя несколько лет он вернулся в Португалию, сумел добиться отмены ордера на арест, но ему пришлось долго ждать, прежде чем снова занять место в политике.

Убийство Делгаду

Одной из самых больших низостей режима было убийство Умберту Делгаду и его секретаря, бразильянки Аражарир Морейры де Кампуш. Это произошло в 1965 году, когда они находились недалеко от границы между Испанией и Португалией. Они приехали в Испанию из Марокко через Сеуту и обосновались в Бадахосе, всего в шести километрах от границы, в маленьком пансионе рядом с железнодорожной станцией. Делгаду купил два билета до Севильи на 15 февраля. Но утром 13 февраля, чтобы перехватить его, группа агентов ПИДЕ под руководством хорошо знакомого Салазару инспектора Антониу Розы Казаку пересекла границу в Вильянуэва-дель-Фресно. В составе группы также были Агоштинью Тьенша, Эрнешту Лопеш Рамуш и Казимиру Монтейру. У них были фальшивые паспорта и автомобиль с поддельными номерами. На пограничной заставе появился еще один агент ПИДЕ, который сообщил испанским властям, что четверо агентов – его коллеги, направляющиеся в Севилью на выходные. Но на самом деле эти четверо собирались устроить засаду на «бесстрашного генерала».

Один из них, Лопеш Рамуш, связался с Делгаду и назначил ему встречу в пограничной зоне, представившись адвокатом-оппозиционером и сообщив, что у него есть план действий против диктатуры. Лопеш Рамуш встретился с Делгаду и Морейрой де Кампуш в Бадахосе во второй половине того же дня и предложил им сесть в машину, направляющуюся в Вильянуэва-дель-Фресно, где якобы должна была состояться тайная встреча с португальскими чиновниками, связанными с заговором. По дороге за машиной, в которой ехал бывший генерал, проследовал другой автомобиль с агентами ПИДЕ. У Делгаду возникли подозрения, он попытался сопротивляться, но все закончилось плохо. Согласно официальной версии, Делгаду был убит при попытке напасть на полицейских, хотя ни он, ни его секретарь не имели при себе оружия. Полицейская операция, получившая название «Осень», была организована Барбьери Кардозу, заместителем начальника ПИДЕ. А застрелил генерала агент ПИДЕ Казимиру Монтейру, который четыре года спустя лично убьет и Эдуарду Мондлане, основателя мозамбикской организации ФРЕЛИМО. Он же задушил и помощницу генерала. Когда глава ПИДЕ Силва Паиш (в явной панике) рассказал Салазару об убийстве Делгаду, тот просто ответил: «Какая неприятность!» Некоторое время спустя, выступая по телевидению, диктатор заявил, что отрицает причастность тайной полиции к двойному убийству, и обвинил в организации покушения оппозиционные силы.

В ПИДЕ были настолько уверены, что смогут скрыть чудовищное двойное убийство, что тела были просто спрятаны. 23 февраля сотрудник Делгаду, Энрике Серкейра, заявил об исчезновении своего начальника и его секретаря. Издание The Observer взялось детально реконструировать события, связанные с поездкой Делгаду в Испанию с тайной миссией, целью которой было начать вооруженное восстание в соседней Португалии. Для расследования их исчезновения была также создана комиссия из юристов Международной федерации за права человека. В Лиссабоне также была предпринята попытка переложить вину за убийство Делгаду на агентов ПКП, но доказательств власти не представили. Было установлено, что четверо португальских агентов пересекли границу в Вильянуэва-дель-Фресно и вернулись обратно 14 февраля через деревню Росаль. По их возвращении в Лиссабон все улики были подделаны, а документы, найденные в сумке Делгаду, уничтожены. Испанский судья безуспешно пытался допросить некоего португальского агента, Антониу Гонсалвиша Семеду, так как тот показал испанским пограничникам фальшивые документы. Тела Делгаду и его секретаря были найдены примерно два месяца спустя, недалеко от Вильянуэва-дель Фресно – в 100 метрах друг от друга, в наспех вырытых ямах, недалеко от дороги на Оливенсу. Труп Делгаду был завернут в покрывало и связан. Некоторые историки утверждают, что испанские власти знали о причастности португальской тайной полиции и инсценировали якобы случайное обнаружение разлагающихся трупов двумя местными детьми. Бывший президент Бразилии Жаниу да Силва Куадрус попросил разрешение на серьезное расследование под эгидой ООН, но Салазар отказался, фактически признав ответственность Португалии.

Делгаду действительно был живой угрозой для режима. Из Бразилии он отправился в Алжир как гость первого президента страны Ахмеда Бен Белла, а затем в 1964 году основал в Риме Португальский национальный фронт освобождения, публично заявив, что единственный способ покончить с Новым государством – переворот (между тем многие другие оппозиционные деятели выступали за национальное восстание). По данным тайной полиции, Делгаду был готов переехать в Париж, чтобы сформировать правительство в изгнании. Вместо этого он обосновался в Марокко, где действовал Энрике Галван, португальский Робин Гуд, открывший в Касабланке вербовочный центр для антифашистов (у него был быстроходный катер, на котором можно было пересечь Гибралтарский пролив и достичь Алгарве). Отсюда и решение ПИДЕ действовать незамедлительно.

Колониальная политика

Когда против могущественной Португалии восстали колонии, Лиссабон оказался неподготовленным к таким масштабным выступлениям. В 1961 году вспыхнул и был утоплен в крови ангольский бунт, но с января 1963 года ситуация ухудшилась и в Гвинее (восстала ПАИГК, Африканская партия независимости Гвинеи и Кабо-Верде), а с сентября 1964 года – и в Мозамбике (ФРЕЛИМО). Империя существовала веками, но Португалия не пыталась решать социальные проблемы в колониях: местное население не имело никаких прав, не владело в достаточной мере португальским языком, было неграмотным и не могло получить гражданство – за редчайшим исключением. Лишь немногие соответствовали условиям: взрослые, имеющие моногамную семью, официально трудоустроенные, владеющие профессией и португальским языком, обладающие достаточным количеством имущества, начиная с одежды. Статут о коренном населении разделял жителей на две категории: коренные и ассимилированные. Первые считались «лицами негроидной расы», которым было отказано в «полном применении публичного и частного права португальских граждан», а вторых законодательство воспринимало как интегрированных в колониальное общество за «правильное поведение» или за выполнение «услуг, которые считаются выдающимися или важными для португальской родины». Это была небольшая прослойка привилегированных людей, выбранных губернаторами, своего рода придаток европейской буржуазии, интересам которой они должны были служить, выступая также в качестве посредников между колониальной администрацией и коренным населением. Выучить португальский язык было практически невозможно (99 % местного населения в Анголе и Гвинее были неграмотными), и единственными школами, открытыми для местных, были школы при миссиях – так, в Анголе приходилось по одной на каждые 1236 квадратных километров. В этих школах обучалось 40 000 детей. Если человек, даже страдая от официальной или неофициальной дискриминации, все же попадал в категорию ассимилированных, то его дети могли поступить в официальные начальные и средние школы, а также в португальские университеты (в колониях высших учебных заведений не было, хотя в 1960-е годы был разработан проект открытия университетов в Луанде и Лоренсу-Маркише) и имели право работать в органах государственного управления. В 1950-х годах коренное население Анголы составляло 96,7 % от общего числа, в Мозамбике – 98,4 %. В 1960-е годы не больше 1 % населения обладали статусом ассимилированных. В Гвинее в 1950 году этот показатель составлял всего 0,29 %.

Все это позволило европейским хозяевам навязать туземцам систему принудительного труда, которую Марселу Каэтану, министр по делам колоний, эвфемистически назвал «работой по контракту».

В начале 1950-х годов, когда африканские страны начали добиваться независимости в Африке, Португалия с помощью конституционной поправки отменила название «колония», придумав другое: «заморская провинция». Это был всего лишь лингвистический макияж, который не изменил социальной сути. Термин «лузотропикализм» был придуман тогда же – в попытке замаскировать эксплуатацию и расизм якобы «симбиозом между европейской культурой и местными цивилизациями». Португальский колониализм был не таким лютым, как британский, по одной простой причине: колонисты – в основном крестьянского происхождения – были через одного неграмотными и ехали в Африку с единственной целью: завладеть участком плодородной земли (возможно, отобрав его у местных). Несмотря на мнимую «многорасовость», Статут о коренном населении и Кодекс сельского труда оставались единственными инструментами управления колониальным обществом. Поскольку 99,7 % коренных жителей не имели права голоса, в Национальной ассамблее в Лиссабоне в 1970-х годах заседал только один африканец, представлявший Сан-Томе и Принсипи. А представитель Кабо-Верде был европейского происхождения. Анголу, Мозамбик и Гвинею также представляли европейцы, тесно связанные с колониальными компаниями. В состав португальской делегации в ООН входили трое африканцев – тоже марионетки.

В связи с обострением военных действий и необходимостью защиты колоний португальцы были вынуждены увеличить количество военнослужащих – до 120 000 человек. Это был самый многочисленный вооруженный контингент среди западных стран, за исключением разве что Израиля. Затем Салазару пришлось прибегнуть к иностранному капиталу для сохранения колониального режима. Показательный пример: 70 % предприятий, занимающихся добычей полезных ископаемых, находилось в руках иностранцев.

В Анголе и Мозамбике перед транснациональными корпорациями открывался широчайший простор для деятельности благодаря все тому же contratado – своего рода принудительному труду местных жителей. Налоги и сборы, выплачиваемые компаниями государству, позволяли поддерживать растущие военные расходы. Некоторые предприятия, такие как Companhia de Diamantes de Angola, принимали непосредственное участие в «обороне Анголы». Еще одной общепринятой системой защиты было наемничество (сейчас мы назвали бы это службой по контракту). Португальцы, сами достаточно склонные к эмиграции в другие европейские страны, отказались от интеграции населения колоний. Попытка переселить в Мозамбик и Анголу изгнанных из Ливии итальянцев также закончилась неудачей. Не помогло и сотрудничество с расистским режимом в Южной Африке и с Родезией Яна Дугласа Смита. Заняв пост министра обороны, Салазар стал главным действующим лицом войны за заморские территории и потребовал торжественного публичного акта поддержки боевых действий, но получил лишь огромную демонстрацию с участием 300 000 человек на Террейру-ду-Пaсу.

Колониальная система рушилась повсеместно, но для Португалии это был вопрос выживания, вопрос сохранения ее собственной истории и экономики – в соответствии с духом Нового государства. Атмосфера в Анголе, Мозамбике и Гвинее была очень напряженной и отличалась повышенным уровнем насилия. Колонисты, особенно во внутренних районах, жили с винтовками наперевес. Когда разгорелась борьба за независимость, расовая ненависть серьезно повлияла на обе стороны. Белые были не готовы отказаться от присутствия в Африке и, следовательно, от эксплуатации темнокожих, движения за независимость делали ставки на возрождение трайбализма и непримиримость по отношению к белым. В Анголе португальское население было совершенно не готово к конфликту, поскольку цензура скрыла от людей предложение о независимости, выдвинутое Народным движением за освобождение Анголы еще в 1960 году. Срок службы призывников в ряде случаев был увеличен до четырех лет, и при первых протестах со стороны семей и университетов вскрылся и весь ассортимент проблем в колониях. Вскоре после этих событий обрушится вся заокеанская колониальная система – а вместе с ней и миф об империи. Для Аугушту де Каштру, возглавлявшего газету Diário de Notícias, это была «последняя песня Лузиад, написанная кровью и верой молодости: за ее спиной века существования, и теперь она течет в жилах расы, создавшей историю».

С 1960-х по 1974 год на колонии приходилось 26 % государственного бюджета. Около 85 % этой суммы тратилось на военные нужды. В 1970 году до 6,2 % населения Португалии было вовлечено в войну. В 1966 году Министерство финансов заявило, что не может полностью удовлетворить потребности армии и флота: численность вооруженных сил выросла до 200 000 человек, причем 113 000 были размещены в заокеанских провинциях (в 1974 году, под конец диктаторского режима, этот показатель составлял 150 000 человек). Между тем и в церковных, и в университетских кругах нарастал протест против огромных человеческих жертв вследствие конфликта. Аудитории факультетов стали ядром антифашистской активности – с демонстрациями, забастовками, листовками, распространяемыми студенческим движением, которое охватило всех – от коммунистов до католиков-прогрессистов, от социалистов до социал-демократов… словом, всех, кто выступал против режима и гибели целого поколения в бесполезной колониальной войне. Борясь против обязательной военной службы, молодые люди знали, что им предстоит столкнуться с суровым наказанием: им грозили проверки ПИДЕ, отчисление из университета, задержание, арест, немедленная депортация в Африку. Студенческий протест также обострил обстановку внутри страны, где зарождались такие движения, как Лига единства и революционного действия, которое стало организатором нескольких громких нападений. Португальская компартия учредила движение Вооруженное революционное действие, организовавшее с целью саботажа колониальной политики 15 вооруженных операций. Война также расколола и католический мир, разрываемый между принятием пастырских указаний и отвращением к издевательствам над африканцами, которых убивали, пытали и бомбили. В 1965 году группа мозамбикских священников одобрила содержание манифеста демократической оппозиции. Следуя примеру африканцев, 100 португальских католиков присоединились к манифесту, ссылаясь на энциклику Pacem in Terris, где папа Иоанн XXIII высказался в пользу самоопределения народов. Часть текста энциклики была вырезана лиссабонскими цензорами, что обнажило существующие противоречия между португальскими церковными иерархами и Ватиканом.

Именно эта катастрофическая ситуация и породит Движение вооруженных сил, или «Движение капитанов», которое в 1973 году пройдет путь от простой акции с самыми обычными демократическими требованиями до полноценной антифашистской организации. Соломинкой, сломавшей спину верблюда, стал указ от июля 1973 года, открывший возможность поступления на постоянную службу тем, кто отучился лишь два семестра, таким образом понижая статус тех, кто, окончив среднюю школу, поступил в военную академию на четыре года. Тяжесть африканского кризиса и упадок политической жизни в Португалии привели к Революции гвоздик, которая 25 апреля 1974 года провозгласила конец режима, возглавляемого сначала Салазаром, а затем Марселу Каэтану.

3

Изощренный террор

Подобно Троице, режим Салазара представлял собой пирамиду: на вершине – диктатор с неизменной доной Марией, своего рода Пресвятой Девой, которая ненавидела и любила с силой падшего ангела, у основания – ПИДЕ, контролировавшая все живое в империи, и Национальный союз, который управлял всеми учреждениями и препятствовал зарождению и росту оппозиции. Но обо всем этом журналисты Diário de Notícias, которым было поручено воспевать земной путь умирающего диктатора, не имели права писать. Их исследования, однако, оказались полезными после Революции гвоздик – мало кто из граждан знал правду о репрессиях.

Салазар был тенью, стоявшей за террором: он почти не появлялся на публике, почти не выступал, за исключением редких официальных случаев. Он считал, что мнимая евроафроазиатская идентичность великой и славной Португалии важнее всего остального. Поэтому он оправдывал террор и репрессии во имя единства огромной империи. Перед режимом стояла задача навязать цивилизацию языческим областям планеты, и Салазар по божественному повелению связал себя узами брака с этой идеей вместо женитьбы на самой обычной женщине, и это астральное единение сделало его миссионером цивилизации.

Практика политического террора утоляла его жажду тотального контроля над человеческими умами португальского мира, «от Минью до Макао», как он часто говорил. Пирамидой власти управляла сладострастная жестокость, чуть ли не подспудный садизм. Власть стирала из памяти тех, кто исчез, оказался в тюрьме, был убит или изгнан. Решившие рассеяться по колониям не давали Салазару покоя: те, кто выбрал изгнание, представляли собой пустые строки в его постоянно пополнявшемся воображаемом каталоге. За долгие годы работы «надзирателем за душами» он избавился от множества тягот: от генерала Умберту Делгаду, убитого 13 февраля 1965 года вместе со своим секретарем; от лидера коммунистов Алвару Куньяла, отправленного в холодную Москву; от лидера социалистов Мариу Суариша, сосланного в Сан-Томе (после того, как он 12 раз побывал в португальских подземных тюрьмах) в сопровождении инспектора Абилиу Пириша, «специалиста по интеллектуалам», дважды высланного даже оттуда и в итоге выдавленного в Париж в 1970 году; от Энрике Галвана, обреченного вечно терпеть бразильскую жару после истории с захватом лайнера «Санта-Мария»; от Марии ду Карму Вейги, которая помогла Галвану сбежать из больницы в Лиссабоне и скрывалась в Великобритании; от Жайме Кортезана, писателя и историка, который несколько раз был арестован и выслан, а затем снова попал в тюрьму по делу Делгаду; от философа Агоштинью да Силвы, отправившегося в добровольное изгнание в Бразилию; от Антониу Феррейра Гомеша, епископа Порту, известного своими критическими высказываниями в адрес диктатора, задержанного в Испании в 1959 году.

Салазару оставалось издеваться над подпольщиками – теми, кто печатал листовки в тайных типографиях и распространял коммунистические воззвания на заводах; теми, кто, сбежав из тюрьмы или уклонившись от ареста, скитался по стране под новым именем. Этих людей нужно было систематически выискивать, они должны были затылком чувствовать дыхание специальной полиции и видеть в каждом человеке вероятного доносчика. «Где Лоренсу, сбежавший из Пенише в 58-м? Как теперь его зовут?» – спрашивал себя Салазар в полудреме.

Его твердость не допускала исключений: никого нельзя было щадить или миловать, все должны видеть, что нет ни неприкосновенных, ни неподсудных. Впрочем, формально он не знал, чем занимается политическая полиция: он ничего не объявлял, ничего не подписывал и не делился комментариями, он был бесстрастен и неприступен, он понятия не имел о том, что делается в тюрьмах Кашиаша или Пенише. Но ПИДЕ была его инструментом управления людьми, поскольку он не мог контролировать все сам, как ему хотелось бы, и не мог мысленно расширить пространство скромного Вимиейру, где все знали друг друга, до размеров огромной империи.

Каждый раз, когда ПИДЕ действовала в соответствии с его приказами, Салазар получал святое благословение кардинала Сережейры, его давнего друга. Сережейра говорил о Салазаре: «Его холодность скрывает почти болезненную чувствительность, это защитная реакция». Реакция, вызванная, по его словам, серьезностью выбора и тяжестью решений. Диктатор действовал как святая инквизиция, он был рукой Бога на земле, он был указующим перстом традиционной церкви и империи – вот те, как бы говорил он, кто расшатывает наш механизм стабильности и идеологического равновесия. Когда он решал нанести удар или уничтожить кого-то, он делал это упрямо, педантично, но изощренно, стыдливо и даже несколько иронично. «Климат Сан-Томе пойдет ему на пользу, он страдает от суставных болей», – говорил он о тех, кого отправлял в концентрационный лагерь Таррафал.

Репрессивная организация

В ПИДЕ (или, как назвал эту организацию Марселу Каэтану в 1969 году, DGS – Direção-Geral de Segurança, Генеральное управление безопасности) работало более 20 000 инспекторов, субинспекторов, командиров бригад, офицеров и техников, но было подсчитано, что число гласных и негласных сотрудников составляло не меньше 200 000. За почти 50 лет диктатуры было убито и замучено более 22 800 человек. Специальная полиция впервые вышла на арену во время военного восстания в Порту 3 февраля 1927 года. Первым ее руководителем был лейтенант Мораиш Сарменту, который позже погиб в Анголе. В учредительном декрете ПВДЕ 1933 года (это был год создания Нового государства) «эффективность служб подавления политических и социальных преступлений» считалась делом государственной важности, поэтому было необходимо учредить «организацию, независимую от других полицейских служб». Следующим декретом, принятым в августе 1933 года, политическая и социальная полиция была объединена с международной полицией. Первую серьезную задачу новая организация выполнила 3 февраля следующего года, депортировав в трудовые лагеря в Анголе и Мозамбике несколько сотен республиканских патриотов и политических боевиков. Для Салазара это были «полдюжины кретинов», а людей, подвергшихся жестокому обращению, он назвал «бомбистами».

Только с окончанием Второй мировой войны диктатор реформировал специальную полицию, изменив ее структуру и учредив ПИДЕ указом от 22 октября 1945 года. Теперь репрессивный орган мог не только отправлять в тюрьму любых противников режима, но также был уполномочен нарушать неприкосновенность жилища и тайну переписки, прослушивать телефонные разговоры, осуществлять финансовый контроль и даже заниматься откровенным вымогательством. Комментируя свои обязанности, один из руководителей ПИДЕ, Жозе Катела, сказал, что, по его глубокому убеждению, есть только два человека, которых он не может арестовать: это президент Республики и председатель Совета. ПИДЕ как автономному органу было разрешено увеличить срок предварительного заключения до шести месяцев. Простая жалоба на человека, даже необоснованная, заканчивалась для него как минимум тремя месяцами под надзором мучителей.

В Лиссабоне, как поговаривали, один донос стоил не менее 200 долларов. Но и это была смешная цена по сравнению с более важной информацией – например, о местонахождении подпольщика. Тюрьмы Кашиаша, Пенише и Алжубе были заполнены настоящими или мнимыми антифашистами. Штаб-квартира ПИДЕ/DGS, расположенная на Руа Антониу Мария Кардозу, дом 22 (под кодовым названием Москову), стала самым печально известным местом в столице. Тот, кто заходил туда, не знал, когда оттуда выйдет и выйдет ли вообще. За допросами, сопровождавшимися физическим и психологическим насилием, часто следовал судебный процесс, известный как Пленариу: его проводил трибунал (порождение самой ПИДЕ), действовавший на основании «интересов государственной безопасности». Приговоры имели временный или постоянный характер, а сроки тюремного заключения не были четко определены – никто не знал, на шесть месяцев сядет или на три года (причем время пребывания в тюрьме легко могло увеличиться еще на три года). Государство в государстве…

Агенты ПИДЕ, конечно, отбирались очень тщательно. От них требовалось окончить Техническую школу в лиссабонском районе Сете-Риуш, где их учили расследовать, шпионить, преследовать, арестовывать и пытать. Но, что любопытно, в Технической школе их также обучали идеологическому оружию, методам мифологизации врага. Они даже изучали книги по марксистско-ленинской теории, чтобы понять, как мыслят противники государства. В то же время будущие агенты должны были изучать и основы Нового государства – по книгам «Политика Салазара», «Заграница и Восток», «История португальского владычества». Эта школа, открытая по распоряжению первого директора ПВДЕ Агоштинью Лоренсу, предусматривала обязательное посещение начального подготовительного курса для вступления в ряды действующих агентов. Под руководством директора Каштру Силвы курсы были разделены на различные направления, зависевшие, помимо прочего, и от класса агентов. Один из курсов был посвящен методам пыток, в которых некоторые учащиеся стали настоящими специалистами. В 1937 году Муссолини откомандировал в Лиссабон квестора Леоне Санторо и комиссара Уго Магистрелли, которые отвечали за подготовку сотрудников, занимающихся составлением досье и архивов, а также наблюдением за подозреваемыми на территории страны и в сопредельных государствах.

Первые признания

Покров молчания над ПИДЕ впервые сорвал капитан Фернанду Кейрога, военный, настроенный против диктатуры. В 1958 году он опубликовал в бразильском издательстве Germinal книгу «Угнетенная Португалия: Материалы об истории португальского фашизма» (Portugal oprimido: Subsídios para a história do fascismo em Portugal). В своей книге Кейрога писал о том, что пережил в тюрьме Пенише и в концлагере Таррафал. В конце концов он был изгнан в Бразилию, где и смог рассказать о жестокости и бесчеловечности португальской полиции. В интервью, данном в 1958 году газете O Semanário, капитан – теперь уже, конечно, бывший – пошел дальше, заявив, что и высокопоставленные португальские церковники выступали против террористического режима, установленного Салазаром. Он сделал это предположение на основании письма, которое архиепископ Порту, дон Антониу Феррейра Гомеш, адресовал премьер-министру. В письме сообщалось, что церковь теряет единодушие своих лучших сыновей. Но, как мы знаем, эта история не привела к расхождению путей Нового государства и церковной иерархии Лиссабона. В архивах нашлось только одно письмо, отправленное Салазару 1 марта 1959 года группой смелых католиков, которые требовали от него дать ответ капитану Кейроге: «Либо это все ложь, и, следовательно, международные законы позволяют призвать авторов и издателей к ответственности, либо часть серьезных случаев – возможно, ничтожная часть – правда, и, значит, португальскому народу нужна ясность».

Уже в 1957 году было опубликовано заявление Комиссии международного права ООН, которая осудила странности португальского законодательства и засилье политической полиции: в заявлении приводился пример, когда два человека скончались во время допроса ПИДЕ в Порту. Когда репрессии приводили к смерти лица, преследуемого по политическим мотивам, возникала проблема с информированием членов его семьи. Прямое общение с родственниками сопровождалось лаконичными сообщениями, которые публиковались в газетах. В газете Diário de Notícias, в разделе «Городская жизнь», 1 августа 1958 года под заголовком «Внезапная смерть» появилась следующая заметка: «Внезапно скончался на улице Рауль Алвиш, 44 лет, сварщик, проживавший в Вила-Франка-де-Шира. Тело забрали в Институт судебной медицины». Люди, которым удалось обойти охрану, смогли открыть гроб и увидели, что у Алвиша раздроблен череп. Выяснилось, что несколькими днями ранее люди, жившие по соседству со штаб-квартирой ПИДЕ, услышали пронзительный крик, и у них на глазах из окна здания выпал человек и разбился насмерть.

Французский адвокат М. Сюпервьель, сотрудничавший с парижским Апелляционным судом, также интересовался соблюдением политических прав португальских заключенных и провел несколько бесед в Лиссабоне. В № 31 журнала Международной ассоциации юристов-демократов рассказывается о знаменитой пытке «статуя»: заключенных заставляли стоять днями и ночами, а при проявлении малейших признаков слабости их избивали. «Обвиняемый Эрнани Силва, – пишет французский юрист, – страдал, находясь в позе статуи, в течение семи дней и семи ночей подряд… Диниш Фернандиш Миранда, 27-летний фермер из Алентежу, также был подвергнут пыткам: ему разорвали ноздри, выбили челюсть, а гениталии выкручивали до тех пор, пока он не потерял сознание. Самому молодому из обвиняемых, Жозе Сеабре, на момент ареста было 17 лет: я встретил его в доме у одного врача, и он показал мне следы ударов по ребрам, которые он получил, стоя "статуей" в течение пяти дней и пяти ночей».

Когда Салазар был полужив-полумертв, а у власти находился Марселу Каэтану, произошел перелом – 29 декабря 1969 года в Португалии учредили Национальную комиссию по поддержке политических заключенных, состоящую из 48 членов. В уставе комиссии, которая впервые подняла вопрос о политических заключенных, были обозначены три основные цели: привлечь внимание правительства и страны к серьезным проблемам, связанным с положением политических заключенных в Португалии; заявить о необходимости взять эту ситуацию под контроль для защиты отдельных лиц и их освобождения; помогать заключенным и их семьям всеми возможными правовыми средствами. 27 марта 1970 года Комиссия написала письмо Каэтану с просьбой дать разъяснения по делу заключенной Белы Лауринды Жезуш Сантуш Силвы, которую подвергли пыткам в Кашиаше. В октябре 1970 года Комиссия запросила информацию о жестоком обращении с тремя заключенными в Пенише: было начато расследование, однако оно ни к чему не привело, поскольку единственные заявления были сделаны руководством тюрьмы и Главным управлением тюремных служб.

Проблема комиссии заключалась в том, чтобы предать гласности условия содержания некоторых заключенных в то время, когда традиционные средства массовой информации подвергались цензуре (которую Каэтану называл «превентивной проверкой»), что лишало их возможности распространять новости о политических заключенных. Организаторы комиссии – Нуну Теутониу Перейра, Мария Эужения Варела Гомиш, Сесилия Ареоза Фейю и Мария Наталия Теутониу Перейра, адвокаты Жозе Аугушту Роша, Леви Батишта, Мануэл Жуан да Палма Карлуш, Мариу Брошаду Коэлью и другие – положились на хрупкую правовую основу статьи 199 Гражданского кодекса, касающуюся планов помощи и благотворительности при условии сбора собственных средств. Этому принципу комиссия неукоснительно следовала вплоть до падения режима. За четыре года работы она опубликовала 23 сообщения о заключенных, практике пыток, судебных процессах, приговорах, условиях содержания в тюрьмах, помощи семьям и сборе средств для детей заключенных.

Концентрационный лагерь в Кабо-Верде

Стремясь обзавестись постоянным тюремным комплексом вдали от посторонних глаз и вне доступа семей заключенных, специальная полиция, как сообщалось в указе от 23 апреля 1936 года, организовала колонию строгого режима в поселении Шан Бом рядом с Таррафалом, на острове Сантьяго в Кабо-Верде. Это был своего рода Остров Дьявола – печально известная тюрьма во французской Гвиане. Статья 2 указа гласит, что в этом учреждении будут содержаться «осужденные за политические преступления, которые должны отбывать наказание в ссылке, а также те, кто в других тюрьмах показал себя невосприимчивым к дисциплине или опасным для других заключенных». Выбор места был обусловлен его непривлекательностью.

18 октября того же года первые заключенные – 152 человека – покинули Лиссабон. 37 из них были участниками восстания против режима 18 января 1934 года, остальные – моряки, пытавшиеся поднять бунт 8 сентября 1936 года. Они прибыли в Сантьяго после 11 дней плавания на борту корабля «Луанда», принадлежащего Companhia Colonial de Navegação. На корабле находились сотрудники бригады ПВДЕ под командованием Гомиша да Силвы, которой было поручено управление и наблюдение за лагерем, а также главный управляющий, капитан Мануэл Мартинш душ Реиш.

Первые заключенные были вынуждены жить в палатках размером 7 на 4 метра с 12 кроватями, а территория была огорожена колючей проволокой, натянутой между деревянными столбами. Единственным каменным зданием была кухня. Перед заключенными была поставлена задача возвести лагерные постройки и вырыть два рва вокруг лагеря, чтобы изолировать его от остального мира и предотвратить побеги. Первые построенные сараи предназначались для офицеров, унтер-офицеров и охранников, а также для медицинского пункта. Через два года заключенных наконец разместили в кирпичных бараках длиной около 30 метров и шириной около 15. Первый штатный врач лагеря прибыл на остров Сантьяго только в 1938 году. Его звали Эшмералду Паиш Прата, он проработал в лагере до 1954 года. Его девиз был прост и ясен: «Я здесь не для того, чтобы вас лечить, а для того, чтобы выдавать свидетельства о вашей смерти». Надзорный контингент состоял из 25 агентов ПВДЕ и 75 надзирателей из Анголы. «Лагерь медленной смерти» – так называли Таррафал из-за его удаленности от родины и полной изоляции от местных жителей, из-за плохого питания, нехватки воды, отвратительных гигиенических условий, постоянных инфекционных заболеваний и жестокого обращения с заключенными. «Жизнь политических заключенных в трудовом лагере в Шан Бом протекала в условиях изоляции. Это была медленная смерть в различных ее формах: гражданской, политической, идеологической, а иногда и физической из-за условий содержания, строгости дисциплины, тюремной системы и плохой медицины – всего, что характеризовало репрессивный аппарат этого лагеря». Так писал Виктор Батишта Барруш в своей книге 2009 года «Концентрационные лагеря в Кабо-Верде: Острова как места депортации и тюремного заключения в эпоху Нового государства» (Campos de concentração em Cabo Verde: As ilhas como espaços de deportação e de prisão no Estado Novo).

Скрыть противников от глаз людей, не убивая их, – способ, изобретенный для того, чтобы не слишком тревожить общественное мнение. Заключенный мог написать письмо домой, пусть и под контролем цензуры: это свидетельствовало о том, что он жив, и, по мнению режима, о его потенциальной реинтеграции в общество. Таррафал вскоре был заселен оппозиционерами – социалистами, коммунистами, анархистами, социал-демократами или просто профсоюзными активистами, пацифистами, интеллектуалами и сочувствующими Испанской республике в борьбе против франкистов. Согласно действующему законодательству, политической полиции достаточно было лишь тени подозрения, чтобы отправлять в лагерь людей, виновных не столько в том, что они вредили режиму, сколько в том, что они могли ему навредить. Управление колонией было передано Министерству внутренних дел, а не Министерству юстиции. За перемещение и содержание заключенных отвечали не судебные органы – этим занималась ПВДЕ. Таррафал превратился в своего рода вотчину Министерства внутренних дел, управляемую непосредственно его могущественной рукой – ПВДЕ. Даже Министерство колоний и губернатор Кабо-Верде не могли вмешиваться в дела лагеря. Этот лагерь существует: вот все, что они знали. Вернее, Министерство колоний занималось транспортировкой заключенных (посредством военно-морского флота), но и все.

Самое маленькое и страшное место в концентрационном лагере называлось несколько садистски – «Сковорода» или «Тостер»: «зло человеческое», «кульминация физического и политического насилия над осужденными», как писал Барруш. Это была небольшая (три на три метра) бетонная конструкция с железной бронированной дверью, расположенная поодаль от других зданий, без единого дерева рядом, под открытым солнцем в течение всего дня. Здание было разделено на две камеры с небольшой зарешеченной щелью над дверью. Внутри каждой камеры было только два контейнера: один – с водой, другой – для естественных нужд. Днем жара была удушающей, а ночью в маленьком пространстве было полно комаров и других насекомых, которые мучили заключенных. Вода и хлеб выдавались каждые два дня или реже. Некоторые заключенные проводили внутри этой печи по полтора месяца. Их выводили только раз в три недели (и то ночью), чтобы подстричь бороду, а затем немедленно отправляли обратно.

Лишь с приходом нового директора – капитана Жозе Олегариу Антуниша (с 1940 по 1943 год) – жизнь заключенных улучшилась. Антуниш разрешил им читать книги и играть в футбол, увеличил продовольственные пайки и медицинское обслуживание, позволил принимать лекарства, присланные родственниками, а в «Тостер» теперь отправляли только в крайних случаях. После него, в январе 1943 года, на остров прибыл капитан Филипе де Барруш, который еще больше смягчил ограничения, связанные с содержанием под стражей: он выдал заключенным дозволение читать книги, переданные семьями, – прежде они изымались. Дошло до того, что была открыта настоящая тюремная библиотека, где также проходили занятия музыкой – игра на гитаре, пение фаду – и ставились пьесы. Зрителями были охранники и другие заключенные. Было даже разрешено слушать передачи национального радио, чтобы быть в курсе того, что происходит на родине. Но в 1944 году инспекция – разумеется, секретная – выявила крайнюю распространенность болезней, особенно туберкулеза. В отчете говорилось, что приговоренные к принудительным работам, страдающие туберкулезом, получали только примитивные лекарства (например, раз в год им делали инъекцию кальция). Царили болотная лихорадка и ревматизм – из-за нечеловеческих условий содержания, а также из-за климата.

После амнистии, объявленной в конце Второй мировой войны, в октябре 1945 года, 110 интернированных были освобождены и отправлены обратно в Европу. К 26 января 1954 года, когда тюрьма была освобождена от политических заключенных (правда, лишь временно), в Шан Бом оставалось только 52 заключенных. В концентрационном лагере Таррафал из 340 интернированных политических заключенных погибли 32 человека. Первым был моряк Франсишку Жозе Перейра, который умер в 1937 году; последним, в 1948 году, – Антониу Герра. Среди скончавшихся в лагере были также Бенту Гонсалвиш, секретарь ПКП (умер от болезни 11 сентября 1942 года), и Мариу Каштельяну, последний координатор секретариата Всеобщей конфедерации труда (умер от кишечной лихорадки 12 октября 1940 года). На лагерном кладбище долгое время было 33 могилы – 33-я принадлежала Артуру Сантушу Оливейре, рядовому преступнику, тоже умершему в лагере. Тела были перевезены на родину только в 1978 году и захоронены в мемориале Таррафал на кладбище Сан-Жуан в Лиссабоне.

Таррафал вновь открылся в 1961 году на основании постановления № 18.539 от 17 июня, подписанного тогдашним министром по делам заморских территорий Адриану Морейрой, – как трудовой лагерь Шан Бом для повстанцев, боровшихся за независимость колоний. Концентрационные лагеря для антиколониалистов были также созданы в Миссомбо и Сан-Николау в Анголе, в Машаве и Мадалане в Мозамбике, а также на острове Галиньяш в Гвинее. Трудовой лагерь Шан Бом считался адом даже по сравнению с предыдущим периодом – из-за огромного числа заключенных, находившихся в крайне суровых условиях содержания и недоедающих: строго говоря, всем на них было наплевать. Вместо смертоносной «Сковородки» появилась маленькая Голландия – крошечная камера, 90 на 90 сантиметров в ширину и длину, 1 метр 65 сантиметров в высоту. Ее построили рядом с кухнями – она не только получала тепло от солнца, но и нагревалась от кухонной плиты, а внутри нельзя было ни двигаться, ни стоять. Название «маленькая Голландия» было придумано заключенными. Они произносили его с презрением, намекая на то, что многие жители Кабо-Верде эмигрировали в Нидерланды в поисках лучшей жизни.

Революция гвоздик 25 апреля 1974 года привела к закрытию лагеря в Таррафале, который на тот момент существовал уже 13 лет. Официальной датой закрытия считается 1 мая, когда были освобождены все африканские заключенные. За эти 13 лет в лагере побывали 238 борцов за независимость португальских колоний: 108 ангольцев, 20 кабовердианцев, 100 гвинейцев и 10 человек из других португальских владений. Среди них были Амилкар Кабрал, герой борьбы за независимость Кабо-Верде и Гвинеи-Бисау, Жозе Луандину Виейра и Антониу Жасинту, ангольские поэты, члены Народного движения за освобождение Анголы. Жасинту написал свидетельство о своем суровом заключении в лагере – сборник стихов под названием «Выжить в Таррафале-де-Сантьяго» (Sobreviver em Tarrafal de Santiago). Лагерь Таррафал использовался до 1975 года независимыми властями Кабо-Верде: туда отправляли тех, кто считался пособником колониального репрессивного аппарата.

В недрах тюрьмы Кашиаша

Я вернулся в Кашиаш впервые после ужасного открытия, сделанного в 1974 году: тогда я стал одним из первых иностранцев, попавших в подземелье этой печально известной тюрьмы португальского режима. Сегодня в саду перед зданием тюрьмы установлена мемориальная доска с надписью: «Я должен пройти через города, как ветер в песках, и открыть все окна, и разорвать все цепи». Это слова, написанные поэтом Мануэлом Алегре для португальской исполнительницы фаду Амалии Родригеш и бразильянки Марии Бетании.

Прошло 45 лет с тех пор, как ветер свободы всколыхнул Европу, а я все еще помню тот день, когда я посетил тюрьму ПИДЕ в сопровождении Виктора Нету и Мануэла Карвалейру, тогдашних лидеров ПКП. Был драматический контраст между бесконечным простором неба Кашиаша, сливавшегося с безбрежным океаном, и могучим обликом форта.

Молодой солдат с длинными волосами, убранными под берет, провел нас по длинным коридорам с карцерами и комнатой свиданий, показал камеры пыток. Затем он наконец позволил нам спуститься по длинной, узкой лестнице, которая вела в подземелья тюрьмы. Перед нашими глазами открылось нечто вроде подземного озера – огромный бассейн с водой, из которого буквально прорастали столбы, поддерживавшие сводчатый кирпичный потолок. В каждый бетонный столб были вделаны металлические кольца. Была даже надувная лодка, которая, очевидно, служила для того, чтобы следить за людьми, прикованными к столбам: их погружали в воду по горло, и они были вынуждены бодрствовать, чтобы не утонуть. Арманду Батишта-Баштуш рассказывал через несколько дней после Революции гвоздик: «Я побывал в бесчеловечной машине, использующей в качестве подходящего предлога идеологию. Здесь принцип взаимного уважения между людьми был самым жестоким образом уничтожен. Того, кто попадал сюда, подвергали допросам и унижениям, и он видел, как рушилась вся его жизнь».

Затем мы посетили комнаты для допросов, расположенные на верхних этажах. Сотрудники ПИДЕ называли их «номерами люкс»: там имелись стол, стул и скамейка, кровать для сна и даже туалет. Пытки почти всегда начинались утром. Схваченный человек даже не знал, почему его арестовали: по словам врачей, это был психологический шок. Об аресте не сообщалось и родственникам, которые могли только догадываться о случившемся. Было запрещено читать книги и газеты, по крайней мере в первые дни. Единственный контакт предполагался с тюремщиками, которым не разрешалось разговаривать с заключенными. Допросы проводили четыре человека: инспектор, командир бригады и два офицера, которые иногда сменяли друг друга. Каждый играл для заключенного свою роль: один – «хорошего» парня, другой – «плохого», третий – просто равнодушного надсмотрщика, а последний был главным, который наблюдал за изменениями в поведении «подопытного», пытаясь их интерпретировать. Цель была всегда одна и та же – заставить подписать заранее подготовленное заявление, в котором допрашиваемый признавался в различных преступлениях или доносил на других людей, обвиняемых в подрывной деятельности. Заключенного вынуждали бодрствовать, заставляя постоянно вставать и ходить по комнате. Рывком открывали дверь в камеру, бросали на стол монеты; заключенного избивали, пичкали наркотиками, заставляли его принимать позу статуи или держать руки разведенными в стороны, как при распятии. Присутствие врача обеспечивалось лишь в случаях более жестоких пыток, когда несчастных доводили до амнезии или бреда, галлюцинаций, проблем с мочеиспусканием или сердечно-сосудистой системой. В некоторых случаях физические пытки приводили к переломам или ушибам, которые лечились там же, на месте. Задержанные получали шесть месяцев предварительного заключения, которое сопровождалось постоянными пытками. Первый допрос длился в среднем шесть часов днем и шесть часов ночью. В промежутках следили за тем, чтобы заключенный не заснул. Если допрашиваемый заявлял, что не считает ПИДЕ законным институтом, агенты зверели. Пытка лишением сна продолжалась три дня и три ночи.

Свидетельства о пытках

Только с падением режима Салазара и началом работы Национальной комиссии по поддержке политических заключенных стал возможным сбор свидетельств. Некоторые свидетельства появились после 25 апреля 1974 года. Кое-что я слышал сам в тот год перемен, а что-то взято из книги «ПИДЕ: История репрессий» (PIDE: А História da Repressão) под редакцией Александре Мануэла, Рожериу Карапиньи и Диаша Невеша. Эта книга, написанная самими выжившими и опубликованная в июне 1974 года, стала одним из первых неподцензурных изданий.

Антониу Жоаким Жервазиу, член Центрального комитета ПКП, сельскохозяйственный рабочий, был приговорен 22 февраля 1972 года к 11 годам и 8 месяцам тюремного заключения. «В третьей тюрьме, куда меня перевели, – вспоминал он, – со мной обращались как с господином, если сравнивать с предыдущей. Но это было обманчивое впечатление. На самом деле меня подвергали пытке лишением сна с вечера 31 июля по 17 августа. Я сумел поспать 7 или 8 часов в ночь с 16 на 17 августа. За 18 дней пыток меня заставляли бодрствовать более 400 часов! Пытки превратили меня в жалкое подобие человека, почти в полутруп, и мое состояние ухудшалось день за днем. Мне казалось, что моя голова огромная, пустая, холодная. Затем меня охватило общее недомогание, перешедшее в состояние мучительной агонии. Силы постепенно таяли, усиливалась боль, возникали зрительные и слуховые галлюцинации. Мне казалось, что я повсюду вижу крыс, пауков, кобр, змей, сороконожек – на моем теле, в комнате. Вроде бы такая привычная вещь – зрение, но для меня предметы меняли цвет и увеличивались в объеме, а стены, казалось, двигались. Возникало ощущение, что я слышу крики откуда-то издалека, я почти узнавал голоса друзей, стоны членов семьи… Состояние полубреда и галлюцинаций приводит к тому, что заключенный не понимает, где он находится. Он в каком-то непонятном месте, в загоне, из которого не может выбраться. Когда сил уже не остается, мучители бьют тебя головой о стену, ты оказываешься на полу, а тебя поднимают снова и снова. Чтобы не дать тебе уснуть, они издают различные звуки, бьют стульями о стены или двери, стучат разными предметами по столу, кричат все одновременно. В голове такой грохот, как будто тебя бьют по ней молотком. Когда ты доходишь до состояния полного изнеможения, они обливают тебя с ног до головы холодной водой с характерным гиканьем, а затем колют в самые чувствительные части тела. Одним словом, это жестокая и изощренная пытка, которая подрывает твое физическое и психическое здоровье на всю жизнь – из-за бессонницы и страданий, ухудшения интеллектуальных способностей, неврозов или других психических проблем».

Мария да Консейсан Матуш Абрантиш, служащая, впервые была арестована 21 апреля 1965 года. Ее тут же приговорили к полутора годам тюрьмы, причем первые два месяца она провела в одиночной камере. Затем, в 1968 году, ее снова арестовали и освободили после двух месяцев одиночного заключения. «Они ворвались в мой дом в 4:30, пока я спала, – вспоминает она, чуть не плача. – Они выломали дверь и пришли вооруженные до зубов, чтобы арестовать беззащитную женщину. Затем они разгромили все и унесли даже мои личные фотографии. Меня арестовали и увезли без объяснений, оставили в камере одну на много часов. В тот вечер, в 21:45, меня допрашивали в штаб-квартире ПИДЕ в Лиссабоне, но я ничего не ответила, даже заместителю инспектора Антониу Капеле, одному из самых матерых следователей, который начал работать в ПИДЕ в 1951 году. На следующее утро меня отвезли в Кашиаш, в камеру с восемью койками, где я все время была одна. Обратно на Руа Антониу Мария Кардозу я попала на следующий день в шесть часов утра, и мне сразу же пригрозили, что запрут меня в психбольнице, если я не расскажу о своей антифашистской деятельности. Затем они сказали, что арестовали моего мужа и что он во всем признался. Только на следующий день мне дали поесть. Меня привезли обратно в Кашиаш, допросили, раздели догола, оскорбляли, а надзирательница по имени Мадалена пинала меня ногами. Остальные громко смеялись. Допросы продолжались много дней – то в тюрьме, то в штаб-квартире ПИДЕ. С близкими я встретилась только через полтора месяца в тюремной комнате свиданий. Когда я вошла в комнату, они сначала ахнули, а потом разрыдались, увидев, в каком я состоянии. Затем меня поместили в одиночку, не позволили поговорить с адвокатом, не дали ни бумаги с ручкой, ни книги, ничего, что помогло бы мне скоротать время. И я осталась наедине со своими мыслями».

Жоаким де Роша Пинту де Андраде, ангольский священник, выпускник папского университета в Риме, философ и доктор теологии, а впоследствии один из лидеров Народного движения за освобождение Анголы, был арестован 25 июня 1960 года. Его семью преследовал колониальный режим. За время содержания под стражей его шесть раз переводили из тюрьмы в тюрьму. Когда его отправили из Луанды в Лиссабон, то обещали освободить, но вместо этого посадили на четыре месяца в карцер тюрьмы Алжубе. Он объявил шестидневную голодовку, потребовав улучшения условий содержания заключенных. В течение этих четырех месяцев карцера ни один агент ПИДЕ не связался с ним, несмотря на его протесты. О нем просто забыли. Из Алжубе Пинту де Андраде перевезли на корабле в миссию на острове Принсипи, но 25 апреля 1961 года вернули в Лиссабон и доставили все в ту же тюрьму – без конкретной формулировки обвинения. ПИДЕ выслушало его один раз, а затем он снова был посажен в одиночную камеру, пока его не отвезли в монастырь Сан-Бенту-де-Сингеверга в Минью для принудительного проживания. 11 месяцев он послушно молился, а 12 июля 1962 года его снова вывезли из монастыря и заключили в тюрьму Порту, причем и на этот раз без предъявления каких бы то ни было обвинений. Месяц спустя падре де Андраде опять вернулся в тюрьму Алжубе, в карцер размером метр на два с единственным окном 15 на 20 сантиметров и жесткой деревянной кроватью без простыней. В предварительном заключении он провел 177 дней – всего на три дня меньше максимально допустимого срока. Священника освободили у ворот тюрьмы, но едва он успел размять ноги и сделать несколько шагов, как его снова арестовали для отправки в Кашиаш. Через семь месяцев он был освобожден и был вынужден поселиться в Понти-ди-Сор – под полицейским надзором, с цензурированием переписки и контролем телефонных звонков, запретом на поездки и визитами агента ПИДЕ каждые четыре часа. 24 января 1964 года падре де Андраде посадили в тюрьму в пятый раз – опять в Алжубе, где он провел 10 месяцев без единого допроса, а затем его перевели в Вилар-ду-Параизу, в семинарию да Боа Нова, под полнейший контроль полиции. Через три года падре де Андраде вышел на свободу (день его освобождения совпал с днем визита папы Павла VI в Фатиму) и получил возможность перемещаться по всей стране. Воздухом свободы он дышал вплоть до 10 октября 1970 года, когда его арестовали в шестой раз – попросту похитили прямо на улице.

Луиш Мойта был одним из участников знаменитой мессы по случаю окончания года, состоявшейся 31 декабря 1972 года в лиссабонской часовне Рату: тогда католики призвали правительство к прекращению колониальной войны. Он был арестован утром 27 ноября 1973 года четырьмя агентами ПИДЕ, без ордера на арест. Он написал рассказ о своих первых днях в форте Кашиаш. Допрос начался так: «Хочешь, чтобы с тобой обращались как с человеком или как с животным?» Предложенных вариантов было три: заговорить, умереть или сойти с ума. Сразу же после этого его избили четверо полицейских. Затем Мойту сфотографировали и снова пытали. Вечером ему предложили немного супа, а медсестра дала аспирин. На следующее утро его посетил врач, который назначил антибиотик. Утром его снова вызвали в южную часть форта для еще более жестокого допроса: шестеро полицейских пытали его железными прутьями. Он сказал, что чувствует себя плохо и больше не видит одним глазом, но его продолжали избивать, при этом оскорбляя и угрожая смертью. Поздно вечером заключенного отвели обратно в камеру, где его снова посетила медсестра. На третий день его осмотрел другой врач, а затем он был снова подвергнут допросу и пытке лишением сна. В ту же ночь его снова избили. В течение 114 часов подряд его пытали лишением сна и только потом разрешили поспать в маленькой каморке, примыкающей к комнате пыток. Наконец его отвели в карцер на три дня и допрашивали каждые шесть часов. Только на восьмой день ему разрешили написать семье – сообщить, что он все еще жив.

Жозе Алвиш Тавариш Магру, член Коммунистической партии, провел больше 20 лет в тюрьмах ПИДЕ и был освобожден только в ночь на 27 апреля 1974 года. Когда я встретил его в Лиссабоне, он выглядел неважно. Не до конца веря в происходящее, он насмешливо улыбался тем, кто его навещал. Он был арестован 25 января 1951 года на улице в Лиссабоне бригадой печально известного Жозе Гонсалвиша. Он долго сопротивлялся, постоянно говоря сотрудникам ПИДЕ одну и ту же фразу: «Не бойтесь, я не покончу с собой. Если я и умру, то из-за того, что вы меня убьете». Его пытали и жестоко избивали в штаб-квартире ПИДЕ. Затем его лишили сна на четверо суток, и только тогда он открыл рот, ответив заместителю инспектора: «Все это дерьмо, и вы – дерьмо!» Заключенного на четыре месяца заперли в камере без света размером три на четыре метра, затем перевели в Кашиаш, судили и отправили в Пенише, где 20 января 1954 года он попытался бежать через туннель, но был схвачен. Его освободили в 1957 году после шести лет заключения: он ушел в подполье, участвовал в пятом съезде ПКП и был избран в Центральный комитет. 13 мая 1959 года его снова арестовали, били по глазам почти до слепоты и заключили на два года в тюрьму в Кашиаше, после чего судили и приговорили к 10 годам тюремного заключения с последующим поражением в политических правах еще на 15 лет. Словом, это было почти непрерывное заключение. Именно он участвовал в том дерзком и невероятном побеге из Кашиаша 4 декабря 1961 года, когда заключенные захватили бронированный «крайслер», который часто использовался Салазаром по соображениям безопасности, а в то время находился в распоряжении ПИДЕ. Жозе Магру провел в подполье полгода и был арестован в Сан-Домингуш-ди-Рана 24 мая 1962 года, а затем приговорен еще к шести годам тюремного заключения, которые ему предстояло провести в Пенише в очень тяжелых условиях, ужесточившихся из-за побега Алвару Куньяла из крепости в 1960 году. Когда революционные солдаты забрали его из лазарета тюрьмы Кашиаша, он был похож на призрак. К сожалению, его сестра Мария Елена Магру скончалась в 1956 году в возрасте всего 33 лет – она не вынесла жизни в подполье. Сам Жозе Магру умер в 1980 году, но успел вернуть себе политическую свободу и опубликовал книгу «Письма из заключения: Тюремная жизнь» (Cartas da Prisão: Vida Prisional, 1975) и поэтический сборник «Серая башня» (Torre Cinzenta, 1980).

Подпольщики

Когда человек оказывался в поле зрения ПИДЕ и затем попадал в тюрьму, начиналась работа адвокатов по освобождению обвиняемого. Переступив тюремный порог в Кашиаше или Пенише и выйдя на свободу, он понимал, что жизнь никогда уже не будет прежней. Для многих обвиняемых и бывших заключенных путь изгнания был самым легким: порой политическая полиция даже поощряла эмиграцию и согласовывала с адвокатами выдачу паспортов. А кто-то уезжал из страны тайно, чтобы не стать жертвой несправедливого политического преследования, которое легко могло длиться и три года без каких бы то ни было правовых гарантий.

Лишь немногие антифашисты выбирали более сложный путь – уйти в подполье, чтобы продолжить борьбу против салазаровского режима. Эти люди-тени стали главной проблемой власти. В такой маленькой стране, как Португалия, спрятаться было нелегко, повсюду были шпионы. ПИДЕ без тени смущения прибегала к шантажу, поскольку могла арестовать любого человека без разрешения судебных органов и использовать всю мощь государственной машины для получения информации от отдельных граждан. Например, чтобы поступить на государственную службу, пусть даже на самую ничтожную должность, или просто получить паспорт, необходимо было иметь разрешительный документ от политической полиции.

Уже в 1934 году возник первый португальский совет, возглавляемый воинственным коммунистом Жозе Грегориу, рабочим из Маринья-Гранди, родившимся в 1908 году (впоследствии он отправится в СССР, вернется на родину в 1938 году и будет арестован в 1940-м). Он ушел в подполье – нищий, плохо одетый, полуголодный – и путешествовал по стране на велосипеде, организовывая коммунистические ячейки и распространяя газеты Avante! и Militante. Он продолжал сопротивление в течение долгого времени, даже несмотря на разногласия внутри ПКП. Грегориу видел смерть товарищей, таких как Милитан Бесса Рибейру, погибший в 1950 году в тюрьме Лиссабона после продолжительной голодовки и оставивший своим товарищам письмо, написанное кровью на туалетной бумаге, и Жозе Морейра, убитый агентами ПИДЕ. В 1956 году Грегориу был отстранен от исполнения обязанностей председателя ПКП и отправился в изгнание в Чехословакию, где и умер в 1961 году.

Настоящим «неуловимым Джо» салазаровского режима был Антониу Диаш Лоренсу, также известный как Семнадцать – его любимое число. 17 лет он провел в подполье, 17 – в тюрьме, 17 – на посту главного редактора газеты Avante! (да и в ПКП он вступил в 17-летнем возрасте). Говорят, Салазар часто рассматривал его фоторобот, мечтая, видимо, чтобы этот человек поскорее попал в тюрьму. Впервые его арестовали в 1942 году, когда ему было всего 27 лет, и он совершил самый сенсационный побег из португальской тюрьмы. Об этом побеге позже сняли фильмы «Побег» (режиссер Луиш Филипе Роша, 1978) и «Сегреду» (режиссер Жозе Эдгар Фелдман, 2008). По словам Лоренсу, это была самая простая вещь на свете – бежать из Сегреду, самого охраняемого крыла тюрьмы, предназначенного для политических заключенных. Он бросился со стены тюремной крепости Пенише в океанские волны, разбивающиеся о скалы. Несмотря на то что декабрь 1954 года был невероятно холодным, ему удалось справиться с волнами и плыть два часа, пока его не подобрали рыбаки на берегу. Измученный и замерзший, он назвал свое настоящее имя и уговорил рыбаков ему помочь. Восстановив силы, он ушел в подполье и возглавил типографию, где печатались коммунистические листовки и газеты – еще один кошмар Салазара. Однако ПИДЕ удалось выследить его и изловить в 1962 году, когда он рискнул навестить сына. Когда случилась Революция гвоздик, он все еще находился в тюрьме. 26 апреля, выйдя на свободу, он увидел развевающиеся красные флаги. Ему не верилось в происходящее.

«Человек, который против»: так можно было назвать Франсишку Мартинша Родригиша, который долгое время был боевиком ПКП, а затем – теоретиком маоизма. Впервые его арестовали в 1950 году и отправили в Алжубе. Освободившись год спустя, он продолжил сотрудничать и с Движением демократического единства, организацией противников режима, и с ПКП, официальным представителем которой он стал. Его снова арестовали, потом еще раз. Он бежал из тюрьмы в Пенише в январе 1960 года, после чего скрывался, взяв другое имя. Впоследствии Мартинш Родригиш поссорился с секретарем ПКП Алвару Куньялом, основал совместно с Жуаном Пулиду Валенте и Руи д'Эспине Фронт народного действия, а вскоре после этого – Португальский марксистско-ленинский комитет. Потом он был выслан во Францию, посетил маоистский Китай и Албанию Энвера Ходжи. Вернувшись на родину, он снова попался тайной полиции и 30 января 1966 года был доставлен в штаб-квартиру ПИДЕ, где его избивали и пытали в течение полутора месяцев. Был даже инсценирован его расстрел. Мартинша Родригиша приговорили к 20 годам заключения и перевели в тюрьму Кашиаша 15 марта. Родригиш был последним заключенным, который покинул тюрьму Пенише 27 апреля 1974 года. На замечательной фотографии, сделанной несколько лет спустя, изображены – все вместе – те ужасные «старички», которые сводили с ума Салазара и ПИДЕ. Их звали Жайме Серра, Сержиу Виларигиш, Бланки Тейшейра, Антониу Диаш Лоренсу, Алвару Куньял, Жозе Виториану, Жоаким Гомеш и Октавиу Пату.

Маргарида Тенгарринья, 1928 года рождения, присоединилась к Движению демократического единства, когда ей было 20 лет, во время учебы в Школе изящных искусств в Лиссабоне (откуда ее исключили в 1952 году за пацифистские выступления, направленные против собрания лидеров НАТО в Лиссабоне). В 1955 году она ушла в подполье вместе со своим товарищем и партнером Жозе Диашем Коэлью, который был убит ПИДЕ в 1961 году. С 1962 по 1968 год Тенгарринья сотрудничала с Алвару Куньялом, а затем заняла пост редактора Rádio Portugal Livre. Когда Маргарида и Жозе ушли в подполье, их дочери было два года: им чудом удалось ее вырастить, но они приняли решение отдать ее родственникам, когда девочке пришла пора идти в школу. Они договорились о встрече с братом Жозе, который приехал на машине с женой и детьми. Они сказали дочери, что ей придется провести каникулы с тетей, дядей и бабушкой, но малышка отчаянно просила родителей не бросать ее. Услышав отказ, она закрыла глаза руками и разрыдалась. Отца она больше никогда не видела, а с матерью встретилась только в 13 лет, в сельской местности, на берегу реки. Для Маргариды это стало самым тяжелым переживанием в жизни.

Роды в подполье представляли собой сложную организационную проблему для аппарата Португальской коммунистической партии. Ги Лоренсу тоже пришлось оставить сына родственникам, чтобы иметь возможность участвовать в политической деятельности. Доктор Мария да Пурификасан Араужу получила задание принимать роды у подпольщиц. Чтобы замести следы, она добиралась до места на нескольких машинах такси и на машинах друзей. Ей приходилось действовать в крайне непростой обстановке, поскольку санитарные условия и оборудование оставляли желать лучшего. Но доктор Мария никогда не допускала осложнений, и малыши рождались здоровыми. «Подпольная жизнь, – говорит Карлуш Бриту, один из лидеров Коммунистической партии, родившийся в 1933 году, – была единственной формой борьбы за свободу. Чтобы оставаться на свободе, нужно было скрываться, иначе за тобой по пятам шла ПИДЕ. Я провел восемь лет в заключении, в тюрьмах Кашиаша, Алжубе, и Пенише, где меня жестоко пытали. Когда я вышел на свободу, у меня как у члена ПКП не было другого выбора, кроме как уйти в подполье. Наши дома были своего рода редакциями, где хранились пропагандистские материалы, экземпляры газеты Avante!, различные документы, листовки. У нас была пишущая машинка, которая стояла на подставке, набитой ватой, чтобы соседи не слышали шума. Я путешествовал с фальшивыми документами, у меня было несколько имен. Чтобы все это организовать, у партии был специальный центр по подделке документов».

Задачи у мужчин и у женщин были разными: первые ездили по стране, чтобы поддерживать связь с различными ячейками, вторые должны были ежедневно и еженощно охранять документы. Они всегда держали включенным газ под кастрюлей и должны были все сжечь, если заподозрят, что в квартиру или в дом идут с обыском. Женщины встречались в кафе, чтобы обменяться материалами. Та, которая приносила копии газеты, отдавала свою сумку и брала другую, в которой были продукты. У всех дома, как правило, хватало чемоданов и сумок – для возможного побега. Аида Магру, спутница жизни знаменитого Жозе Магру, рассказала о своем рискованном путешествии из Лиссабона в Порту с компрометирующими материалами. В поезде ее остановил полицейский, и она открыла деревянный ящик, в котором, к счастью, были только книги. Она сказала, что это книги мужа и что она считает требование полицейского унизительным. На этом все закончилось, и она оскорбленно захлопнула ящик, припечатав крышку каблуком для верности.

Пропаганда действовала на разных уровнях, в зависимости от ситуации. Сначала это были экземпляры газеты Avante!, которые распространялись в основном на заводах. Диаш Лоренсу рассказывал, как однажды он со своим велосипедом застрял на выходе из поезда и полицейский помог ему освободиться. А между тем в сумке, притороченной к багажнику, лежали десятки экземпляров газеты, предназначенные для рабочих завода, где он трудился. С 1935 по 1974 год существовало не менее 80 подпольных типографий ПКП, выпускавших газеты Avante! (тиражом около 300 000 экземпляров) и Militante, а также различные листовки в большом количестве. Был и другой способ распространения коммунистической пропаганды – видеокассеты с посланиями и призывами. Они записывались тиражом несколько тысяч копий. В какой-то момент копировальную аппаратуру начали прятать в монастырях. Когда начались освободительные войны в Африке, ПКП решила запустить радиостанцию Rádio Portugal Livre, которая впервые вышла в эфир в 1962 году из Бухареста. Впрочем, многие в Португалии считали, что станция расположена где-то в горах, на Серра-да-Эштрела. Затем появилась еще одна станция – Rádio Voz da Liberdade, которая вещала на частоте Радио Алжира. «Друзья, товарищи, с вами голос свободы Патриотического фронта национального освобождения!» – этими словами ведущие начинали получасовую передачу, которая выходила в эфир из Бухареста в 7:00, 19:00, 21:15 и в полночь. По воскресеньям можно было послушать специальные передачи о сельском хозяйстве, а суббота была посвящена военным: передача называлась «Голос Вооруженных сил». Этот «голос свободы» возвращал людей друг другу – тех, кто оставался в Португалии, и тех, кто был вынужден жить в изгнании.

4

Повседневная жизнь диктатора

Он был методичным человеком, человеком привычек. Ложился спать в полночь, засыпал легко, без снотворного, вставал в 8 утра, завтракал, читал газеты, сидел у себя в кабинете с 10 утра до 2 часов дня, делал короткий перерыв на обед и 15-минутный отдых, с 5 часов вечера принимал посетителей, перед ужином прогуливался в саду, читал книги, слушал радио, ужинал скромно, ел свежую рыбу – морского леща или сардину. Он не курил, выпивал полстакана вина, произведенного в его небольшом поместье. Он любил кофе, который считал лучшим напитком (после воды, конечно), но не пил его, а только нюхал, потому что кофе повышает давление. Он никогда не был в Португальском Тиморе, но знал, что в Эрмере произрастает один из лучших сортов арабики, завезенный португальскими поселенцами в начале XIX века. Каждые три недели он встречался с подологом Аугушту Илариу и парикмахером Мануэлом, который также брил ему бороду (в остальное время это делала по утрам дона Мария при помощи обычной бритвы).

Он любил исторические книги, особенно книги об истории Америки и биографии великих исторических деятелей, – не только свежеизданные, но и старые. Он часто листал тома по искусству (например, каталоги каких-нибудь выставок в Лондоне или Париже), которые для него привозили из-за границы. Он любил классическую музыку, особенно оперу, а о современной музыке говорил, что она не обладает гармонией. Что касается международной политики, он считал американцев инфантильными, советских деятелей – хитрыми и полагал, что в течение нескольких десятилетий Китай станет мировой державой. На будущее Европы он смотрел без оптимизма, потому что политические деятели высокого класса – де Голль, Аденауэр, Черчилль – постепенно уходили. Он видел вокруг одну лишь посредственность. «Через 30–40 лет, – пророчествовал он, – произойдет экономический катаклизм, и даже Португалия утонет».

Его заветным желанием было уйти на покой в Санта-Комба-Дан, чтобы писать книги, но он так и не сделал этого. Никто не верил в его ложную скромность, а мысли о власти доставляли ему особое удовольствие в часы тишины («часы, в которые мне лучше всего работается», – утверждал он). Мария де Жезуш заговорщически улыбалась всякий раз, когда он начинал говорить об отставке. Португалия была его, она должна была быть такой, как он решил, – и его жизнь была Португалией. Не заокеанская Португалия, а внутренняя, сельская, с влажным ландшафтом, реками и ежевикой, церквушками и тропинками. Он был предан этой стране, и его преданность породила загадку диктатора, который не умел повелевать просторами, потому что не посещал их и не знал. Из этой сельской среды он почерпнул свое недоверие к другим, она же одарила его и наследственными недугами – подагрой и болью в ногах, – а также строгостью и подавленностью, религиозностью и одержимостью верой. Он принимал свою горькую судьбу, Богом уготованную крестьянам («Я должен быть благодарным Провидению за милость быть бедным»). И действительно: когда он умер, от него остались небольшие деньги (274 000 эскудо) на счету и скромная собственность в Вимиейру. Нога, которая болела с детства и заставляла его носить специальную кожаную обувь, стала признаком его телесной уязвимости. Он никогда не делал больше 20 шагов и никогда не говорил больше 20 слов за раз. Его пронзительный, сиплый и высокий голос был для его врагов подобен лезвию. Особенно когда он прибегал к язвительной, двусмысленной иронии, под которой скрывалось непонятное ни для кого решение. Все это компенсировалось налетом сдержанной британской элегантности, темным костюмом, галстуком в тонкую полоску и бело-голубой полосатой рубашкой (даже не последний писк моды, а почти ее предвосхищение).

Отвращение к путешествиям

Корабли и самолеты Португалии курсировали между континентами, но сам диктатор никогда не путешествовал. Он ненавидел путешествия – так же, как ненавидел международные встречи с непримечательными политиками, которые не соответствовали уровню его образованности. О чем ему было говорить со школьным учителем, официантом или генералом? Уж лучше выращивать виноград в Вимиейру и разбираться с многочисленными противниками, которые нарушали тихую, размеренную жизнь Португалии. И потом, кто из них так же прекрасно говорил по-французски, как он, любитель языка Виктора Гюго, Александра Дюма, Марселя Пруста и Вольтера?

Те поездки, что он совершил за свою долгую карьеру диктатора, оказались неприятными и неинтересными. Он трижды побывал в Испании – для переговоров с Франсиско Франко. Они виделись в Ла-Корунье, Сьюдад-Родриго и Севилье. И еще один раз ему пришлось побеседовать со своим соратником за границей, но он тут же вернулся обратно в Вимиейру.

Для него, человека, ненавидевшего официальные обеды, все это стоило невероятных усилий. Он любил ходить в тапочках и рано ложиться спать. Он предпочитал переписку: его послания написаны официальным и чванливым тоном, полным надменного спокойствия. После победы Франко он стал писать ему с определенной регулярностью, не затрагивая ни политические, ни экзистенциальные темы (такие, например, как их общая любовь к одиночеству). Лишь однажды он поднялся на борт самолета TAP для перелета из Лиссабона в Порту, хотя португальская компания, открытая в 1946 году, отправляла рейсы во многие другие страны Европы, Африки, Америки, Азии. Перелет 27 марта 1966 года (рейсом 104), который длился чуть более часа, стоил ему больших усилий. Его сопровождала толпа журналистов, и на него обрушился шквал вопросов. Во время полета Салазар не произнес ни слова, а в конце не мог скрыть отвращения. В Вимиейру или Гимарайнш он ездил на бронированном автомобиле, опасаясь нападения на дороге. В 1933 году дворец Пасу-душ-Дукиш, построенный в XV веке по распоряжению Афонсу I Португальского, внебрачного сына короля Жуана I и основателя дома Браганса, подвергся масштабным реставрационным работам, поскольку предназначался под официальную резиденцию президиума Совета, – но Салазар предпочитал спать в своем доме. Еще во время работы преподавателем он побывал в Голландии и на два дня остановился в Париже, где его очаровало метро. Однажды он отправился на пароме на остров Мадейра, но чувствовал себя неважно из-за морской болезни – как на пути туда, так и обратно. Между тем он с удовольствием бродил по парку Сан-Бенту среди кур и голубей, потому что ощущал себя в родной стихии.

Экзотика мечты

Он приобщился к иной реальности, организовав в 1940 году Выставку португальского мира, для которой попросил архитекторов собрать воедино великие португальские мифы: географические открытия, заокеанские поселения и сельские традиции. Весь мир воевал или готовился к войне, а Португалия прославляла лузотропикализм и устанавливала впечатляющий памятник первооткрывателям в честь двойной годовщины – основания государства (1140 год) и его восстановления (1640 год). Во всем этом присутствовал не только геополитический, но и человеческий момент. Для детей португальской глубинки, увязших в традициях, путешествие представляло другую сторону существования: уноситься вдаль, вновь обретать себя, насаждать культуру на Дороге специй, жить saudade – хронической португальской тоской, ностальгией по несбывшемуся и несбыточному, чувством, которое с успехом переняли бразильцы. Чтобы удовлетворить свое любопытство, Салазар облюбовал самые прекрасные места в стране, такие как Синтра или Кашкайш.

Самым большим удовольствием, помогающим к тому же снять напряжение, для него были прогулки по Зоологическому саду, в волшебной атмосфере, которая переносила его в неизведанную часть империи – а значит, и в неизведанную часть собственной души. Зоологический сад, построенный при короле Фернанду II в Сете-Риуш, был вдохновлен Садом наслаждений: в нем гармонично сочетались растительное, животное, человеческое и минеральное царства. Растительное царство было представлено обширной флорой со всех континентов, минеральное – водой и гранитом, животное – видами со всех четырех континентов, а человеческое – посетителями, которые тем или иным образом отдавали дань уважения всему остальному. Для Салазара это было ключом к неведомому, словно он был начинающим мореплавателем. Он бродил по аллеям и мостам, среди прудов, фонтанов – и наконец входил в розовый сад в восточном стиле и как будто попадал на оборотную сторону планеты. Это было подобно раю… Здесь он заново открыл для себя поэзию Венсеслау Жозе де Соузы де Морайша – офицера, дипломата, писателя, который из Макао переехал в Японию, стал отшельником, жил, погруженный в память об умерших, и посылал в Лиссабон листы рисовой бумаги васи, которые стали книгами – «Письма из Японии» (Cartas do Japão, 1904) и «Бон-Одори в Токусиме» (O 'Bon-Odori' em Tokushima, 1916).

Что побуждало человека, столь привязанного к своей родине, странствовать по территориям небытия? Прогуливаясь среди растений и животных Зоологического сада, Салазар не находил ответа на тайны существования.

Тайные романы

Он был женат на своей родине: это было оправданием для безбрачия. Антониу де Оливейра Салазар был не столько женоненавистником, сколько человеконенавистником вообще, но у него все же были реальные – или предполагаемые – отношения со многими женщинами. Власть для него была жизненной необходимостью, почти одержимостью, из-за чего он публично приносил в жертву свои чувства. О его любовных похождениях рассказывается в фильме Мануэла Карвальейру «Женщины Салазара» (1981) и в книге Фелисии Кабриты с таким же названием, вышедшей в 2006 году. Он понимал женщин и испытывал к ним некоторое любопытство, но это все не привело ни к чему конкретному, за исключением некоторых случаев, по поводу которых так и нет ясности.

Его первой юношеской любовью была Фелисмина де Оливейра, очень религиозная девушка, классическая красавица с рыжеватыми волосами. Она тоже родилась в бедной семье и была пятой из восьми детей. Фелисмина получила среднее образование, и отец отдал ее в Школу для учителей начальных классов (оплатить обучение помог их родственник, эмигрировавший в Бразилию). Девушку познакомила с Салазаром в 1905 году его сестра Марта, которая приехала учиться и жила у него в доме. В своем дневнике Фелисмина описывает Антониу как очень бледного, худого и высокого парня. Когда она впервые увидела его на вокзале в Визеу, он был одет как семинарист, и это стало началом любви – «как того хотел Бог», писала она. Любви абсолютной и платонической, вечной и религиозной. Она посвятила Салазару восторженное стихотворение и записала его в дневнике, которому поверяла свои целомудренные чувства. Впервые явившись в дом Салазара по приглашению Марты, она была в темном траурном платье по случаю смерти дяди. Ей сравнялось всего 17, и ее приняли почти как члена семьи. На 19-летие она получила в подарок от Антониу книгу стихов Суариша де Пасуша. Он читал ей эту книгу в Вимиейру, на глазах у своей матери, Марии ду Резгати. Не обращая внимания на настороженный материнский взгляд, он обхватил Фелисмину за талию и прислонил голову к ее голове. Каждое лето они встречались в родном селе Салазара – после многих месяцев переписки. Их прогулки и выезды вызывали подозрения у ее родственников: как-никак Салазар все еще был семинаристом, которого называли отцом Антониу! Когда будущий диктатор поступил в университет Коимбры, а затем занялся преподаванием и политической карьерой, он не забыл Фелисмину. В возрасте 42 лет он все еще писал ей – с намеками на любовь, но не так, как охотник преследует добычу, – с удовольствием вспоминая их дружбу, благословленную Господом. Фелисмина, тоже сделавшая неплохую политическую карьеру в Визеу, стала для бывшего семинариста ценным источником информации о его родном крае. Она указывала ему на тех, кто критиковал правительство. Они продолжали встречаться на каждом церковном празднике. Она была домом, женой, которой ему не хватало, призраком вечной любви.

В один прекрасный день – 5 сентября 1928 года – в газете O Povo появилась небольшая заметка, где упоминалось о бракосочетании в Санта-Комба-Дане доктора Салазара с Жулией Алвиш Морейрой, дочерью Гильерме Морейры, одного из преподавателей Коимбрского университета. Загадка загадок жизни Салазара, так как до сих пор нет никаких окончательных доказательств, подтверждающих или опровергающих этот брак.

Мимолетной страстью были отмечены и отношения между Салазаром и Жулией (Жулиньей) Перештрелу, дочерью бывшего работодателя его отца. Жулинья посещала школу-интернат урсулинок, никогда не пропускала утреннюю мессу и была скорее миловидной, чем красивой, но Салазар не прилагал никаких усилий, чтобы сохранить их любовь. Оружием соблазнителя он пользовался и в Коимбре, одном из самых строгих университетов мира. Ходили слухи, что Салазар проводил вечера в доме Глории Кастаньейры, пианистки, которая считала его просто избалованным мальчишкой и совсем не ценила его попытки поиграть в кошки-мышки. Но их переписка все равно продолжалась с 1918 по 1956 год.

Страсть к Марии Лауре Кампуш была более греховной, и местом их встреч стала темная квартира, арендованная на короткий срок Салазаром, тогдашним министром финансов на первом этаже дома на проспекте Дюк-де-Луле (уже потом он переехал на Руа-ду-Фуншал, где в ноябре 1932 года дал знаменитое интервью Антониу Ферру). Эта женщина из Порту была высокой, полнотелой, эксцентричной в выборе одежды и очень расточительной, когда речь шла о парфюмерии. У нее были плохие отношения с супругом, торговцем Эдуарду Родригишем де Оливейрой (они были женаты семь лет): тот обвинял ее в измене, причем сразу с несколькими любовниками. Мария Лаура довольно долго прожила в Севилье, в доме дяди своего мужа, и в возрасте 29 лет вернулась в Португалию, где попыталась покончить жизнь самоубийством, приняв большую дозу опасного лекарства. Ее поместили в больницу в Бенфике, откуда он вышла через два месяца, начала бракоразводный процесс против мужа и выиграла его. Для отношений между Марией Лаурой и Антониу больше не было препятствий. Судя по ее дневнику конца 1932 – начала 1933 года, их свидания стали регулярными. Салазар не отказался от Марии Лауры ни после ее повторного брака с другим мужчиной, который был намного старше ее, ни после ее отъезда в Мадрид.

Отношения Салазара еще с одной женщиной можно назвать скорее разговором со звездами, чем любовью. Пристрастившись к гороскопам, в 1930-х годах премьер-министр познакомился с Марией Эмилией Виейрой, танцовщицей и астрологом. Для пуританина из Вимиейру она была настоящей распутницей, способной заменить ему Марию Лауру. В 1934 году, в возрасте 37 лет, Мария Эмилия Виейра, дочь сапожника, который некогда перебрался из Порту в Шиаду, предстала перед диктатором женщиной современной и яркой: она одевалась броско, напоказ, у нее была вызывающая улыбка. Экстравагантная, разноликая, в чем-то даже сюрреалистичная, Мария Эмилия Виейра брала уроки танцев и бокса вместе с двумя сестрами. Благодаря положению ее семьи она умела играть на фортепиано, свободно говорила по-французски, жила в Кампу-Гранди и проводила каникулы в Эшториле. Она сопровождала выступления джазового оркестра как танцовщица, танцевала с лучшими клиентами отеля Avenida Palace и участвовала в шоу на борту океанских лайнеров. У нее был агент, синьор Силва, который пытался сделать из нее по-настоящему модного персонажа. Совершенно не случайно она покинула Лиссабон и отправилась в Париж времен belle époque, где вела богемную жизнь и общалась с португальской диаспорой «города света». Проведя пять лет в Париже, она вернулась на берега Тежу с картами таро в сумке. Она попыталась устроиться в театр, но, не добившись особого успеха, открыла свое собственное заведение «Макавенкуш» на широкой Авенида да Либердаде, ведущей к площади Росиу. Среди документов Фонда Салазара, хранящихся в Торре-ду-Томбу, есть и его гороскопы, как личные, так и политические: угрозы от людей, знакомых премьер-министру, проблемы с кишечником, финансовые проблемы, траур, год, в котором будет слишком много смертей… Несмотря на то что у Виейры были отношения с журналистом Адольфу Норберту Лопишем, главным редактором газеты Diário de Lisboa, диктатор включил ее в число своих тайных советников и дал ей прозвище Сладкоежка, потому что она каждый день пила гоголь-моголь из восьми яиц – своего рода эликсир жизни, согласно ее собственной теории… Словом, гороскопы Марии Эмилии определяли решения португальских властей в течение по меньшей мере 30 лет.

Когда в мае 1945 года Салазар пригласил дону Амелию Орлеан-Брагансу на чай в Сан-Бенту, позволив ей вернуться на родину из версальской золотой клетки, он созвал множество дам, отягощенных ностальгией по императорскому двору, который был уничтожен Республикой. Среди цветов, специально привезенных с Азорских островов и Мадейры, чайников, от которых пахло Гоа, и экзотических заморских фруктов старые придворные дамы соревновались за право побеседовать со своей любимой госпожой. Среди гостей особенно выделялась Каролина Ассека, племянница графини Сабугозы: темноволосая, среднего роста, с пытливым взглядом. В то время ей было около 45. Она сопровождала Мануэла II в его печальной британской ссылке и переняла лондонские привычки: модно одевалась, говорила на безупречном английском, читала классиков британской литературы. По возвращении в Синтру Каролина принялась приглашать представителей древних знатных родов и больших людей нового режима в свой сад, устраивала каретные прогулки во дворце Пена, пешие прогулки до Монсерратского дворца среди высоких древовидных папоротников или вдоль великолепной улицы Волта-ду-Душе – в лесной прохладе, с видом на зачарованную гору, любимую Эсой де Кейрошем[20]. В 19 лет Каролину выдали замуж за наследника графа Анадии: четыре года спустя ее супруг погиб в конном состязании.

Со своей классической галантностью Салазар перенаправлял цветы, которые каждое утро привозили в Сан-Бенту, в роскошную Синтру. Туда же, втайне от Марии де Жезуш, премьер-министр отправлялся на обед в субботу или воскресенье, а затем посылал к Каролине водителя с запиской, содержащей просьбу принять его. Они долго переписывались – диктатор и графиня. Своим изящным почерком благородная дама утешала государственного деятеля, а тот жаловался ей на трудности, с которыми он сталкивался, и на свою «бесконечную», как он выражался, тоску – пресловутую португальскую saudade. Стиль Каролины почти сразу же превратил ее в первую леди салазаровского двора: на нее, конечно, неприязненно косилась дона Мария, но зато благосклонно смотрели представители различных аристократических домов, которые уже планировали реставрацию монархии в Португалии. Враждебность экономки, высказывания крестницы диктатора Микаш и неодобрительное отношение сына Каролины, Мануэла Жозе Паиша ду Амарала, привели к постепенному охлаждению отношений. Водитель перестал приносить свежие цветы и записки в маленький дворец в Синтре, Салазар дистанцировался от намерений аристократов, разместившихся на золотом побережье, а дорога любви становилась все более крутой. По дороге в Лондон (диктатор использовал графиню для поддержания хороших отношений с королевой) Каролина писала, что ее единственное утешение в том, что для Салазара все это было, по ее выражению, «прихотью».

В последние годы жизни наибольшее влияние на диктатора оказала французская журналистка Кристин Гарнье – светловолосая, кудрявая, невысокого роста. В 1951 году она обратилась к постояльцу Сан-Бенту с просьбой о беседе: она писала книгу о его жизни. Ее настоящее имя было Раймонда Жермена Каген. Дочь морского офицера, она родилась во Фландрии в 1915 году и за свою жизнь успела побывать и манекенщицей для Marie Claire, и журналисткой ежедневной газеты Le Figaro. Ее первым мужем был Раймон Брет-Кох, родственник знаменитого врача, открывшего туберкулезную палочку. Салазар согласился выполнить ее просьбу при единственном условии – что он лично одобрит каждую страницу (так как он прекрасно знал французский). По прибытии в Лиссабон в течение трех дней Кристин сопровождал по городу агент Гильерме Перейра де Карвалью. Под давлением журналистки Перейра позвонил подруге Салазара, чтобы договориться о встрече, которая в итоге состоялась в форте Санту-Антониу. Кристин миновала разводной мост, и ее встретил человек, одетый в белый льняной костюм. Он сопроводил ее вдоль просторных коридоров поместья в комнату с двумя стульями. Она приняла его за секретаря. «Когда придет председатель?» – спросила она. «Председатель – это я», – ответил тот. Гарнье, пораженная простотой человека, который правил территориями по всей планете, сумела завоевать его симпатию и через несколько дней получила приглашение переехать в Санта-Комба-Дан, где ее поселили в пансионе Ambrosia. Беседы с диктатором продолжились: они состояли из баек, правдивых историй и легенд. Книга «Отпуск с Салазаром» была опубликована французским издательством Grasset (и имела успех), а затем – португальским издательством, принадлежавшим Антониу Марии Перейре. С тех пор на журналистку время от времени обрушивался вал подарков от любезного диктатора: портвейн, цветы, ананасы, деликатесы и лакомства с Азорских островов. Однажды в Дакар, где журналистка делала репортаж, ей прислали три ящика красного вина из Дана. Ее муж обнаружил письма Салазара, вспыхнула ссора, и Кристин разошлась с ним. Когда она вышла замуж во второй раз, диктатор никак на это не отреагировал: да, он публично отстаивал идеалы традиционной семьи, но, не смущаясь, продолжал писать ей и звонить по телефону вплоть до рокового момента. То, что журналистка оказалась в Португалии именно тогда, когда диктатор переживал кризис, можно было считать знаком судьбы.

Дочь писателя и посла Антониу Фейжу, Мерседиш де Каштру, была довольно космополитически настроенной женщиной, сильно опередившей замкнутое провинциальное португальское общество. Неудивительно, что ей удалось привлечь внимание председателя Совета. Их редкие встречи компенсировались постоянной перепиской на французском языке в 1940-е годы и в послевоенный период. Они прекрасно понимали друг друга. В письмах Мерседиш называла Салазара «ангелом» и «любимым», хотя недавние исследования показали, что между ними никогда не было настоящих романтических отношений. После смерти отца Мерседиш оказалась под опекой своего дяди, шведского посла Свена Бергиуса: он предоставил ей полную свободу действий, и она, поселившись в парижском отеле Arcade у тетки по материнской линии, общалась со сливками общества всех стран мира. Хотя Мерседиш, обожавшую сигареты Gauloises, нельзя было назвать красавицей (угловатое лицо, огромные черные глаза и большой рот), ее портреты писали самые разные парижские художники, которые называли необычную португалку Нинетт. Она вышла замуж за богатого землевладельца из Эквадора, а во время немецкого вторжения покинула Париж и поселилась в Шиаду, в отеле Borges, рядом со знаменитым отелем Brasileira. В той шпионской игре, которая происходила в столице Португалии во время Второй мировой войны, Мерседиш оказалась темной лошадкой. Салазар принял ее в послевоенный период, в общем-то, из прихоти, но в итоге она стала часто появляться в коридорах Сан-Бенту: к этому ее подталкивал и Антониу Ферру, который помог ей начать журналистскую карьеру, хотя она плохо говорила и писала по-португальски. Ее письма на французском, написанные торопливым, но почти каллиграфическим почерком, были полны двусмысленностей, которые очаровывали Салазара. В чудо-мире Лиссабона, не омраченном войной, она выдавала себя за шпионку. Ей приписывали влияние как на британский двор, так и на де Голля. И конечно, раз в неделю Салазар входил в номер 301 на третьем этаже отеля Borges, где она остановилась. В нарушение гостиничных правил и не удостаивая взглядом швейцаров у стойки регистрации, он направлялся к лифту. В других случаях Мерседиш возвращалась в отель на президентской машине, а водитель выходил и быстро открывал дверь. Затем она вернулась в Париж и продолжила писать – как на португальском языке, так и на французском.

К горячим 1960-м относятся и совершенно невинные отношения, сложившиеся у Салазара с Марией да Консейсан Сантаной Маркиш, двоюродной сестрой Жулиньи Перештрелу. Она жила в Лиссабоне, на Руа-даш-Аморейраш, но при этом не стеснялась летом снимать номер в отеле Atlantico в Эшториле, чтобы быть поближе к председателю Совета. То, что она была родственницей работодателя отца Салазара, оказалось для нее еще одной ступенькой на социальной лестнице. Мария да Консейсан – сефардская еврейка, привыкшая к дальним путешествиям, образованная и эрудированная, поклонница романов – вовсе не была эталоном красоты: невысокого роста, в очках с толстыми стеклами, с темно-каштановыми волосами. Но она не утрачивала элегантности даже в своем загородном поместье в Элваше, куда приглашала Салазара каждый декабрь – на забой свиней. Когда ее отец Кандиду умер, вдова и дочь оказались в тяжелом положении и получили неоценимую поддержку от диктатора. Ходили сплетни, что диктатор был любовником обеих женщин, хотя более достоверные источники свидетельствуют, что эти отношения никогда не выходили за рамки платонических. На фотографиях 1953 года Марию да Консейсан можно часто увидеть рядом с Салазаром: на берегу моря в Фигейра-да-Фош, на обедах в Санта-Комба-Дане, во время визитов в местные деревни, на встречах с высокопоставленными лицами. У них была большая разница в возрасте: ей – 37, ему – 63. Но Мария да Консейсан надеялась, что вскоре окажется замужем за самым влиятельным человеком в стране. Он в своих письмах называл ее Мариазинья и утешал в печали. Больше, чем ее саму, он любил ее общество. Ни одна другая женщина официально не жила, как она, во дворце в Сан-Бенту и не находилась рядом с ним летом. Она гуляла с диктатором в саду его резиденции, когда Антониу Роза Казаку объявил об обнаружении тела генерала Делгаду возле Оливенсы. Мариазинья была потрясена. С этого момента доверие между ними было разрушено навсегда.

Покров тайны над интимной жизнью диктатора не позволяет сделать какие-либо выводы о сексуальных наклонностях Салазара. Даже сегодня в Португалии его описывают по-разному: получается, что он патриотически целомудренный развратный женоненавистник, сублимирующий нехватку близости, да еще и с двумя тайными детьми. Письма, которые предполагаемые любовницы посылали ему, полны восхищенных комплиментов и часто двусмысленностей, однако по ним ничего нельзя сказать однозначно по поводу содержания их отношений – ни в физическом, ни в сентиментальном плане. Над всеми свидетельствами и двусмысленными намеками преобладает платонизм, который исчерпывающим образом удовлетворял влечение диктатора к женщинам. Вследствие многих лет воздержания и религиозного благочестия Салазар всю жизнь сохранял сильные развратные (и, возможно, вуайеристские) наклонности – в португальском языке таких, как он, называют femeeiro: женолюб или, грубее, бабник. Но и в этом его поведение было противоречиво. В конце концов, за 40 лет ни одна женщина не добилась статуса первой леди, как мы сказали бы сегодня.

Встреча с Салазаром повлияла на жизнь многих женщин: Фелисмина дала обет целомудрия; Жулинья Алвиш Морейра, предполагаемая жена, умерла, так и не выйдя замуж (во второй раз?); Мария Лаура вторично вышла замуж, жила с мужем в Мадриде, наслаждалась солнцем Иберийского полуострова, но и она не гнушалась приезжать в отель Borges в Шиаду, чтобы время от времени встречаться с диктатором. Астролог и танцовщица Мария Эмилия Виейра вплоть до конца 1990-х под псевдонимом Сибила гадала по звездам и составляла гороскопы, а до 1967 года толковала астрологические послания для слабеющего диктатора, родившегося 28 апреля под знаком Тельца. На 1968 год было предсказано, что Марс противостоит Меркурию, который у Салазара в Тельце, и что по этой причине может произойти несчастный случай. Марии да Консейсан Сантане Маркиш оказали большую честь: она была приглашена президентом Республики на похороны бывшего премьер-министра в Санта-Комба-Дан. Она прожила долгую жизнь и скончалась уже в новом веке в Элваше. В гостиной она до самой смерти держала фотографию, на которой она была запечатлена вместе с Салазаром. Гарнье успела посетить Салазара в третий раз, в больнице Красного Креста. Тройка была ее счастливым числом: она вышла замуж в третий раз и покинула этот мир в Овер-сюр-Уаз 16 июня 1987 года, оставив после себя около 30 опубликованных книг.

Мария де Жезуш, экономка страны

«После моего приезда в Лиссабон Мария взяла на себя ответственность следить за всем, чтобы победить мою небрежность. Она освободила меня от любых забот о материальном и лучше меня знает, что мне нужно», – так Салазар описывал Кристин Гарнье роль своей экономки Марии де Жезуш Каэтану Фрейре. Если он отдал себя родине, она отдала себя Салазару – душой и телом, отказавшись от всех удовольствий. Она умерла старой девой, а жила только и единственно для него и ради него. Она любила его беззаветно, никогда не признаваясь ему в этом. Непоколебимость, строгость и честность Марии были щитом – и слишком часто шипастым, – за которым скрывалась безжалостная логика власти. Можно сказать, что она представляла собой маски Салазара, все то, что было в нем таинственного, скрытного, развратного, мстительного.

Мать? Покровительница? Любовница? Как назвать эту воинственную женщину, плод португальского сельского матриархата? Возможно, она была скорее правительницей, чем экономкой португальской империи. Как и сам Салазар, дона Мария ненавидела путешествия и была привязана к сельскому миру, а маленький дворец Сан-Бенту она превратила в своеобразную ферму ужасов. «А теперь мы вступаем в царство Марии», – сказал Салазар Кристин Гарнье, когда они, пройдя через сад, приблизились к курятнику. Дошло до того, что куры обитали в парке сотнями. Было там и множество уток, собак, кроликов, голубей. Сельское начало и сельский дух предков фактически стали политическим ориентиром Нового государства.

Дона Мария, о существовании которой мало кто знал, была вестницей слухов и мнений: она ходила по рынкам, слушая разговоры, и докладывала Салазару, который не слишком любил общаться с людьми. Когда кто-то все же узнавал ее и просил помочь «исчезнувшему» или арестованному человеку, она клала записку в карман, но знала, что «господин доктор» получает множество писем от женщин и матерей осужденных, умоляющих о милосердии, – и ни разу даже не пошевелился. Официально диктатор не занимался грязными делами. Этими вопросами ведали директор ПИДЕ Силва Паиш и советник Барбиери Кардозу. Салазар же не пачкал руки.

Дворец в Сан-Бенту был не только местом размышлений, но и местом семейного единства. Первый этаж дворца был отведен под дела государства, а второй – под личные. Счетчиков электроэнергии было тоже два: по одному платило государство, а по другому – Салазар. Ворчливая дона Мария вставала между Салазаром и миром непроницаемой стеной и непреодолимым барьером. Она просыпалась в шесть утра, приводила дом в порядок, в семь завтракала ячменной кашей и гренками. Ее недоверие к ближнему было непробиваемым. Не стоило потакать слабостям диктатора, надо было сдерживать их, и только дона Мария, которая была на пять лет моложе Салазара, могла заткнуть эти пробоины, образованные его непостоянным характером.

Дона Мария, крестьянка, родилась в деревушке Фрейшиоза в Санта-Эуфемии 20 июня 1894 года, и у нее было множество братьев и сестер. Она отправилась на заработки в Коимбру и познакомилась там с Салазаром и Сережейрой, у которых и работала. Когда Салазар, бывший преподаватель из Коимбры, был назначен министром финансов, он попросил дону Марию последовать за ним в Лиссабон, несмотря на несогласие будущего кардинала. Их социальное восхождение было в некотором роде обычным, естественным, плавным, а ей удалось прыгнуть выше головы, превратившись из горничной в экономку, безупречную, строгую, безоговорочно преданную. Словом, по мнению многих историков, в «самую значительную женщину ХХ века» Португалии.

Мария де Жезуш, приехав в Лиссабон совершенно неграмотной, взялась за образование и доучилась до четвертого класса. Освоив чтение и письмо, выучив цифры и арифметику, она контролировала домашние расходы, договаривалась о ценах на рынке. Позже она взяла на себя труд по сортировке писем, которые получал «господин доктор», и начала принимать решения, кого впускать к нему, а кого нет, став посредником между председателем Совета и всеми его настоящими и мнимыми друзьями. Со временем среди политиков и юристов стало принято писать ей напрямую. В Сан-Бенту ее с нежностью называли A Tia (Тетя). Единственная поблажка, которую она себе позволяла, – еженедельное посещение парикмахера: в салоне Монтейру она красила волосы в темный цвет, поскольку седина у нее появилась еще в молодости. Она носила темную одежду, сшитую на заказ. Как сторожевая собака, она следила за женщинами, окружавшими диктатора: свободно вздохнуть могли только журналистка Кристин Гарнье, поскольку экономка знала, что та замужем, и Мария да Консейсан Сантана Маркиш – она была родом из той же местности. У нее не было никакого официального звания, но она оказалась первой женщиной страны: ее тень на 40 лет нависла над судьбой государства. После смерти диктатора она переехала в небольшую квартиру в Бенфике, а затем в дом престарелых в Сан-Жуан-де-Бриту, где и умерла 22 мая 1981 года. В ходе гинекологического обследования, проведенного в доме престарелых из-за инфекции мочевого пузыря, обнаружилось, что она была девственницей.

Микаш, истинная невинность?

В течение 35 лет Мария да Консейсан де Мелу Рита была подопечной Салазара. Она родилась в 1929 году и переехала из Лажеозы в Лиссабон в очень юном возрасте. О ней узнали в 1938 году благодаря обложке газеты O Século, где она была изображена рядом с председателем Совета, ставшим для нее почти что приемным отцом. Она жила в доме диктатора с 6 до 28 лет, и у Салазара таким образом появилось некое подобие семьи – благодаря родству экономки с ней. Чтобы отличать ее от доны Марии, Салазар дал ей прозвище Микаш. Девушка росла в боязливом благоговении перед всемогущей домоправительницей, которая определяла почти все решения португальского лидера.

Микаш училась в гимназии и в Коммерческом институте, затем устроилась на работу в Институт помощи несовершеннолетним. Она вышла замуж за Мануэла Риту во дворце Сан-Бенту в 1957 году, а через год у них родился первый сын, которого назвали Антониу. Крестным отцом мальчика стал сам Салазар. Второго ребенка, девочку, назвали Маргаридой.

Покинув этот мир в 2017 году, Микаш, однако, успела рассказать историю своей жизни в книге-интервью Жоакима Виейры «Мои 35 лет с Салазаром» (Os meus 35 anos com Salazar). Диктатор, конечно же, выступает в этой истории как своего рода приемный отец. Некоторая тень сомнения, однако, возникает при чтении страниц ее исповеди о последнем периоде жизни политика: например, о роли «Тети» доны Марии. «Тетя» якобы скрыла от нее инцидент с подологом, и только «взрывоопасная нервозность» экономки выдавала, что не все в порядке: она сделала все возможное, чтобы убедить всех вокруг, что премьер-министр здоров и прекрасно осознает происходящее. Микаш вспоминает, что все вечера после работы она проводила в Сан-Бенту: Салазар всякий раз сидел за своим небольшим столом, рядом с молельней. «Я не уверена, что он всегда узнавал меня, но я называла ему свое имя, он улыбался, и становилось понятно, что он знает, кто перед ним. По правде говоря, мне казалось, что у "господина доктора" моменты просветления сменялись моментами, когда он выпадал из реальной жизни». По словам Микаш, у диктатора – теперь уже бывшего – случались длительные периоды молчания и явной отчужденности. Возможно, он был куда более вменяемым, чем делал вид, и ничем не выдавал своего состояния, а наблюдал и впитывал все, что происходило у него перед глазами. Он по-прежнему говорил односложными словами, хотя иногда и мог выдавить очень тихим голосом длинную законченную фразу. У себя в дневнике Микаш описывала некоторые эпизоды их общения – так, 30 ноября 1969 года у них состоялась вполне плодотворная беседа, хотя и с оттенком некоторой грусти. «Пожалуйста, приходи чаще, потому что скоро меня тут не будет», – сказал тогда бывший диктатор. Микаш также вспоминает о некоторых автомобильных поездках, совершенных в те два года, с 1968-го по 1970-й, – например, о посещении фермы Дуарте Мартинша в Эшториле. Когда было «объявлено о его смерти», говорит Микаш, «настал конец ужасной агонии мученика».

Пользуясь благосклонностью звезд

Он вознесся к вершинам власти вопреки самому себе – ведь он утверждал, что ему хорошо среди домов Коимбры и виноградников Вимиейру. Будучи депутатом парламента, он присутствовал только на одном заседании; став министром финансов, он собрал вещи и уехал, а в качестве председателя Совета он заявил, что может жить в Сан-Бенту, как в лачуге. В конце 1960-х годов моралист Салазар на некоторое время перестал исповедоваться и причащаться, превратившись в спиритуалиста и приверженца оккультизма, захлестнувшего Португалию в начале XX века (о чем свидетельствуют «Эзотерические страницы» Фернандо Пессоа).

Особняк Сан-Бенту стал прибежищем оккультных практик: здесь собирались Мария Эмилия Виейра, она же Сибила, Кармен Лара, Мадам Икс, разбиравшаяся в магнетизме Фернанда Морейра и известный медиум с юга Тежу по имени Жоанзинью де Алкошете. Никто из приближенных к Салазару политиков не знал об этой странной склонности, которая, впрочем, имелась и у других диктаторов, например у Гитлера. Здесь царил культ доктора Жозе Томаша де Соуза Мартинша, умершего в 1897 году, известного как «чудесный доктор» (его «чудеса» так и не были признаны католической церковью), и часто Салазар инкогнито посещал его могилу на кладбище Альяндра. Он заинтересовался спиритуалистами и тамплиерами, читал о легендарных розенкрейцерах – тайном мистическом обществе. Он сотрудничал с масонами, но объявил вне закона «Великий восток Португалии». Он участвовал в одном начинании Спиритической федерации, чтобы потом конфисковать все ее движимое и недвижимое имущество. «Он держится руками за голову, он очень страдает», – сказал о нем один медиум, пытающийся раскрыть его истинную природу. «Я живу печалью, один Бог знает, сколько мне приходится страдать», – признавался он своему другу Жозе Нозолини, который был депутатом с 1935 года, затем губернатором Фуншала и послом – при Святом престоле и в Мадриде.

«Красные» из Бенфики

«Бенфика» побеждала в Кубке европейских чемпионов два раза подряд – в сезонах 1960/61 и 1961/62 годов. Считалось, что для Салазара стало большим облегчением, когда он смог предложить Европе новый феномен – многонациональный клуб, способный на крупнейшие победы континентального масштаба: в одном финале «Бенфика» обошла «Барселону», в другом показала класс мадридскому «Реалу», победив со счетом 5: 3. Всего в 1960-х «Бенфика» сыграла в трех финалах (уступив «Интеру», «Милану» и «Манчестер Юнайтед»). В действительности режим не питал особых симпатий к «Бенфике». Руководство клуба было избрано демократическим путем – вопреки всему, что происходило в стране. Болельщиков клуба полиция называла сбродом. Клубный цвет – красный – напоминал о тех, кто боролся за свободу. А его гимн, Avante Benfica, запретила цензура, поскольку он напоминал о коммунистической газете.

Многие функционеры «Бенфики» – от Мануэла да Консейсан Афонсу, который был рабочим, до Фелиша Бермудиша, автора запрещенного гимна, от Жуана Таманьини Барбозы до Жулиу Рибейру да Кошты – так или иначе боролись против фашизма. Жозе Магальяйнш Годинью, известный противник режима, был первым директором журнала «Бенфики». Президент Рибейру да Кошта был вынужден уйти в отставку, поскольку его считали антифашистом. Из португальских футбольных клубов наиболее «социально близким» для режима Салазара был лиссабонский «Спортинг», хотя сам диктатор и не любил футбол. В первые 25 лет правления Салазара «Спортинг» выиграл 10 национальных титулов, «Бенфика» – 9, «Порту» – 5 и «Белененсиш» – 1. В 1940-х годах «Порту» также пользовался уважением у режима. Неслучайно его игроки выходили на поле с римским приветствием.

Символами той команды, ставшей чемпионом Европы, были Эйсебио да Силва Феррейра, родившийся в бедной мозамбикской семье, забивший за «Бенфику» более 470 голов, Жоаким Сантана Гимарайнш и Мариу Эштевиш Колуна, которые открыто выступали за независимость колоний. Неслучайно, что многие известные левые – сторонники «славных красных орлов»: Алвару Куньял, писатель Жозе Сарамаго, Шанана Гужман (один из архитекторов независимости Восточного Тимора и нынешний премьер-министр страны), Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш, бывший глава ПКП Жерониму де Соуза, композитор и пианист Антониу Викторину де Алмейда, актер и режиссер Артур Семеду, писатель и поэт Мануэл Алегре, политик Мигел Порташ.

Если вы посетите первый этаж «Эштадиу да Луш», домашнего стадиона «Бенфики», то комната трофеев расскажет вам историю этого лиссабонского клуба, который достиг своего пика в 1962 году, одержав вторую европейскую победу подряд. Основной состав той легендарной «Бенфики» до сих пор жив в памяти любителей футбола. В нападении играли Жозе Аугушту, Эйсебио, Жозе Агуаш, Мариу Колуна, Антониу Симойнш. Венгерский тренер Бела Гуттманн, следуя примеру Бразилии, победившей на чемпионате мира 1958 года, выбрал революционную для того времени схему 4–2–4, но куда важнее схем были игровые идеи. Алберту да Кошта Перейра был уверенным вратарем, Жерману де Фигейреду – непроходимым центральным защитником, Колуна – мозгом команды, Эйсебио – бомбардиром. «Черную пантеру» Эйсебио клуб несколько раз пытался продать в Италию – сначала в «Милан» (но трансфер остановил лично Салазар), а затем в «Интер» (но после поражения Италии от Северной Кореи на ЧМ-1966 итальянская футбольная федерация запретила подписывать контракты с иностранцами). Эйсебио, скончавшийся в 2014 году, успел увидеть статую, воздвигнутую в его честь перед входом на «Эштадиу да Луш».

Гуттманн, довольно долго проработав в Италии («Падова», «Триестина», «Милан» и «Виченца») и в перерыве съездив на Кипр (АПОЭЛ), ненадолго вернулся в Венгрию, потренировал бразильский «Сан-Паулу» и наконец перебрался в Португалию – сначала в Порту, где в первом же сезоне привел городской клуб к чемпионству, а затем в Лиссабон. С «Бенфикой» он сходу выиграл чемпионат, а затем потеснил на европейском троне легендарный мадридский «Реал». Об Эйсебио, сыгравшем в этой победе не последнюю роль, он услышал в парикмахерской, и уже через неделю чемпион Мозамбика был в португальской столице. Венгерский тренер покинул клуб после сезона 1961/62 года, когда «Бенфика» потерпела поражение в Межконтинентальном кубке от уругвайского «Пеньяроля» и стала в чемпионате всего лишь третьей. Он обвинил президента клуба в «неорганизованности» и отправился тренировать именно «Пеньяроль» – лучшую и самую итальянскую команду Уругвая (даже ее название происходит от названия пьемонтского города Пинероло). Он вернулся в «Бенфику» в 1965 году, а затем снова перешел в «Порту», что вылилось в скандал и вызвало бурю негодования у болельщиков «славных красных орлов».

Явления Фатимы

Салазар старался всячески использовать знаменитые «чудеса», происходившие в Португалии. Десятилетняя пастушка Лусия душ Сантуш и ее двоюродные брат и сестра – семилетняя Жасинта Марту и десятилетний пастушок Франсишку Марту, 13 мая 1917 года гнали скот по склону в Кова-да-Ирия неподалеку от португальского города Фатима. Когда дети поравнялись с дубом, сверкнула молния и они увидели «Даму» – фигуру женщины, одетую в белое и «сиявшую ярче солнца»: Богоматерь, решили они. Женщина назначила детям встречу в том же месте 13-го числа каждого месяца и являлась им вплоть до 13 октября, когда на глазах у тысяч верующих произошло «Чудо солнца». Ниспосланные откровения касались окончания Первой мировой войны, начала Второй мировой войны, коммунистической угрозы.

В 1930 году католическая церковь признала явления Богоматери Фатимской чудесами. С этого момента Фатима стала отражением глубоко католической нации, символом национального примирения и встречи национальной и небесной судьбы Португалии. Кардинал Мануэл Гонсалвиш Сережейра стал проповедником этого чуда, а Салазар и президент Кармона были вовлечены в процесс признания на всех этапах: их видение католицизма было жертвенным, основанным на трех скорбных «тайнах Фатимы» – пророчествах. Салазар писал, что Фатима – «это мучительное восхождение на Голгофу: на вершине люди могут умереть, но родина будет спасена». В первые годы диктатуры Фатима и Салазар всегда упоминались вместе в школьных учебниках и в молитвах к Марии, Святой Марии, Непорочной Марии, Марии Фатимской. Христианское символическое пространство было упорядочено в соответствии с осями небо – земля, рай – ад (правое – левое) и наследием Ветхого Завета, в то время как имя Салазара ассоциировалось со словами «настоятель», «алтарь», «высота». Как писал Антониу Ферру, «это имя – Салазар, сами буквы его имени принадлежат уже не человеку – они отражают духовное состояние страны, ее глубокое стремление к возрождению, законные притязания на политику без "политики", на настоящую политику».

Там, где Божья Матерь решила явить себя, среди мягких пейзажей португальской сельской местности, Салазара называли «добрым господином». В конце концов, он был любимым сыном той традиционной, мифической, архаичной, сказочной страны, которая легла в основу его политической идеи возвеличивания национальной гармонии, «маленького португальского дома», о котором говорил Камоэнс, деревни-нации. Это была этическая и социальная, а не только институциональная модель: она направляла символическое путешествие Португалии – от великих мореплавателей, принесших миру христианское слово, до явления Девы Марии простым пастушкам из глубинки в качестве награды за историческую и проповедническую миссию нации Генриха Мореплавателя. Чудо Фатимы подхлестнуло представления о «трансцендентной судьбе» Португалии, стало светом, католическим маяком, который направлял правителей, сопровождая их в «ностальгии по невозможному». Ватикан, как уже говорилось, признал Фатимские явления чудом (в том числе на основании ответов, данных Лусией Пию XII), а в конце войны объявил Богоматерь Фатимскую царицей мира.

Но это чудо рисковало поставить под угрозу отношения между государством и церковью в 1960-е годы. Когда Павел VI объявил о намерении посетить Индию, португальское государство, все еще уязвленное из-за потери Гоа, выразило протест, назвав эту поездку «неоправданно неуважительным, бесполезным и несправедливым поступком для католической страны». Павел VI не прислушался к Лиссабону и, приняв приглашение кардинала Валериана Грасиаса, архиепископа Бомбея, со 2 по 5 декабря 1964 года участвовал в 38-м Международном евхаристическом конгрессе. Благодаря вмешательству кардинала Сережейры папа в последний момент уклонился от посещения базилики Бон-Жезуш в Старом Гоа и преклонения колен перед усыпальницей святого Франциска Ксаверия.

Индия, возглавляемая с 1947 года премьер-министром Неру, сторонником политики толерантности и одним из лидеров Движения неприсоединения, в те годы имела очень напряженные отношения с соседним Пакистаном, что через некоторое время вылилось в вооруженный конфликт за контроль над Кашмиром. Кроме того, несмотря на индустриализацию (Индия стала седьмой страной в мире по уровню промышленного развития), индийцы все еще жили в условиях серьезного экономического дисбаланса, многие в бедности и даже в нищете. Христиане составляли всего 3 % населения, остальные жители исповедовали индуизм и ислам.

По словам личного секретаря папы, дона Паскуале Макки, поездка в Индию дала понтифику возможность разработать энциклику Populorum progressio, обнародованную в 1967 году и осужденную Салазаром. И это в тот самый год, когда Павел VI посетил Фатиму по случаю 50-й годовщины чуда! Прежде чем отправиться в португальскую деревню, Павел VI хотел открыть конверт, содержащий «тайны Фатимы», записанные сестрой Лусией душ Сантуш (девочка-пастушка выросла и стала монахиней). 13 мая он вылетел из Рима на борту самолета авиакомпании TAP. Его путешествие из Лиссабона в Фатиму сопровождалось звоном всех колоколов страны. Во второй половине дня он отслужил мессу перед святилищем в присутствии миллиона человек. По этому случаю Павел VI провел очень короткую беседу с сестрой Лусией, которой было разрешено покинуть монастырь в Коимбре, но общаться с ней на публике не стал. В благоговейной тишине он произнес перед верующими проповедь, посвященную в значительной степени миру во всем мире. Затем понтифик ограничился короткой встречей с Салазаром в присутствии журналистов. Диктатор отделался обычной иронией: «Я обращался к понтифику как к Вашему Святейшеству, а он ко мне – как к Вашей Вечности».

Фаду под цензурой

Салазаровская диктатура пыталась загнать в рамки даже фаду – посредством предварительной цензуры текстов и регистрации профессиональных исполнителей. Это привело к постепенному исчезновению социалистической и анархической составляющей, которая была так важна при зарождении этого музыкального жанра. В то же время «национализация» фаду обеспечила жанру немыслимые доселе распространение и известность, в том числе благодаря великим исполнителям – от Эрсилии Кошты до Берты Кардозу, от Алфреду Марсенейру до Фернанду Фариньи, и, конечно же, никак нельзя забыть Амалию Родригеш. Это был золотой век фаду: тогда жили и творили такие композиторы, как Рауль Ферран, Фредерику Валериу, Алберту Яниш, Ален Ульман, Фредерику де Фрейташ, Ренату Варела. Некоторые поэты-фадишты, такие как Жуан Линьяриш Барбоза, Силва Тавариш, Фредерику де Бриту, Жулиу де Соуза, Педру Родригиш, Жозе Режиу, наполнили свои тексты великими чувствами: муками любви, тоской по ушедшим, повседневной жизнью, любовными встречами и расставаниями. Наряду с профессиональным фаду, однако, было и другое – фаду баров и таверн, существовавшее на границе преступного мира и мелкого городского криминала и именуемое фаду-вадиу («фаду бродяг», «фаду бездельников»): народное и стихийное, с более интимным и тайным, вызывающим и протестным содержанием.

Счастливая встреча в 1960-х Амалии Родригеш и Алена Ульмана изменила судьбу этого музыкального жанра, несмотря на то что их личные судьбы разошлись (она стала, пусть и против своей воли, символом Нового государства, а он – противником режима). Взяв в качестве примера певца и анархиста Лео Ферре, который сочинял песни на стихи Рембо и Верлена, Ульман положил на музыку стихи великих португальских поэтов, таких как классики Луиш де Камоэнс, Жуан де Деуш, Жуан Рориш, Камилу Каштелу Бранку, современники Жозе Карлуш Ари душ Сантуш, Алешандре О'Нилл, Педру Омен де Мелу, Мануэл Алегре, Давид Муран-Феррейра и многие другие. В качестве композитора Ульман написал для Амалии около 60 фаду.

Ульман, выходец из еврейской семьи, был связан с левой и антифашистской оппозицией. В 1966 году его арестовала ПИДЕ и посадила в тюрьму, а затем депортировала во Францию. В Париже он взял на себя руководство семейным издательством Calmann-Lévy, основанным в 1836 году Симоном Леви. Среди его композиций – Meu Amor é Marinheiro на текст стихотворения Мануэла Алегре Trova do Amor Lusíada, написанного в Луанде, в неволе. Ульман рассказывал, что его песню Fado de Peniche запретили, потому что сочли гимном политических заключенных, содержащихся в этой печально известной тюрьме. Во время Революции гвоздик он защищал Амалию от обвинений в поддержке режима. Впрочем, Амалия тоже проявила себя как противница угнетения, исполнив прекрасную песню Inch'Allah, написанную Сальваторе Адамо в 1967 году. Вместе с Аленом Ульманом другие левые фадишты, такие как Карлуш ду Карму, Жозе Афонсу и Жозе Карлуш Ари душ Сантуш, способствовали возрождению фаду в португальской народной традиции и после революции 1974 года.

5

Два года мертв, но жив

В течение всего периода диктатуры он был тенью – человеком живым, но отсутствующим, отстраненным и холодным, человеком, которого тошнит от «власти толпы». Он никогда не присутствовал на разрезании ленточек, не наносил визиты в иностранные государства, не бывал ни на совместных ужинах, ни на международных встречах… словом, он был иконой без поклонения. Теперь, вернувшись в Сан-Бенту, он стал живым мертвецом – но теперь он хотя бы оказался вдали от этих лицемерно-торжествующих слез, от этих дворцовых интриг, которые разворачивались рядом с палатой № 68, где он лежал в ожидании смерти, которая все не приходила и не приходила. Кардинал Сережейра даже написал с помощью отца Морейры даш Невеша похоронное молитвословие продолжительностью 18 минут. И, видимо, два года спустя он прочитал то самое молитвословие, которое написал в 1968 году, поскольку агония живого трупа длилась целых два года – как и притворство высокопоставленных чиновников.

Когда настал день его выписки из больницы, 5 февраля 1969 года, дона Мария попросила скорую помощь и врачей сопроводить Салазара домой. Естественно, руководители клиники переспросили:

– Куда?

– К нему домой, – резко ответила экономка.

– Куда именно «к нему»? – спросили чиновники.

– Господа прекрасно знают, где находится его официальная резиденция. В дом, который в Вимиейру, нельзя везти человека в таком состоянии, – сказала женщина.

Президент Томаш позвонил Марселу Каэтану, и тот дал добро на возвращение Салазара в Сан-Бенту.

Доктор Коэлью проконсультировался с Национальной службой метеорологии: когда термометр показал 10 градусов и выглянуло солнце, он приказал машине скорой помощи приехать и забрать больного.

По мнению доны Марии, все должно было снова стать как раньше. Никто – ни врачи, ни медсестры – не должны были открывать великому больному, что изменилось в политической жизни страны: бывшие министры должны были оставаться министрами, губернаторы – губернаторами, начальники ПИДЕ – начальниками ПИДЕ. Америку Томаш должен был приходить и рассказывать ему обо всем, что происходило в Португалии и колониях. В конце концов, Салазар был общим лидером, и каждый был обязан ему тем постом, который занимал. Если страна терпела его четыре десятилетия, она могла потерпеть и еще немного.

Таким образом, эти два года стали образцом самого театрального притворства в истории, организованного политической властью: никто, абсолютно никто так и не сказал Салазару, что его роль отыграна. Напротив, все было сделано для того, чтобы он верил в обратное. Салазар, полуживой и полумертвый, продолжал подписывать бумагу за бумагой, давать советы министрам, жалуясь на отсутствие интереса с их стороны, проводить заседания правительства, давать аудиенции и рассылать депеши во все уголки империи. Его ближайшие соратники продолжали как ни в чем не бывало выполнять те же задачи, что и раньше: показывали ему корреспонденцию, отправляли телеграммы в самые отдаленные уголки колоний, сообщали в ПИДЕ об опасности того или иного противника, на которого указало очередное анонимное письмо, показывали ему инфраструктурные проекты и просили советов о самых разных аспектах жизни страны. А бывший диктатор, находившийся в полубредовом состоянии и напичканный лекарствами, неизбежно влиявшими на психику, был окружен десятками врачей и медсестер. Он получал помощь от Фонда Гюльбенкяна[21], который в то время вкладывал значительные средства в научные исследования. Усилия по поддержанию его жизни были немалыми даже с финансовой точки зрения. Общий счет больницы Красного Креста, включающий счета за операцию, послеоперационный период и дальнейший уход, составил 5,7 миллиона эскудо (в пересчете на текущий момент это бы равнялось более чем 1,5 миллиона евро): эти деньги частями выплачивало правительство – сначала Министерство экономики, а затем государственный Секретариат торговли и Министерство обороны.

По возвращении Салазара в Сан-Бенту во дворце поселился доктор Коэлью: он был рядом ежедневно и ежечасно, скрупулезно записывая каждую деталь, каждую встречу, каждый эпизод этого великого фарса.

Первым посетил Салазара кардинал-патриарх Сережейра, который отметил очевидное улучшение здоровья своего друга. Это случилось 8 февраля. Вскоре последовали и другие встречи: бывшего диктатора навещали президент Фонда Гюльбенкяна Жозе Энрике ди Азереду Пердиган, представители движения португальского интегрализма, которое ставило целью восстановить традиционную монархию, профессор Биссайя Баррету, инженер Жоржи Жардин (к тому времени уже заместитель министра торговли и промышленности), маркиза ди Файял, губернатор Мозамбика Ребелу де Соуза. В ходе каждой встречи Салазар делал заметки и составлял планы, писал об Испании, о возможности возвращения Гибралтара в состав Португалии и о предоставлении автономии Экваториальной Гвинее. Цензура была настороже и не пропускала даже сообщения о здоровье великого больного, написанные доктором Эдуарду Коэлью.

Существование Салазара возобновилось в прежнем ритме – три встречи в день, по вечерам. Некоторые из встреч были записаны на видеопленки, которые показывали бывшему диктатору как якобы выдержки из новостей. То же самое происходило и со сводками радионовостей, сделанными специально для него.

Первая официальная правительственная встреча состоялась 5 апреля – больного посетил министр внутренних дел Антониу Гонсалвиш Феррейра Рапазоте, которого Салазар назначил в августе предыдущего года, уже после того, как перенес удар. Впервые диктатор стал жертвой своего творения – цензуры. Не было опубликовано ни одной заметки о том, что совсем недавно занимало бы первые полосы газет. Сообщение о встрече было опубликовано в Diário de Notícias – вернее, в специальном выпуске, предназначенном для того, кто когда-то был председателем Совета. Этот выпуск, как и другие, Аугушту де Каштру Сампайю Корте-Реал изготовил лично в четыре часа утра в типографии газеты, сардонически улыбаясь. Одна копия – и вперед! Курьер, машина, остановившаяся перед зданием в Сан-Бенту, и чтение: бывший преподаватель из Коимбры и бывший диктатор должен был получить подтверждение своей абсолютной власти.

В апреле ходили слухи о возможном переселении Салазара в охраняемую резиденцию, что исключило бы даже ежедневные консультации с доктором Коэлью. Во время визита министра здравоохранения Лопу де Карвалью было объявлено о предстоящем осмотре больного заслуженным профессором Мерриттом, который уже консультировал Салазара после кровоизлияния в правое полушарие мозга.

Через семь месяцев после сосудистой катастрофы, 11 апреля, американский профессор беседовал с бывшим председателем Совета в течение целых 70 минут. «Это был настоящий инквизиторский допрос», – отметил доктор Коэлью. Суждения Салазара были столь же резкими, как обычно, и касались ситуации на Ближнем Востоке, войны во Вьетнаме, действий Линдона Джонсона, исторической роли генерала Дуайта Эйзенхауэра. Второй визит состоялся 15 апреля. Профессор Мерритт составил для Америку Томаша пессимистический отчет.

Именно в том месяце разразилась бурная полемика по поводу состояния больного из Сан-Бенту. Престижная газета Le Monde написала 8 апреля, что цензура коснулась и Салазара, и это стало последним эпизодом в «маленькой войне» между правительством и профессором Коэлью, который по-прежнему оставался личным врачом бывшего лидера. Парижская газета также цитировала высказывание президента Томаша о том, что Салазар «не может ни понимать, что ему говорят, ни читать». Однако 28 апреля Салазар появился на публике по случаю своего 80-го дня рождения и поприветствовал студентов из Коимбры, среди которых был африканец, внук последнего потомка династии, которая вручила свою страну Португалии. Телевидение подхватило слова старого лидера, обращенные к студентам и тем, кто интересовался его состоянием. Салазар был снят в кресле, перед ним стоял пюпитр, один микрофон справа, другой – спереди. Решение принял президент государственной телерадиокомпании RTP Рамиру Валадау и одобрил государственный секретарь по информации Морейра Батишта – конечно, после того, как Марселу Каэтану дал добро. В тот вечер на главной сцене страны шла постановка, которую Жайме Ногейра Пинту, бывший директор O Século, назвал «второй смертью» Салазара.

Голос Салазара дрожал и звучал неуверенно, бывший диктатор путал слова. В камеру смотрело скорбное лицо человека, побежденного недугом, лицо больного, растерянного, заикающегося старика. Никакого налета макиавеллизма, характерного для его прежних речей, всегда требовавших разъяснений и обращенных скорее к политикам, чем к народу. Это было последнее официальное выступление великого диктатора на телевидении – все остальные не были пропущены цензурой. «Давайте ограничимся тем, что облегчим его страдания», как предложили новые лидеры страны.

Проблема Салазара стала международным вопросом летом 1969 года, когда французская газета L'Aurore отправила своего главного редактора Ролана Фора (позже он станет директором Radio France) в Лиссабон с задачей обобщить новости, выпущенные после внезапной болезни Салазара. Фор уже трижды брал интервью у бывшего диктатора и поэтому был вхож в его окружение в Сан-Бенту – и это при том, что издание Фора не щадило португальскую диктатуру, а сам он беседовал и с противниками режима, такими как Умберту Делгаду и Энрике Галван. Первое его рандеву с Салазаром состоялось в 1962 году при посредничестве Аугушту де Каштру (его газета Diário de Notícias была в некотором роде побратимом парижской газеты). Фор хорошо говорил по-португальски, прожив два года в Бразилии, а Салазар, как известно, обожал французский язык.

В действительности Фор отправился в Лиссабон с намерением взять интервью у Марселу Каэтану после получения разрешения от Национального секретариата по информации. Недавно назначенный премьер-министр был очень рад, что может дать свое первое настоящее интервью крупной французской газете. Как бы бросая вызов мрачному прошлому, Каэтану принял французского посланника в форте Санту-Антониу в Эшториле, где его предшественник обычно давал интервью иностранным журналистам. Встреча продолжалась более трех часов – с обедом и прогулкой у моря. Для Каэтану это был еще один способ показать свое отличие от Салазара, который не обедал с гостями и наблюдал за морем издалека, в бинокль. Более того, во время интервью новый премьер-министр ни разу не произнес имя своего предшественника, называя его официальным титулом «председатель Совета» и давая понять, что, в противовес прежним обычаям, новый лидер намеревается непосредственно общаться с португальским народом, колонистами и местным населением колоний.

Именно в Лиссабоне французский журналист уловил ощущение, проникшее и в народ, что Салазар не знает о переменах, и понял, что президент Республики Томаш так и не набрался мужества сообщить о них бывшему диктатору. Радуясь своей находчивости и повинуясь журналистскому чутью, он позвонил в Сан-Бенту. По невероятному стечению обстоятельств ему ответила дона Мария, с которой он уже был знаком. Начав с дежурных любезностей, Фор выразил желание снова увидеть Салазара. После долгого молчания дона Мария ответила, что сначала должна испросить у доктора согласия на встречу. Ответ пришел на следующий день. Единственным условием доны Марии было не сообщать Салазару, что его заменил Марселу Каэтану. 20 августа в 18:45 Фор вошел в здание в Сан-Бенту. Он стал первым журналистом, которому – спустя почти год после операции – разрешили побеседовать с бывшим председателем Совета, одним из самых влиятельных людей ХХ века. В здании мельтешили медсестры и врачи, внутри находился даже министр внутренних дел. Дона Мария встретила гостя радушно, сменив обычное суровое выражение лица на приветливое, и перешла на французский. Она объяснила ему, что «господин доктор» не ходит даже при помощи трости, не читает ни книг, ни газет, не смотрит телевизор и не слушает радио, но прекрасно осведомлен обо всем происходящем благодаря коллегам и друзьям, которые ежедневно его навещают. Экономка повторила свой наказ: нельзя раскрывать бывшему диктатору, кто сейчас на самом деле управляет Португалией.

Журналист встретился с Салазаром в саду. Тот сидел на стуле, за его спиной виднелась красивая бугенвиллея. Он был одет в белый костюм с черным галстуком и обут в простые, явно очень массивные туфли. Левая сторона тела старого лидера была частично парализована. Он сразу же узнал журналиста и начал говорить по-французски, демонстрируя свою осведомленность о текущей ситуации в Париже в связи с приходом к власти Жоржа Помпиду и окончанием эпохи де Голля (что очень напоминало его собственные обстоятельства). Это было действительно странно: он знал все о Франции и ничего – о Португалии; он знал, что происходит в Москве, но не в Лиссабоне. Он даже сообщил Фору о своих опасениях, что русские построят на Луне базу для нападения. Он не знал, что его заменили почти год назад; он думал, что президент Томаш исполнял обязанности премьер-министра во время его пребывания в больнице, но теперь он, Салазар, вернулся на свой пост, в чем журналист и сам мог убедиться. Что касается Марселу Каэтану, Салазар вспомнил, что тот «несколько раз был министром», но теперь просто преподает в университете. Вот его подлинные слова: «Я хорошо знаю Марселу Каэтану. Он несколько раз был моим министром, и я ценю его. Он любит власть, но не пытается извлечь из нее никакой личной или семейной выгоды, он очень честен. Он просто любит власть ради власти. Его пьянит ощущение, что он оставляет свой след в истории. Он умен и авторитетен, но он заблуждается, не желая работать с нами в правительстве. Потому что, как вы знаете, он не в правительстве. Он продолжает преподавать право в университете и иногда пишет мне – делится мнением о моих затеях. Он не всегда их одобряет, и у него хватает смелости говорить мне об этом. Я восхищаюсь его смелостью. Но он, кажется, не понимает, что для того, чтобы действовать по-настоящему, чтобы влиять на события, необходимо быть в правительстве».

Это стало настолько громким заявлением, что попало на обложку газеты от 7 сентября 1969 года. L'Aurore в то время издавалась тиражом 400 000 экземпляров – как и газета Le Figaro, ее главная соперница. «Салазар думает, что он все еще правит Португалией!» – гласил заголовок. Король не умер, и кричать «Да здравствует король!» было как-то неудобно.

Беседа в саду Сан-Бенту продолжалась около часа и была прервана доной Марией, которая напомнила Салазару, что его ждут два господина. Он оставался недвижимым под огнями беседки, подобно вечному королю, у которого нет ни дня, ни ночи, ни времени. Журналист писал в отеле всю ночь. Через 40 лет он признавался в интервью газете Expresso: «Поскольку я не делал записей во время интервью с Салазаром, мне было нужно, чтобы воспоминания были как можно более свежими. Я писал, как будто я фотоаппарат, и проявлял все, что запечатлел». Перед отъездом из Лиссабона Фор попросил о встрече с государственным секретарем по вопросам информации и туризма: этот пост тогда занимал Морейра Батишта. «Он отвез меня в Кашкайш. Я сказал ему, что взял интервью у Салазара. Он был поражен! Он спросил меня, собираюсь ли я его опубликовать. Я сказал, что да, это прекрасный материал», – вспоминал он.

Руководство L'Aurore решило опубликовать оба интервью – сначала с Каэтану, а затем с Салазаром – и сопроводить их неопубликованной фотографией бывшего диктатора, сделанной двумя месяцами ранее его другом, бразильским депутатом. В западном мире интервью произвело эффект разорвавшейся бомбы. Франку Ногейра, бывший министр иностранных дел, писал в биографии Салазара, что L'Aurore была респектабельной газетой, а Ролан Фор честным журналистом, поэтому «можно было не сомневаться в том, что суть интервью соответствовала действительности».

Очевидно, что заявления Каэтану были подхвачены португальскими СМИ, а заявления Салазара – нет. Единственные три экземпляра французской газеты, которые прибыли в Лиссабон со статьей о больном из Сан-Бенту, были перехвачены ПИДЕ в аэропорту и отправлены в макулатуру. И снова Салазар стал жертвой своего любимого детища – цензуры. Однако в комментариях других газет недостатка не было: Брюс Лаудон, лиссабонский корреспондент The Daily Telegraph, цитируя сенсацию Фора, назвал интервью «бесспорно постыдным»; испанская газета Hoy назвала «фантасмагорической» ситуацию, в которой оказались два португальских правительства – предыдущее и новое. В репортаже, опубликованном в декабрьском номере авторитетного журнала Time, утверждалось, что никто не нашел в себе мужества сказать правду 80-летнему бывшему диктатору. В статье были опубликованы признания доны Марии одной своей подруге: та вспоминала, что президент Томаш часто посещал Сан-Бенту с твердым намерением раскрыть правду, но так и не сказал ни слова.

Еще один довольно противоречивый эпизод имел место 26 октября 1969 года, когда Салазар отправился на избирательный участок во Фрегезия-да-Лапа, чтобы проголосовать на выборах в Законодательное собрание. Все было похоже на сцену, которая могла бы разыграться и несколькими годами ранее: ликующая толпа, которая приветствует прибытие бронированного автомобиля диктатора. Камеры и фотоаппараты португальских СМИ готовятся снимать это событие. И действительно, в архивах RTP есть пленка, где запечатлено, как улыбающийся Салазар сидит на заднем сиденье автомобиля вместе с Марией да Консейсан де Мелу Ритой и доной Марией. Президент избирательного участка подходит к машине и забирает закрытый бюллетень Салазара, так и не выпустив бывшего диктатора из машины и лишив его традиционного «купания» в толпе. Совсем недавно эти кадры открывали бы любой выпуск новостей и в Португалии, и в колониях. Теперь же они непостижимым образом оказались в архиве государственного телевидения, откуда были извлечены только после смерти диктатора. «Марселизм» не осмеливался показать свое прошлое. Только в специальном выпуске газеты Diário de Notícias, доставленном рано утром в Сан-Бенту, на видном месте красовалось улыбающееся лицо Салазара, готового отдать свой бюллетень президенту избирательного участка.

После инцидента с газетой L'Aurore были приняты меры по пресечению любых контактов с бывшим диктатором: с 29 ноября президент Республики отозвал все до единого разрешения на въезд и вход в Сан-Бенту. На следующее утро один из министров посетил Салазара и объявил о введенных ограничениях, но в тот же день к Салазару явилась делегация из Малави в составе нескольких министров, которые сделали множество фотографий и сняли бывшего диктатора на пленку. Охранников оштрафовали за то, что они впустили делегацию без разрешения президента Республики. Тот факт, что министры из соседней с Мозамбиком страны решили встретиться с Салазаром, поверг в панику Марселу Каэтану, который почувствовал себя не у дел. Что они обсуждали? Что согласовал Салазар с лидерами независимого (с 1964 года) государства? Снова искусство молчания нетленного диктатора нарушило дворцовый покой.

Конец и прощание

13 июля 1970 года старый лев заболел почечной инфекцией, которая быстро распространилась на другие органы. 21 июля ему был проведен диализ, и, казалось, бывший диктатор снова выздоровел – вопреки всем ожиданиям врачей. 24 июля его состояние внезапно ухудшилось, и 27 июля в 9:15 он скончался от молниеносной эмболии в результате флеботромбоза.

Был прекрасный летний день, Тежу лениво, дремотно несла свои воды к Атлантике. У кровати стояла дона Мария де Жезуш с бесстрастным лицом. «Она вела себя непостижимым образом и не сделала ни жеста», – вспоминают врачи.

«Это были не просто серьезные осложнения, от органа к органу, это была вся жизнь его организма, это была боль духа, это была боль души», – писал Эдуарду Коэлью. Прошло 23 месяца после знаменитого падения. В 10:38 в здание вошел председатель Совета Марселу Каэтану в сопровождении главы администрации Кезады Пастора. Они сразу же поднялись на верхний этаж, где находилось тело.

Во второй половине дня появились специальные выпуски газет. Так, газета Diário de Lisboa вышла с заголовком «Салазар: бывший глава правительства умер сегодня в 9:15». Ниже – фотография, изображающая прибытие Марселу Каэтану, и рассказ о последних минутах жизни диктатора. На следующий день – объявление о прощании в монастыре Жеронимуш. Затем – решение сестры бывшего диктатора Марии Леопольдины о бальзамировании тела. С 6 часов утра профессор Арсениу Нуниш, директор Института судебной медицины, и его сотрудники приступили к сложной операции по сохранению тела. Президент Республики Томаш, который находился с официальным визитом на Сан-Томе и Принсипи, прервал поездку, чтобы вернуться в Лиссабон и принять участие в государственных похоронах. Он прибыл в 22:30. Телеграммы и прочие соболезнования, включая послание от папы Павла VI, приходили со всего мира.

30 июля в 10:50 похоронный кортеж покинул дворец, пересек сад и прибыл к зданию парламента, где остановился на несколько минут. Почетный караул обеспечивал 2-й батальон Национальной республиканской гвардии, военный оркестр исполнил похоронный марш Шопена. Гроб несли офицеры военной полиции. За гробом следовал Каэтану во фраке, члены правительства, также одетые соответственно случаю, военные и гражданские власти. Впереди шли настоятель церкви Базилика-да-Эштрела, отец Тобиа Дуарте, и его помощники. Покрытый национальным флагом гроб наклонили, чтобы медленно спустить по большой лестнице Национального собрания. За ним на бархатных подушках несли различные награды, полученные Салазаром за 40-летнее правление.

Итак, гроб с телом Салазара переместили из Сан-Бенту в монастырь Жеронимуш. Длинную процессию сопровождали конные солдаты, бронированные автомобили и грузовики, полные цветов, по обочинам дороги стояли взрослые и дети, а также солдаты в парадной форме. Гроб, к слову, был водружен на старый военный грузовик, не без труда управляемый молодым водителем Жушселину Венансиу Диашем Родригишем. У входа в базилику расположились бойцы артиллерийского полка. За гробом стояли дона Мария де Жезуш и сестра Салазара, им помогали две медсестры в белом.

В церкви расположились семья Салазара, супруга президента Республики, жены председателей Национальной ассамблеи, Корпоративной палаты, Верховного суда, членов правительства и представителей различных органов власти. Чуть дальше сидели дипломаты и члены различных королевских семей, находившихся в Португалии. На Евангельской же стороне, ближе к трансепту разместились офицеры и генералы, председатель Палаты, прокуроры, депутаты, другие высокопоставленные лица государства и бывшие члены правительства.

В час дня над телом Салазара начали произносить официальные речи. Это заняло с полчаса. Первыми выступили члены действующего правительства, затем дипломаты и представители НАТО, за ними – депутаты Национального собрания и Корпоративной палаты. Нос бывшего диктатора заострился, руки сжимали четки. Тысячи людей, скорбя, прошли мимо тела. «В первую очередь женщины стремились отдать последние почести бывшему главе правительства», – писали в Diário de Lisboa.

Первая подпись в похоронном журнале принадлежит инженеру Себастьяну Рамиришу. За ним – профессор Биссайя Баррету, принц Бейра и его тетка, дона Филипа де Браганса.

«Похороны Салазара» – гласил огромный, на всю полосу, заголовок газеты Diário de Lisboa от 29 июля. Также было размещено предупреждение о том, что, учитывая текущий повод, номер содержит 36 страниц. В 6 утра комната для прощаний была закрыта, чтобы тело успели подготовить к долгой дороге. В присутствии представителей высшей власти кардинал Сережейра вместе с доном Жуаном де Каштру, первым викарием Лиссабонского патриархата, отслужил мессу в сопровождении Национального симфонического оркестра и Национального хора Сан-Карлу. Дон Мануэл Гонсалвиш Сережейра благословил тело, с которым в последний раз попрощались Америку Томаш, его жена Гертрудиш Родригиш Томаш и другие представители власти.

По окончании церемонии моряки и солдаты подняли гроб и поместили его на специальную платформу, выстроенную на южной стороне площади Империи. От имени всех колониальных сил были отданы воинские почести командования Гвинеи. В присутствии президента Томаша нация простилась с человеком, 40 лет решавшим судьбы Португалии. В 12:45 тело было помещено в поезд, который пересек всю страну, остановился в Коимбре и в конце концов прибыл в Санта-Комба-Дан. Президент Томаш вместе с другими высокопоставленными лицами ждал на железнодорожной станции, где несколько солдат сняли гроб с президентского поезда и перенесли его в военный автомобиль. Оттуда за гробом проследовала новая процессия в сопровождении большого количества учеников местных школ. По обе стороны дороги стояло почти 6000 военных. Строгая и молчаливая процессия прошла по улицам городка, остановившись лишь у небольшой церкви Санта-Круш, до самого кладбища – мимо скромного, недавно покрашенного родового дома Салазара к его последнему земному пристанищу. После погребения людей впустили на кладбище для последнего прощания.

Революция гвоздик

Вместе с Салазаром умерла и последняя морская империя Запада. Другие европейские государства уже уступали местному и международному давлению с требованиями предоставить независимость колониям. Этот процесс начался после войны. Бывший диктатор, однако, так никогда и не пожелал избавить Португалию от мечты о трансокеанском величии, что привело к кровавому конфликту между метрополией и колониями, стоившему тысяч и тысяч жизней. Колониальная авантюра завела режим в тупик: не имея организованной армии, правительство оказалось вынужденным продлить обязательную военную службу до четырех лет! Многие молодые люди предпочли изгнание смерти в африканской глуши, особенно те, кто родился и вырос в больших африканских странах: ведь им пришлось бы стрелять в своих знакомых. Дезертиров насчитывалось не меньше 8000, а тех, кто выбрал эмиграцию (в основном во Францию, Германию, США и Бразилию) вместо военной службы, – 200 000. В 1966 году количество португальцев, проживающих за границей, достигло впечатляющей цифры 4,8 миллиона человек. Четверть эмигрантов в 1960-е годы были подпольщиками. Пик эмиграции пришелся на 1964 год, когда из страны уехало 37 000 человек.

Усилились репрессии, участились новые депортации, домашние аресты, исчезновения, чистки студентов университетов, принудительные отставки. Целое поколение было брошено в топку африканской войны, которая привела к гибели 8289 португальских солдат. Студенты, зачисленные в офицеры запаса, видели, как тают их шансы на нормальное существование, получение диплома о высшем образовании и приличную работу. Те, кому все-таки пришлось пойти в армию, имели за плечами университетское прошлое и усвоенные – в том числе под влиянием мощного духа протеста, царившего в остальной Европе, – антифашистские принципы.

Таким образом, Португалия отдала свое оружие в руки растущего числа противников власти. Армия, в которой насчитывалось 220 000 военнослужащих, в итоге стала политическим ядром проблем страны. После череды поражений в Гвинее, считавшейся «португальским Вьетнамом», в конце 1973 года группа офицеров подготовила документ, критикующий военные действия. В мозамбикской Бейре колониальные власти провели ряд бессудных казней, что породило сильные разногласия между ними и армией. Все это сформировало условия для зарождения Движения вооруженных сил: в Эворе, Оэйраше и Обидуше прошли важные встречи, где говорилось о необходимости вооруженного вмешательства для свержения режима. В начале 1974 года заговорщики распространили среди офицеров всех рангов документ под названием «Движение, вооруженные силы и нация», считающийся первым манифестом «Движения капитанов». В Бисау, столице Гвинеи-Бисау, было проведено тайное совещание.

Укреплению недовольства способствовала также книга ангольского ветерана и губернатора Гвинеи генерала Антониу де Спинолы «Португалия и будущее» (Portugal e o futuro), изданная 23 февраля 1974 года. За несколько дней она побила рекорд продаж в стране. Марселу Каэтану не препятствовал ее выходу, поскольку Спинола был заместителем начальника штаба вооруженных сил и получил визу на издание от начальника штаба Кошты Гомиша, который, к слову, официально отказался принести присягу на верность правительству во время публичной церемонии. Однако Каэтану отреагировал жестко и 14 марта отправил в отставку генералов Спинолу и Кошту Гомиша, которые впоследствии, после Революции гвоздик, один за другим побывали на посту президента Республики: первый – с консервативными идеями; второй – с революционными.

Свидетельством далеко зашедшего недовольства в вооруженных силах стало восстание в Калдаш-да-Раинья в 100 километрах от Лиссабона, произошедшее 16 марта. В результате было арестовано около 200 солдат-мятежников. Это была генеральная репетиция 25 апреля 1974 года.

Как сказал легендарный Отелу де Карвалью, организатор операции, «все было спланировано всего за 20 дней». Когда ночью 25 апреля радиостанция Rádio Renascença передала песню Жозе Афонсу Grândola, Vila Morena, план начал претворяться в жизнь и пути назад не было: молодые офицеры быстро взяли под контроль страну, арестовав начальников, выступивших было против восстания. Любопытно, что 24 апреля 1974 года, в 2 часа дня, когда военные уже отдали Rádio Renascença приказ транслировать песню ночью, сотрудник Карлуш Албину вдруг понял, что в радиостудии нет записи! Он в бешенстве помчался в магазин Opinião, где купил альбом Cántigas do Maio Жозе Афонсу, где и была песня, ознаменовавшая конец самого долгого режима в Европе. Хотя песня была запрещена, альбом, в состав которого она входила, к счастью, имелся в продаже.

В ту ночь в Лиссабоне восставшие захватили аэропорт, радио, телевидение, пенитенциарные учреждения, окружили здания министерств и полиции. Некоторые министры пустились в бега. С наибольшими трудностями была взята ПИДЕ – полицейские открыли огонь из окон по толпе, убив шесть человек, которые стали единственными жертвами революции. Задержать председателя Совета, который укрылся в штаб-квартире Национальной гвардии Республики на Ларгу-ду-Карму, тоже оказалось не так-то просто. Переговоры вел капитан Салгейру Майя, который в день революции возглавил колонну бронетехники, окружившую дворцы. В воскресенье 28 апреля, когда из Парижа на станцию Санта-Аполония прибыл «Южный экспресс», переименованный теперь в «Поезд свободы», который привез изгнанников во главе с Мариу Суаришем, революция завершилась победой и все вернулось на круги своя. Город восстановил свой медленный, сонный ритм, аромат кофе снова распространился по улицам, воздух Росиу снова провонял кремом для ботинок, принадлежавшим чистильщикам обуви, а запах свежеотпечатанных газет доносился из газетных киосков: люди, внезапно вовлеченные в неожиданную революцию, брали их штурмом. Вернулся и футбол: в тот день «Бенфика» обыграла «Ориентал» 8: 0 в матче Кубка Португалии.

Весь мир захлестнула волна эмоций, вызванных Революцией гвоздик. Одна лиссабонка, дона Селеста, прозванная гвоздичницей, раздавала их солдатам, которые толпились на Ларгу-ду-Карму. Она вложила гвоздику в ствол солдатской винтовки, и многие вторили ее жесту. Гвоздики раздаривала и пара, которая собиралась пожениться, но отложила свадьбу из-за революции. Остальные цветы были привезены из аэропорта: груз гвоздик не смог улететь за границу из-за перекрытия воздушного движения. Лиссабон был разукрашен этими цветами, оказавшимися настоящей панацеей для страны.

Анатомия одного деспота

Удивительно, как такой деревенский человек, как Салазар, продержался 40 лет у власти в бывшей Португальской империи. Его Португалии практически не коснулся послевоенный прогресс, который охватил другие западные страны: она оставалась преимущественно сельскохозяйственной страной с низким уровнем жизни; промышленность – как в метрополии, так и в колониях – по-прежнему была в руках транснациональных корпораций, а народ практически не перенял моды и тенденции, которые бурно развивались в остальной Европе. Салазар становился все более чужим и чуждым для современного мира; он не имел ни малейшего представления о том, что происходит за пределами государственных границ, очарованный агонизирующей мечтой. Не обладая подлинной харизмой, он был жертвой мании величия: он чувствовал себя единственным португальцем, способным представлять национальные интересы, и единственным, кто мог предотвратить распад империи.

Причины его привязанности к власти не столь очевидны, как у других диктаторов: у него не было грандиозных планов по захвату мира, как у Гитлера и Муссолини; у него не было, как у Франсиско Франко, «пакта крови», который объединил бы победителей против побежденных; у него не было националистических замыслов, как у Анте Павелича и его пресловутых «усташей». Кроме того, у него не было семьи, стремящейся к богатству, и он был щепетилен в управлении государственными делами. В своем эгоцентризме он был убежден, что у него есть миссия, предназначенная Господом («Я не верю в судьбу, я верю в Провидение», – признавался он Кристин Гарнье), и считал себя наследником великих завоевателей. Именно поэтому он никак не мог отказаться от заокеанских провинций и считал себя неотъемлемым центром консервативной политической системы, которая рухнула бы без него. Кардинал Сережейра, его личный друг, поощрял эти его устремления: «Именно ты, единственный из всех португальцев, был избран, чтобы совершить это чудо. Бог дал тебе благоразумие, силу и дух, чтобы свершить одно из величайших дел в нашей истории», – писал он ему в мае 1945 года, явно потрясенный бедствиями войны и свидетельствами холокоста, которые резко контрастировали с размеренной жизнью в Португалии.

С 1961 года Салазар опасался, что деколонизация может привести к исчезновению португальской нации, такой маленькой и уязвимой, существование которой уже оказывалось под угрозой в прошлом. Его отдаленность от народа была не снобизмом – скорее плодом его крестьянской застенчивости, робости, неумения общаться с людьми. У многих соратников Салазара вызывала недоумение и досаду та кажущаяся отстраненность, которую он демонстрировал по каждому поводу. Возможно, это было следствием его поспешного карьерного роста в молодости: семинария, учеба в университете, академическая карьера, работа в правительстве. Его апостольское служение было скорее личным, чем религиозным, что подтверждает отказ от политического католицизма в пользу прогрессирующего превосходства государства над церковью. Отвернувшись от остальных членов правительства, он окружил себя очень немногими доверенными сотрудниками, которые помогали ему осуществлять тщательный и всеобщий информационный контроль. Заседания Совета министров были редкими и формальными – их заменили личные беседы. Это приводило не к отставке салазаровских правительств, а к отдельным точечным изменениям, которых желал сам премьер-министр. Почти всегда новыми министрами становились представители все той же элиты Нового государства – своего рода придворного общества, состоявшего из университетских преподавателей, часто с юридическим образованием, высокопоставленных военных и государственных деятелей.

В цинизме, в холодности по отношению к министрам, в почти утрированной расчетливости можно углядеть высший замысел, который, по мнению Салазара, управлял структурой абсолютной власти. Это в его глазах оправдывало явно губительные и кровавые решения, не соответствовавшие, как казалось на первый взгляд, интеллекту диктатора. Он оправдывал и себя – мистическим представлением о своей задаче, хотя впоследствии, когда церковь вступила в прямые переговоры с зарождающимися постколониальными правительствами и лидерами освободительных движений, духовный характер его миссии хранителя и восстановителя католического величия в третьем мире рухнул. В результате попытка сохранить существующее равновесие оказалась ошибочной и даже вредной, и диктатор отреагировал на это самым жестким образом, ввергнув страну в состояние перманентной войны и принеся в жертву многие свои принципы.

Без наследников

На фасаде пустого и обветшалого дома в Вимиейру, где родился Салазар, над зеленым окном сохранилась небольшая мемориальная доска с надписью: «Здесь 28.04.1889 родился доктор Оливейра Салазар, человек, который управлял и никогда не воровал». На стенах можно увидеть несколько других надписей, а во внутреннем дворике стоят три каменные скамейки. Наклонную крышу с осыпающейся черепицей поддерживают три металлических столба. Сад позади дома зарос ежевикой. Это был дом для отдыха – рядом с ним отец Салазара соорудил общежитие для строивших железную дорогу, а также две столовые: одну для рабочих, другую для инженеров.

Уже давно ведутся разговоры о восстановлении здания и превращении его в музей – исключительно в туристических, а не политических целях, поскольку мало кто заглядывает в центральную часть страны. Последнее предложение – разместить музей не в доме, где родился диктатор, а в школе в Санта-Комба-Дане. На данный момент дело не продвинулось дальше организации временной выставки личных вещей бывшего диктатора: фотографий, документов, книг, дровяной печи и даже шляпы-котелка с официальных мероприятий. В интернете можно найти множество изображений интерьера скромного жилища: в него нетрудно попасть и увидеть кровати, мебель, даже бутылки вина последнего урожая 1967 года. За порядком следит один пожилой племянник Салазара, другой племянник живет в Коимбре.

Могила Салазара довольно проста: мраморная доска на стене, две белые боковые вазы, одна ваза внизу и гранитная плита на голой земле. Другие вазы с высохшими цветами окружают эпитафию. В могиле также покоятся останки его матери и отца. На лужайке – полдюжины других безымянных гранитных усыпальниц с барельефными крестами. Среди них могила Салазара кажется самой чистой. Время от времени какая-нибудь группа ностальгирующих с португальскими флагами собирается, чтобы помянуть диктатуру добрым словом. Салазар и жил без показной помпезности, и после смерти в его последнем пристанище нет ничего поразительного – в отличие от других диктаторов, начиная с Франсиско Франко с его знаменитым мавзолеем в Долине павших.

В Санта-Комба-Дане перед зданием суда также имелась статуя прославленного гражданина, установленная еще при его жизни. Памятник был сработан Леопольду де Алмейдой и торжественно открыт в 1965 году президентом Республики Америку Томашем. В ноябре 1975 года, во времена политической радикализации, какие-то вандалы снесли статуе голову. В последующие годы была отлита новая голова бывшего диктатора, но она так и не была водружена на место из-за серьезных протестов, в ходе которых было ранено около 20 демонстрантов, а один человек погиб. Кроме того, на установку новой головы не было разрешения правительства. В 1978 году заряд динамита окончательно уничтожил обезглавленную статую Салазара. На ее месте сначала был установлен фонтан с подсветкой, а затем, в 2010 году, – скульптура в память о солдатах, погибших в колониальной войне. Не так давно муниципалитет Санта-Комба-Дан получил от Главного управления по делам культурного наследия две статуи, которые хранились на складах Лориша. Статуи выданы на пять лет с возможностью продления. Большая бронзовая статуя высотой 2 метра 30 сантиметров, еще в 1953 году установленная во внутреннем дворике дворца Фош в Лиссабоне, изображает Салазара в академической мантии. После революции ее закрыли черной тканью и перевязали веревками сторонники Демократического движения художников – под лозунгом «Фашистское искусство вредно для глаз». Другая статуя, поменьше, представляет собой каменный бюст весом 500 килограммов. Обе работы принадлежат скульптору Франсишку Франку де Соузе.

Еще одна статуя Салазара хранится в Мапуту, столице Мозамбика, в Национальной библиотеке: поставленная в угол и символически повернутая лицом к стене. Это копия другой статуи, которая была установлена в 1953 году в лицее имени Салазара и уничтожена в результате нападения во время колониальной войны. Позже она была заменена на эту, сохранившуюся.

Когда Салазар испустил последний вздох, доктор Коэлью решил сделать посмертную маску. Он вызвал одного из самых известных портретистов страны Антониу Дуарте Силва Сантуша, автора памятников Педру I в Кашкайше, святому Антониу в Лиссабоне, Афонсу III в Фару и Камилу Каштелу Бранку в Лиссабоне. Дуарте умер в 1998 году, но за двумя слепками с лица Салазара, которые он с тех пор хранил в своей студии, так никто и не пришел, а художнику так и не заплатили, несмотря на сложность работы с кожей и волосами уже не вечного диктатора, превратившегося в холодный труп.

Рекомендуем книги по теме

Конец режима. Как закончились три европейские диктатуры

Александр Баунов

Быть диктатором. Практическое руководство

Микал Хем

Великий преемник. Божественно совершенная судьба выдающегося товарища Ким Чен Ына

Анна Файфилд

Тени истории: События прошлого, которые помогают понять настоящее

Константин Гайворонский

Сноски

1

В данном издании мы старались следовать современным рекомендациям для воспроизведения португальской фонетики в русском языке, за исключением устоявшихся имен и названий. – Прим. ред.

2

Ботинки (порт.)

3

Азулежу (порт. azulejo) – традиционные португальские изразцы для украшения наружных и внутренних стен.

4

Национальный театр Сан-Карлуш – оперный театр в Лиссабоне, основанный в 1793 году.

5

Дворец Национального собрания Сан-Бенту – резиденция португальского парламента в Лиссабоне. Построен в XVII в. Позади здания расположен особняк, который с 1938 г., когда в него въехал Салазар, стал резиденцией премьер-министра.

6

Топасы – потомки от браков португальцев с местными жителями Восточного Тимора, говорившие на австронезийском языке тетум.

7

Асадо – техника приготовления мяса на гриле или вертеле.

8

Органическое законодательство – это законодательство, регулирующее основы государственного строя и равное по силе конституции.

9

Лусакский план – план деколонизации Мозамбика, предполагавший предоставление стране независимости с сохранением гарантий для проживающих там португальцев.

10

Пессоа Ф. Книга непокоя. – М.: Ад Маргинем, 2020.

11

Антонио Табукки (1943–2012) – итальянский писатель и публицист, переводчик, филолог-португалист, исследователь творчества Фернандо Пессоа.

12

Эта и следующая цитаты приводятся в переводе Е. Витковского.

13

«Аксьон франсез» – националистическая политическая организация во Франции, основанная в 1899 году и изначально настроенная прореспубликански, но впоследствии сменившая идеологию на монархическую и антипарламентскую.

14

Лев XIII (1810–1903) – папа римский в 1878–1903 годах. Придерживался средневекового взгляда на роль католической церкви, стремился к ее доминированию в культурной и социальной сферах. Опубликовал 88 энциклик – рекорд среди понтификов.

15

Лузотропикализм (от лат. Lusitania и порт. trópico) – философско-историческая концепция времен Нового государства за авторством бразильского социолога Жилберту Фрейре, основанная на особой судьбе португальской нации и ее цивилизаторской миссии: португальцы якобы более дружелюбны и гуманны, чем другие народы, и лучше приспосабливаются к различным условиям, а политика «расовой демократии» в колониях дает массу преимуществ.

16

Фа́тимские явления Девы Марии – серия событий в португальском городе Фа́тиме в 1917 году. Трое детей утверждали, что видели Деву Марию и общались с ней. Католическая церковь признает это чудом.

17

Жуан I – король Португалии в 1385–1433 годах, отец Генриха Мореплавателя. Сумел отразить претензии испанской короны на португальский трон и правил страной практически без войн, сделав ставку на развитие экономики.

18

Пакт Касильяса – политическое соглашение, подписанное обоими оппозиционными кандидатами в президенты Португалии в преддверии выборов 1958 года. Оно обязывало Умберту Делгаду в случае избрания провести в стране ряд демократических преобразований.

19

Мария Пия де Саксен-Кобург-Гота э Браганса (1907–1995), известная также под литературным псевдонимом Хильда де Толедано, – португальская писательница и журналистка, утверждавшая, что она внебрачная дочь короля Португалии Карлуша I. Она претендовала на титул герцогини Браганса и на звание законной наследницы португальского престола, однако ее притязания не принимались всерьез.

20

Жозе Мария де Эса де Кейрош (1845–1900) – португальский писатель-прозаик, популярный в Европе в конце XIX века, приверженец «португальского реализма». Его сын Антониу был решительным сторонником Салазара и одной из самых важных фигур в пропаганде времен диктатуры.

21

Галуст Саркис Гюльбенкян (1869–1955) – британский финансист, промышленник, крупный нефтяной магнат, коллекционер произведений искусства. Активно занимался благотворительностью, в 1956 году, согласно его завещанию, был основан один из крупнейших в Европе фондов.

Content

Марко Феррари
Диктатор, который умер дважды: Невероятная история Антониу Салазара

1 Подолог, обрушивший империю

Взгляд на море

Самая длинная ночь режима

Время перемен

Возвращение в Сан-Бенту

2 От Вимиейру до Лиссабона

Estado novo – Новое государство

Фашистская модель

Внутренний фронт

Избежавший трех покушений

Иберийский лабиринт

Колониальная витрина

Балансирование во время Второй мировой войны

Соуза Мендеш, португальский Перласка

Лиссабон – город шпионов

Послевоенные страхи

Добро пожаловать, монархи!

Дело Делгаду

Великий побег

1961, ужасный год

Убийство Делгаду

Колониальная политика

3 Изощренный террор

Репрессивная организация

Первые признания

Концентрационный лагерь в Кабо-Верде

В недрах тюрьмы Кашиаша

Свидетельства о пытках

Подпольщики

4 Повседневная жизнь диктатора

Отвращение к путешествиям

Экзотика мечты

Тайные романы

Мария де Жезуш, экономка страны

Микаш, истинная невинность?

Пользуясь благосклонностью звезд

«Красные» из Бенфики

Явления Фатимы

Фаду под цензурой

5 Два года мертв, но жив

Конец и прощание

Революция гвоздик

Анатомия одного деспота

Без наследников

Рекомендуем книги по теме

Сноски